Метаморфозы. Публий Овидий Назон

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

КНИГА ДЕСЯТАЯ

После, шафранным плащом облаченный, по бездне воздушной

Вновь отлетел Гименей, к брегам отдаленным киконов[422]

Мчится — его не к добру призывает там голос Орфея.

Все-таки бог прилетел; но с собой ни торжественных гимнов

5 Он не принес, ни ликующих лиц, ни счастливых предвестий.

Даже и светоч в руке Гименея трещит лишь и дымом

Едким чадит и, колеблясь, никак разгореться не может.

Но тяжелей был исход, чем начало. Жена молодая,

В сопровожденье наяд по зеленому лугу блуждая, —

10 Мертвою пала, в пяту уязвленная зубом змеиным.

Вещий родопский певец, обращаясь к Всевышним, супругу

Долго оплакивал. Он обратиться пытался и к теням,

К Стиксу дерзнул он сойти, Тенарийскую щель[423] миновал он,

Сонмы бесплотных теней, замогильные призраки мертвых,

15 И к Персефоне[424] проник и к тому, кто в безрадостном царстве

Самодержавен, и так, для запева ударив по струнам,

Молвил: «О вы, божества, чья вовек под землею обитель,

Здесь, где окажемся все, сотворенные смертными! Если

Можно, отбросив речей извороты лукавых, сказать вам

20 Правду, дозвольте. Сюда я сошел не с тем, чтобы мрачный

Тартар увидеть, не с тем, чтоб чудовищу, внуку Медузы,[425]

Шею тройную связать, с головами, где вьются гадюки.

Ради супруги пришел. Стопою придавлена, в жилы

Яд ей змея излила и похитила юные годы.

25 Горе хотел я стерпеть. Старался, но побежден был

Богом Любви: хорошо он в пределах известен наземных, —

Столь же ль и здесь — не скажу; уповаю, однако, что столь же.

Если не лжива молва о былом похищенье, — вас тоже

Соединила Любовь! Сей ужаса полной юдолью,

30 Хаоса бездной молю и безмолвьем пустынного царства:

Вновь Эвридики моей заплетите короткую участь!

Все мы у вас должники; помедлив недолгое время,

Раньше ли, позже ли — все в приют поспешаем единый.

Все мы стремимся сюда, здесь дом наш последний; вы двое

35 Рода людского отсель управляете царством обширным.

Так и она: лишь ее положённые годы созреют,

Будет под властью у вас: возвращенья прошу лишь на время.

Если же милость судеб в жене мне откажет, отсюда

Пусть я и сам не уйду: порадуйтесь смерти обоих».

40 Внемля, как он говорит, как струны в согласии зыблет,

Души бескровные слез проливали потоки. Сам Тантал[426]

Тщетно воды не ловил. Колесо Иксионово[427] стало.

Птицы печень клевать перестали; Белиды на урны

Облокотились;[428] и сам, о Сизиф[429], ты уселся на камень!

45 Стали тогда Эвменид, побежденных пеньем, ланиты

Влажны впервые от слез, — и уже ни царица-супруга,

Ни властелин преисподних мольбы не исполнить не могут.

Вот Эвридику зовут; меж недавних теней пребывала,

А выступала едва замедленным раною шагом.

50 Принял родопский герой нераздельно жену и условье:

Не обращать своих взоров назад, доколе не выйдет

Он из Авернских долин,[430] — иль отымется дар обретенный.

Вот уж в молчанье немом по наклонной взбираются оба

Темной тропинке, крутой, густою укутанной мглою.

55 И уже были они от границы земной недалеко, —

Но, убоясь, чтоб она не отстала, и в жажде увидеть,

Полный любви, он взор обратил, и супруга — исчезла!

Руки простер он вперед, объятья взаимного ищет,

Но понапрасну — одно дуновенье хватает несчастный.

60 Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.

Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что любима?

Голос последним «прости» прозвучал, но почти не достиг он

Слуха его; и она воротилась в обитель умерших.

Смертью двойною жены Орфей поражен был, — как древле

65 Тот, устрашившийся пса с головами тремя,[431] из которых

Средняя с цепью была, и не раньше со страхом расстался,

Нежель с природой своей, — обратилася плоть его в камень!

Или как оный Олен, на себя преступленье навлекший,

Сам пожелавший вины; о Летея несчастная, слишком

70 Ты доверяла красе: приникавшие прежде друг к другу

Груди — утесы теперь, опорой им влажная Ида.[432]

Он умолял и вотще переплыть порывался обратно, —

Лодочник[433] не разрешил; однако семь дней неотступно,

Грязью покрыт, он на бреге сидел без Церерина дара.[434]

75 Горем, страданьем души и слезами несчастный питался.

И, бессердечьем богов попрекая подземных, ушел он

В горы Родопы, на Гем, поражаемый северным ветром.

Вот созвездием Рыб морских заключившийся третий

Год уж Титан завершил, а Орфей избегал неуклонно

80 Женской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратил

Или же верность хранил — но во многих пылала охота

Соединиться с певцом, и отвергнутых много страдало.

Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже,

Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство,

85 Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.

Некий был холм, на холме было ровное плоское место;

Все зеленело оно, муравою покрытое. Тени

Не было вовсе на нем. Но только лишь сел на пригорок

Богорожденный певец и ударил в звонкие струны,

90 Тень в то место пришла: там Хаонии дерево[435] было,

Роща сестре Гелиад,[436] и дуб, вознесшийся в небо;

Мягкие липы пришли, безбрачные лавры и буки,

Ломкий пришел и орех, и ясень, пригодный для копий,

Несуковатая ель, под плодами пригнувшийся илик,

95 И благородный платан, и клен с переменной окраской; —

Лотос пришел водяной и по рекам растущие ивы,

Букс, зеленый всегда, тамариск с тончайшей листвою;

Мирта двухцветная там, в плодах голубых лавровишня;

С цепкой стопою плющи, появились вы тоже, а с вами

100 И винограда лоза, и лозой оплетенные вязы;

Падубы, пихта, а там и кусты земляничника с грузом

Алых плодов, и награда побед — гибколистная пальма;

С кроной торчащей пришли подобравшие волосы сосны, —

Любит их Матерь богов, ибо некогда Аттис Кибелин,

105 Мужем здесь быть перестав, в стволе заключился сосновом.

В этом же сонмище был кипарис, похожий на мету[437],

Деревом стал он, но мальчиком был в то время, любимцем

Бога, что лука струной и струной управляет кифары.

Жил на картейских брегах,[438] посвященный тамошним нимфам,

110 Ростом огромный олень; широко разветвляясь рогами,

Голову сам он себе глубокой окутывал тенью.

Златом сияли рога. К плечам опускалось, свисая

С шеи точеной его, ожерелье камней самоцветных.

А надо лбом его шар колебался серебряный, тонким

115 Был он привязан ремнем. Сверкали в ушах у оленя

Около впадин висков медяные парные серьги.

Страха не зная, олень, от обычной свободен боязни,

Часто, ничуть не дичась, и в дома заходил, и для ласки

Шею свою подставлял без отказа руке незнакомой.

120 Боле, однако, всего, о прекраснейший в племени Кеи,

Был он любезен тебе, Кипарис. Водил ты оленя

На молодые луга и к прозрачной источника влаге.

То оплетал ты цветами рога у животного или,

Всадником на спину сев, туда и сюда направляя

125 Нежные зверя уста пурпурной уздой, забавлялся.

Знойный был день и полуденный час; от горячего солнца

Гнутые грозно клешни раскалились набрежного Рака,[439]

Раз, притомившись, лег на лужайку со свежей травою

Чудный олень и в древесной тени наслаждался прохладой.

130 Неосторожно в тот миг Кипарис проколол его острым

Дротом; и видя, что тот умирает от раны жестокой,

Сам умереть порешил. О, каких приводить утешений

Феб не старался! Чтоб он не слишком скорбел об утрате,

Увещевал, — Кипарис все стонет! И в дар он последний

135 Молит у Вышних — чтоб мог проплакать он целую вечность.

Вот уже кровь у него от безмерного плача иссякла,

Начали члены его становиться зелеными; вскоре

Волосы, вкруг белоснежного лба ниспадавшие прежде,

Начали прямо торчать и, сделавшись жесткими, стали

140 В звездное небо смотреть своею вершиною тонкой.

И застонал опечаленный бог. «Ты, оплаканный нами,

Будешь оплакивать всех и пребудешь с печальными!» — молвил.

Рощу такую Орфей привлек. Посредине собранья

Всяческих диких зверей и множества птиц восседал он.

145 Вот уже пальцем большим испытал он достаточно струны

И, убедившись, что все, хоть разно звучат они, стройно

Звуки сливают свои, — молчанье прервал песнопеньем:

«Муза, с Юпитера ты — всем миром Юпитер владеет! —

Песню мою зачинай! О мощи Юпитера раньше

150 Много я песен сложил: величавым я плектром Гигантов

Пел, на флегрейских полях[440] победительных молний сверженье.

Лирою легкой теперь зазвучу. Буду отроков петь я —

Нежных любимцев богов, и дев, что, пылая напрасно,

Кару в безумье своем навлекли на себя любострастьем.

155 В оные дни небожителей царь к Ганимеду фригийцу

Страстью зажегся; и вот изобрел он, во что превратиться,

Чтобы собою не быть; никакой становиться иною

Птицею сан не велел, — лишь его же носящей перуны.

И не помедлил: рассек заемными крыльями воздух

160 И Илиада[441] унес, — он доныне его виночерпий

И, хоть Юнона мрачна, подает Вседержителю нектар.

Так же тебя, Амиклид[442], Аполлон поселил бы в эфире,

Если б туда поселить разрешили печальные судьбы.

Выход дозволен иной — бессмертен ты стал. Лишь прогонит

165 Зиму весна и Овен водянистую Рыбу заступит,

Ты появляешься вновь, распускаясь на стебле зеленом.

Более всех ты отцом был возлюблен моим. Понапрасну

Ждали владыку тогда — земли средоточие — Дельфы.

Бог на Эвроте[443] гостил в то время, в неукрепленной

170 Спарте. Ни стрелы уже у него не в почете, ни лира;

Сам он себя позабыл; носить готов он тенета

Или придерживать псов, бродить по Хребтам неприступным

Ловчим простым. Свой пыл питает привычкою долгой.

Был в то время Титан в середине меж ночью грядущей

175 И отошедшей, — от них находясь в расстоянии равном.

Скинули платье друзья и, масляным соком оливы

Лоснясь, готовы уже состязаться в метании диска.

Первый метнул, раскачав, по пространству воздушному круг свой

Феб, и пред ним облака разделились от тяжести круга;

180 Времени много спустя, упадает на твердую землю

Тяжесть, паденьем явив сочетанье искусства и силы.

Неосторожный тогда, любимой игрой возбуждаем,

Круг подобрать поспешил тенариец[444]. Но вдруг содрогнулся

Воздух, и с крепкой земли диск прянул в лицо тебе прямо,

185 О Гиацинт! Побледнели они одинаково оба —

Отрок и бог. Он в объятия взял ослабевшее тело.

Он согревает его, отирает плачевные раны,

Тщится бегство души удержать, траву прилагая.

Все понапрасну: ничем уж его исцелить невозможно.

190 Так в орошенном саду фиалки, и мак, и лилея,

Ежели их надломить, на стебле пожелтевшем оставшись,

Вянут и долу свои отягченные головы клонят;

Прямо держаться нет сил, и глядят они маковкой в землю.

Так неподвижен и лик умирающий; силы лишившись,

195 Шея, сама для себя тяжела, к плечу приклонилась.

«Гибнешь, увы, Эбалид, обманутый юностью ранней! —

Феб говорит. — Эта рана твоя — мое преступленье.

Ты — моя скорбь, погублен ты мной; с моею десницей

Смерть да свяжут твою: твоих похорон я виновник!

200 В чем же, однако, вина? Так, значит, виной называться

Может игра? Так может виной и любовь называться?

О, если б жизнь за тебя мне отдать или жизни лишиться

Вместе с тобой! Но меня роковые связуют законы.

Вечно ты будешь со мной, на устах незабывших пребудешь;

205 Лиры ль коснется рука — о тебе запоют мои песни.

Будешь ты — новый цветок — мои стоны являть начертаньем.

После же время придет, и славный герой заключится

В тот же цветок, и прочтут лепестком сохраненное имя».

Так говорят Аполлона уста, предрекая правдиво, —

210 Кровь между тем, что, разлившись вокруг, мураву запятнала,

Кровью уже не была: блистательней червени тирской

Вырос цветок. У него — вид лилии, если бы только

Не был багрян у него лепесток, а у лилий — серебрян.

Мало того Аполлону; он сам, в изъявленье почета,

215 Стоны свои на цветке начертал: начертано «Ай, ай!»

На лепестках у него, и явственны скорбные буквы.

Спарте позора в том нет, что она родила Гиацинта;

Чтут и доныне его; что ни год, по обычаю предков,

Славят торжественно там Гиацинтии — праздник весенний.[445]

220 Если же ты, Амафунт[446], изобильный металлами, спросишь,

Горд ли он тем, что родил Пропетид, — он откажется, так же

Как и от тех, у которых рога — в стародавнее время —

Были на лбу, — от чего получили прозванье керастов.[447]

Возле ворот их стоял Юпитера Гостеприимца

225 С прошлым печальным алтарь. Как завидит пришелец, что пятна

Крови на камне его, он думает: тут зарезают

Богу телят-сосунков да двухлетних овец амафунтских.

Путник сам жертвой бывал. Оскорбясь несказанным служеньем,

Милые грады свои и змеиные долы Венера

230 Бросить готова была, — «Но места мне любезные, грады

Чем согрешили мои? Чем они-то, — сказала, — преступны?

Лучше уже покарать изгнаньем безбожное племя,

Смертью иль ссылкою, — нет, чем-нибудь меж изгнаньем и смертью.

Среднее что же найду, как не казнь превращением вида?»

235 И между тем как она колебалась, во что изменить их,

Взор на рога навела и решила: рога им оставим.

И в косовзорых коров их большие тела обратила.

Все же срамных Пропетид смел молвить язык, что Венера

Не божество. И тогда, говорят, из-за гнева богини,

240 Первыми стали они торговать красотою телесной.

Стыд потеряли они, и уже их чело не краснело:

Камнями стали потом, но не много притом изменились.

Видел их[448] Пигмалион, как они в непотребстве влачили

Годы свои. Оскорбясь на пороки, которых природа

245 Женской душе в изобилье дала, холостой, одинокий

Жил он, и ложе его лишено было долго подруги.

А меж тем белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ, — подобной

Женщины свет не видал, — и свое полюбил он созданье.

250 Было девичье лицо у нее; совсем как живая,

Будто с места сойти она хочет, только страшится.

Вот до чего скрывает себя искусством искусство!

Диву дивится творец и пылает к подобию тела.

Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,

255 Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б!

Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает,

Тронет — и мнится ему, что пальцы вминаются в тело,

Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте.

То он ласкает ее, то милые девушкам вещи

260 Дарит: иль раковин ей принесет, иль камешков мелких,

Птенчиков, или цветов с лепестками о тысяче красок,

Лилий, иль пестрых шаров, иль с дерева павших слезинок

Дев Гелиад.[449] Он ее украшает одеждой. В каменья

Ей убирает персты, в ожерелья — длинную шею.

265 Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески.

Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива.

На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских,[450]

Ложа подругой ее называет, склоненную шею

Нежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!

270 Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре.

Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогами

Падали туши телиц, в белоснежную закланных шею.

Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,

Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,

275 Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости

Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»

На торжествах золотая сама пребывала Венера

И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини

Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.

280 В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы

И, над постелью склонясь, целует, — ужель потеплела?

Снова целует ее и руками касается груди, —

И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала.

Вот поддается перстам, уступает — гиметтский[451] на солнце

285 Так размягчается воск, под пальцем большим принимает

Разные формы, тогда он становится годным для дела.

Стал он и робости полн и веселья, ошибки боится,

В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.

Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.

290 Тут лишь пафосский[452] герой полноценные речи находит,

Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает

Он наконец к неподдельным устам, — и чует лобзанья

Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,

Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.

295 Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.

Девять уж раз сочетавши рога, круг полнился лунный, —

Паф[453] тогда родился, — по нему же и остров был назван.

Был от нее же рожден и Кинир, и когда бы потомства

Он не имел, почитаться бы мог человеком счастливым.

300 Страшное буду я петь. Прочь, дочери, прочь удалитесь

Вы все, отцы! А коль песни мои вам сладостны будут,

Песням не верьте моим, о, не верьте ужасному делу!

Если ж поверите вы, то поверьте и каре за дело.

Ежель свершенье его допустила, однако, природа, —

305 За исмарийский народ и за нашу я счастлив округу,

Счастлив, что эта земля далеко от краев, породивших

Столь отвратительный грех. О, пусть амомом богаты,

Пусть и корицу, и нард, и из дерева каплющий ладан,

Пусть на Панхайской земле[454] и другие родятся растенья,

310 Пусть же и мирру растят! Им дорого стала новинка!

Даже Эрот объявил, что стрелой не его пронзена ты,

Мирра; свои он огни от греха твоего отвращает.

Адской лучиной была ты овеяна, ядом ехидны,

Ты их трех фурий одна: преступленье — отца ненавидеть,

315 Все же такая любовь — преступленье крупней. Отовсюду

Знатные ищут тебя домогатели. Юность Востока

Вся о постели твоей соревнуется. Так избери же,

Мирра, себе одного, но, увы, все в одном сочетались.

Все понимает сама, от любви отвращается гнусной

320 Мирра, — «Где мысли мои? Что надо мне? — молвит, — о боги!

Ты, Благочестье, и ты, о право священное крови,

Грех запретите, — молю, — преступлению станьте препоной,

Коль преступленье в том есть. Но, по правде сказать, Благочестье

Этой любви не хулит. Без всякого выбора звери

325 Сходятся между собой; не зазорно бывают ослице

Тылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается,

Коз покрывает козел, от него же рожденных, и птицы

Плод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами.

Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законы

330 Сам себе дал человек, и то, что природа прощает,

Зависть людская клеймит. Говорят, что такие, однако,

Есть племена, где с отцом сопрягается дочь, или с сыном

Мать, и почтенье у них лишь растет от любви их взаимной.

Горе мое, что не там привелось мне родиться! Вредят мне

335 Здешних обычаи мест! Но зачем возвращаюсь к тому же?

Прочь, запрещенные, прочь, надежды! Любви он достоин, —

Только дочерней любви! Так, значит, когда бы великий

Не был отцом мне Кинир, то лечь я могла бы с Киниром!

Ныне ж он мой, оттого и не мой. Мне сама его близость

340 Стала проклятием. Будь я чужой, счастливей была бы!

Лучше далеко уйду и родные покину пределы,

Лишь бы греха избежать. Но соблазн полюбившую держит:

Вижу Кинира я здесь, прикасаюсь к нему, говорю с ним,

Для поцелуя тянусь, — о, пусть не дано остального!

345 Смеешь на что-то еще уповать, нечестивая дева?

Или не чувствуешь ты, что права и названья смешала?

Или любовью отца и соперницей матери станешь?

Сыну ли старшей сестрой? Назовешься ли матерью брата?

Ты не боишься Сестер[455], чьи головы в змеях ужасных,

350 Что, беспощадный огонь к очам и устам приближая,

Грешные видят сердца? Ты, еще непорочная телом,

В душу греха не прими, законы могучей природы

Не помышляй загрязнить недозволенным ею союзом.

Думаешь, хочет и он? Воспротивится! Он благочестен,

355 Помнит закон. О, когда б им то же безумье владело!»

Молвила так. А Кинир, посреди женихов именитых,

В недоумении, как поступить, обращается к Мирре,

По именам их назвав, — чтоб себе жениха указала.

Мирра сначала молчит, от отцова лица не отводит

360 Взора, горит, и глаза обливаются влагою теплой.

Но полагает Кинир, — то девичий стыд; запрещает

Плакать, и щеки ее осушает и в губы целует.

Рада она поцелуям его. На вопрос же, — который

Был бы любезен ей муж, — «На тебя, — отвечала, — похожий!»

365 Он же не понял ее и за речь похваляет: «И впредь ты

Столь же почтительной будь!» И при слове «почтительной» дева,

С мерзостным пылом в душе, головою смущенно поникла.

Ночи средина была. Разрешил и тела и заботы

Сон. Но Кинирова дочь огнем неуемным пылает

370 И не смыкает очей в безысходном безумье желанья.

Вновь то отчается вдруг, то готова пытаться; ей стыдно,

Но и желанья кипят; не поймет, что ей делать, так мощный

Низко подрубленный ствол, последнего ждущий удара,

Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду.

375 Так же и Мирры душа от ударов колеблется разных

Зыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье.

Страсти исход и покой в одном ей мерещится — в смерти.

Смерть ей любезна. Встает и решает стянуть себе петлей

Горло и, пояс уже привязав к перекладине, молвив, —

380 «Милый, прощай, о Кинир! И знай: ты смерти виновник!» —

Приспособляет тесьму к своему побелевшему горлу.

Ропот ее, — говорят, — долетел до кормилицы верной,

Что по ночам охраняла порог ее спальни. Вскочила

Старая, дверь отперла и, увидев орудие смерти

385 Подготовляемой, вдруг завопила; себя ударяет

В грудь, раздирает ее и, питомицы вызволив шею,

Рвет тесьму на куски. Тут только слезам отдается;

Мирру она обняла и потом лишь о петле спросила.

Девушка молча стоит, недвижно потупилась в землю.

390 Горько жалеет она, что попытка нарушена смерти.

Молит старуха, своей сединой заклинает; раскрыла

Ныне пустые сосцы, колыбелью и первою пищей

Молит довериться ей и поведать ей горе; девица

Стонет молящей в ответ. Но кормилица вызнать решила, —

395 Тайну сулит сохранить и не только — взывает: «Откройся,

Помощь дозволь оказать, — моя не беспомощна старость.

Если безумье в тебе, — исцелят заклинанье и травы;

Если испорчена ты, обрядом очистим волшебным;

Если же гнев от богов, — умиряется жертвами гнев их.

400 Что же полезней еще предложу? И участь и дом твой

Счастливы, все хорошо; мать здравствует, жив и родитель!»

Лишь услыхав об отце, испустила глубокие вздохи

Мирра. Кормилица все ж и теперь греха никакого

Не заподозрила, но о какой-то любви догадалась.

405 Крепко решив разузнать, что б ни было, — молит поведать

Все, на старую грудь привлекает льющую слезы

Деву, сжимает в руках своих немощных, так говоря ей:

«Вижу я: ты влюблена; но — откинь спасенья! — полезной

Буду пособницей я в том деле. Отец не узнает

410 Тайны!» Но злобно она отскочила от старой, припала

К ложу лицом, — «Уйди, я прошу, над стыдом моим горьким

Сжалься, — сказала, — уйди, — настойчивей молвила, — или

Спрашивать брось, отчего я больна: лишь грех ты узнаешь».

В ужасе та, от годов и от страха дрожащие руки

415 К ней простирает с мольбой, питомице падает в ноги.

То ей пытается льстить, то пугает на случай, коль тайны

Та не откроет, грозит ей уликой тесьмы и попытки

Кончить с собой; коль откроет любовь, обещает ей помощь.

Голову та подняла, и внезапные залили слезы

420 Старой кормилицы грудь; и, не раз порываясь признаться,

Речь пресекает она; застыдившись, лицо закрывает

Платьем и молвит, — «О, как моя мать осчастливлена мужем!»

Смолкла и стон издала. Кормилица похолодела,

Чувствует — ужас проник до костей в ее члены. Поднявшись,

425 Волосы встали торчком на ее голове поседелой.

Много добавила слов, чтобы та — если сможет — извергла

Злую любовь. Хоть совет и хорош, повторяет девица,

Что не отступит, умрет, коль ей не достанется милый!

Та же в ответ ей, — «Живи, овладеешь своим…» — не решилась

430 Молвить «отцом» и молчит; обещанья же клятвой скрепляет.

Праздник Цереры как раз благочестные славили жены,

Тот, ежегодный, когда, все окутаны белым, к богине

Связки колосьев несут, своего урожая початки.

Девять в то время ночей почитают запретной Венеру,

435 Не допускают мужчин. Кенхреида[456], покинув супруга,

Вместе с толпою ушла посетить тайнодейства святые.

Благо законной жены на супружеском не было ложе,

Пьяным Кинира застав, на беду, расторопная нянька,

Имя другое назвав, неподдельную страсть описала

440 Девы, красу расхвалила ее; спросил он про возраст.

«С Миррой, — сказала, — одних она лет». И когда приказал он

Деву ввести, возвратилась домой. «Ликуй, — восклицает, —

Доченька! Мы победили!» Но та ощущает неполной

Эту победу свою. Сокрушается грудь от предчувствий.

445 Все же ликует она: до того в ней разлажены чувства.

Час наступил, когда все замолкает; промежду Трионов,[457]

Дышло скосив, Боот поворачивать начал телегу.

И к преступленью она подступила. Златая бежала

С неба луна. Облаков чернотой закрываются звезды.

450 Темная ночь — без огней. О Икар[458], ты лицо закрываешь!

Также и ты, Эригона, к отцу пылавшая свято!

Трижды споткнулась, — судьба призывала обратно. Три раза

Филин могильный давал смертельное знаменье криком.

Все же идет. Темнота уменьшает девичью стыдливость.

455 Левою держит рукой кормилицы руку; другая

Ищет во мраке пути; порога уж спальни коснулась.

Вот открывает и дверь; и внутрь вошла. Подкосились

Ноги у ней, колена дрожат. От лица отливает

Кровь, — румянец бежит, сейчас она чувства лишится.

460 Чем она ближе к беде, тем страх сильней; осуждает

Смелость свою и назад возвратиться неузнанной жаждет.

Медлит она, но старуха влечет; к высокому ложу

Деву уже подвела и вручает, — «Бери ее! — молвит, —

Стала твоею, Кинир!» — и позорно тела сопрягает.

465 Плоть принимает свою на постыдной постели родитель,

Гонит девический стыд, уговорами страх умеряет.

Милую, может быть, он называет по возрасту «дочка»,

Та же «отец» говорит, — с именами страшнее злодейство!

Полной выходит она от отца; безбожное семя —

470 В горькой утробе ее, преступленье зародышем носит.

Грех грядущая ночь умножает, его не покончив.

И лишь когда наконец пожелал, после стольких соитий,

Милую он распознать, и при свете внесенном увидел

Сразу и грех свой и дочь, разразился он возгласом муки

475 И из висящих ножен исторг блистающий меч свой.

Мирра спаслась; темнота беспросветная ночи убийство

Предотвратила. И вот, пробродив по широким равнинам,

Пальмы арабов она и Панхаи поля покидает.

Девять блуждает потом завершающих круг полнолуний.

480 И, утомясь наконец, к земле приклонилась Сабейской.[459]

Бремя насилу несла; не зная, о чем ей молиться,

Страхом пред смертью полна, тоской удрученная жизни,

Так обратилась к богам, умоляя: «О, если признаньям

Верите вы, божества, — заслужила печальной я казни

485 И не ропщу. Но меня — чтоб живой мне живых не позорить,

Иль, умерев, мертвецов — из обоих вы царств изгоните!

Переменивши меня, откажите мне в жизни и смерти!»

Боги признаньям порой внимают: последние просьбы

Мирры нашли благосклонных богов: ступни у молящей

490 Вот покрывает земля; из ногтей расщепившихся корень

Стал искривленный расти, — ствола молодого опора;

Сделалась деревом кость; остался лишь мозг в сердцевине.

В сок превращается кровь, а руки — в ветви большие,

В малые ветви — персты; в кору — затвердевшая кожа.

495 Дерево полный живот меж тем, возрастая, сдавило;

Уж охватило и грудь, закрыть уж готовилось шею.

Медлить не стала она, и навстречу коре подступившей

Съежилась Мирра, присев, и в кору головой погрузилась.

Все же, хоть телом она и утратила прежние чувства, —

500 Плачет, и все из ствола источаются теплые капли.

Слезы те — слава ее. Корой источенная мирра

Имя хранит госпожи, и века про нее не забудут.

А под корою меж тем рос грешно зачатый ребенок,

Он уж дороги искал, по которой — без матери — мог бы

505 В мир показаться; живот бременеющий в дереве вздулся.

Бремя то мать тяготит, а для мук не находится слова,

И роженицы уста обратиться не могут к Луцине.

Все-таки — словно родит: искривленное дерево частый

Стон издает; увлажняют его, упадая, слезинки.

510 Остановилась тогда у страдающих веток Луцина;

Руки приблизила к ним и слова разрешенья сказала.

Дерево щели дает и вот из коры выпускает

Бремя живое свое. Младенец кричит, а наяды

В мягкой траве умащают его слезами родимой.

515 Зависть сама похвалила б дитя! Какими обычно

Голых Амуров писать на картинах художники любят,

В точности был он таким. Чтоб избегнуть различья в наряде,

Легкие стрелы ему ты вручи, а у тех отними их!

Но неприметно бежит, ускользает летучее время,

520 Нет ничего мимолетней годов. Младенец, зачатый

Дедом своим и сестрой, до этого в дереве скрытый,

Только родиться успел, красивейшим слыл из младенцев.

Вот он и юноша, муж; и себя превзошел красотою!

Вот и Венере он мил, за огни материнские мститель!

525 Мать как-то раз целовал мальчуган, опоясанный тулом,

И выступавшей стрелой ей нечаянно грудь поцарапал.

Ранена, сына рукой отстранила богиня: однако

Рана была глубока, обманулась сначала Венера.

Смертным пленясь, покидает она побережье Киферы.

530 Ей не любезен и Паф, опоясанный морем открытым,

Рыбой обильнейший Книд, Амафунт, чреватый металлом.

На небо тоже нейдет; предпочтен даже небу Адонис.

С ним она всюду, где он. Привыкшая вечно под тенью

Только лелеять себя и красу увеличивать холей,

535 С ним по горам и лесам, по скалам блуждает заросшим,

С голым коленом, подол подпоясав по чину Дианы;

Псов натравляет сама и, добычи ища безопасной,

Зайцев проворных она, иль дивно рогатых оленей

Гонит, иль ланей лесных; но могучих не трогает вепрей,

540 Но избегает волков-похитителей, также медведя,

С когтем опасным, и львов, пресыщенных скотнею кровью.

Увещевает тебя, чтоб и ты их, Адонис, боялся, —

Будь в увещаниях прок! «Быть храбрым с бегущими должно, —

Юноше так говорит, — а со смелыми смелость опасна.

545 Юноша, дерзок не будь, над моей ты погибелью сжалься!

Не нападай на зверей, от природы снабженных оружьем,

Чтобы не стоила мне твоя дорого слава. Не тронут

Годы, краса и ничто, чем тронуто сердце Венеры,

Вепрей щетинистых, львов, — ни взора зверей, ни души их.

550 Молнии в желтых клыках у жестоких таятся кабанов,

Грозно бросается в бой лев желтый с великою злостью,

Весь их род мне постыл». Когда ж он спросил о причине,

Молвит: «Скажу, подивись чудовищ провинности давней.

От непривычных трудов я, однако, устала, и кстати

555 Ласково тенью своей приглашает нас тополь соседний;

Ложе нам стелет трава. Прилечь хочу я с тобою

Здесь, на земле!» И легла, к траве и к нему прижимаясь.

И, прислонившись к нему, на груди головою покоясь,

Молвила так, — а слова поцелуями перемежала:

560 «Может быть, слышал и ты, как одна в состязании бега

Женщина быстрых мужчин побеждала. И вовсе не сказка

Эта молва. Побеждала она. Сказать было трудно,

Чем она выше была — красотой или ног превосходством.

Бога спросила она о супружестве. «Муж, — он ответил, —

565 Не для тебя, Аталанта[460]! Беги от супругина ложа.

Но не удастся бежать — и живая себя ты лишишься!»

Божья вещанья страшась, безбрачной жить она стала

В частом лесу и толпу домогателей страстных суровым

Гонит условием: «Мной овладеть единственно можно,

570 В беге меня победив. Состязайтесь с моими ногами.

Быстрому в беге дадут и супругу и спальню в награду.

Плата же медленным — смерть: таково состязанья условье».

Правила жестки игры! Но краса — столь великая сила!

И подчиняется ей домогателей дерзких ватага.

575 Тут же сидел Гиппомен, тот бег созерцая неравный, —

«Ради жены ли терпеть, — восклицает, — опасность такую?»

Он осудить уж готов чрезмерное юношей чувство.

Но увидал лишь лицо и покрова лишенное тело, —

Как у меня или как у тебя, если б женщиной стал ты, —

580 Остолбенел он и руки простер. «Простите! — сказал он. —

Был я сейчас виноват: еще не видал я награды,

Из-за которой борьба!» Восхваляя, он сам загорелся.

Чтобы никто обогнать в состязанье не смог ее, жаждет;

Чувствует ревность и страх. «Отчего мне в ристании этом

585 Счастья нельзя попытать? — говорит. — Всевышние сами —

Смелым помога!» Пока про себя Гиппомен рассуждает

Так, Аталанта уже окрыленным несется полетом.

Юноша видит ее аонийский, — как мчится быстрее

Пущенной скифом стрелы, — но сильнее девичьей красою

590 Он поражен; на бегу она ярче сияет красою!

Бьет пятами подол, назад его ветер относит,

По белоснежной спине разметались волосы вольно;

Бьются подвязки ее подколенные с краем узорным.

Вот заалелось уже белоснежное тело девичье.

595 Так происходит, когда, осеняющий атриум белый,

Алого цвета покров искусственный сумрак наводит.

Смотрит гость, а меж тем пройдена уж последняя мета.

Миг — и венок торжества украшает чело Аталанты;

Слышится стон побежденных, — и казнь по условью приемлют.

600 Но не испуган судьбой тех юношей, посередине

Встал аонийский герой и взоры направил на деву:

«Легкого ищешь зачем торжества, побеждая бессильных? —

Молвил, — со мной поборись! Коль волей судьбы одолею,

Не испытаешь стыда, что нашелся тебе победитель.

605 Ибо родителем мне Мегарей онхестиец.[461] Ему же

Дедом — Нептун. Властелину морей, выходит, я правнук.

Доблесть не меньше, чем род. Победив Гиппомена, получишь —

Если меня победишь — долговечное, громкое имя!»

Так говорит, а Схенеева дочь на юношу смотрит

610 Нежно, в сомненье она, пораженье милей иль победа?

«Кто ж из богов, — говорит, — красоте позавидовав, ищет

Смерти его? Опасности жизнь дорогую подвергнув,

Брака со мною велит домогаться? Но нет, я не стою.

Я не красой пленена, но, пожалуй, плениться могла бы.

615 Чем же? Что юн? Так не сам он меня привлекает, а возраст.

Чем же? Что доблестен он, что страха смерти не знает?

Чем же? Что в роде морском поколеньем гордится четвертым?

Чем же? Что любит меня и так наш союз ему ценен,

Что и погибнуть готов, если рок ему жесткий откажет?

620 Гость, пока можно, беги, откажись от кровавого брака!

Брак со мною жесток. Сочетаться ж с тобою, наверно,

Каждая рада. Тебя и разумная девушка взыщет.

Но почему ж, столь многих сгубив, о тебе беспокоюсь?

Видел он всё. Пусть падет, коль стольких искателей смертью

625 Не вразумился еще, коль собственной жизнью наскучил.

Значит, падет он за то, что брака желает со мною?

И за свою же любовь недостойную гибель потерпит?

Нечего будет, увы, завидовать нашей победе.

Но не моя в том вина! О, когда б отступить пожелал ты!

630 Если ж сошел ты с ума, о, будь хоть в беге быстрее!

Сколь же в юном лице у него девичьего много!

Бедный, увы, Гиппомен, никогда бы тебя мне не видеть!

Жизни достоин ты был, когда бы счастливей была я.

Если бы рока вражда мне в супружестве не отказала,

635 Был бы единственным ты, с кем ложе могла б разделить я», —

Молвила. И в простоте, сражена Купидоном впервые,

Любит, не зная сама, и не чувствует даже, что любит.

Вот и народ, и отец обычного требуют бега.

Тут призывает меня умоляющим голосом правнук

640 Бога морей, Гиппомен: «Киферею молю, чтобы делу

Смелому помощь дала и свои же огни поощрила».

Нежные просьбы ко мне ветерок благосклонный доносит.

Тронута я, признаюсь. И немедленно помощь приспела.

Поприще есть, — Тамазейским его называют туземцы, —

645 Кипрской земли наилучший кусок. Старинные люди

Мне посвятили его и решили, как дар благочестья,

К храму придать моему. Посреди его дерево блещет

Золотоглаво, горят шелестящие золотом ветви.

Яблока три золотых я с него сорвала и явилась,

650 Их же в руке принесла; не зрима никем, им одним лишь,

К юноше я подошла и что с ними делать внушила.

Трубы уж подали знак, и от края, склоненные, оба

Мчатся, легкой ногой чуть касаются глади песчаной.

Мнится, могли бы скользить и по морю, стоп не смочивши,

655 И, не примявши хлебов, пробежать по белеющей ниве.

Юноши дух возбужден сочувствием, криками, — слышит

Возгласы: «Надо тебе приналечь, приналечь тебе надо!

Эй, Гиппомен, поспешай! Пора! Собери же все силы!

Не замедляй! Победишь!» Неведомо: сын Мегарея

660 Более этим словам иль Схенеева дочь веселится.

Сколько уж раз, хоть могла обогнать, но сама замедлялась,

Долго взглянув на него, отвести она глаз не умела!

Из утомившихся уст вылетало сухое дыханье.

Мета была далеко. Тогда наконец-то Нептунов

665 Правнук один из древесных плодов на ристалище кинул.

И обомлела она, от плода золотого в восторге,

И отклонилась с пути, за катящимся златом нагнулась.

Опередил Гиппомен, и толпа уж ему рукоплещет.

Но нагоняет она остановку свою и потерю

670 Времени. Юношу вновь позади за спиной оставляет.

Вот, задержавшись опять, лишь он яблоко бросил второе,

Следом бежит и обходит его. Оставался им кончик

Бега. «Теперь, — говорит, — помогай, о виновница дара!»

И через поприще вбок — чтобы позже она добежала —

675 Ловким, ребячьим броском он блестящее золото кинул.

Вижу, колеблется — взять или нет; но я повелела

Взять, и лишь та подняла, увеличила яблока тяжесть;

Ей помешала вдвойне: промедленьем и тяжестью груза.

Но — чтоб не стал мой рассказ самого их ристанья длиннее —

680 Девушка обойдена: награду увел победитель.

Я ль не достойна была, о Адонис, и благодарений,

И фимиамов его? Но несчастный забыл благодарность,

Не воскурил фимиам; я, конечно, разгневалась тотчас

И, на презренье сердясь, чтоб впредь мне не знать унижений

685 Меры решаю принять и на эту чету ополчаюсь.

Раз проходят они мимо храма Кибелы, который

Ей в посвященье возвел Эхион знаменитый в тенистой

Чаще лесов. Отдохнуть захотели от долгой дороги.

И охватила в тот миг Гиппомена не вовремя жажда

690 Совокупления, в нем возбужденная нашим наитьем.

Было близ храма едва освещенное место глухое,

Вроде пещеры. Над ним был свод из пемзы природной, —

Веры старинной приют, а в нем деревянных немало

Изображений богов стародавних жрецы посбирали.

695 Входят туда и деяньем срамным оскверняют святыню.

И божества отвратили глаза. Башненосная Матерь[462]

Думала их погрузить — виноватых — в стигийские воды:

Казнь показалась легка. И тотчас рыжею гривой

Шеи у них обросли, а пальцы в когти загнулись.

700 Стали плечами зверей человечьи их плечи. Вся тяжесть

В грудь перешла, и хвост повлачился, песок подметая.

Злость выражает лицо; не слова издают, а рычанье.

Служит им спальнею лес. Свирепостью всех устрашая,

Зубом смиренным — два льва — сжимают поводья Кибелы.

705 Их ты, о мой дорогой, а с ним и прочих животных,

Не обращающих тыл, но грудь выставляющих в битве,

Всех избегай. Чтобы доблесть твою не прокляли — двое!»

Так убеждала она. И вот на чете лебединой

Правит по воздуху путь; но совсем противится доблесть.

710 Тут из берлоги как раз, обнаружив добычу по следу,

Вепря выгнали псы, и готового из лесу выйти

Зверя ударом косым уязвил сын юный Кинира.

Вепрь охотничий дрот с клыка стряхает кривого,

Красный от крови его. Бегущего в страхе — спастись бы! —

715 Гонит свирепый кабан. И всадил целиком ему бивни

В пах и на желтый песок простер обреченного смерти!

С упряжью легкой меж тем, поднебесьем несясь, Киферея

Не долетела еще на крылах лебединых до Кипра,

Как услыхала вдали умиравшего стоны и белых

720 Птиц повернула назад. С высот увидала эфирных:

Он бездыханен лежит, простертый и окровавленный.

Спрянула и начала себе волосы рвать и одежду,

Не заслужившими мук руками в грудь ударяла,

Судьбам упреки глася, — «Но не все подчиняется в мире

725 Вашим правам, — говорит, — останется памятник вечный

Слез, Адонис, моих; твоей повторенье кончины

Изобразит, что ни год, мой плач над тобой неутешный!

Кровь же твоя обратится в цветок.[463] Тебе, Персефона,

Не было ль тоже дано обратить в духовитую мяту[464]

730 Женщины тело? А мне позавидуют, если героя,

Сына Кинирова, я превращу?» Так молвив, душистым

Нектаром кровь окропила его. Та, тронута влагой,

Вспенилась. Так на поверхности вод при дождливой погоде

Виден прозрачный пузырь. Не минуло полного часа, —

735 А уж из крови возник и цветок кровавого цвета.

Схожие с ними цветы у граната, которые зерна

В мягкой таят кожуре, цветет же короткое время,

Слабо держась на стебле, лепестки их алеют недолго,

Их отряхают легко названье им давшие ветры.[465]

КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ

Но, между тем как леса и диких животных и скалы,

Пенью идущие вслед, ведет песнопевец фракийский,

Жены киконов, чья грудь, опьяненная вакховым соком,

Шкурами скрыта зверей, Орфея с вершины пригорка

5 Видят, как с песнями он согласует звенящие струны.

И между ними одна, с волосами, взвитыми ветром, —

«Вон он, — сказала, — вон он, — презирающий нас!» — и метнула

В полные звуков уста певца Аполлонова тирсом,

Но, оплетенный листвой, ударился тирс, не поранив.

10 Камень — оружье другой. Но, по воздуху брошен, в дороге

Был он уже побежден согласием песни и лиры:

Словно прощенья моля за неистовство их дерзновенья,

Лег у Орфеевых ног. А вражда безрассудная крепнет;

Мера уже прейдена, все безумной Эринии служат.

15 Все бы удары могло отвести его пенье; но зычных

Шум голосов и звук изогнутых флейт берекинтских,[466]

Плеск ладоней, тимпан и вакхических возгласов вопли

Струн заглушили игру, — тогда наконец заалели

Выступы скал, обагрясь песнопевца злосчастного кровью.

20 Завороженных еще его пения звуками, разных

Птиц бесчисленных, змей и диких зверей разогнали

Девы-менады, отняв у Орфея награду триумфа.

Вот на него самого обратили кровавые руки.

Сбились, как птицы, вокруг, что ночную случайно приметят

25 Птицу, незрячую днем; в двустороннем театре не так ли

Ждет обреченный олень, приведенный для утренней травли,

Вскоре добыча собак! На певца нападают и мечут

Тирсы в зеленой листве, — служений иных принадлежность! —

Комья кидают земли, другие — древесные сучья.

30 Те запускают кремни. Но и этого мало оружья

Бешенству. Поле волы поблизости плугом пахали;

Сзади же их, урожай себе потом обильным готовя,

Твердую землю дробя, крепкорукие шли поселяне.

Женщин завидев толпу, убегают они, побросали

35 В страхе орудья труда — кругом пораскиданы в поле,

Где бороздник, где мотыга лежит, где тяжелые грабли, —

Буйной достались толпе! В неистовстве те обломали

Даже рога у волов, — и бегут погубить песнопевца.

Руки протягивал он и силы лишенное слово

40 К ним обращал — впервые звучал его голос напрасно.

И убивают его святотатно. Юпитер! Чрез эти

Внятные скалам уста, звериным доступные чувствам,

Дух вылетает его и уносится в ветреный воздух.

Скорбные птицы, Орфей, зверей опечаленных толпы,

45 Твердые камни, леса, за тобой ходившие следом,

Дерево, листья свои потеряв и поникнув главою, —

Плакало все о тебе; говорят, что и реки от плача

Взбухли. Наяды тогда и дриады оделись в накидки

Темные и по плечам распустили волосы в горе.

50 Прах был разбросан певца. Ты голову принял и лиру,

Гебр! И — о чудо! — меж тем как несутся реки серединой,

Чем-то печальным звучит, словно жалуясь, лира; печально

Шепчет бездушный язык; и печально брега отвечают.

Вот, до моря домчав, их река оставляет родная,

55 И достаются они метимнейского Лесбоса брегу.[467]

На чужедальнем песке змея на уста нападает

Дикая и на власы, что струятся соленою влагой.

Но появляется Феб и, готовую ранить укусом

Остановив, ей пасть превращает раскрытую в твердый

60 Камень. Как было оно, затвердело зияние зева.

Тень же Орфея сошла под землю. Знакомые раньше,

Вновь узнавал он места. В полях, где приют благочестных,

Он Эвридику нашел и желанную принял в объятья.

Там по простору они то рядом гуляют друг с другом,

65 То он за нею идет, иногда впереди выступает, —

И не страшась, за собой созерцает Орфей Эвридику.

Но не позволил Лиэй, чтоб осталось без кары злодейство:

Он, о кончине скорбя песнопевца его тайнодействий,

В роще немедленно всех эдонийских женщин, свершивших

70 То святотатство, к земле прикрепил извилистым корнем.

Пальцы у них на ногах — по мере неистовства каждой —

Вытянул и острием вонзил их в твердую почву.

Каждая — словно в силке, поставленном ловчим лукавым, —

Стоит ногой шевельнуть, тотчас ощутит, что попалась,

75 Бьется, но, вся трепеща, лишь сужает движения путы.

Если ж какая-нибудь, к земле прикрепленная твердой,

Тщится побегом спастись, обезумев, то вьющийся корень

Держит упорно ее и связует порывы несчастной.

Ищет она, где же пальцы ее, где ж стопы и ноги?

80 Видит, что к икрам ее подступает уже древесина;

Вот, попытавшись бедро в огорченье ударить рукою,

Дубу наносит удар, — становятся дубом и груди,

Дубом и плечи. Ее пред собой устремленные руки

Ты бы за ветви признал, — и, за ветви признав, не ошибся б.

85 Не удовольствован Вакх. Он эти поля покидает:

С хором достойнейших жен удаляется к Тмолу родному,

На маловодный Пактол, — хоть тот золотым еще не был

В те времена, златоносным песком не струился на зависть!

К богу привычной толпой сатиры сошлись и вакханки.

90 Но не явился Силен: дрожащий от лет и похмелья,

Схвачен селянами был из фракийцев и стащен в цветочных

Путах к Мидасу-царю, кому с кекропийцем Эвмолпом[468]

Таинства оргий своих Орфей завещал песнопевец.

Царь лишь увидел его, сотоварища, спутника таинств,

95 Гостю желанному рад, торжественный праздник устроил,

Десять дней и ночей веселились они беспрестанно.

Вот уж одиннадцать раз Светоносец высокое войско

Звезд побеждал; тогда в лидийские долы, довольный,

Царь пришел и вернул молодому питомцу Силена.

100 Бог предоставил ему, веселясь возвращенью кормильца,

Право избрать по желанию дар, — но, увы, не на благо!

Царь, себе на беду, говорит: «Так сделай, чтоб каждый

Тронутый мною предмет становился золотом чистым!»

Дал изволенье свое, наделил его пагубным даром

105 Либер; но был огорчен, что о лучшем его не просил он.

Весел ушел он; доволен бедой, — Берекинтии чадо, —

Верность обещанных благ, ко всему прикасаясь, пытает.

Сам себе верит едва: с невысокого илика ветку

С зеленью он оборвал — и стала из золота ветка.

110 Поднял он камень с земли — и золотом камень блистает,

Трогает ком земляной — и ком под властным касаньем

Плотным становится; рвет он сухие колосья Цереры —

Золотом жатва горит; сорвав ли яблоко держит —

Скажешь: то дар Гесперид[469]; дверных косяков ли коснется

115 Пальцами — видит уже: косяки излучают сиянье;

Даже когда омывал он ладони струей водяною,

Влага, с ладоней струясь, обмануть могла бы Данаю[470]!

Сам постигает едва совершенье мечты, претворяя

В золото все. Столы ликовавшему ставили слуги

120 С нагромождением яств, с изобильем печеного теста.

Только едва лишь рукой он коснется Церерина дара —

Дар Церерин тотчас под рукою становится твердым;

Жадным зубом едва собирается блюдо порушить,

Пышные кушанья вмиг становятся желтым металлом,

125 Только он с чистой водой смешает виновника дара,

Как через глотку питье расплавленным золотом льется.

Этой нежданной бедой поражен, — и богатый и бедный, —

Жаждет бежать от богатств и, чего пожелал, ненавидит.

Голода не утолить уж ничем. Жжет жажда сухая

130 Горло: его поделом неотвязное золото мучит!

Он протянул к небесам отливавшие золотом руки:

«Ныне прости, о родитель Леней[471], я ошибся. Но все же

Милостив будь и меня из прельстительной вырви напасти!»

Кроток божественный Вакх: едва в погрешенье сознался

135 Царь, он восставил его, от условья и дара избавил.

«Чтоб не остаться навек в пожеланном тобою на горе

Золоте, — молвил, — ступай к реке, под великие Сарды[472],

Горным кряжем иди; навстречу струящимся водам

Путь свой держи, пока не придешь к рожденью потока.

140 Там, под пенный родник, где обильней всего истеченье,

Темя подставь и омой одновременно тело и грех свой!»

Царь к тем водам пришел. Окрасила ток золотая

Сила и в реку ушла из его человеческой плоти.

Ныне еще, получив златоносное древнее семя,

145 Почва тверда, и блестят в ней влажные золота комья.

Царь, убоявшись богатств, в лесах стал жить по-простому

С Паном, который весь век обитает в нагорных пещерах.

Ум лишь остался тугим у него. Опять обратились

Глупые мысли царя обладателю их не на пользу.

150 Там, в даль моря смотря, поднимается гордо обширный

Тмол с подъемом крутым; его опускаются склоны

К Сардам с одной стороны, с другой — к невеликим Гипепам[473].

Пан, для нимф молодых там песни свои распевая,

Голос их сам выводя на воском скрепленной цевнице,

155 Ниже напевов своих оценил Аполлоново пенье,

Вышел в неравный с ним бой, а Тмол был избран судьею.

Сел на гору свою судья престарелый, а уши

Освободил от листвы — одним лишь увенчаны дубом

Сизые волосы; вкруг висков упадают, он видит,

160 Желуди. Вот, посмотрев на скотского бога, сказал он:

«Ждать не заставит судья!» Тот начал на сельской свирели.

Варварской песней своей он Мидаса, который случайно

При состязании был, прельстил. И лицо обращает

Старый судья к Аполлону, — с лицом и леса обернулись.

165 Феб, с золотой головой, увитою лавром парнасским,

Землю хламидою мел, пропитанной пурпуром Тира.

Лиру в убранстве камней драгоценных и кости индийской

Шуйцей поддерживал он, десница щипком управляла.

Вся же осанка была — музыканта. Вот потревожил

170 Струны искусным перстом. И, сладостью их покоренный,

Тмол порешил, чтоб Пан не равнял своей дудки с кифарой.

Суд священной горы и решенье одобрены были

Всеми. Их только один порицал, называя сужденье

Несправедливым, — Мидас. И Делиец теперь не изволил,

175 Чтоб человеческий вид сохранили дурацкие уши:

Вытянул их в длину, наполнил белеющей шерстью,

Твердо стоять не велел и дал им способность движенья.

Прочее — как у людей. Лишь одной опорочен он частью.

Так был украшен Мидас ушами осла-тихохода.

180 Все же пытается он скрыть стыд свой: голову с тяжким

Знаком позора прикрыть пурпурного цвета повязкой.

Только один его раб, который обычно железом

Волосы царские стриг, все видел. Не смея позора

Выдать, но всем разгласить его страстно желая, не в силах

185 Более тайну хранить, убежал он и выкопал ямку

И о господских ушах, которые видел случайно,

Повесть тихонько ведет, и в самую ямочку шепчет.

Свой потаенный донос он опять зарывает землею

Той же и молча назад от закопанной ямки уходит.

190 Вскоре там начал расти тростник трепещущий, целой

Рощей. А только созрел, — лишь год исполнился, — тайну

Выдал он жителям сел; колеблемый ласковым ветром,

Молвит зарытую речь, обличая Мидасовы уши.

С Тмола ушел отомщен и, воздухом ясным понесшись,

195 Узким морем промчась Нефелиной дочери Геллы,[474]

В Лаомедонта полях[475] появился потомок Латоны.

С правой руки от Сигея лежит, от Ретея же — с левой

Древний алтарь: посвящен Паномфейскому он Громовержцу.[476]

Там зрит бог, что создать для Трои новые стены

200 Силится Лаомедонт, что его велико предприятье,

Но что идет не легко и требует денег немало.

Вместе с отцом глубоких пучин, трезубец носящим,

В смертном обличий Феб предстает, — и владыке-фригийцу

Стены возводят они, обеспечив условием плату.

205 Труд завершают. Но царь отрицает свой долг, добавляя, —

Верх вероломства! — что он никогда не давал обещанья.

«Это тебе не пройдет!» — говорит бог моря и воды

Стал свои наклонять к побережью скупящейся Трои.

Земли Нептун обратил в сплошную пучину, богатства

210 Отнял у жителей сел; он волны обрушил на пашни.

Кара и эта мала: сама дочь царская в жены

Чуду морскому дана; к скале прикрепленную деву

Освобождает Алкид и в награду обещанных коней

Требует и, за отказ оплатить столь великое дело,

215 Крепость Трои берет, победив, — вероломную дважды.

Не без почета ушел Теламон, ополченья участник:

В жены ему Гесиона[477] дана. Супругой-богиней

Был уже славен Пелей. Не больше гордился он дедом,

Нежели тестем своим — затем, что Юпитера внуком

220 Многим случалося быть, но женат на богине — единый.

Старец Протей Фетиде сказал: «Водяная богиня,

Сына зачни! Твой будущий сын деяньями славы

Славу отцову затмит и больше отца назовется».

Так, чтоб в мире ничто Юпитера не было больше,

225 Хоть и не слабое он в груди своей чувствовал пламя,

Все ж с Фетидой морской избегает соитья Юпитер.

Этот желанный удел он велит унаследовать внуку,

Сыну Эака: вкусить объятия девы подводной.

Есть Гемонийский залив, закругленный в подобие лука:

230 В море уходят концы. Будь глубже вода, там была бы

Гавань. Но море едва на поверхность песка набегает.

Берег же — твердый, на нем от ноги отпечатка не видно,

Не замедляется шаг, не тянется поросль морская.

Сверху — миртовой лес с изобилием ягод двухцветных:

235 Есть там пещера; сказать, природа она иль искусство, —

Трудно. Искусство скорей. Нередко, Фетида нагая,

Ты приплывала сюда, на взнузданном сидя дельфине.

Там ты, окована сном, лежала; Пелей же тобою

Там овладел: поскольку мольбы ты отвергла, прибег он

240 К силе и шею тебе обеими обнял руками.

Тут, не воспользуйся ты для тебя обычным искусством, —

Свойством обличья менять, — тобой овладел бы наверно.

Птицею делалась ты, — он тотчас же схватывал птицу;

Корни пускала в земле, — Пелей уж на дереве виснул.

245 В третий ты раз приняла пятнистой тигрицы обличье,

И, устрашен, Эакид разомкнул вкруг тела объятье.

Вот он морским божествам, вино возливая на волны,

Жертвы приносит, и скот приводя, и куря фимиамы.

И из морской глубины наконец вещун карпатийский[478]

250 Молвил ему: «Эакид[479], ты желанного брака достигнешь!

Только лишь дева уснет, успокоясь в прохладной пещере,

Путы накинь на нее и покрепче свяжи незаметно.

Да не обманет тебя она сотнями разных обличий, —

Жми ее в виде любом, доколь не вернется в обычный».

255 Молвил Протей и лицо скрыл вновь в пучину морскую,

Волнам нахлынуть велел и залил окончание речи.

Мчался к закату Титан и дышлом касался наклонным

Вод гесперийских. Краса Нереида покинула море

И, как обычно, вошла в знакомую опочивальню.

260 Только лишь девичий стан обхватили объятья Пелея,

Стала та виды менять. Но чувствует, крепко он держит

Тело; туда и сюда пришлось ей протягивать руки —

И застонала: «Твоя не без помощи божьей победа!» —

Стала Фетидою вновь и открылась; герой ее обнял.

265 Взял, что желал, и могучий Ахилл был Фетидою зачат.

Счастлив сыном Пелей и богинею счастлив супругой;

Все бы досталось ему, когда б не его преступленье,

Фока убийство! Его, виновного в братниной крови,

Вон из-под кровли родной убежавшего, принял Трахинский

270 Край. Державствовал там, убийств и насилий не зная,

Сын Светоносца-звезды, в лице сохранивший сиянье

Отчее, добрый Кеик. В то время он был опечален:

Сам на себя не похож, — потерю оплакивал брата.

Тут-то к нему Эакид, истомленный путем и тревогой,

275 Прибыл и в город его при немногих вошел провожатых,

Все же довольствие, скот, который с собою водил он,

Неподалеку от стен в тенистой оставил долине.

Вот, получив изволенье войти во дворец государев

И протянув на руке край платья в знак умоленья,

280 Кто он, чей сын, говорит. Лишь одно преступленье скрывает.

Бегства причину назвав измышленную, просит приюта

В городе или вне стен. Трахинец с лицом благодушным

Так отвечает ему: «И простому народу открыты

Наши угодья, Пелей. Не грешим мы негостеприимством.

285 К расположенью души и другие прибавь побужденья:

Имя и то, что ты внук Громовержца, — не траться на просьбы.

Все, чего просишь, бери, — и пусть во всем, что увидишь,

Часть ты видишь свою! О, когда бы ты лучшее видел!»

Молвив, заплакал. Ему о причине подобных страданий

290 Ставят вопрос и Пелей и сопутники. Тот отвечает:

«Верно, пернатую ту, что живет грабежом и пугает

Птиц всех, считаете вы обладавшей всегда опереньем?

Мужем была! У нее и душевная крепость его же:

Был он жесток и свиреп на войне, в бой вечно он рвался,

295 Дедалионом был зван; у нас с ним общий родитель,

Что вызывает зарю и с неба последним уходит.

Мир я любил. Всегда я заботу лелеял о мире

И о супружестве. Брат — войною пленен был жестокой,

Доблесть его покоряла ему и народы и царства,

300 Ныне же доблестно он голубей преследует в Тисбе.

Дочь он Хиону родил. Женихов она тысячи дивным

Видом своим привлекла, как четырнадцать лет ей минуло.

Раз возвращались вдвоем, Аполлон и Майей Рожденный,[480]

Первый из Дельф, а второй — с вершины Киллены; и оба

305 Сразу узрели ее и сразу же к ней воспылали.

Но упованья любви Аполлон отлагает до ночи.

Тот же не в силах терпеть — и тростью, сон наводящей,

Девьих касается уст: та спит под могучим касаньем.

Силою взял ее бог. Ночь в небе рассыпала звезды.

310 Образ старухи приняв, и Феб достигает блаженства.

Вот уже сроки свои исполняет созревшее чрево:

Хитрый родился побег от ствола крылоногого бога.

Звался Автоликом он, на всякие ловок проделки,

Сделать свободно — и тем он искусства отца не позорил —

315 Белое черным он мог и из белого черное сделать.

Фебов же сын у нее — ибо двойней она разрешилась —

Был Филаммон, знаменитый игрой на кифаре и пеньем.

Что породила двоих, что двоим божествам полюбилась,

И что отец у нее силач, и что дед Громовержец, —

320 Было ли девушке впрок? Не многих ли слава сгубила?

Вправду, сгубила ее. Пред Дианою превозноситься

Стала она и в лицо похулила богиню. И лютым

Гневом исполнилась та. «Понравлюсь делами!» — сказала;

И не помедлила: лук напрягла, стрелу наложила

325 На тетиву и, стрельнув, пронизала язык виноватый.

Смолк язык; не смогли раздаться ни голос, ни слово:

Хочет сказать, но уж с кровью и жизнь ее покидает.

Деву, — о горе любви! — как отец пожалел я всем сердцем,

Братнину зная любовь, утешать его тщился словами.

330 Им он, однако, внимал, как ропоту моря — глухие.

Сетуя, горько стонал он о гибели дочери милой.

В час, как сжигали ее, четырежды он устремлялся

Ринуться в самый костер. Четырежды был он удержан;

Кинулся в бегство тогда; быку был подобен, который

335 Шершня жало с собой, застрявшее в шее, уносит

И без дороги бежит. Я вижу: скорей человека

Мчится он, — будто его оперилися крыльями ноги.

Он ото всех убежал и, жаждою смерти стремимый,

Верха Парнаса достиг. Аполлона тронула жалость,

340 Как увидал он, что Дедалион с утеса низвергся:

В птицу его превратил; поддержал, окрыливши внезапно.

Дал ему загнутый клюв, крючковатые дал ему когти,

Прежнюю доблесть его и мощь не по малому росту.

Ныне он ястреб; ко всем беспощаден пернатым, со всеми

345 Злобен и, мучаясь сам, другим становится мукой».

Но между тем как рассказ о чуде, свершившемся с братом,

Сын Светоносца ведет, к ним вдруг, запыхавшись от бега,

Сторож Пелеевых стад прибегает, фокеец Онетор.

«Ой, Пелей, Пелей! Я великого вестник несчастья!»

350 Проговорил, но Пелей приказал — что бы ни было — молвить.

Сам Трахинский герой в ожиданье от страха трепещет.

Тот говорит: «Усталых коров пригнал я к излуке

Берега, солнце как раз в наивысшей точке вселенной

Столько же зрело пути позади, сколько спереди было.

355 Часть коров на песок золотой преклонила колени, —

Лежа глядели они на широкое поприще моря;

Шагом тяжелым меж тем другие свободно бродили;

Часть их плывет, из воды выставляя высокую выю.

Храм возле моря стоит, где ни золота нет, ни порфира.

360 Чащей гордится дерев, осененный дубравою древней.

В нем Нереид и Нерея алтарь. Что их почитают

В храме, сказал нам рыбак, на прибрежии сети чинивший.

Рядом болотце лежит, поросшее ветлами густо,

Образовалось оно из воды застоявшейся моря.

365 Вдруг, зашумев, затрещав, устрашая ближайшую местность,

Зверь громаднейший, волк из чащи болотной выходит;

Смочена грозная пасть и пеной, и спекшейся кровью;

Страшно сверкают глаза, налитые пламенем красным.

Равно от голода он и от ярости бешен, но, видно,

370 Больше от ярости; он не стремится коров растерзаньем

Дикую алчность свою, голодая, насытить; но кряду

Весь разрывает он скот, им все положены кряду.

Часть из нас роковым уязвил он укусом: в то время

Как на защиту спешат, встречают погибель. От крови

375 Красен весь берег, вода и полное воем болото.

Но в промедлении — смерть, колебания дело не терпит!

Цело еще кое-что, соберемся же все и оружье

Схватим скорей и все вместе пойдем от врага отбиваться!» —

Молвил пастух, но рассказ о несчастье не тронул Пелея:

380 Вспомнил он о грехе, все понял: в тоске Нереида

Фоку несет своему то бедствие в дар поминальный.

Вооружиться мужам, взять на плечи мощные копья

Царь этейский[481] велит; и сам он готовился с ними

Выступить, но Алкиона, жена его, шумом встревожась,

385 Быстро бежит из дверей, волос не окончив убора;

Порастолкала их всех и, повиснув на шее супруга,

Просит словами его и слезами, чтоб помощь послал он,

Но чтобы сам не ходил и две спас жизни в единой.

Ей Эакид: «Свой полный любви и прекрасный, царица,

390 Страх отреши! Я вполне с пожеланьем твоим соглашаюсь;

Не по душе поднимать мне оружье на новых чудовищ —

Должно морское почтить божество!» Там высилась башня,

Видная издалека, — маяк для судов утомленных.

Вот туда поднялись и на бреге простертое стадо

395 Видят с печалью они, и с устами кровавыми зверя —

Опустошителя зрят, с окровавленной длинною шерстью.

Руки тогда протянув к побережью открытого моря,

Начал Пелей умолять Псамафу[482] лазурную, чтобы,

Гнев позабыв, на помощь пришла. Но мольбы Эакида

400 Тронуть ее не могли. За супруга взмолилась Фетида

И получила ему отпущенье. Из бойни отозван,

Все же упорствует волк, разъярившись от сладости крови.

Но между тем как повис он на шее растерзанной телки,

В мрамор был сам обращен; все тело осталось, как было,

405 Кроме окраски его; цвет камня напоминает,

Что уж теперь он не волк, что его опасаться не должно.

В этой, однако, земле беглецу оставаться Пелею

Рок не позволил. Пришел к Магнетам изгнанник и там лишь

От преступления был гемонийцем очищен Акастом.

410 Чудом с братом своим и вторично свершившимся чудом

В сердце смущен и встревожен Кеик и готовится, с целью

Божьи вещанья узнать — утешенье всегдашнее смертных, —

В Клар к Аполлону идти. Форбант в то время безбожный

С шайкой флегийцев пути заступал к святыням дельфийским.[483]

415 И о решенье тебя, Алкиона вернейшая, нежный

Предупреждает супруг. Но ее, лишь об этом узнала,

Холод пронзил до костей. Лицо ее стало бледнее

Бледного букса, и слез струи увлажнили ей щеки.

Трижды хотела сказать, и трижды струилися слезы.

420 И, прерывая свои задушевные жалобы всхлипом,

Молвит: «Какую вину допустила я, милый, что мыслью

Ты отвратился? Куда твоя прежняя делась забота?

Ныне ты можешь уйти, Алкиону спокойно покинув,

Люб тебе длительный путь, — я издали стала милее!

425 Лишь бы по суше ты шел, — печалиться буду я так же, —

Страха не будет зато; тосковать мне тогда без боязни:

Сердце страшит мне вода, унылое зрелище моря.

На побережье на днях я разбитые видела доски;

И на холмах погребальных, без тел, — имена прочитала.

430 Да не обманет души уверенность ложная, друг мой,

Что Гиппотад[484] тебе тесть, который могучие ветры

Держит в темнице и зыбь по желанью смиряет морскую.

Если он выпустит их и они овладеют зыбями,

Им не запретно ничто, перед ними земля беззащитна

435 Вся, беззащитны моря; они гонят и по небу тучи,

И вытряхают огонь багряный, сшибаясь жестоко.

Знала я их хорошо, да, знала; я маленькой часто

Видела их у отца и тем более знаю опасность.

Если решенье твое никакими нельзя уж мольбами,

440 Милый супруг, изменить и отправишься ты непременно, —

В путь возьми и меня. Всему мы подвергнемся вместе.

Не устрашусь я ничем, все сама испытаю. Снесем мы

Вместе что ни случись и по морю вместе помчимся!» —

Молвит Эолова дочь. Словами ее и слезами

445 Тронут был звездный супруг. Он не меньше любовью пылает,

Но путешествия все ж отложить не желает морского

И, чтоб опасности с ним Алкиона делила, — не хочет.

Много он ей говорил в утешение робкому сердцу, —

Тщетно: ничем убедить не может ее. Добавляет

450 Ей в облегчение так, — лишь этим склонил он супругу:

«Длительно всякое мне промедленье; тебе обещаю

Отчим огнем, я вернусь — коль будет судеб изволенье —

Раньше, чем дважды луна успеет достичь полнолунья».

При обещанье таком на возврат в ней возникла надежда.

455 Тотчас велит он сосновый корабль из гавани вывесть,

В море спустить и его оборудовать всем снаряженьем.

И, увидавши корабль, как будто в грядущем читая,

В ужас пришла Алкиона, и слез заструились потоки.

Мужа она обняла и устами печальными, в горе,

460 Молвит «прости» наконец и, промолвив, без чувств упадает.

Но уж торопит Кеик, и юноши, сдвоенным рядом,

К груди могучей уже придвигают гребущие весла,

Ровными волны они разрезают ударами. Очи

Влажные тут подняла Алкиона и видит супруга,

465 Как он на гнутой корме стоит и машет рукою.

Знакам его отвечает она. Земля отступает

Дальше; скоро и лиц различить уже очи не в силах;

Все ж, пока можно, следит она взором за судном бегущим;

А как уже и корабль не могла в отдалении видеть,

470 Стала на парус смотреть, высоко трепетавший на мачте.

А как и парус исчез, ушла, опечалена, в спальню

И на пустую постель прилегла; вновь вызваны слезы

Ложем и местом; ей все говорит об утраченном друге!

Вышли из порта они. Дуновенье гребцов заменило.

475 Боком уже мореход обращает висящие весла;

Реи на самом верху помещает он мачт и полотна

Все наставляет и в них принимает поднявшийся ветер.

Вот полдороги уже — но, конечно, не больше — по водам

Судно проплыло, и был еще берег противный далёко, —

480 Вдруг перед ночью белеть набухавшими волнами море

Начало, сразу сильней стал дуть неожиданный ветер.

«Верхние реи снимать! живей! — восклицает в тревоге

Кормчий. — Эй! Привязать полотнища к мачтам, не медлить!»

Так он велит, — но мешает уже налетевшая буря.

485 Голоса слышать уже не дают грохотанием волны;

Сами спешат моряки тем не менее вытащить весла;

Те — укрепляют борты, паруса отнимают у ветра;

Черпает влагу иной, льет воду же в воду морскую;

Этот схватился за снасть; пока действуют так без приказа,

490 Грозная буря растет; отовсюду жестокие ветры

В битву идут и крутят зыбей возмущенные глуби.

Кормчий в ужасе сам, признается себе, что не знает,

Как поступить, что ему запрещать, что приказывать должно, —

Тяжесть беды такова, настолько сильнее искусства!

495 Вправду, и крик моряков раздается, и весел скрипенье,

Воды набегом воды угрожают, и небо громами —

Волн громады встают с небесами как будто бы вровень,

Море и брызгами волн окропляет нашедшие тучи;

То поднимая со дна золотистый песок, принимает

500 Краску его, то черней становится стиксовой влаги;

То простирается вдруг и шумящею пеной белеет.

Вслед переменам его и трахинское[485] мечется судно:

То высоко вознесясь, как будто бы с горной вершины

Смотрит оно на долины внизу и на глубь Ахеронта[486],

505 То, как обстанут корабль опустившийся волны крутые,

Будто на небо вверх из аидовой смотрит пучины.

Борт, то и дело волной ударяем, грохочет ужасно, —

Он не слабее гремит, чем железный таран иль баллиста,

Чей потрясает удар крепостную уставшую стену;

510 Или чем дикие львы, что бегут, на ходу удвояя

Силы, грудью вперед, навстречу протянутым копьям.

Так устремлялась вода под порывом восставшего ветра

И подступала к снастям, и намного уж их превышала.

Клинья расшатаны; вот, воскового лишившись покрова,

515 Щели зияют, пути открывая погибельным водам.

Вот из разъявшихся туч широко извергаются ливни.

Можно подумать, что все опускается на море небо

Или что море само подымается к хлябям небесным.

Дождь промочил паруса, с небесными водами воды

520 Моря смешались, и нет ни проблеска в черном эфире.

Вкупе бессветную ночь гнетут ее темень и буря;

Их разрывают одни, полыханьями мрак озаряя,

Молнии. Молний огнем загораются бурные воды.

И уж ввергается внутрь через дыры бортовой обшивки

525 Водный поток; как солдат, из всего превосходнейший строя,

Что наконец, подскочив к стенам защищенного града,

Видит свершенье надежд и, зажженный желанием славы,

Стену один среди тысяч мужей наконец занимает, —

Так о крутые бока ударяли жестокие волны;

530 Все же могучее всех был приступ девятого вала!

Он лишь тогда перестал штурмовать корабль истомленный,

Как запрокинулся внутрь, за борт плененного судна.

Все же часть моря еще кораблем овладеть устремлялась,

Часть наполняла корабль. И не менее все трепетали,

535 Нежели в граде, когда пробивают одни крепостную

Стену, другие меж тем ее изнутри занимают.

Слабо искусство. Дух пал. И сколько валов ни нахлынет, —

Кажется, — что ни волна, то мчатся и рушатся смерти!

Этот расплакался, тот отупел, другой называет

540 Счастьем обряд похорон иль богов почитает обетом, —

Руки напрасно воздев к небесам, невидимым взору,

Молит о помощи; тот — отца вспоминает и братьев;

Этот — с имуществом дом, — что каждый на бреге оставил.

Но к Алкионе Кеик устремлен. На устах у Кеика

545 Лишь Алкиона одна. Ее хоть одной он желает, —

Рад, что не с ними она. Он жаждет родные пределы

Вновь увидать, обратить на дом свой последние взоры.

Только не знает, где он, столь сильным море вскипает

Водоворотом, а тень, наведенная черною тучей,

550 Небо окутала все и образ удвоила ночи.

Сломлена мачта, сразил ее вихрь, из туч налетевший,

Сломлен и руль, и, добычей гордясь, высоко подымаясь,

Как победитель волна на согбенные воды взирает

И тяжело, как будто весь Пинд с Афоном с их места

555 Кто-то спихнул и стремглав опрокинул в открытое море,

Рушится в бездну сама и силой удара и веса

Вглубь погружает корабль. Немалая часть мореходов

Тяжкой пучиной взята, на воздух уже не вернувшись,

В бездне погибель нашла; другие схватились за части

560 Судна разбитого; сам рукою, державшею скипетр,

Стиснул Кеик обломок весла. К отцу он и к тестю

Тщетно взывает, увы! Но жена Алкиона не сходит

С уст пловца. Он ее вспоминает, о ней говорит он.

Чтобы пред очи ее был мертвый он выброшен морем,

565 Молит, чтоб руки друзей возвели ему холм надмогильный.

Только позволит волна уста разомкнуть, он далекой

Имя супруги твердит, под водою — и то его шепчет.

Но над волнами меж тем вдруг черная водная арка

Рушится, пеною вод погруженную голову кроя.

570 И Светоносец в ту ночь был темен, его невозможно

Было признать, поскольку с высот отлучиться Олимпа

Не дозволялось, свой лик он густыми закрыл облаками,

Дочь Эола меж тем, о стольких не зная несчастьях,

Ночи считает; уже разбирает поспешно, какие

575 Платья наденет Кеик; в какие, когда он вернется,

Ей нарядиться самой: о возврате мечтает напрасно!

Всем между тем божествам приносила она воскуренья,

Боле, однако же, всех почитала святыню Юноны;

Ради супруга, — уже неживого! — алтарь посещала.

580 Чтобы супруг ее был невредим, чтобы он возвратился,

В сердце молила, чтоб ей предпочесть не подумал другую, —

Этого лишь одного из стольких достигла желаний!

Дольше богиня терпеть не могла, что за мертвого мужа

Просит она; чтоб алтарь оградить от молений зловещих,

585 Молвит: «Ирида, моей вернейшая вестница воли!

Быстро отправься ко Сну в наводящую дрему обитель

И прикажи, чтобы он Алкионе послал в сновиденье

Мужа покойного тень, подобие подлинной смерти!»

Молвила так, — и в покров облекается тысячецветный

590 Вестница и, небеса обозначив округлой дугою,

В скрытый под скалами дом отлетела царя сновидений.

Близ Киммерийской земли,[487] в отдаленье немалом, пещера

Есть, углубленье в горе, — неподвижного Сна там покои.

Не достигает туда, ни всходя, ни взойдя, ни спускаясь,

595 Солнце от века лучом: облака и туманы в смешенье

Там испаряет земля, там смутные сумерки вечно.

Песней своей никогда там птица дозорная с гребнем

Не вызывает Зарю; тишину голоса не смущают

Там ни собак, ни гусей, умом собак превзошедших.

600 Там ни скотина, ни зверь, ни под ветреным веяньем ветви

Звука не могут издать, людских там не слышится споров.

Полный покой там царит. Лишь внизу из скалы вытекает

Влаги летейской родник; спадает он с рокотом тихим,

И приглашают ко сну журчащие в камешках струи.

605 Возле дверей у пещеры цветут в изобилии маки;

Травы растут без числа, в молоке у которых сбирает

Дрему росистая ночь и кропит потемневшие земли.

Двери, которая скрип издавала б, на петлях вращаясь,

В доме во всем не найти; и сторожа нет у порога.

610 Посередине кровать на эбеновых ножках с пуховым

Ложем, — неявственен цвет у него и покров его темен.

Там почивает сам бог, распростертый в томлении тела.

И, окружив божество, подражая обличиям разным,

Всё сновиденья лежат, и столько их, сколько колосьев

615 На поле, листьев в лесу иль песка, нанесенного морем.

Дева едва лишь вошла, сновиденья раздвинув руками,

Ей преграждавшие путь, — засиял от сверканья одежды

Дом священный. Тут бог, с трудом отягченные дремой

Очи подъемля едва и вновь их и вновь опуская

620 И упадающим вновь подбородком о грудь ударяясь,

Все же встряхнулся от сна и, на ложе привстав, вопрошает, —

Ибо ее он признал, — для чего появилась. Та молвит:

«Сон, всех сущих покой! Сон между бессмертных тишайший!

Мир души, где не стало забот! Сердец усладитель

625 После дневной суеты, возрождающий их для работы!

Ты сновиденьям вели, что всему подражают живому,

В город Геракла пойти, в Трахины, и там Алкионе

В виде Кеика предстать, и знаки явить ей крушенья.

Это — Юноны приказ». Передав порученье, Ирида

630 Вышла. Дольше терпеть не в силах была испарений;

Сон стал в теле ее разливаться, — она убежала

И возвратилась к себе на той же дуге семицветной.

Сон же из сонма своих сыновей вызывает Морфея, —

Был он искусник, горазд подражать человечьим обличьям, —

635 Лучше его не сумел бы никто, как повелено было,

Выразить поступь, черты человека и звук его речи.

Перенимал и наряд и любую особенность речи,

Но подражал лишь людям одним. Другой становился

Птицей, иль зверем лесным, или длинною телом змеею.

640 Боги «Подобным» его именуют, молва же людская

Чаще «Страшилом» зовет. От этих отличен искусством

Третий — Фантаз: землей, и водой, и поленом, и камнем, —

Всем, что души лишено, он становится с вящим успехом.

Эти царям и вождям среди ночи являют обычно

645 Лики свои; народ же и чернь посещают другие.

Ими старик пренебрег; из братьев всех он Морфея,

Чтоб в исполненье привесть повеления Таумантиды,

Выбрал; и снова уже, обессилен усталостью томной,

Голову Сон преклонил и на ложе простерся высоком.

650 Вот Морфей полетел, на крыльях рея бесшумных,

Сквозь темноту, и спустя недолгое время явился

В град гемонийский, и там отложил свои крылья и принял

Облик Кеика-царя, и отправился, в облике новом,

Иссиня-желт, без кровинки в лице, без всякой одежды,

655 К ложу несчастной жены и стал там; мокры казались

И борода, и волос обильно струящихся пряди.

Так, над постелью склонясь и лицо заливая слезами,

Молвил: «Несчастная, ты узнаешь ли Кеика, супруга?

Или мне смерть изменила лицо? Вглядись: ты узнаешь;

660 Но не супруга уже обретешь, а призрак супруга.

Не помогли мне, увы, твои, Алкиона, обеты!

Да, я погиб. Перестань дожидаться меня в заблужденье!

Судно застиг грозовой полуденный, в Эгеевом море,

Ветер. Носил по волнам и разбил дуновеньем ужасным.

665 Эти уста, что имя твое призывали напрасно,

Воды наполнили; то не рассказчик тебе возвещает,

Коему верить нельзя, и не смутные слухи ты слышишь, —

Сам о себе говорю, потерпевший кораблекрушенье!

Встань же; плакать зачни; оденься в одежды печали;

670 Без возрыданий, жена, не отправь меня в Тартар пустынный!»

Голос прибавил Морфей, который она за супружний

Голос могла бы принять; и казалось, доподлинно слезы

Он проливает; в руках — движения были Кеика.

И застонала в слезах Алкиона; все время руками

675 Движет во сне; но, к телу стремясь, лишь воздух объемлет

И восклицает: «Постой… Куда ж ты? Отправимся вместе!»

Голосом, видом его смущена, отряхает, однако,

Дрему и прежде всего озирается, все ли стоит он

Там, где виден был ей. Но, встревожены голосом, слуги

680 Свет внесли; и когда не нашли его, как ни искали,

Бить себя стала в лицо, на груди разрывая одежды,

Ранит и грудь. Волос распустить не успела — стрижет их, —

И на вопрос, отчего она плачет, кормилице молвит:

«Нет Алкионы уже, нет больше! Мертвою пала

685 Вместе с Кеиком своим. Прекратите слова утешенья!

В море супруг мой погиб: я видела, я распознала;

Руки простерла его задержать, как стал удаляться, —

Тенью он был! Все ж тень очевидна была; то супруга

Подлинно тень моего. Но ежели спросишь, — другим был

690 Облик его, необычным; лицом не сиял он, как прежде,

Бледный он был и нагой, со струящимися волосами

Перед несчастною мной! На этом вот месте стоял он

В образе жалком, — искать я стала, следов не видать ли, —

Вот оно, вот оно то, что вещую душу страшило!

695 Чтобы за ветром вослед он не плыл, я его умоляла;

Как я хотела, чтоб он, коль уже отправлялся на гибель,

Взял с собой и меня! С тобою бы надо, с тобою

Плыть мне. Поскольку во всю мою жизнь ничего не свершила

Я несовместно с тобой, — пусть были б и в смерти мы вместе! —

700 Я погибаю одна. Одну меня бурею носит:

Нет меня в море, но все ж я у моря во власти: и моря

Горше да будет мне мысль, что стану стараться напрасно

Жизни срок протянуть, а с ней и великую муку!

Не постараюсь я, нет, тебя не оставлю, мой бедный!

705 Спутницей тотчас к тебе я отправлюсь, — и если не урна

Свяжет в могиле двоих, то надпись надгробная. Если

Кости к костям не прильнут, хоть имени имя коснется».

Больше сказать не могла от страданья. Прервал ее слово

Плач, и жалобный стон из убитого сердца исторгся.

710 Утро пришло, и в тоске Алкиона выходит на берег

К месту, откуда она на отплывшего мужа глядела.

Молвит: «Медлил он здесь, здесь, — молвит, — парус он поднял,

Здесь на морском берегу он меня целовал…» — повторяет.

Все, что свершилось тогда, пред очами встает; и на море

715 Бросила взор; в волнах на большом расстоянии что-то

Видится ей — будто тело плывет. Сначала не может,

Что там такое, решить. Но лишь малость приблизились волны —

Явственно тело она признает, хоть оно и далёко.

Пусть не знала, кто он, но, видя, что жертва он моря,

720 Знаком дурным смущена, льет слезы над ним, незнакомым:

«Горе тебе, о бедняк, и твоей — коль женат ты — супруге!»

Тело меж тем на волнах приближалось. Чем долее смотрит,

Меньше и меньше она сомневается; вот уже близко,

Около самой земли: уже распознать его можно.

725 Смотрит: то был ее муж! «Он, он!» — восклицает и сразу

Волосы, платье, лицо раздирает; дрожащие руки

Тянет к Кеику она, — «Ах, так-то, супруг мой любимый,

Так-то, мой бедный, ко мне возвращаешься?» — молвит. У моря

Есть там плотина, людьми возведенная: первое буйство

730 Волн разбивает она и напор водяной ослабляет.

Вот вскочила туда, и — не чудо ли? — вдруг полетела.

Вот, ударяя крылом, появившимся только что, воздух,

Стала поверхность волны задевать злополучная птица,

И на лету издавали уста ее жалобы полный,

735 Скорбный как будто бы звук трещанием тонкого клюва.

Вот прикоснулась она к немому бескровному телу,

Милые члены держа в объятии крыльев недавних,

Тщетно лобзанья ему расточает холодные клювом.

То ли почувствовал он, иль почудилось ей, что приподнял

740 Он из прибоя лицо, толкуют по-разному; только

Чувствовал он. Наконец пожалели их боги, и оба

В птиц превратились они; меж ними такой же осталась,

Року покорна, любовь; у птиц не расторгся их прежний

Брачный союз: сочетают тела и детей производят.

745 Зимней порою семь дней безмятежных сидит Алкиона

Смирно на яйцах в гнезде, над волнами витающем моря.

По морю путь безопасен тогда: сторожит свои ветры,

Не выпуская, Эол, предоставивши море внучатам.

Некий старик увидал, как они по широким просторам

750 Носятся, и похвалил их любовь, неизменную вечно.

Некий другой, или, может быть, он, говорит: «Но и эта

Птица, которую ты замечаешь в морях, на поджатых

Ножках, этот нырок, широко раскрывающий глотку,

Тоже потомство царей. Коль имеешь охоту спуститься

755 По родословной к нему, то знай, что предки у птицы —

Ил, Ассарак, Ганимед, что Юпитером в небо похищен,

Старец Лаомедонт и Приам, последние Трои

Дни переживший: нырок был некогда Гектору братом.

Если б его не застигла судьба в его юности ранней,

760 Может быть, не был бы он и по имени Гектора ниже.

Хоть и Димантова дочь[488] породила младенца, однако

Ходит молва, что Эсак был тайно на Иде тенистой

Алексироей рожден, отец же Граник ей двурогий.[489]

Он не любил городов. Из пышных хором убегал он

765 В чащи глухие лесов, в местах проводил свое время

Необитаемых, — гость в илионских собраниях редкий.

Всё же был сердцем не груб, не была для любви недоступна

Грудь его. Часто в лесах ловил он Гесперию-нимфу.

Раз увидал он ее на бреге родимом Кебрена,

770 Как, по плечам распустив волоса, их сушила на солнце.

Нимфа бежит от него, как от серого волка в испуге

Лань, как, попавшись вдали от привычного озера, утка

Мчится от ястреба. Так и троянский герой догоняет

Нимфу, так, быстр в любви, настигает он быструю в беге.

775 Вдруг, в траве не видна, убегающей ногу гадюка

Зубом пронзила кривым и яд свой оставила в теле.

Кончились бегство и жизнь. Бездыханную нимфу безумный

Обнял Эсак и кричит: «О, зачем, о, зачем догонял я!

Не побоялся змеи! Не желал я подобной победы!

780 Бедную ныне тебя мы вдвоем погубили: гадюка

Ранила, я же — причиною был, и змеи нечестивей

Буду, коль в смерти своей не найду искупления смерти!»

Вымолвил — и со скалы, шумящим подточенной морем,

Кинулся в волны. Его пожалела Тетида, и мягким

785 Было паденье его: поплывшего в море одела

Перьями. Не получил на желанную смерть изволенья

Любящий и возмущен, что жить против воли придется;

Против себя восстает, из жилища несчастного жаждет

Выпрянуть — и уж от плеч молодые подъемлются крылья,

790 Вот он взлетает и вновь повергается телом на волны.

Крылья смягчают удар; в неистовстве вглубь головою

Мчится Эсак, без конца вновь смерти дорогу пытая.

Он исхудал от любви; на ногах его длинны суставы,

Так же и шея длинна; голова же — далёко от тела.

795 Любит моря, и прозванье его — от ныряния в море».

КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ

Старый не ведал Приам, что Эсак, став отныне пернатым,

Жив, — и рыдал. Над холмом, на котором лишь значилось имя,[490]

С братьями вместе свершал поминки напрасные Гектор.

И лишь Парис не присутствовал там на печальных обрядах.

5 Только что долгую брань, похитив супругу,[491] занес он

В землю родную свою, и тысяча следом союзных

Шла кораблей и на них всем скопом народы пеласгов,

И не замедлила б месть, когда бы свирепые ветры

По морю путь не прервали, когда б в земле Беотийской

10 Не задержала судов изобильная рыбой Авлида[492].

Жертву Юпитеру, тут по обычаю предков готовить

Стали, и древний алтарь уж зарделся огнем возожженным;

Вдруг увидали змею голубую данайцы[493]: всползала

Вверх по платану она поблизости начатой жертвы.

15 Было в вершине гнездо, в нем восемь птенцов находилось;

Всех их, также и мать, что летала вкруг горькой утраты,

Вдруг пожирает змея и в жадной скрывает утробе.

Остолбенела толпа, но, правды провидец, гадатель,

Фестора сын[494] говорит: «Победим! Веселитесь, пеласги!»

20 Троя падет, но наши труды долговременны будут,

Девять же птиц как девять годов он брани толкует.

Молвил, змея ж, как была обнявшей зеленые ветки,

Камнем стала, но вид навсегда сохранила змеиный.

Все ж продолжает Нерей в аонийских свирепствовать водах,

25 Воинств не хочет везти. Полагают иные, что стены

Трои жалеет Нептун, ибо он вкруг града возвел их, —

Только не Фестора сын: он не может не знать, не скрывает,

Что укротить надлежит гнев Девы-богини[495] — девичьей

Кровью. Когда победило любовь всенародное дело,

30 Царь[496] — отца победил, и, чтоб чистой пожертвовать кровью,

Пред алтарем, меж рыдавших жрецов, Ифигения стала, —

Покорена богиня была: всем очи покрыла

Облаком вдруг и в толпе, при служенье, меж гласов молебных,

Деву Микен, — говорят, — заменила подставленной ланью.

35 Лишь долженствующим ей убиеньем смягчилась Диана,

Как одновременно гнев прекратился и Фебы и моря:

Тысяча тотчас судов, дождавшись попутного ветра

И натерпевшись в пути, к пескам прибывают фригийским.

Есть посредине всего, между морем, сушей и небом,

40 Некое место, оно — пограничье трехчастного мира.

Все, что ни есть, будь оно и в далеких пределах, оттуда

Видно, все голоса человечьи ушей достигают.

Там госпожою — Молва; избрала себе дом на вершине;

Входов устроила там без числа и хоромы; прихожих

45 Тысячу; в доме нигде не замкнула прохода дверями;

Ночью и днем он открыт, — и весь-то из меди звучащей:

Весь он гудит, разнося звук всякий и все повторяя.

Нет тишины в нем нигде, нигде никакого покоя,

Все же и крика там нет, — лишь негромкий слышится шепот.

50 Ропот подобный у волн морского прибоя, коль слушать

Издали; так в небесах, когда загрохочет Юпитер

В сумрачных тучах, звучат последние грома раскаты.

В атриях — толпы. Идут и уходят воздушные сонмы.

Смешаны с верными, там облыжных тысячи слухов

55 Ходят; делиться спешат с другими неверною молвью,

Уши людские своей болтовнею пустой наполняют.

Те переносят рассказ, разрастается мера неправды;

Каждый, услышав, еще от себя прибавляет рассказчик.

Бродит Доверчивость там; дерзновенное там Заблужденье,

60 Тщетная Радость живет и уныния полные Страхи;

Там же ползучий Раздор, неизвестно кем поднятый Ропот.

Там обитая, Молва все видит, что в небе творится,

На море и на земле, — все в мире ей надобно вызнать!

Распространила она, что с сильным пришли ополченьем

65 Греков суда; но нет, их встретил во всеоружье

Враг; проходы закрыл, защитить позаботился берег

Трои. Первым тогда от Гектора, волею рока,

Пал ты, Протесилай[497]! Недешево стоил данайцам

Бой и могучий душой, убиеньем прославленный Гектор!

70 Но и фригийцам[498] пришлось всю силу изведать ахейской

Длани и крови пролить немало. Уже и сигейский[499]

Берег багрился, и Кикн, потомок Нептунов, уж смерти

Тысячу предал мужей. Ахилл стоял в колеснице

И пелионским[500] копьем укладывал строи троянцев;

75 Он по рядам, или Кикна ища, или Гектора, встретил

Кикна, — и на десять лет отложилась Гектора гибель.

Вот, погоняя коней, ярмом блестящие шеи

Сжав, герой на врага колесницу направил; в могучих

Дланях потряс он копье, задрожавшее грозно, и молвил:

80 «Кто бы ты ни был, юнец, да станет тебе утешеньем

В смерти, что был ты копьем гемонийца заколот Ахилла!»

Так промолвил герой, — и копье вслед голосу взвилось,

Но хоть в ударах его никакой не случалось ошибки,

Он ничего не достиг наконечником брошенной пики.

85 Только лишь слабый удар поразил ему грудь, произносит

Тот: «Богини дитя, — ибо ты по молве мне известен, —

Что удивляешься так, что нет на груди моей раны?»

Он удивился и впрямь. «Мой шлем, который ты видишь,

С гривой коня золотой, щит — груз руки моей левой, —

90 Нет, я не ими спасен. Они — украшенье, и только.

Этого ради и Марс надевает доспехи; но если

Скину доспехи совсем, не меньше уйду невредимым.

Что-нибудь значит, что я не рожден Нереидой, но оным,

Кто над Нереем самим, над детьми и над морем владыка!» —

95 Молвил; и, целясь копьем в закругленье щита, в Эакида

Бросил его, и оно слой меди и кожи бычачьей

Девять пробило слоев и только в десятом застряло.

Вырвал герой острие и обратно дрожащую пику

Кинул могучей рукой. Двукратно поранено тело —

100 Все ж невредимо оно. Не пронзило и третье оружье

Незащищенного, грудь под удар поставлявшего Кикна.

Разгорячился Ахилл, как бык на открытой арене,

Что на дразнящую ткань пунцовую рогом ужасным

Тщится напасть, хоть чует, что ран избегает противник.

105 Иль отвалился с копья — глядит — наконечник железный?

Нет, на древке торчит. «Так, значит, рука ослабела?

На одного истощила она в ней бывшие силы!

Годной, однако, была, когда я Лирнесскую крепость[501]

Первым в прах разметал; когда Тенедос я и Фивы[502],

110 Ээтионов предел, наполнил их собственной кровью,

И Эолийский Каик багряным от кровопролитья

Тек, и копья моего мощь дважды почувствовал Телеф![503]

На побережии здесь немало убитых я сгрудил.

Вижу, моя тут рука и была и осталась пригодна!» —

115 Молвил; но, мало еще доверяя свершенному, прямо

Кинул в Мента копье, в ликийского простолюдина, —

Сразу ему и броню прободал, и грудь под бронею.

А как ударился тот головой полумертвой о землю,

Тотчас извлек он копье, из дымящейся раны и молвил:

120 «Руку свою узнаю и копье, с каким победил я.

Их я направлю в него и, молю, да успеха достигну!»

Так произнес и на Кикна напал; с пути не склонился —

В левом плече зазвенел, не избегнут противником, ясень

Но как от некой стены или твердой скалы отскочил он.

125 Там, где ударил Ахилл, он увидел, однако, что пятна

Крови на Кикне, и вот взвеселился герой — но напрасно:

Раны не было, — Кикн обагрен был Ментовой кровью.

В ярости шумно тогда Эакид с колесницы высокой

Спрянул и светлым мечом спокойно стоящего Кикна

130 С маху разит — и видит: броня и шелом прохудились,

Но посрамилось опять в твердокаменном теле железо.

Тут не стерпел Эакид и трижды, четырежды Кикна

Тылом округлым щита по лицу и вискам ударяет,

За уходящим идет, теснит то обманом, то боем

135 И не дает передышки ему, изумленному. Кикна

Страх обуял; задернул глаза его мрак; а покуда

Задом шагал он, ему среди поля стал камень преградой.

Тут, навалившись, его, лежащего навзничь, с огромной

Силою перевернул Эакид и повергнул на землю.

140 После, щитом и коленами грудь придавив ему крепко,

Шлема стянул он ремни, и они, охватив подбородок,

Горло сдавили, лишив и пути и дыхания душу.

И уж хотел с побежденного снять он доспехи, но видит:

Только доспехи лежат. Бог моря в белую птицу

145 Тело его обратил, и хранит она Кикново имя.[504]

Эти труды, многодневный их бой привели за собою

Отдых; оружье сложив, враги прекратили сраженье.

Бдительно стража блюдет крепостные фригийские стены,

Бдительно стража блюдет аргосские рвы крепостные.

150 Вот и торжественный день наступил, и Ахилл, победитель

Кикна, умилостивлял Палладу закланьем телицы.

На раскаленный алтарь положил он сваренные части,

И заструился в эфире дым жертвы, бессмертным угодный;

Пламя свое унесло, остальное назначено пиру.

155 Вот и вожди возлежат и досыта жареным мясом

Полнят утробы, вином облегчают заботы и жажду.

Их услаждала в тот раз не кифара, не пенье, не звуки

Длинных флейт о многих ладах, прорезанных в буксе, —

Ночь в разговорах течет, и доблесть — предмет их беседы.

160 Передают о победах своих и врага. Им отрадно

Между собой вспоминать об опасностях, ими столь часто

Преодоленных; о чем говорить подобало Ахиллу?

Да и о чем говорить подобало в шатре у Ахилла?

Больше всего на устах пораженье недавнее Кикна

165 Было, и все изумлялись тому, что бойца молодого

Тело пронзить не могло никакое копье, что поранить

Нечего думать его, что юноша ломит железо.

Сам Эакид в изумлении был и ахейские мужи.

Нестор промолвил тогда: «На вашем веку был один лишь

170 Пренебрежитель копья, никаким не сразимый ударом, —

Кикн; а я видел в дни давние, как невредимым

Телом тысячи ран выносил Кеней перхебеец,

Славный делами Кеней перхебеец, который на склоне

Офриса жил. Но еще удивительней быль о Кенее:

175 Женщиной он родился». Небывалым взволнованы чудом

Все — и просят его рассказать, и Ахилл между ними:

«Молви, затем что у всех одинакова слушать охота,

Красноречивый старик, премудрость нашего века,

Кто был Кеней, как в пол обратился противуположный,

180 В деле военном каком, в бореньях какого сраженья

Знал ты его; кем был побежден, коль был побеждаем?»

Старец в ответ: «Хоть мне и помехой глубокая древность,

Хоть ускользает уже, что видел я в ранние годы,

Многое помню я все ж, но из воинских дел и домашних

185 Больше, однако, других мне врезались эти событья

В память. Если кому даровала глубокая старость

Многих свидетелем дел оказаться — так мне, ибо прожил

Двести я лет и теперь свой третий уж век проживаю.

Славилась дивной красой — Элата потомство — Кенида,

190 Краше всех дев фессалийских была; в городах по соседству,

Также в твоих, о Ахилл, — ибо тех же ты мест уроженец, —

Многих она женихов оставалась напрасным желаньем.

Может быть, сам бы Пелей посвататься к ней попытался,

Только владел он тогда твоей уже матери ложем

195 Иль обещанье имел. Кенида, однако же, замуж

Не выходила. Ее, на пустынном блуждавшую бреге,

Бог обесчестил морской; об этом молва разносилась.

Возвеселился Нептун, любви той новой отведав.

«Пусть пожеланья твои, — он сказал, — исполнятся тотчас!

200 Что по душе — выбирай!» — и об этом молва разносилась.

«Оскорблена я тобой, и немало мое пожеланье:

Чтоб никогда не терпеть мне подобного, — так отвечала, —

Женщиной пусть перестану я быть: вот дар наилучший!»

Низким голосом речь заключила, мужским показаться

205 Мог он — мужским уже был: бог моря широкого просьбу

Девы уже исполнял, — и так содеял, чтоб телу

Раны грозить не могли и оно от копья не погибло.

Радуясь дару, Кеней ушел; в мужских упражненьях

Стал свой век проводить, по полям близ Пенея скитаясь.

210 С Гипподамией свой брак справлял Пирифой Иксионов.[505]

Вот тучеродных зверей — лишь столы порасставлены были —

Он приглашает возлечь в затененной дубравой пещере.

Были знатнейшие там гемонийцы; мы тоже там были.

Пестрой толпою полна, пированьем шумела палата.

215 Вот Гименея поют, огни задымились у входа,

И молодая идет в окружении женщин замужних,

Дивнопрекрасна лицом. С такою супругой — счастливцем

Мы Пирифоя зовем, но в предвестье едва не ошиблись,

Ибо твое, о кентавр из свирепых свирепейший, Эврит,

220 Сердце вино разожгло и краса молодой новобрачной,

В нем опьянения власть сладострастьем удвоена плотским!

Сразу нарушился пир, столы опрокинуты. Силой

Вот уже буйный схватил молодую за волосы Эврит,

Гипподамию влачит, другие — которых желали

225 Или могли захватить; казалось, то — город плененный.

Криками женскими дом оглашаем. Вскочить поспешаем

Все мы, и первым воскликнул Тезей: «Сумасбродство какое,

Эврит, толкает тебя, что при мне при живом оскорбляешь

Ты Пирифоя, — двоих, не зная, в едином бесчестишь?»

230 Духом великий герой не задаром об этом напомнил:

Он наступавших отбил, отымает у буйных добычу.

Эврит на это молчит; не может таким он деяньям

Противустать на словах. Руками он наглыми лезет

Мстителю прямо в лицо, благородную грудь ударяет.

235 Рядом случился как раз, от литых изваяний неровный,

Древний кратер; огромный сосуд — сам огромней сосуда —

Поднял руками Эгид и в лицо супротивника бросил.

Сгустки крови, и мозг, и вино одновременно раной

Тот извергает и ртом и, на мокром песке запрокинут,

240 Тщится лягнуть. Разожглись двуприродные братья от крови,

Наперерыв, как один, восклицают: «К оружью! К оружью!»

Пыла вино придает. И вот, зачиная сраженье,

Хрупкие кади летят, и кривые лебеты, и кубки, —

Утварь пиров, а теперь — убийственной брани орудье!

245 Первым Амик Офионов дерзнул с домашней святыни

Нагло ограбить дары; решился он первым алтарный

Тяжкий светильник схватить, где обильно сияли лампады,

И, высоко приподняв, как будто он белую шею

Жертвы священной — быка — собирался ударить секирой,

250 Лоб им, лапифа разбил Келадонта; разбил лицевые

Кости и перемешал, и узнать уж нельзя Келадонта,

Выпали яблоки глаз; лишь кости лица размозжил он,

Нос вдавился вовнутрь, пройдя серединою нёба.

Гнутую ножку стола схватив кленового, наземь

255 Недруга грохнул Пелат, — тот свесил на грудь подбородок.

И между тем как плевал он с кровью багровые зубы,

Ранил вторично его и в Тартар к теням отправил.

Рядом стоящий Гриней, на дымящийся жертвенник глядя

Взором ужасным, сказал: «Отчего б не пустить его в дело?»

260 Поднял огромный алтарь он со всеми его пламенами

И в середину метнул наступавших лапифов, и двое

Были придавлены им, — Бротейд и Орион; Орион

Той был Микалой рожден, молва о которой ходила,

Что заклинаньем луну низводить она может на землю.

265 «Это тебе не пройдет, оружия только б достало!» —

Молвил Эксадий; как раз в замену оружья оленьи

Тут оказались рога, — на высокой сосне приношенье.

В очи Гриней поражен был этою ветвью двойною, —

И выпадают глаза, их часть на рогах застревает,

270 Часть течет по браде и свисает с запекшейся кровью.

Вот с середины схватил алтаря головню сливяную,

Жарко горевшую, Рет и стоявшему справа Хараку

Голову ею разбил под защитой волос золотистых.

Быстро занявшись огнем, подобно созревшим колосьям,

275 Волосы вспыхнули, кровь, от огня закипевшая в ране,

Страшно шипеть начала, как железа кусок раскаленный

Докрасна, если его кривлеными мастер щипцами

Вытащит вон из огня и в воду опустит — железо

Тут и шипит и свистит, погрузясь в забурлившую воду.

280 Раненный Ретом лапиф от торчащих волос отряхает

Жадный огонь и, порог от земли оторвав, подымает

На плечи, — груз для волов! Но метнуть во врага помешала

Самая тяжесть его; товарища каменной глыбой

Он невзначай придавил — Кометея, стоявшего рядом.

285 Радости Рет не сдержал. «Об одном я молю, — он воскликнул, —

В стане да будут твоем остальные все так же могучи!»

И повторяет удар вполовину сгоревшим поленом.

Трижды, четырежды швы головные ударом тяжелым

Он разломил, и в мозгу истекающем кости засели.

290 Вот, победив, он напал на Эвагра, Корита, Дрианта.

Отрок, которому пух покрыл лишь недавно ланиты,

Мертвым повержен Корит. «Что за славу себе приобрел ты,

С мальчиком сладив?» — Эвагр восклицает. Но больше промолвить

Рет не позволил ему. Он багряное пламя, свирепый,

295 Вставил в раскрывшийся рот и в грудь вогнал. За тобою

Также, могучий Дриант, он мчится, огонь обращая

Вкруг головы. Но тебя не постигла такая же гибель, —

Ты, пока тот ликовал, что в бою неизменно успешен,

Кол обожженный ему — где плечо начинается — вставил.

300 Тут застонал и с трудом кол вырвал из кости могучей

Рет и бежит, на ходу обливаясь собственной кровью.

В бегство пустились Орней, и Ликаб, и в правую руку

Раненный тяжко Медон, бежали Тавмант с Пизенором;

Также проворностью ног до того побеждавший любого

305 Мермер медлительно шел, тяжелою мучимый раной.

Фол, Меланей, и Абант, знаменитый охотник на вепрей,

И, понапрасну своих отвращавший от боя, гадатель

Астил: он Нессу сказал, который ранений боялся:

«Ты не беги: сохраняют тебя для стрелы Геркулеса!»

310 Ни Эврином, ни Ликид, ни Арей, ни Имбрей не сумели

Смерти избегнуть. Их всех поразила Дрианта десница

Спереди. Также и ты был спереди ранен, хоть тылом

Был обращен, убегая, Креней. Назад обернувшись,

Тяжким ударом меча меж глаз поражен был в то место

315 Лба, где нижняя часть с носовой сочетается костью.

В шуме таком, от вина, которое пил он без меры,

Сонный лежал, не проснувшись, Афид; рукой ослабевшей

Все еще чашу держал с разбавленным Вакховым соком.

В шкуру мохнатую был он укутан медведицы осской.

320 Издали видя его, хоть тот и не поднял оружья,

Пальцы вставляя в ремни, — «Пить будешь вино ты с водою

Стиксовой!» — молвил Форбант и в юношу без промедленья

Дрот свой метнул, — и попал с наконечником кованым ясень

В шею Афида, пока он лежать продолжал, запрокинут.

325 Смерти своей не почувствовал он. Из полной гортани

Черная кровь потекла и на ложе, и в винную чашу.

Видел еще, как пытался Петрей желудями покрытый

Выдернуть дуб из земли, но, когда заключил он в объятья

Дерево, начал качать, поколебленный ствол потрясая,

330 Вдруг Пирифоя копье, угодившее в ребра Петрею,

К крепкому дубу его пригвоздило могучею грудью.

От Пирифоя погиб достославного Лик, говорили,

От Пирифоя — Хромид. Но меньше доставили чести

Оба они победившему их, чем Дектид и Гелоп:

335 Гелопа он проколол, сквозь голову путь проложил он:

В правое ухо войдя, дрот вышел из левого уха.

Диктид в то время бежал с горы двухвершинной, и, в страхе

От поспешавшего вслед уходя Иксионова сына,

В пропасть низвергся кентавр и тяжестью тела огромной

340 Вяз поломал, и кишки на поломанном вязе повисли.

Мститель приспел Афарей и, скалу от горы оторвавши,

Кинуть в Эгида готов; но пока он готовился, этот

Предупреждает его, ствол дуба метнув, и ломает

Локоть огромный: но нет ему времени, нет и охоты

345 Смерти без проку его предавать, — Биенору-гиганту,

Кроме себя никого не носившему, на спину прянул;

В ребра колени упер и, волосы левой рукою

Крепко схватив и держа, лицо узловатой дубиной

Грозное он раздробил и череп, твердого тверже.

350 Дубом Медимна сразил и метателя копий Ликота,

И Гиппозона, чья грудь бородой защищалася длинной,

Он уложил, и Рифея, леса превзошедшего ростом;

И приводившего с гор в свой дом зачастую живыми

Пойманных им медведей, свирепо рычащих, Терея.

355 Дольше не может стерпеть боевых Тезея успехов

Демопеон: из твердой земли суковатую с корнем

Древнюю вырвать сосну с превеликим усилием тщится.

Вырвать, однако, не смог: сломав, в противника бросил.

Но далеко от удара Тезей отстранился, Палладой

360 Предупрежденный, — ему самому так верить хотелось!

Рухнула все же сосна не напрасно: высокому ростом

Крантору с левым плечом всю грудь отделила от шеи.

Оруженосцем, Ахилл, у отца твоего состоял он.

Некогда, бой проиграв, владыка долопов, Аминтор,

365 Дал Эакиду его залогом мира и дружбы.

Только увидел Пелей, сколь он мерзостной раной разодран

Молвил: «Прими, из юношей всех мне любезнейший, Крантор,

Дар поминальный!» — и сам могучею кинул рукою

Ясеневое копье, всей силою гнева, в кентавра.

370 Клетку грудную оно прорвало и внутри, меж костями,

Затрепетало, — рукой тот вынул без кончика древко;

Кончик не вышел совсем: застряв, задержался он в легком.

Боль ему сил придала; на противника, в лютой досаде,

Он поднялся и его лошадиными топчет ногами.

375 Шлемом Пелей и щитом принимает кентавра удары.

Плечи спешит защитить, наготове он держит оружье,

И из-за плеч мечом две груди зараз поражает.

Раньше он смерти предал Флегрея, однако, и Гила —

Издали; а Гифиной и Кланид в непосредственной схватке

380 Пали; погиб и Дорил, — покрывал себе голову волчьей

Шкурою он и вместо копья возносил, угрожая,

Бычьи кривые рога, обагренные кровью обильной.

Силы мне гнев придает, говорю я ему: «Так увидишь,

Сколь эти бычьи рога моему уступают железу!»

385 Дрот я в кентавра метнул. Он не мог уж удара избегнуть,

Правой рукой себе лоб заградил, защищаясь от раны.

Тотчас со лбом была сшита рука. Крик подняли. Ближе

Бывший Пелей, меж тем как лежал тот с тяжкою раной,

Посередине в живот мечом поразил его насмерть.

390 Тот привскочил и кишки по земле, разъяренный, волочит;

Стал их топтать, волоча; истоптав, разорвал, и ногами

Сам же запутался в них, и с пустым пал чревом на землю.

В этом сраженье, Киллар, ты не был спасен красотою, —

Ежели мы красоту за такою породой признаем.

395 Лишь зачалась борода и была золотой; золотые

Падали волосы с плеч, половину скрывая предплечий.

Милая честность в лице; голова его, плечи и руки,

Грудь, мужская вся часть знаменитые напоминала

Статуи скульпторов; часть, что коня изъявляет подобье, —

400 Не уступала мужской. Придай ему голову, шею —

Кастору будет под стать! Так удобна спина, так высоко

Мышцы приподняли грудь! И весь-то смолы он чернее,

И белоснежен лишь хвост, и такие же белые ноги;

Многих из рода его возбуждал он желанья. Пленила

405 Лишь Гилонома его. Никакая меж полуживотных

Женщина краше ее не живала в надгорных дубравах.

Эта и лаской своей, и любовью, и клятвой любовной

Держит Киллара одна. Насколько возможно украсить

Тело такое, она его украшает: гребенкой

410 Волосы чешет, цветы розмарина, фиалки вплетает,

Розы, а иногда белоснежные лилии. Дважды

В день в студеном ручье, что с вершины лесной Пагасея

Падает, моет лицо; погружается в воду двукратно;

И выбирает к лицу зверей пушистые шкуры,

415 Чтобы себе на плечо или на спину слева накинуть.

Их обоюдна любовь. По горам они странствуют вместе;

Входят в пещеры вдвоем; и в дом к лапифам явились

Оба они и вели то сраженье жестокое оба.

Кто тут зачинщиком был — неизвестным осталось, но слева

420 Взвилось копье и в месте, где грудь подходит под шею,

Был ты проколот, Киллар. Задетое легкою раной

Сердце и вскоре он весь, лишь вынули меч, холодеют;

И Гилонома тотчас приняла полумертвое тело,

Руку на рану кладет, согревает его, приближает

425 Губы к губам, и душе уходящей препятствовать тщится.

Но увидав, что он мертв, со словами, которых за криком

Слух мой не мог уловить, на копье, что торчало из тела,

Пала она и еще обнимала супруга, кончаясь.

Так и стоит перед взором моим, завязавший узлами

430 Львиные шкуры — их шесть на себя надевал он, — огромный

Феокомед, человека зараз и коня защищая.

Кинул он пень, который едва и две пары могли бы

Сдвинуть, — и Фоноленид поражен был в голову сверху,

И широко головы разверзлась громада. Чрез уши,

435 Рот и глаза и отверстья ноздрей истекает тягучий

Мозг, — отстоявшись, так молоко из дубовой струится

Крынки, иль масляный сок под давленьем тяжелого гнета

Каплями, догуста сжат, выступает из частых отверстий.

Я же, увидев, что снять он с лежащего хочет доспехи, —

440 Пусть это знает Пелей, твой отец, — всадил ему меч свой

В недра нутра. Повалил и Хтония с Телебоадом

Меч мой. Первый из них был вилоподобною ветвью

Вооружен и дротом другой. Меня он поранил.

Видишь ты знак? До сих пор этот шрам стародавний приметен.

445 Надо тогда бы меня посылать завоевывать Пергам!

Не одолеть — так сдержать великого Гектора руку

Мог я рукою тогда; но тогда его не было вовсе

Или он мальчиком был; а ныне мне возраст мешает.

О Перифанте, в бою победившем кентавра Пирета,

450 Или об Ампике что расскажу, который Оэкла

Прямо в лицо проколол неокованным древком терновым?

Пелефронейца сразил Эригдупа, рожон ему всунув

В грудь, Макарей, — вспоминаю, и я в подбрюшье Кимелу

Вставил большое копье, что было завещано Нессом.

455 Ты не подумай, что мог лишь грядущие судьбы пророчить

Ампика детище, Мопс. Мопс дрот метнул, и на землю

Пал двоевидный Одит, говорить он напрасно пытался:

Был к подбородку язык, подбородок к гортани приколот.

Гибели предал Кеней пятерых, Антимаха, Стифела,

460 Брома, Гелима сразил и двуострой секирой Пиракма.

Вспомнить я ран не могу; имена ж и число я приметил.

Но вылетает Латрей, облаченный в доспехи Галеза,

Коего он умертвил, — и руками и телом огромен.

Возрастом был уж не юноша он, но еще и не старец:

465 Силен по-юному был; а виски сединой уж пестрели.

Шлемом своим и щитом, своей македонской красуясь

Пикой, лицом обратясь к обоим враждующим станам,

Вот он оружьем потряс и, по-конски прошедшись по кругу,

Бросил такие слова, горделивый, в пустое пространство:

470 «Я ли, Кенида, тебя потерплю? Век женщиной будешь,

Прежней Кенидою ты для меня. Тебя не смущает

Происхожденье твое? Позабыла, за дело какое

Ты, как награду, мужской получила обманчивый образ?

Вспомни, кем ты родилась и что испытала. Иди же,

475 Сядь за корзинку свою; знай пальцем верти веретенце, —

Битвы мужчинам оставь!» Пока говорил он так дерзко,

В беге растянутый бок Кеней разорвал ему дротом

В месте, где муж сочетался с конем: и завыл он от боли,

В лик без забрала копьем он филейского юношу ранит;

480 Но отскочило копье, как градины скачут от кровли

Иль если камешком кто в игральную кинул лопатку.

Вот подступает кентавр и пытается в бок его твердый

Меч свой вонзить. Но мечу преграждается в тело дорога.

«Нет, не сбежишь ты! Падешь, серединой меча перерублен,

485 Коль острие притупилось!» — сказал и меч направляет

Наискось, сам же врага захватил уже длинной рукою.

Громко удар застонал, словно было из мрамора тело,

И разлетелось в куски лезвие, об шею ударясь.

И, удивленному дав насмотреться на здравые члены, —

490 «Ну-ка, — промолвил Кеней, — о твои телеса испытаем

Наше оружье!» — и вмиг в плечо свой меч смертоносный

До рукояти вонзил и в мясе задвигал вслепую:

Руку не раз повернул и ранами рану умножил.

Вот, во весь голос крича, полузвери бросаются, рьяны,

495 Копья свои на него одного направляют и мечут.

Копья, отпрянув, лежат. Невредим под ударами всеми,

Не окровавлен ничуть пребывает Кеней элатеец.

Делом невиданным все поражаются. «Стыд нам великий! —

Так восклицает Моних. — Мы — народ — одному поддаемся, —

500 Муж он, и то не совсем; пусть муж; но в слабости нашей

Стали мы тем, чем он был. На что нам тела великанов?

Силы двойные к чему? И то, что двойная порода

В нас мощнейшие два существа воедино связала?

Нет, не богиня нам мать, и отец не Иксион, который

505 Столь был велик, что надежды свои простирал на Юнону

Вышнюю. Мы же, к стыду, поддаемся врагу-полумужу!

Камни, стволы на него громоздите и целые горы!

Двиньте леса на него, задушите живучую душу!

Лес пусть сдавит гортань: пусть раны бремя заменит!» —

510 Молвил и, ствол увидав, безумною силою Австра

Сваленный, взял и его в противника мощного бросил.

То был пример остальным. В короткое время лишен был

Офрис деревьев своих, Пелион — без тени остался.

Страшным придавлен холмом, Кеней под грузом деревьев

515 Борется, бешенства полн, и дубы, сам ими завален,

Держит на крепких плечах. Но, лицо закрывая и темя,

Тяжесть росла, и уже не хватало простора дыханью, —

Он между тем ослабел; не раз приподняться пытался, —

Но понапрасну, — и лес, на него понакиданный, сбросить.

520 Двигался лес между тем; так Иды — что вон, перед нами —

При колебаньях земли потрясаются склоны крутые.

Но неизвестен исход: уверяли иные, что тело,

Свергнуто грузом лесов, опустилось в пустоты Аида.

То отрицал Амникид: он видел, как желтая птица

525 Вышла из груды дерев и в воздухе чистом исчезла, —

Видел ту птицу тогда я в первый раз и последний.

Тут, созерцая ее, летевшую тихо над станом,

Хлопаньем крыльев своих широко оглашая округу,

Мопс, одинаково вслед и глазами несясь и душою,

530 Проговорил: «О, привет, прославление рода лапифов!

Муж величайший Кеней — а теперь небывалая птица!»

Верили все, ибо он так сказал. Скорбь гнев подогрела.

Тяжко нам было снести, что от стольких врагов пострадал он,

И лишь тогда обагрять перестали мы кровью железо,

535 Как умертвили мы часть, часть — бегство и ночь удалили».

Так говорил о боях лапифов с кентаврами Нестор.

А Тлеполем[506] огорчился, что тот позабыл про Алкида;

Перенести молчаливо не мог он досады и молвил

Так: «Удивительно мне, что дела Геркулесовой славы,

540 Старец, ты замолчал! Меж тем мне рассказывал часто

Сам мой родитель, как он одолел тучеродных». На это

Грустно пилосец в ответ: «Зачем вспоминать понуждаешь

Беды мои, оживлять смягченное годами горе

И открывать, как отца твоего, пострадав, ненавижу?

545 Боги! Деянья его превзошли вероятье всем миром

Он по заслугам ценим, — я их отрицать предпочел бы!

Но Деифоба ведь мы или Полидоманта не хвалим,[507] —

Гектора даже, — врагу расточать кто станет хваленья?

Твой ведь когда-то отец крепостные Мессении стены

550 Срыл, он Элиду и Пил — неповинные грады — разгрому

Предал; он меч и огонь в мой дом к родимым пенатам

Внес; о других умолчу, которых сгубил он; двенадцать

Было нас всех у Нелея сынов, — молодежи отборной, —

Все от ударов руки Геркулесовой пали — двенадцать,

555 Кроме меня. Что других победил он, то было понятно;

Периклимена лишь смерть поразительна; мог по желанью

Облики он изменять и в прежние вновь возвращаться, —

Так соизволил Нептун, основатель Нелеева рода.

Периклимен, испытав понапрасну различные виды,

560 В птицу себя обратил, которая в согнутых лапах

Молнии держит небес и любезна владыке бессмертных.

Средствами пользуясь птицы, крылами и загнутым клювом,

Крючьями острых когтей терзал он лицо человека.

Целясь в него, натянул тиринфянин лук свой, чрезмерно

565 Меткий, и там в облаках несущего легким пареньем

Тело свое в высоте, у начала крыла поражает.

Рана ничтожна была. Но, раненьем разорваны, мышцы

Ослабевают, уж нет ни движенья, ни силы в полете.

Падает на землю он, крылом искалеченным воздух

570 Не в состоянье забрать. Стрела, что впилась неглубоко,

Вдавлена в мясо была всем грузом упавшего тела,

По верху боком пройдя, показалась слева из глотки.

И неужель твоего Геркулеса я должен деянья

Славить еще, о родосских судов предводитель прекрасный?

575 Значит, не иначе я, как молчаньем об этих деяньях

Братьев своих отомщу. Но с тобою крепка моя дружба».

Сладости полные так Нелида уста заключили.

Только лишь старец замолк, вновь Вакхом наполнили чаши,

С лож потом поднялись; ночь прочую сну посвятили.

580 Бог меж тем, чье копье управляет морскими волнами.

Сердцем отцовским болел, что сын в Сфенелеиду-птицу[508]

Был превращен, и жестокого стал ненавидеть Ахилла, —

Больше обычного гнев питает, памятлив крепко.

Целых два пятилетья прошло, как война продолжалась,

585 И обратился он так к длинновласому богу-сминфейцу:[509]

«О милейший из всех сыновей громкозвучного брата,

Ставивший вместе со мной вкруг Трои ненужные стены!

Иль, на эти, упасть обреченные, глядя твердыни,

Ты не вздохнул? Иль тебе не прискорбно, что тысячи пали

590 Храбрых защитников их? Иль еще — все другое миную —

Гектора тень не встает, провлаченного вкруг Илиона?

Самый же лютый меж тем, самой кровожаднее брани,

Жив и доныне Ахилл, разоритель нам общего дела?

Только он мне попадись, — у меня он узнал бы, что может

595 Этот трезубец! Но раз уж сойтись не дано мне вплотную

С недругом, ты погуби его тайной стрелою нежданно!»

Тот согласился. И вот, своему и Нептунову чувству

Одновременно служа, за облаком скрытый Делосец

В стан илионский пришел и видит, что в гуще сраженья

600 Редкие стрелы свои в никому не известных ахейцев

Мечет Парис. Объявил себя бог и молвил: «Что тратишь

Стрелы на низкую кровь? Коль полн ты заботы о близких, —

Так обратись на Ахилла, отмсти за погубленных братьев!»

Молвил, а сам указал на Пелида, который железом

605 Рушил троянцев ряды, повернул его лук на героя,

Верным смертельным стрелам направленье давая десницей.

Ежели старец Приам, оплакав Гектора, ведал

Радость, то в этот лишь миг! Ахилл, победитель столь многих!

Робкий тебя победил похититель супруги-гречанки!

610 Если тебе на роду было пасть под женским ударом,

То предпочел бы ты смерть от двукрылой стрелы Фермодонта.[510]

Вот уже, трепет троян, краса и защита пеласгов,[511]

Внук Эака, герой, не ведавший равного в сечах, —

В пламени. Вооружил его бог, и сжег его он же.

615 Пеплом он стал, и осталось уже от героя Ахилла

Малая толика, чем едва бы наполнилась урна.

Слава, однако, жива и собою весь мир наполняет.

Мера такая ему соответствует, в этом величье

Стал несравненен Пелид и пучин не знает Аида.

620 Щит его спор возбудил, по нему догадаться ты мог бы,

Чьим был он раньше щитом. О доспехе сразились доспехи.

Требовать щит ни Тидид[512], ни Аянт Оилеев не смеют,

Младший не смеет Атрид,[513] ни старший боями и веком.

Также никто из других; и только лишь сын Теламона[514]

625 С сыном Лаэрта[515] одни уверенно ищут награды.

Но от себя отклонил Танталид[516] затрудненье и зависть:

Всем он аргосским вождям приказал в середине их стана

Сесть и передал им обсуждение соревнованья.