Маленькие женщины. Луиза Мэй Олкотт

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 15
Телеграмма

– Ноябрь – самый неприятный месяц в году, – сказала Маргарет, стоя у окна в один из хмурых дней и глядя на побитый морозом сад.

– Вот почему я именно в нем родилась, – заметила Джо с меланхолическим видом, не подозревая о том, что нос у нее испачкан чернилами.

– А если бы сейчас случилось что-нибудь очень приятное, мы подумали бы, что это замечательный месяц, – сказала Бесс, которая с надеждой глядела на все, даже на ноябрь.

– Осмелюсь сказать, что в нашем семействе никогда ничего приятного не происходит, – отозвалась Мег, которая была не в духе. – Корпим изо дня в день – никаких перемен и очень мало развлечений. Не лучше, чем каторжнику на ступальном колесе.

– Дай Бог терпения, ну и хандра же у тебя! – воскликнула Джо. – Впрочем, я не очень удивлена, бедняжка ты моя, потому что ты видишь, как отлично проводят время другие девушки, а сама только трудишься да трудишься из года в год. О, как было бы хорошо, если бы я могла создать для тебя иные обстоятельства, так же как я делаю это для моих героинь! Ты уже достаточно красива и достаточно добродетельна, так что мне осталось бы устроить так, чтобы какой-нибудь родственник неожиданно оставил тебе большое состояние. И тогда ты в один миг превратилась бы в богатую наследницу, холодно отнеслась бы ко всем тем, кто прежде смотрел на тебя свысока, поехала за границу и вернулась бы домой леди такой-то в полном блеске роскоши и изящества.

– В наши дни люди не получают наследство подобным образом; мужчинам приходится работать, а женщинам выходить замуж из-за денег. Это отвратительно несправедливый мир, – сказала Мег с горечью.

– Мы с Джо обеспечим состояние вам всем, подождите лет десять – и увидите, – вставила Эми, которая сидела в углу и «строила куличики» – так Ханна называла создание маленьких глиняных масок и моделей птиц и фруктов.

– Я не могу ждать и боюсь, что не очень верю в чернила и глину, хотя и благодарна вам за ваши добрые намерения.

Мег вздохнула и снова обернулась к побитому морозом саду; Джо застонала и, опустив локти на стол, поникла в безнадежной позе, но Эми продолжала энергично мять глину, а Бесс, сидевшая у другого окна, сказала с улыбкой:

– Целых два приятных события произойдут прямо сейчас: мама идет по улице и Лори бежит через сад с таким видом, словно хочет сообщить что-то очень хорошее.

Через минуту оба появились в гостиной – миссис Марч с обычным вопросом: «Не было ли письма от папы, девочки?», а Лори, чтобы сказать, как всегда, самым проникновенным тоном:

– Не хотите ли прокатиться в экипаже? Я занимался сегодня математикой до «каши» в голове и теперь собираюсь освежить мозги быстрой ездой. День мрачный, но воздух очень хорош. Я хочу отвезти Брука домой, так что будет весело, если не снаружи экипажа, то внутри. Поехали, Джо, ведь вы с Бесс поедете?

– Конечно, поедем.

– Большое спасибо, но я занята. – И Мег выдвинула свою рабочую корзинку, так как еще прежде согласилась с матерью, что лучше, по крайней мере для нее самой, не ездить часто с этим молодым человеком.

– Мы трое будем готовы через минуту! – крикнула Эми, выбегая, чтобы вымыть руки.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, наша мама? – ласково спросил Лори, склоняясь над стулом миссис Марч и, как всегда, с любовью глядя на нее.

– Нет, спасибо; вот только, может быть, будешь так добр – заглянешь на почту. Мы должны сегодня получить письмо, но почтальон не заходил. Папа обязателен, как солнце, но, видимо, в пути произошла какая-то задержка.

Резкий звонок прервал ее слова, а минуту спустя вошла Ханна с какой-то бумажкой в руке.

– Одна из этих отвратительных телеграфных штучек, мэм, – сказала она, вручая телеграмму с таким видом, словно боялась, что бумага взорвется и наделает бед.

При слове «телеграф» миссис Марч с живостью схватила послание, прочла содержавшиеся в нем две строчки и снова упала в кресло, такая бледная, словно эта маленькая бумажка пулей пронзила ее сердце. Лори бросился вниз за водой, Мег и Ханна подскочили, чтобы поддержать миссис Марч, а Джо испуганно прочла вслух:

МИССИС МАРЧ, ВАШ МУЖ ОПАСНО БОЛЕН. ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО. С. ХЕЙЛ. N-СКИЙ ГОСПИТАЛЬ. ВАШИНГТОН.

Как тихо было в комнате, когда все слушали, затаив дыхание, как странно померк день и как внезапно показался изменившимся весь мир, когда девочки собрались вокруг матери с таким чувством, словно им предстояло утратить все счастье и опору их жизни. Вскоре миссис Марч пришла в себя, перечитала телеграмму и, протянув руки к дочерям, сказала тоном, который они запомнили на всю жизнь:

– Я поеду сразу, но, может быть, уже слишком поздно. О, дети, дети, помогите мне пережить это!

В течение нескольких минут в комнате слышались лишь всхлипывания, несвязные слова утешения, нежные обещания помощи и исполненный надежды шепот, тут же замиравший в слезах. Бедная Ханна оправилась первой и с неосознанной мудростью подала добрый пример остальным, ибо для нее работа была лучшим лекарством от всех скорбей.

– Да хранит Господь дорогого хозяина! Не буду я терять время на слезы, а сейчас же соберу ваши вещи, мэм, – сказала она с жаром, вытерла лицо передником, с чувством пожала хозяйке руку своей крепкой рукой и ушла работать за троих.

– Она права, нет времени плакать. Успокойтесь, дорогие, и дайте мне подумать.

Они попытались успокоиться, бедняжки, пока их мать села, бледная, но спокойная, и отвлеклась от своего горя, чтобы подумать, что делать с ними.

– Где Лори? – спросила она, когда собралась с мыслями и приняла решение о том, что необходимо сделать в первую очередь.

– Здесь, мэм. О, позвольте мне сделать что-нибудь! – воскликнул мальчик, торопливо выходя из соседней комнаты, куда он раньше удалился, чувствуя, что первый приступ семейного горя слишком священен, чтобы его видели даже дружеские глаза.

– Отправь телеграмму, что я выезжаю немедленно. Следующий поезд уходит рано утром; этим поездом я и поеду.

– Что-нибудь еще? Лошади наготове; я могу поехать куда угодно, сделать что угодно, – сказал он с таким видом, словно был готов скакать на край света.

– Отвези записку тете Марч. Джо, дай мне перо и бумагу.

Оторвав чистый кусочек от одной из только что переписанных страниц, Джо придвинула матери стол. Она хо рошо понимала, что деньги для долгого, печального путешествия придется занять, и чувствовала, что могла бы сделать что угодно, лишь бы добавить хоть немного к этой сумме ради отца.

– Теперь поезжай, дорогой, только не убейся, не скачи на отчаянной скорости, в этом нет нужды.

Предупреждение миссис Марч было, очевидно, пропущено мимо ушей, так как пять минут спустя Лори промчался мимо окна на своей быстроногой лошади, скача так, словно спасал свою жизнь.

– Джо, сбегай ко мне на работу и скажи миссис Кинг, что завтра я не приду. По дороге купи то, что я перечислила в этой записке. Пусть запишут на мой счет. Все эти вещи понадобятся мне, я должна серьезно подготовиться к тому, чтобы ухаживать за папой. В госпиталях не всегда все есть. Бесс, сбегай и попроси у мистера Лоренса пару бутылок старого вина: я не так горда, чтобы не попросить ради папы; он получит все самое лучшее. Эми, попроси Ханну принести черный сундук. Мег, пойдем, ты поможешь мне отыскать мои вещи, а то у меня туман в голове.

Необходимость одновременно писать, думать и распоряжаться могла, конечно же, привести в смятение бедную женщину, и Мег уговорила ее посидеть спокойно в своей комнате и позволить им самим взяться за работу. Все разлетелись как листья, подхваченные порывом ветра, и тихого, счастливого дома не стало так неожиданно, как будто слова телеграммы были заклинанием злого волшебника.

Мистер Лоренс пришел вместе с Бесс торопливым шагом и принес с собой все то, что, по мнению доброго старика, могло пригодиться больному, а также самые дружеские обещания взять под свою защиту девочек на время отсутствия матери, чем очень ее утешил. Не было ничего, чего бы он не предлагал, – от собственного халата и до самого n себя в качестве сопровождающего. Но последнее было невозможно; миссис Марч не желала и слышать о том, чтобы старик предпринял долгое путешествие, однако в глазах ее промелькнуло выражение сожаления, ибо тревога – плохой спутник для путешественника. Мистер Лоренс заметил этот взгляд, сдвинул тяжелые брови, в задумчивости потер руки и неожиданно ушел, сказав, что скоро вернется. Никто еще не успел вспомнить о нем снова, когда Мег, пробегавшая через переднюю с парой галош в одной руке и чашкой чая в другой, неожиданно столкнулась с мистером Бруком.

– Я очень расстроен случившимся, мисс Марч, – сказал он ласковым, спокойным тоном, который прозвучал очень приятно для ее смятенного духа. – Я пришел, чтобы предложить себя вашей матери в качестве сопровождающего. Мистер Лоренс отправляет меня с поручением в Вашингтон, и я буду рад, если окажусь ей там полезен.

Галоши упали и чай чуть не последовал за ними, когда Мег протянула руку с таким выражением благодарности на лице, что мистер Брук счел бы себя вполне вознагражденным и за гораздо большие жертвы, чем такая мелочь, как время, которое он собирался затратить, и услуги, которые собирался оказать.

– Как все вы добры! Мама согласится, я уверена, и для нас будет таким облегчением знать, что там есть кому о ней позаботиться. Большое, большое спасибо!

Мег говорила горячо, думая лишь о матери, пока что-то в выражении устремленных на нее карих глаз не заставило ее вспомнить об остывающем чае и предложить мистеру Бруку пройти в гостиную и подождать там, пока она позовет мать.

Все было уже обсуждено к тому времени, когда Лори вернулся от тети Марч с запиской, в которую была вложена просимая сумма; в нескольких строчках тетя Марч повторяла все то, что часто говорила и прежде, – она всегда твердила им, как это нелепо, чтобы Марч шел в армию, она всегда предсказывала, что добра от этого не жди, она надеется, что в следующий раз они прислушаются к ее совету. Миссис Марч сунула записку в огонь, деньги – в кошелек и продолжила приготовления к отъезду, плотно сжав губы с таким выражением, что Джо догадалась бы о его значении, если бы была рядом.

Короткий вечер подходил к концу; все поручения были выполнены, Мег и мать занимались необходимым шитьем, Бесс и Эми накрывали стол к чаю, а Ханна гладила, по ее выражению, «очертя голову», но Джо все не возвращалась. Они начали тревожиться, а Лори отправился искать ее, так как никто не знал, что могло взбрести ей в голову. Он, однако, разминулся с ней, и она вошла в гостиную с очень странным выражением, представлявшим собой смесь веселья и тревоги, удовлетворения и сожаления, которое озадачило семью не меньше, чем пачка денег, которую она положила перед матерью, сказав несколько сдавленным голосом:

– Это мой вклад в то, чтобы обеспечить папе удобства и привезти его домой!

– Дорогая, где ты это взяла? Двадцать пять долларов! Джо, я надеюсь, ты не совершила ничего безрассудного?

– Нет, это мое по праву. Я не побиралась, не брала в долг, не воровала. Я получила их честным путем, и, думаю, вы не осудите меня, так как я всего лишь продала то, что мне принадлежало.

С этими словами Джо сняла шляпу. Раздался всеобщий крик: ее роскошные волосы были коротко обстрижены.

– Твои волосы! Твои прекрасные волосы!

– О, Джо, как ты могла? Вся твоя краса!

– Дорогая моя девочка, в этом не было никакой нужды.

– Она больше не похожа на мою Джо, но я еще крепче люблю ее за то что она сделала!

– На судьбе нации это не отразится, так что не хнычь, Бесс. Это поможет мне излечиться от тщеславия, а то я начинала слишком гордиться моей шевелюрой. И мозгам пойдет на пользу, что эти космы убрали; моей голове теперь так восхитительно легко и прохладно, а парикмахер сказал, что скоро у меня будет отличный вид, как у кудрявого мальчика, и прическу легко будет держать в порядке. Я довольна, так что, пожалуйста, возьми деньги и давайте ужинать.

– Расскажи мне все, Джо. Я не совсем довольна, но не могу винить тебя; я знаю, как охотно ты преодолела свое «тщеславие», как ты это называешь, ради своей любви. Но, дорогая, это не было необходимо, и, боюсь, ты пожалеешь об этом уже на днях, – сказала миссис Марч.

– Нет, не пожалею! – отвечала Джо твердо, испытывая большое облегчение от того, что ее выходка не вызвала однозначного осуждения.

– Что тебя на это толкнуло? – спросила Эми, которой скорее пришло бы на ум расстаться с головой, чем с ее красивыми кудрями.

– Я горела желанием сделать что-нибудь для папы, – ответила Джо, когда все уселись за стол, ибо здоровая молодежь может есть с аппетитом даже в разгар тревог и волнений. – Мне было неприятно, что маме приходится столько брать в долг, и я знала, что тетя Марч будет ворчать; попроси у нее хоть ломаный грош, она и то ворчать будет. Мег отдала все свое трехмесячное жалованье в уплату за дом, а я на свое купила одежду для себя самой и поэтому сама себе была противна. Я была готова собственный нос продать, лишь бы достать денег.

– Ни к чему было чувствовать такое отвращение к себе, дитя мое; у тебя не было зимней одежды, и ты купила самое необходимое на свои собственные, трудом добытые деньги, – сказала миссис Марч, и взгляд ее согрел душу Джо.

– Сначала я даже не думала о том, что можно продать волосы, но, шагая по улице, не переставала размышлять, что бы такое я могла сделать, и чувство у меня было такое, что хотелось заскочить в какой-нибудь богатый магазин и всего там нахватать. А потом в окне парикмахерской я увидела выставленные косы с обозначенной ценой, и одна, черная, далеко не такая толстая, как моя, стоила сорок долларов. И мне вдруг пришло в голову, что у меня есть способ получить деньги. Я, не задумываясь, вошла и спросила, покупают ли они волосы и сколько дадут за мои.

– Не понимаю, как ты на это решилась, – сказала Бесс с благоговейным страхом.

– Меня встретил маленький человечек, у которого был такой вид, словно он только и занят тем, что помадит свои волосы. Он сначала уставился на меня так, будто не привык к тому, чтобы девушки заскакивали в его заведение и предлагали купить их волосы. Он сказал, что мои ему не нужны, что такой цвет не в моде, а прежде всего, он никогда не платит много за волосы: работы много надо вложить, и от этого они становятся дороги, и так далее. Уже становилось поздно, и я побоялась, что если не продать волосы сразу, то я вообще не смогу сделать это, а вы знаете, что если уж я взялась за дело, то терпеть не могу бросать. И я принялась уговаривать его взять мои волосы и сказала, почему так спешу. Наверное, это было глупо, но все же помогло – он передумал, потому что я разволновалась и рассказала всю историю, по своему обыкновению, без начала и конца, и его жена услышала и сказала с такой добротой: «Возьми ее волосы, Томас, помоги девушке. Я сделала бы то же самое ради нашего Джимми, если б у меня была хоть прядь волос, на которую нашелся бы покупатель».

– Кто такой Джимми? – спросила Эми, которая любила выяснять все сразу.

– Она сказала, что это ее сын и он в армии. Как такие вещи сближают незнакомых людей, не правда ли? И все время, пока мужчина стриг, она говорила и очень мило меня отвлекала.

– Разве у тебя не было ужасного чувства, когда упала первая прядь? – спросила Мег с содроганием.

– Я взглянула в последний раз на мои волосы, когда мужчина достал свой инструмент, и это было все. Я никогда не хнычу из-за таких пустяков. Хотя, признаюсь, у меня возникло странное чувство, когда я увидела милые, такие знакомые волосы, лежащие на столе, а на голове ощущала лишь короткие неровные концы. Это было почти как если бы я лишилась руки или ноги. Женщина перехватила мой взгляд и отделила длинный локон для меня, на память. Я дам его тебе, мама, просто чтобы он напоминал о прежнем великолепии, потому что с короткими волосами очень удобно и вряд ли я когда-нибудь снова отращу такую гриву.

Миссис Марч свернула волнистую каштановую прядь и положила в свой стол, где уже лежала другая, короткая и седая. Она сказала лишь: «Спасибо, дорогая», но что-то в ее лице заставило девочек переменить тему и заговорить как можно радостнее о доброте мистера Брука, о том, что завтра будет хорошая погода, и о том, как будет хорошо, когда папа вернется домой и они будут за ним ухаживать.

Никто не хотел идти в постель, пока в десять часов миссис Марч не сказала, отложив в сторону последнюю дошитую вещь: «Пора, девочки». Бесс подошла к фортепьяно и заиграла любимый папин псалом; все начали бодро, но потом одна за другой, не выдержав, расплакались, и под конец пела одна лишь Бесс, пела от всей души, ибо для нее музыка всегда была самым сладостным утешением.

– Идите спать и не болтайте. Завтра мы должны встать рано, и нужно постараться выспаться. Доброй ночи, любимые мои, – сказала миссис Марч, когда псалом отзвучал, так как никому не хотелось больше петь.

Они безмолвно поцеловали ее и пошли спать, так тихо, словно дорогой больной уже лежал в соседней комнате. Бесс и Эми скоро уснули, несмотря на глубокую тревогу, но Мег лежала без сна, и мысли у нее были такие серьезные, каких еще не было за всю ее короткую жизнь. Джо лежала неподвижно, и Мег думала, что сестра спит, пока приглушенное рыдание не заставило ее воскликнуть, одновременно дотронувшись до мокрой щеки:

– Джо, дорогая, что с тобой? Ты плачешь о папе?

– Нет, сейчас не о нем.

– О чем же?

– О моих… волосах! – вырвалось у Джо, тщетно пытавшейся задушить свое горе в подушке.

Это совсем не показалось забавным Мег, которая принялась целовать и ласкать сокрушенную героиню самым нежным образом.

– Я не жалею, – возразила Джо сдавленно. – И сделала бы то же самое завтра еще раз, если бы могла. Это только то, что есть во мне тщеславного, себялюбивого, расплакалось так глупо. Не говори никому; все уже прошло. Я думала, ты спишь, так что я просто хотела немного постонать в одиночестве над моей единственной и утраченной красой. Почему ты не спишь?

– Мне не уснуть, я так тревожусь, – сказала Мег.

– Подумай о чем-нибудь приятном и быстро задремлешь.

– Я пыталась, но от этого сон совсем пропал.

– О чем ты думала?

– О красивых лицах… особенно о глазах, – ответила Мег, улыбаясь в темноте.

– Какие тебе больше всего нравятся?

– Карие… то есть иногда… голубые – прелестны.

Джо засмеялась; Мег сердито велела ей не болтать, потом любезно пообещала завить ей волосы и уснула, чтобы увидеть во сне свой воздушный замок.

Часы пробили полночь и в комнатах было очень тихо, когда фигура в белом заскользила от постели к постели, где разглаживая покрывало, где поправляя подушку и замирая, чтобы остановить долгий, нежный взгляд на лице каждой спящей; поцеловать ее с безмолвным благословением и обратить к небу горячие молитвы, какие исходят лишь от матерей. Когда она подняла занавеску, за которой была мрачная ночь, из-за туч неожиданно прорвалась и озарила ее ярким светом луна, словно сияющее доброе лицо, которое, казалось, шептало в тишине: «Утешься, дорогая душа! Всегда есть свет за облаками».

Глава 16
Письма

Рассвет был холодным и серым. Сестры зажгли лампу и прочли главу из своих маленьких книжек так серьезно, как никогда прежде; ибо теперь, когда надвинулась тень настоящей беды, эти книжки были полны поддержки и утешения. Пока девочки одевались, они договорились, что скажут «до свидания» радостно и с надеждой и отправят маму в это тревожное путешествие, не огорчив ее ни слезами, ни жалобами. Все казалось очень странным, когда они спустились вниз, – таким тусклым и неподвижным за окном и таким полным света и суеты в доме. Было непривычно завтракать в столь ранний час, и даже знакомое лицо Ханны казалось неестественным, когда она носилась по кухне, не сняв ночного чепца. В передней стоял уже упакованный дорожный сундук, на диване лежали плащ и шляпка матери, а сама она сидела за столом, пытаясь поесть, но выглядела такой бледной и утомленной бессонницей и тревогой, что девочкам было нелегко держаться в соответствии с принятым решением. Глаза Мег наполнялись слезами помимо ее воли, Джо не раз пришлось прятать лицо за чайником, а у младших девочек было серьезное, озабоченное выражение, словно печаль была для них непривычным переживанием. Говорили мало, но перед самым отъездом, когда уже ожидали экипаж, миссис Марч сказала девочкам, которые хлопотали вокруг нее – одна свертывала ее шаль, другая разглаживала завязки ее шляпы, третья надевала ей боты, а четвертая застегивала ее дорожную сумку:

– Дети, я оставляю вас на попечение Ханны и под защитой мистера Лоренса. Ханна – сама преданность, а наш добрый сосед будет оберегать вас как родных детей. Я не боюсь за вас, но очень хочу, чтобы вы правильно восприняли это несчастье. Не сокрушайтесь и не растравляйте свое горе, пока меня не будет с вами, но и не думайте, что сможете утешиться, если будете праздны и постараетесь о нем забыть. Надейтесь и трудитесь и, что бы ни случилось, помните, что вы никогда не останетесь без Отца.

– Хорошо, мама.

– Мег, дорогая, будь осмотрительна, следи за сестрами, во всем советуйся с Ханной, а в случае каких-либо затруднений обращайся к мистеру Лоренсу. Будь терпеливой, Джо, не унывай и не совершай опрометчивых поступков; пиши мне чаще и будь, моя решительная девочка, как всегда, готова помочь и ободрить нас всех. Бесс, утешайся музыкой и добросовестно исполняй свои маленькие обязанности по хозяйству, а ты, Эми, помогай сестрам всем, чем можешь, будь послушной и поддерживай в доме мир и покой.

– Непременно, мама! Непременно!

Стук колес приближающегося экипажа заставил всех вздрогнуть и прислушаться. Это была тяжелая минута, но девочки выдержали: ни одна не заплакала, ни одна не убежала, ни у одной не вырвалось жалобы, хотя у каждой было тяжело на сердце, когда они просили мать передать слова любви отцу и, произнося их, помнили, что, быть может, уже слишком поздно посылать их. Они спокойно поцеловали мать, нежно прижавшись к ней, и постарались как можно веселее махать ей вслед платками.

Лори и его дедушка пришли попрощаться с ней, и мистер Брук казался таким сильным, умным и добрым, что девочки тут же окрестили его «мистер Великодушный».

– До свидания, дорогие мои! Благослови и сохрани нас всех Господь! – шептала миссис Марч, целуя одно любимое личико за другим, и затем поспешила в экипаж.

Когда он уже катил прочь, из-за туч вышло солнце, и, обернувшись, мать увидела то, что показалось ей добрым предзнаменованием, – маленькую группу у ворот, озаренную яркими лучами. Они тоже заметили это и улыбались и махали руками, и последнее, что увидела она, прежде чем экипаж свернул за угол, были четыре оживленных лица, а за ними, словно личная охрана, старый мистер Лоренс, верная Ханна и преданный Лори.

– Как все добры к нам! – сказала она, оборачиваясь, чтобы найти новое подтверждение этому в выражении почтительного сочувствия на лице мистера Брука.

– По отношению к вам это нетрудно, – отвечал молодой человек с таким заразительным смехом, что миссис Марч не могла не улыбнуться; и долгое путешествие началось с добрых предзнаменований – солнца, улыбок и веселых слов.

– У меня такое чувство, словно произошло землетрясение, – сказала Джо, когда соседи ушли домой завтракать, оставив их успокоиться и подкрепиться в одиночестве.

– Кажется, будто половина дома исчезла, – добавила Мег уныло.

Бесс приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла лишь указать на кучу аккуратно заштопанных чулок, лежавших на рабочем столике матери, – свидетельство того, что даже в самые последние часы перед отъездом она думала о них и трудилась для них. Конечно, это была мелочь, но она поразила каждую из них в самое сердце; и, несмотря на намерение держаться мужественно, все они не выдержали и горько расплакались.

Мудрая Ханна выждала, пока слезы облегчили им душу, а затем и сама пришла на помощь, вооруженная кофейником.

– Ну вот, дорогие мои, помните, что ваша мамаша сказала, и не тревожьтесь. Давайте-ка выпьем по чашечке кофе, и возьмемся за дело, и будем поддерживать доброе имя семьи.

Кофе был редким угощением в их доме, и Ханна проявила немалую чуткость, сварив его в это утро. Никто не мог противиться ни ее убедительным кивкам, ни ароматному приглашению, исходившему из носика кофейника. Они подошли к столу, сменили носовые платки на салфетки, и через десять минут все опять было в порядке.

– «Надеяться и трудиться» – вот наш девиз, и давайте посмотрим, кто будет помнить о нем лучше всех. Я иду к тете Марч, как обычно. Ох и будет же она сегодня читать нотации! – сказала Джо, делая маленькие глотки и вновь обретая присутствие духа.

– Я пойду к моим Кингам, хотя гораздо охотнее осталась бы дома и занялась хозяйством, – сказала Мег, с сожалением думая о том, какие у нее, должно быть, красные глаза.

– Это ни к чему. Мы с Бесс отлично справимся с домашней работой, – вставила Эми с важным видом.

– Ханна скажет нам, что нужно сделать, и, когда вы придете домой, все уже будет готово, – добавила Бесс, без промедления вынимая мочалку и тазик для мытья посуды.

– Я думаю, что волнения – это очень интересно, – заметила Эми, задумчиво поедая сахар.

Девочки не сумели удержаться от смеха, и он принес им облегчение, хотя Мег все же покачала головой, глядя на юную особу, которая могла найти утешение в сахарнице.

Привычный вид полукруглых пирожков снова настроил Джо на серьезный лад, и когда они вдвоем с Мег вышли из дома, обе с грустью оглянулись на окно, за которым так привыкли видеть лицо матери. Его там не было, но Бесс не забыла об этой маленькой домашней традиции и стояла у окна, с улыбкой кивая им, словно розовощекий китайский мандарин.

– Как это похоже на мою Бесс! – сказала с благодарностью на лице Джо, взмахнув шляпой. – До свидания, Мег, надеюсь, Кинги не будут тебе сегодня досаждать. Не тревожься о папе, дорогая, – добавила она, расставаясь с сестрой.

– А я надеюсь, что тетя Марч не будет брюзжать. Твоя новая прическа тебе к лицу; вид совсем как у мальчика, и очень привлекательно, – ответила Мег, глядя на кудрявую голову, которая казалась до смешного маленькой на плечах высокой сестры, и стараясь не улыбаться.

– Это мое единственное утешение. – И, притронувшись к шляпе а 1а Лори, Джо зашагала дальше, чувствуя себя как стриженая овечка в ветреный день.

Пришедшие известия об отце очень утешили девочек, ибо, хотя он и был опасно болен, само присутствие лучшей и нежнейшей из сиделок принесло ему ощутимую пользу. Мистер Брук присылал свои донесения ежедневно, и, в качестве главы семьи, Мег настояла на том, чтобы самой читать вслух сообщения, которые, по мере того как проходила неделя, становились все более и более оптимистичными. Сначала все горели желанием написать, и та или иная из сестер, преисполненная сознанием собственной важности из-за переписки с Вашингтоном, аккуратно всовывала пухлый конверт в почтовый ящик. Один из таких конвертов содержал типичные письма всей компании, и потому вообразим, что мы обокрали почту, и прочтем их.

Дражайшая мама!

Невозможно описать, как осчастливило нас твое последнее письмо; новости такие радостные, что мы и смеялись и плакали над ними. Как добр мистер Брук и как это удачно сложилось, что дела мистера Лоренса так долго удерживают его возле тебя, ведь он так полезен и тебе и нам. Все девочки – чистое золото. Джо помогает мне шить и настаивает на том, чтобы одной делать всю тяжелую работу. Я, вероятно, боялась бы, что она переутомится, если бы не была уверена, что этот «приступ добродетельности» долго не продлится. Бесс исполняет свои обязанности пунктуально и никогда не забывает того, что ей говорят. Она печалится об отце и выглядит задумчивой, оживляясь только за своим пианино. Эми прекрасно меня слушается, и я уделяю ей много внимания. Она сама расчесывает волосы, и я учу ее обметывать петли и штопать чулки. Она очень старается, и я думаю, что ты будешь довольна ее успехами, когда вернешься. Мистер Лоренс заботится о нас как старая наседка, по выражению Джо. Лори тоже очень добр и приветлив. Он и Джо стараются не давать нам унывать, но иногда мы очень грустим и чувствуем себя сиротами от того, что ты так далеко. Ханна – просто святая; она совсем не ворчит и всегда называет меня «мисс Маргарет», как, разумеется, и должно быть, и относится ко мне с уважением. Мы все здоровы и заняты делом, но очень хотим, днем и ночью, чтобы ты вернулась. Передай мой сердечный привет папе.

Вечно твоя Мег.

Эта записка, написанная красивым почерком на надушенной бумаге, представляла собой полную противоположность следующей, небрежно и наспех нацарапанной на большом листе тонкой заграничной бумаги, украшенном кляксами и всевозможными росчерками и завитушками:

Драгоценная моя мама!

Троекратное ура в честь дорогого папы! Брук – славный малый, сразу телеграфировал и дал нам знать, как только папе стало лучше. А когда пришло письмо, я бросилась на чердак и попыталась возблагодарить Господа за его доброту к нам, но только плакала и повторяла: «Как я рада! Как я рада!» Может быть, это сойдет за настоящую молитву? Ведь у меня в сердце было так много чувства. У нас часто бывает весело; и теперь я могу радоваться, потому что все такие отчаянно хорошие, – живешь как в голубином гнездышке. Вот бы ты посмеялась, если бы видела, как Мег сидит во главе стола и пытается изображать из себя мать семейства! Она становится все красивее с каждым днем, и я иногда в нее прямо-таки влюблена. Бесс и Эми – сущие ангелы, а я – ну, я – Джо и никогда никем иным не буду. О, я должна сказать тебе, что чуть не поссорилась с Лори. Я откровенно высказалась по поводу какой-то ерунды, а он обиделся. Я была совершенно права, но говорила не так, как следовало бы, и он ушел домой, сказав, что не придет больше, если я не попрошу прощения. А я заявила, что не попрошу, и разозлилась. Это тянулось целый день, мне было так тяжело и так хотелось, чтобы ты была рядом. Мы с Лори оба такие гордые, и трудно попросить прощения, но я думала, что в конце концов он это сделает, потому что я и в самом деле была права. Но он не приходил, и уже вечером я вспомнила, что ты сказала мне накануне того дня, когда Эми провалилась в реку. Я почитала мою книжку, почувствовала себя лучше и решила не держать долго обиды. Я побежала к Лори, чтобы сказать ему, что жалею о случившемся. Мы встретились у калитки, он шел ко мне с таким же намерением. Мы оба засмеялись, попросили друг у друга прошения, и нам опять стало хорошо и спокойно.

Вчера, помогая Ханне стирать, я сочинила стих, и, так как папа любит мои безделки, я вкладываю эту мою «песнь», чтобы развлечь его. Обними его с огромнейшей любовью и поцелуй двенадцать раз за твою

безалаберную Джо.

ПЕСНЬ ИЗ МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ

Корыта королева я
И весело пою!
Я стирку – славное из дел –
Люблю, как песнь мою.
Работу солнцу и ветрам
Я часто задаю.

Вот если б так же мы могли
Смыть с наших душ всю лень,
А с лиц унылых удалить
Любой печали тень,
Тогда настал бы на земле
Великий стирки день.

Коль труд полезный – наша цель,
В душе цветет покой.
Чей занят ум, тот незнаком
Ни с грустью, ни с тоской.
И нужно с сором выметать
Тревожных мыслей рой.

Пусть в Сердце много чувств живет,
Дум Голова полна,
Но с радостью скажу Руке:
Трудиться ты должна.
Я знаю, что работа мне
Полезна и нужна.

Дорогая мама!

Мне хватит места в этом письме только для того, чтобы послать привет и несколько засушенных маргариток от того корешка, который я взяла в саду и посадила дома для папы. Я читаю мою книжку каждое утро, стараюсь быть очень хорошей весь день, а на ночь пою папины любимые песни. Только «Райскую страну» я теперь петь не могу, я от нее плачу. Все очень добры, и мы счастливы, насколько это возможно без тебя. Эми хочет, чтобы я оставила ей остальную часть страницы, поэтому кончаю. Я не забыла закрыть шкафы и сундуки и завожу часы и проветриваю комнаты каждый день.Поцелуй дорогого папу в ту щеку, которую он зовет моей. О, приезжайте скорее к вашей любящей

маленькой Бесс.

Ma chere mamma[28]

Мы все здоровы я делаю все уроки и конфликтно веду себя с девочками – Мег говорит, что я имею в виду корректно так что я привожу оба слова чтобы ты могла выбрать которое из них точнее. Я нахожу большое утешение в Мег она позволяет мне есть варенье каждый вечер за чаем Джо говорит что это мне очень полезно потому что от этого у меня улучшается характер. Лори не такой галантный как должен бы быть теперь когда я почти взрослая, он зовет меня «цыпка» и очень задевает мои чувства тем что говорит со мной по-французски очень быстро когда я скажуmersi илиbanjour[29] как это всегда делает Хэтти Кинг. Рукава моего голубого платья совсем протерлись и Мег пришила новые но спереди выглядит плохо и они голубее чем само платье. Мне тяжело но я не раздражаюсь мужественно переношу мои страдания но я хочу чтобы Ханна клала побольше крахмала когда стирает мои передники и варила гречневую кашу каждый день. Неужели она не может? Красивый у меня вышел вопросительный знак? Мег говорит что у меня ужасная пунктуация и правописание и я так уизвлена но Боже мой у меня так много дел мне некогда думать.Adieu, шлю огромный приветpapa.

Ваша преданная дочь Эми Кертис Марч.

Дорогая миссис Марч!

Черкну вам только пару строк, чтобы сказать, что дела у нас идут первый сорт. Девочки – умницы и крутятся по хозяйству как заводные. Из мисс Мег выйдет хорошая хозяйка, у ней к етому дар, схватывает все на диво быстро. Джо любому очко вперед даст, так все проворно делает, да вот только никогда не остановится, чтоб подумать сперва, и никогда не знаешь, где у ней что выйдет. В понедельник она целое корыто настирала, только крахмал положила прежде, чем от мыла отполоскать, и розовое платье ситцевое подсинила, так я думала, помру от смеха. Лучше Бесс в мире не сыскать, и отличная из нее мне помощница, такая она предусмотрительная и надежная. Она всему старается научиться, ходит на рынок, даром что мала; счета ведет с моей помощью прямо чудо; я даю девочкам кофе только раз в неделю, как вы и велели, и держу их на простой здоровой пище. Эми не дуется, так как носит свои лучшие платья и ест сладкое. Мистер Лори на шалости горазд как всегда, и часто в доме все вверх дном; но он подбадривает девочек, и потому я даю ему полную волю. Старый мистер Лоренс каждый день шлет нам кучу всего; пожалуй, надоедает даже, но я знаю, что он добра нам желает, да и не мое это дело чтой-то ему говорить. Хлеб мой поднялся, так что пока кончаю. Мое почтение мистеру Марчу. Надеюсь, это в последний раз у него воспаление лехких.

С уважением Ханна Мюллет.
Главной сиделке палаты № 2.

Все спокойно на Раппаханоке, войска в отличном состоянии, интендантская служба действует превосходно, Домашний Караул под командованием полковника Тедди всегда на посту, главнокомандующий генерал Лоренс ежедневно проводит смотр войск, квартирмейстер Мюллет поддерживает порядок в лагере, а майор Лев выходит в пикет по ночам. По получении добрых вестей из Вашингтона был произведен салют из двадцати четырех орудий и парад в полной форме. Главнокомандующий шлет наилучшие пожелания, в чем к нему от всей души присоединяется

полковник Тедди.

Дорогая миссис Марч!

Девочки все здоровы, Бесс и мой мальчик ежедневно докладывают мне, как идут дела. Ханна – образцовая служанка и сторожит прекрасную Мег как грозный дракон. Рад, что погода стоит хорошая; молю Бога, чтобы Брук был полезен, и обращайтесь ко мне за помощью, если издержки окажутся больше, чем вы предполагали. Пусть ваш муж ни в чем не нуждается. Слава Богу, что он поправляется.

Ваш верный друг и покорный слуга Джеймс Лоренс.

Глава 17
«Маленькая Добросовестность»

В первую неделю того количества добродетели, что можно было найти в старом доме Марчей, с избытком хватило бы на всю округу. Это было поистине удивительным, ибо каждая, казалось, пребывала в неземном умонастроении и самопожертвование было в моде. Но когда первая тревога за отца улеглась, девочки незаметно для себя несколько ослабили свои похвальные усилия и начали возвращаться к прежним привычкам. Хотя они не забыли свой девиз, но «надеяться и трудиться» стали с меньшим жаром, а после огромного напряжения возникло чувство, что отдых – вполне заслуженная награда, и они предоставляли его себе в изрядном количестве.

Джо сильно простудилась из-за того, что плохо покрывала стриженую голову, и получила распоряжение оставаться дома, пока не поправится, так как тетя Марч не любила, чтобы ей читали вслух насморочным голосом. Джо обрадовалась и после энергичных поисков всего необходимого по всему дому, от чердака до подвала, успокоилась на диване, чтобы лечить свою простуду мышьяком[30] и книжками. Эми нашла, что домашние обязанности и искусство плохо совместимы, и вернулась к своим «куличикам». Мег продолжала ежедневно ходить к своим питомцам, а дома шила или думала, что шьет, но больше времени проводила за длинными письмами к матери и вновь и вновь перечитывала сообщения из Вашингтона. Одна лишь Бесс продолжала трудиться по-прежнему, лишь изредка предаваясь праздности или унынию. Каждый день она добросовестно исполняла свои маленькие обязанности, а также и многие из обязанностей сестер, ибо те были забывчивы и хозяйство напоминало часы, маятник которых раскачивается по инерции. Когда ей становилось тяжело на сердце из-за тоски по матери и страха за отца, она убегала в гардеробную и прятала лицо в складках милого старого платья матери, чтобы немножко постонать и помолиться в одиночестве. Никто не знал, что возвращало ей бодрость после приступа печали, но все чувствовали, как добра и всем полезна Бесс, и стало обычным обращаться к ней за утешением или советом.

Они не сознавали, что выпавшее на их долю испытание является проверкой характера, и стоило первому возбуждению пройти, как у них возникло чувство, что они показали себя с хорошей стороны и заслуживают похвал. Так оно, конечно, и было, но ошибка заключалась в том, что они перестали показывать себя с хорошей стороны, но узнали они об этой ошибке, только испытав немало тревог и горьких сожалений.

– Мег, может быть, ты сходишь к Хаммелям; ты же знаешь, мама велела нам не забывать о них, – сказала Бесс десять дней спустя после отъезда миссис Марч.

– Я слишком устала сегодня, – ответила Мег, с удовольствием покачиваясь в кресле с шитьем в руках.

– А ты, Джо, не могла бы сходить? – спросила Бесс.

– Слишком ненастная погода, а у меня ведь насморк.

– Я думала, он почти прошел.

– Он прошел настолько, чтобы я могла побегать в саду с Лори, но не настолько, чтобы пойти к Хаммелям, – сказала Джо со смехом, но несколько стыдясь своей непоследовательности.

– Почему ты не пойдешь сама? – спросила Мег.

– Я хожу к ним каждый день, но младенец болен, и я не знаю, что делать. Миссис Хаммель уходит на работу, а его нянчит Лотхен, но ему все хуже и хуже, и я думаю, что вам или Ханне следовало бы зайти к ним.

Бесс говорила очень горячо, и Мег пообещала, что сходит завтра.

– Попроси у Ханны что-нибудь вкусненькое и отнеси им, Бесс; тебе полезно прогуляться, – сказала Джо, добавив извиняющимся тоном: – Я пошла бы, но хочу дописать рассказ.

– У меня болит голова, и я устала. Я надеялась, что, может быть, кто-нибудь из вас сходит, – сказала Бесс.

– Эми сейчас вернется; она сбегает вместо нас, – предположила Мег.

– Хорошо, я немного отдохну и подожду ее.

Бесс прилегла на диван, остальные вернулись к своим занятиям, и Хаммели были забыты. Прошел час; Эми не появилась, Мег ушла к себе, чтобы примерить новое платье, Джо с головой погрузилась в свой рассказ, а Ханна сладко спала в кухне перед очагом. Бесс тихонько надела капор, наполнила корзинку кое-какой едой для бедных детей и вышла на промозглый воздух с тяжелой головой и печалью в кротких глазах. Было уже поздно, когда она вернулась, и никто не заметил, как она пробралась наверх и закрылась в комнате матери. Полчаса спустя Джо отправилась поискать что-то в «мамином шкафу» и там нашла Бесс, которая сидела на деревянной аптечке с очень печальным лицом, красными глазами и бутылочкой камфары в руке.

– Христофор Колумб! В чем дело? – воскликнула Джо, когда Бесс протянула руку, как бы предостерегая ее, и спросила торопливо:

– У тебя была скарлатина, да?

– Сто лет назад, тогда же, когда и у Мег. А что?

– Тогда я скажу тебе. О, Джо, ребеночек умер!

– Какой ребеночек?

– Ребеночек миссис Хаммель; он умер у меня на коленях, прежде чем она вернулась! – воскликнула Бесс с рыданием.

– Бедняжка моя, какой ужас! Я должна была пойти вместо тебя, – сказала Джо с раскаянием, хватая сестру в объятия и усаживаясь в большое кресло матери.

– Нет, не ужас, Джо, я не испугалась, только это так печально! Я сразу увидела, что ему хуже, но Лотхен сказала, что ее мать пошла за доктором, и я взяла ребеночка на руки, чтобы дать Лотти отдохнуть. Он, казалось, спал, но вдруг вскрикнул, вздрогнул, а потом остался лежать очень спокойно. Я пыталась согреть ему ножки, а Лотти дать молока, но он не шевелился, и я поняла, что он умер.

– Не плачь, дорогая! И что ты сделала?

– Я просто сидела и держала его осторожно, пока не пришла миссис Хаммель с доктором. Он сказал, что ребенок умер, и осмотрел Хейнриха и Минну, у которых болит горло. «Скарлатина, мэм. Следовало позвать меня раньше», – сказал он сердито. Миссис Хаммель ответила ему, что бедна и пыталась лечить ребенка сама, но теперь слишком поздно, и она может лишь просить его помочь остальным и надеется на его милосердие. Тогда он улыбнулся и подобрел, но все это было очень печально, и я плакала с ними, пока доктор вдруг не обернулся в мою сторону и не сказал мне, чтобы я шла домой и немедленно приняла белладонну, а иначе у меня будет скарлатина.

– Нет, не будет! – воскликнула Джо, в испуге прижимая ее к себе. – О, Бесс, если ты заболеешь, я этого себе никогда не прощу! Что же делать?

– Не бойся, я думаю, что перенесу ее легко. Я посмотрела в маминой книжке и нашла, что скарлатина начинается с головной боли, боли в горле и такого чувства недомогания, как у меня, так что я приняла белладонну, и мне стало лучше, – сказала Бесс, прикладывая холодные руки к пылающему лбу и пытаясь казаться здоровой.

– Если бы мама была дома! – воскликнула Джо, хватая «мамину книжку» и чувствуя, что Вашингтон безмерно далеко. Она прочла страницу, взглянула на Бесс, пощупала ее лоб, заглянула в горло и затем сказала серьезно: – Ты была с ребенком каждый день более недели; так что, боюсь, ты заболеешь, Бесс. Я позову Ханну, она знает все о болезнях.

– Не позволяй Эми заходить ко мне; она не болела скарлатиной, и я очень боюсь заразить ее. А вы с Мег не заболеете снова? – спросила Бесс встревоженно.

– Думаю, что нет. Да пусть бы я и заболела, поделом бы мне было, себялюбивой свинье! Позволила тебе пойти, а сама осталась писать свою чушь! – пробормотала Джо и отправилась советоваться с Ханной.

Добрая душа мгновенно очнулась от сна и сразу взяла дело в свои руки, заверив Джо, что беспокоиться нечего, что у всех бывает скарлатина и что, если правильно лечить, никто от нее не умирает, – всему этому Джо поверила и с чувством облегчения последовала за Ханной в комнату Мег. Втроем они вернулись к больной.

– Теперь я вам скажу, как мы поступим, – заявила Ханна, осмотрев и расспросив Бесс. – Мы позовем доктора Бэнгса, просто осмотреть тебя, милочка, и убедиться, что мы не ошиблись. Эми на время отправим к тете Марч, чтобы ей ничего не грозило, а одна из вас, девочки, не пойдет на работу и останется дома с Бесс на денек-другой, чтобы ей не скучать.

– Разумеется, останусь я; я старшая, – начала Мег; было видно, что ее мучает тревога и угрызения совести.

– Нет, останусь я. Это моя вина, что она заболела; я обещала маме, что буду ходить по всяким поручениям, и не сдержала слова, – сказала Джо с решимостью в голосе.

– Кого ты хочешь, Бесс? Ведь достаточно одной, – сказала Ханна.

– Джо, пожалуйста. – И Бесс с довольным видом склонила голову к сестре на грудь, окончательно решив вопрос.

– Я пойду и скажу Эми, что она поедет к тете, – уходя, проронила Мег, немного обиженная, однако в целом, пожалуй, даже с облегчением, так как она, в отличие от Джо, не любила ухаживать за больными.

Эми открыто взбунтовалась и со страстью заявила, что лучше заболеет скарлатиной, чем пойдет к тете Марч. Мег уговаривала, просила, приказывала – все напрасно. Эми торжественно поклялась, что не пойдет, и Мег в отчаянии отступилась от нее и пошла к Ханне, чтобы спросить, что делать. Прежде чем она вернулась, в гостиную зашел Лори и обнаружил там рыдающую Эми, уткнувшуюся головой в диванные подушки. Она рассказала обо всем, ожидая утешения, но Лори только сунул руки в карманы и заходил по комнате, негромко насвистывая и сдвинув брови в глубокой задумчивости.

Потом он сел рядом с ней и сказал самым вкрадчивым тоном:

– Слушай, будь разумной маленькой женщиной и сделай, как они говорят. Ну-ну, не плачь, послушай, что я придумал. Ты пойдешь к тете Марч, а я буду приезжать и брать тебя покататься или прогуляться пешком; мы отлично проведем время. Разве это не лучше, чем хныкать тут?

– Я не хочу, чтобы меня отсылали, как будто я мешаю, – начала Эми обиженным тоном.

– Помилуй, детка, ведь это делается, чтобы ты осталась здорова. Ты же не хочешь заболеть, правда?

– Конечно нет, но я думаю, что все равно заболею, потому что я была с Бесс все это время.

– Именно поэтому тебе надо немедленно уходить, так чтобы ты могла избежать болезни. Я думаю, что перемена воздуха и обстановки поможет тебе остаться здоровой или, если ты все же заболеешь, перенести болезнь легче. Я советую тебе отправляться как можно скорее. Скарлатина, мисс, это вам не шутки.

– Но у тети Марч ужасная скука, и она такая сердитая, – сказала Эми довольно испуганно.

– Скучно не будет, если я буду заскакивать каждый день, рассказывать, как себя чувствует Бесс, брать тебя на прогулку. Старой леди я нравлюсь, и я постараюсь быть с ней как можно милее, так что она не станет пилить нас, что бы мы ни делали.

– Ты покатаешь меня в маленькой колясочке на Шалуне?

– Клянусь честью.

– И приходить будешь каждый день?

– Вот увидишь.

– И возьмешь меня назад, как только Бесс поправится?

– В ту же минуту.

– И сводишь в театр, честно?

– В десяток театров, если удастся.

– Ну… я думаю… я пойду, – сказала Эми медленно.

– Молодец! Позови Мег и скажи, что ты уступила, – ответил Лори, одобрительно похлопав ее по спине, что рассердило Эми даже больше, чем слово «уступила».

Мег и Джо, сбежавшие вниз, увидели свершившееся чудо, и Эми, чувствуя себя всеми любимой и очень самоотверженной, обещала уйти к тете Марч, если доктор скажет, что Бесс больна.

– Как там она, бедняжка? – спросил Лори, так как Бесс была его любимицей и он тревожился о ней больше, чем желал показать.

– Лежит на маминой кровати. Ей лучше. Смерть ребенка произвела на нее тяжелое впечатление, но я надеюсь, что ее болезнь – всего лишь простуда. Ханна говорит, что тоже так думает, но выглядит обеспокоенной, и от этого мне тревожно, – ответила Мег.

– Какой это ужасный мир! – сказала Джо, в волнении взъерошивая волосы. – Не успеешь выбраться из одной беды, как сваливается другая. Похоже, не за что уцепиться теперь, когда мама уехала, и я в полной растерянности.

– Ну, не делай из себя дикобраза, тебе это не идет. Пригладь свою шевелюру, Джо, и скажи лучше, должен ли я отправить телеграмму вашей маме или сделать что-то еще? – спросил Лори, который так и не смог примириться с тем, что его друг утратил свою единственную красу.

– Это-то меня и волнует, – сказала Мег. – Мне кажется, что нам следует известить маму, если Бесс действительно больна, но Ханна говорит, что этого делать нельзя, потому что мама не может оставить папу и известие только встревожит их. Бесс скоро поправится, и Ханна точно знает, что делать, а мама говорила, что мы должны слушаться ее, так что мы, вероятно, должны подчиниться, но мне кажется, что это не совсем правильно.

– Хм, не знаю. Может быть, вы поговорите с дедушкой, после того как у вас побывает доктор.

– Обязательно поговорим. Джо, сходи и немедленно пригласи доктора Бэнгса, – распорядилась Мег. – Мы не можем ничего решать, пока он не придет.

– Оставайся на месте, Джо. Я посыльный в этом заведении, – сказал Лори, взявшись за шляпу.

– Боюсь, что ты занят, – начала Мег.

– Нет, я сделал все уроки на сегодня.

– Ты учишься и в каникулы? – спросила Джо.

– Беру пример с соседок, – прозвучал ответ Лори, когда он повернулся на каблуках и выскочил из комнаты.

– Я возлагаю большие надежды на моего мальчика, – заметила Джо, с одобрительной улыбкой глядя, как он перескакивает через изгородь.

– Он очень хорошо проявил себя… для мальчика его возраста, – таков был довольно неблагодарный ответ Мег; эта тема ее не занимала.

Пришел доктор Бэнгс, сказал, что у Бесс все признаки скарлатины, и выразил надежду, что она перенесет ее легко, хотя заметно помрачнел, услышав о Хаммелях. Эми было приказано немедленно уходить, и, снабженная лекарствами, чтобы предотвратить угрозу здоровью, она отбыла в большом волнении в сопровождении Джо и Лори.

Тетя Марч приняла их со своим обычным гостеприимством.

– А теперь что вам нужно? – спросила она, внимательно взглянув сквозь очки, в то время как попугай, сидевший на спинке ее стула, выкрикнул:

– Убирайся! Мальчишкам тут не место!

Лори отступил к окну, а Джо изложила суть дела.

– Так я и знала. Чего же еще ждать, если вам позволяют болтаться среди бедняков? Эми может остаться и помогать мне, если она не больна, но вид у нее такой, что я не сомневаюсь – она заболеет. Не плачь, детка, терпеть не могу, когда хлюпают носом.

Эми была готова заплакать, но в это время Лори украдкой дернул попугая за хвост, отчего у изумленного попки вырвался хриплый крик и возглас: «Боже, благослови мои ботинки!» Это было так забавно, что Эми засмеялась, вместо того чтобы заплакать.

– А что пишет ваша мать? – спросила старая леди неприветливо.

– Папе гораздо лучше, – отвечала Джо, силясь сохранить серьезный вид.

– О, вот как? Ну, это ненадолго, я полагаю. Марч никогда не был вынослив, – таков оказался ободряющий ответ.

– Ха-ха! Не падай духом! Возьми понюшку, прощай, прощай! – пронзительно завизжал попугай, пританцовывая на своей жердочке, и вцепился когтями в чепец старой дамы, когда Лори ущипнул его сзади.

– Замолчи ты, дерзкая старая птица! А тебе, Джо, лучше прямо сейчас отправляться домой; неприлично болтаться в такой поздний час с этим пустоголовым мальчишкой…

– Замолчи ты, дерзкая птица! – закричал попка, соскакивая со стула и бросаясь вперед, чтобы клюнуть «пустоголового мальчишку», который трясся от смеха, вызванного этой последней репликой.

«Боюсь, что мне этого не вынести, но я попытаюсь», – подумала Эми, оставшись наедине с тетей Марч.

– Проваливай, ты, чучело! – завизжал попка, и при этом грубом заявлении Эми не смогла удержать всхлипывания.

Глава 18
Мрачные дни

Бесс действительно заболела скарлатиной, и состояние ее было хуже, чем все, кроме Ханны и доктора, подозревали. Девочки почти ничего не знали о болезнях, а мистеру Лоренсу не позволили посетить больную, так что Ханна делала все, как считала нужным, а занятый доктор Бэнгс старался как мог, но во многом полагался на Ханну, как отличную сиделку. Мег оставалась дома, чтобы не занести болезнь в дом Кингов, и занималась хозяйством. Она испытывала немалую тревогу и даже чувство вины, когда отправляла матери письма, в которых не было никаких упоминаний о болезни Бесс. Мег не считала правильным обманывать мать, но ей было приказано подчиняться Ханне, а та и слышать не хотела о том, чтобы «писать миссис Марч и волновать их из-за этого-то пустяка». Джо целиком посвятила себя Бесс, проводя с ней дни и ночи, – не слишком тяжелый труд, ибо Бесс была очень терпеливой и безропотно переносила все страдания, до тех пор пока оставалась в сознании. Но бывали периоды, когда во время приступа лихорадки она начинала бормотать хриплым, прерывающимся голосом, играть на покрывале, словно это было ее любимое маленькое пианино, и пыталась петь, но горло ее было таким опухшим, что там не оставалось места для мелодии; периоды, когда она не узнавала знакомые лица у своей постели, называла их другими именами и умоляюще звала маму. Тогда Джо пугалась, Мег просила, чтобы ей было позволено написать правду, и даже Ханна говорила, что «подумает об этом, хотя пока опасности нет». Письмо из Вашингтона прибавило волнений: у мистера Марча наступил рецидив и о возвращении домой нельзя было и думать еще долгое время.

Какими мрачными казались теперь дни, каким печальным и унылым все вокруг, как тяжело было на сердце у сестер, когда они трудились и ждали, а тень смерти витала над некогда счастливым домом! И тогда-то Маргарет, сидя в одиночестве, со слезами, часто капающими на шитье, осознала, как богата была она прежде тем, что более драгоценно, чем любая роскошь, какую можно купить за деньги, – любовью, благополучием, покоем и здоровьем, настоящими сокровищами жизни. И тогда-то Джо, живя в затененной комнате, где перед ее глазами постоянно была страдающая маленькая сестра, а в ушах звучал ее жалобный голос, научилась видеть красоту и прелесть натуры Бесс, чувствовать, как глубока нежная привязанность к ней в каждом из сердец, и признавать ценность бескорыстного стремления Бесс жить для других и поддерживать благополучие в доме с помощью тех простых добродетелей, которыми все могут обладать и которые все должны любить и ценить больше, чем талант, богатство или красоту. А Эми, в своей ссылке, горела желанием вернуться домой, чтобы трудиться ради Бесс, чувствуя, что теперь никакая работа не будет для нее тяжелой или скучной, и вспоминая с горечью и раскаянием о том, сколько раз выполняли за нее забытую работу старательные руки сестры. Лори то и дело являлся в дом, словно беспокойный дух, а мистер Лоренс запер рояль, не в силах вынести этого напоминания о юной соседке, которая так часто в сумерки услаждала его слух своей игрой. Всем не хватало Бесс. Молочник, булочник, бакалейщик и мясник осведомлялись о ее здоровье, бедная миссис Хаммель приходила, чтобы попросить прощения за свою неосмотрительность и получить ткань на саван для Минны, соседи присылали всевозможные лакомства и добрые пожелания, так что даже самые близкие ей люди были удивлены, обнаружив, как много друзей имела застенчивая Бесс.

Тем временем она лежала в постели со старой Джоанной под боком, ибо даже в бреду не забывала о своей несчастной протеже. Она очень скучала о своих кошках, но не позволяла принести их из опасений, как бы они не заболели, и неизменно была полна тревоги о Джо. Она передавала Эми полные любви послания, просила сообщить маме, что скоро ей напишет, и часто умоляла дать ей бумагу и карандаш и пыталась написать хоть слово, чтобы папа не подумал, что она забыла о нем. Но скоро даже эти непродолжительные периоды сознания кончились, и она часами металась в постели с несвязными словами на устах или проваливалась в тяжелый, не приносивший отдыха сон. Доктор Бэнгс заходил дважды в день, Ханна не ложилась спать по ночам, Мег держала в столе уже написанную телеграмму, чтобы можно было отправить ее в любую минуту, а Джо не отходила от постели Бесс.

Первое декабря оказалось по-настоящему зимним днем – дул пронизывающий ветер, валил снег, и год, казалось, готовился к своей предстоящей кончине. Зашедший в это утро доктор Бэнгс долго глядел на Бесс, затем с минуту подержал в своих руках ее горячую руку и, заботливо положив ее на покрывало, тихо сказал Ханне:

– Если миссис Марч может оставить своего мужа одного, лучше послать за ней.

Ханна кивнула без слов, губы ее нервно подергивались; Мег упала в кресло; силы, казалось, оставили ее при звуке этих слов, а Джо, постояв с минуту, очень бледная, бросилась в гостиную, схватила телеграмму и, накинув на себя пальто, выбежала в метель. Она скоро вернулась и бесшумно снимала пальто в передней, когда вошел Лори с письмом, в котором сообщалось, что мистер Марч снова поправляется. Джо прочла его с благодарностью, но, казалось, оно не сняло тяжесть с ее сердца, а на лице ее было написано такое отчаяние, что Лори поспешил спросить:

– В чем дело? Ей хуже?

– Я отправила телеграмму маме, – сказала Джо с трагическим видом, пытаясь стянуть боты.

– Браво, Джо! Ты сделала это по собственному почину? – спросил Лори и, видя, как дрожат у нее руки, усадил ее на стул и снял непослушные боты.

– Нет, доктор велел.

– О, Джо, неужели так плохо? – воскликнул Лори с испугом.

– Да. Она не узнает нас, она даже не говорит теперь о стаях зеленых голубей, как она называла виноградные листья на обоях, она непохожа на мою Бесс, и нет никого, кто помог бы нам вынести это. Мама и папа в Вашингтоне, а Бог кажется теперь так далеко, что я не могу найти Его.

Слезы ручьями бежали по лицу бедной Джо, она протянула руку в беспокойном жесте, словно пробираясь ощупью в темноте, и Лори взял ее руку в свою и шепнул так внятно, как позволял ему комок, стоявший в горле:

– Я здесь. Обопрись на меня, Джо, дорогая!

Она не могла говорить, но «оперлась», и горячее пожатие дружеской руки утешило ее страдающее сердце; оно словно подвело ее ближе к Божественной Руке, которая одна могла поддержать ее в этом горе. Лори очень хотел сказать что-нибудь нежное и успокаивающее, но не мог найти подходящих слов и стоял молча, нежно гладя ее склоненную голову, как это делала обычно ее мать. И это было самое подходящее из всего, что он мог сделать, утоляющее боль гораздо лучше, чем самые красноречивые слова, и Джо чувствовала невысказанное сострадание и в молчании узнавала ту сладкую отраду, какую любовь приносит в горе. Вскоре она осушила слезы, принесшие ей облегчение, и подняла на него благодарный взгляд.

– Спасибо, Тедди, теперь мне легче. Я не чувствую себя такой одинокой и постараюсь вынести наихудшее, если оно произойдет.

– Не теряй надежды, это поможет тебе, Джо. Скоро вернется ваша мама, и тогда все будет в порядке.

– Я так рада, что папе лучше; теперь ей будет не так тяжело покинуть его. Боже мой! Кажется, что все несчастья свалились разом и самая большая тяжесть пришлась на мои плечи, – вздохнула Джо, расправляя мокрый носовой платок на коленях, чтобы просушить его.

– Мег не помогает тебе? – спросил Лори с негодованием.

– О, она старается, но она не может любить Бесс так, как люблю ее я, и Мег не будет так не хватать ее, как мне. Бесс – моя совесть, и я не могу смириться с такой потерей. Не могу! Не могу!

Джо снова закрыла лицо мокрым носовым платком и заплакала, особенно отчаянно именно потому, что в предыдущие дни старалась держаться бодро и ни разу не пролила ни слезинки. Лори закрыл глаза рукой, но не мог заговорить, пока не проглотил комок в горле и не успокоил дрожь губ. Может быть, это было не по-мужски, но он ничего не мог поделать с собой, и я этому рада. Наконец, когда рыдания Джо стали тише, он сказал с надеждой:

– Я не верю, что она умрет; она такая хорошая, и мы все так горячо ее любим; я не верю, что Бог заберет ее от нас так скоро.

– Хорошие и любимые люди всегда умирают, – простонала Джо, но плакать перестала; слова друга подбодрили ее, несмотря на собственные страхи и сомнения.

– Бедняжка, ты совсем измотана. Отчаиваться – это так на тебя непохоже. Перестань. Я подбодрю тебя в один миг.

Лори убежал, прыгая через две ступеньки, а Джо положила свою измученную голову на маленький коричневый капор Бесс, который никто и не подумал тронуть со стола, где она оставила его. Должно быть, он обладал волшебной силой, ибо смиренный дух его кроткой обладательницы, казалось, проник в Джо, и, когда Лори спустился бегом со стаканом вина в руке, она взяла стакан с улыбкой и сказала бодро:

– За здоровье моей Бесс! Ты отличный доктор, Тедди, и такой надежный друг. Как смогу я отблагодарить тебя? – добавила она, когда вино дало новые силы ее телу, так же как прозвучавшие ранее слова – ее страдающей душе.

– Придет время, и я пришлю тебе мой счет; а пока я дам тебе еще кое-что, что согреет твое сердце лучше целой кварты вина, – сказал Лори; на лице его было удовлетворение, которое он с трудом пытался скрыть.

– Что такое? – воскликнула Джо, на мгновение забыв от удивления о своем горе.

– Вчера я послал телеграмму вашей маме, и Брук ответил, что она выезжает. Она будет здесь сегодня вечером, и все будет в порядке. Ты рада, что я это сделал?

Лори говорил очень быстро, он сильно покраснел и был взволнован и смущен, так как прежде держал свой план в секрете из боязни разочаровать девочек или повредить Бесс. Джо вся побелела и вскочила со стула, а когда он умолк, она в то же мгновение придала ему уверенности тем, что закинула руки ему на шею и выкрикнула в порыве радости:

– О, Лори! О, мама! Я так рада!

На этот раз она не заплакала, но засмеялась нервно, задрожала и прильнула к своему другу, словно совсем потеряла голову от этого неожиданного известия.

Лори, хотя и явно удивленный, действовал с полным присутствием духа; он ласково похлопал ее по спине и, обнаружив, что она приходит в себя, добавил к этому один или два робких поцелуя, что сразу привело Джо в чувство. Держась за перила, она мягко отстранила его и сказала чуть слышно:

– О, нет, не надо! Я не хотела этого; ужасно, что я так себя веду, но ты такой милый, что сделал это, невзирая на Ханну, и я просто не могла не налететь на тебя. Расскажи мне все и не давай мне больше вина, а то вот что получается.

– Я не против, – засмеялся Лори, поправляя галстук. – Понимаешь, я очень нервничал, и дедушка тоже. Мы подумали, что Ханна превышает свои полномочия и ваша мама должна обо всем знать. Она никогда не простила бы нам, если бы Бесс… ну, если бы с Бесс что-нибудь случилось, ты понимаешь. Так что я убедил дедушку в том, что самое время для нас что-то предпринять, и вчера помчался на почту. Доктор выглядел вчера очень озабоченным, но Ханна чуть не сняла с. меня голову, когда я предложил послать телеграмму. Я не выношу, когда мной командуют, и от этого только укрепился в моей решимости – и так и поступил. Твоя мама приедет, я знаю. Последний поезд в два часа ночи; я поеду встречать ее, а вам нужно только скрыть свой восторг и не тревожить Бесс, пока эта благословенная женщина не доберется сюда.

– Лори, ты ангел! Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя?

– Налети на меня еще разок; мне это, пожалуй, пришлось по вкусу, – сказал Лори с озорным видом, чего с ним уже две недели не бывало.

– Нет, спасибо. Я сделаю это через посредника, когда придет твой дедушка. Не дразни меня, иди лучше домой и отдохни, ведь тебе предстоит полночи не спать. Благослови тебя Бог, Тедди!

Джо отступила в угол, а закончив свою речь, стремительно скрылась в кухне, где уселась на стол и сообщила собравшимся кошкам, что она «счастлива, ах как счастлива!», в то время как Лори направился домой, чувствуя, что удачно справился с делом.

– Это самый навязчивый мальчишка, какого я в жизни видела, но я его прощаю и надеюсь, что миссис Марч скоро здесь будет, – сказала Ханна с явным облегчением, когда Джо сообщила ей добрую весть.

Мег ощутила тихую радость, а затем долго размышляла над письмом, принесенным Лори, пока Джо приводила в порядок комнату больной, а Ханна «на скорую руку» стряпала пироги по случаю приезда «нежданных гостей». Казалось, дыхание свежего воздуха пронеслось по дому и что-то более прекрасное, чем солнечный свет, озарило тихие комнаты. Все словно почувствовали эту исполненную надежд перемену; птичка Бесс снова начала щебетать; на розовом кустике Эми, росшем на подоконнике, нашли полураспустившийся цветок; огонь в каминах, казалось, горел с необычной яркостью; и каждый раз, когда девочки встречались, их бледные лица озарялись улыбкой и они обнимали друг друга, шепча ободряюще: «Мама едет, дорогая! Мама едет!» Радовались все, кроме Бесс; она лежала в тяжелом оцепенении, равно не сознающая ни надежды и радости, ни сомнения и опасности. Это было жалостное зрелище: некогда розовое личико – такое изменившееся и безучастное; некогда занятые ручки – такие слабые и изможденные; некогда улыбающиеся губы – совершенно неподвижные; некогда красивые, ухоженные волосы – спутавшиеся и рассыпавшиеся по подушке. Весь день лежала она так, только порой приподнимаясь, чтобы пробормотать: «Воды!» – губами, так спекшимися от жара, что едва можно было разобрать это слово; весь день Джо и Мег не отходили от нее, наблюдая, ожидая, надеясь и полагаясь на Бога и мать; и весь день валил снег, завывал неистовый ветер, а часы тянулись мучительно медленно. Но наконец пришла ночь, и каждый раз, слыша бой часов, сестры, по-прежнему сидевшие по обеим сторонам постели, обменивались радостными взглядами, ибо каждый час приближал помощь. Заходил доктор и сказал, что около полуночи, вероятно, следует ожидать перемены к лучшему или к худшему и что к тому времени он вернется.

Ханна, совершенно измученная, легла на диванчик в ногах постели и быстро уснула; в гостиной шагал из угла в угол мистер Аоренс, чувствуя, что ему легче было бы встретиться лицом к лицу с целой батареей мятежников-южан, чем увидеть встревоженное лицо миссис Марч, когда она войдет в дом; Лори лежал на ковре, делая вид, что спит, но на самом деле неподвижно глядел в огонь задумчивым взглядом, делавшим его глаза необыкновенно нежными и ясными.

Девочки запомнили эту ночь на всю жизнь; сон не шел к ним, когда они несли свое дежурство с тем ужасным ощущением бессилия, которое охватывает нас всех в подобные часы.

– Если Господь сохранит Бесс, я никогда больше не буду жаловаться на жизнь, – прошептала Мег с жаром.

– Если Господь сохранит Бесс, я постараюсь любить Его и служить Ему всю мою жизнь, – ответила Джо так же горячо.

– Лучше бы у меня не было сердца, так оно болит, – вздохнула Мег, помолчав.

– Если жизнь часто бывает так тяжела, то я вообще не представляю, как мы ее вынесем, – добавила сестра безнадежно.

В это мгновение часы пробили полночь, и обе, забыв о себе, стали наблюдать за Бесс; им показалось, что происходит какая-то перемена в ее бледном, изнуренном лице. Дом был безмолвен как могила, ничто, кроме завывания ветра, не нарушало глубокой тишины. Усталая Ханна по-прежнему спала, и только сестры видели неясную тень, которая, казалось, легла на постель больной. Прошел час, но ничто не изменилось, лишь Лори, стараясь не шуметь, вышел из дома и уехал на станцию. Еще час – по-прежнему никого; тревожные мысли о задержке из-за метели, о несчастном случае в пути и, что хуже всего, об огромном горе в Вашингтоне преследовали бедных девочек.

Был уже третий час, когда Джо, которая стояла у окна, думая о том, как безотрадно выглядит мир за этой крутящейся пеленой снега, услышала какой-то звук возле кровати и, быстро обернувшись, увидела, что Мег опустилась на колени перед стулом матери и закрыла лицо руками. Ужасный страх обдал Джо холодом, когда она подумала: «Бесс умерла, а Мег боится сказать мне».

Она мгновенно вернулась на свой пост у кровати, и от волнения ей показалось, что произошла значительная перемена. Горячечный румянец и выражение страдания исчезли, и любимое лицо казалось таким бледным и мирным в этом полном покое, что у Джо не было желания плакать или стенать. Низко склонившись над любимейшей из сестер, она поцеловала влажный лоб, вложив в поцелуй всю душу, и нежно шепнула: «Прощай, моя Бесс, прощай!»

Ханна, словно пробужденная неожиданным толчком, очнулась от сна и поспешила к постели. Она взглянула на Бесс, коснулась ее рук, прислушалась к ее дыханию, а затем, набросив себе на голову передник, села и, раскачиваясь взад и вперед, шепотом воскликнула:

– Лихорадка прошла; она спит по-настоящему; кожа влажная; дышит она легко. Слава Тебе Господи!

Прежде чем девочки смогли поверить в эту счастливую правду, пришел доктор, чтобы подтвердить ее. Был он человеком невзрачным, но им показалось, что лицо у него неземной красоты, когда он улыбнулся и сказал, отечески глядя на них:

– Да, дорогие мои, я думаю, что девочка выживет. Соблюдайте тишину, пусть она спит, а когда проснется, дайте ей…

Что нужно дать, ни одна из сестер не слышала: обе выскользнули в темную переднюю и, присев на ступеньку лестницы, крепко обнялись; радость переполняла их сердца, и слова казались лишними. Когда они вернулись, верная Ханна поцеловала их и крепко прижала к себе. Бесс лежала, подложив руку под щеку, как это обычно бывало прежде; пугающая бледность прошла, девочка дышала спокойно, словно только что уснула.

– Если бы только мама приехала сейчас! – сказала Джо, когда зимняя ночь начала приближаться к рассвету.

– Смотри, – сказала Мег, подходя к ней с белой полураскрывшейся розой в руке. – Я думала вчера, что она вряд ли распустится за ночь, чтобы можно было вложить ее в руку Бесс, если она… уйдет от нас. Но она распустилась, и теперь я поставлю ее в мою вазу у постели Бесс, и, когда наша любимица проснется, первое, что она увидит, будут маленькая розочка и мамино лицо.

Никогда солнце не вставало так красиво и никогда мир не казался таким прелестным, каким предстал он перед утомленными бессонницей глазами Мег и Джо, когда они сидели у окна, вглядываясь в раннее утро после своего долгого и печального ночного бодрствования.

– Можно подумать, что это волшебный мир, – сказала Мег, чуть заметно улыбаясь и глядя на слепящую блеском картину за окном.

– Слышишь? – воскликнула Джо, вскочив на ноги. Да, это был звук колокольчиков у входной двери внизу, крик Ханны, а затем радостный шепот Лори:

– Девочки, она приехала! Она приехала!

Глава 19
Завещание Эми

В то время, когда все это происходило дома, переселившейся к тете Марч Эми тоже приходилось нелегко. Она остро переживала свою ссылку и впервые в жизни осознала, как ее любили и баловали дома. Тетя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла таких вещей; но она желала проявить доброту по отношению к благовоспитанной маленькой девочке, которая ей очень понравилась; тетя Марч вообще питала слабость к детям своего племянника, хотя и не считала нужным признаваться в этом. Она была уверена, что делает все возможное, чтобы Эми было хорошо, но, Боже мой, как она заблуждалась. Некоторые старые люди остаются молоды душой, несмотря на морщины и седину; они могут посочувствовать детям в их маленьких горестях и радостях, сделать так, чтобы те чувствовали себя как дома, и облечь мудрые наставления в форму приятной игры, даря дружбой и завоевывая ее самым чарующим образом. Но тетя Марч не обладала подобным талантом и очень досаждала Эми своими правилами и распоряжениями, своим чопорным обращением и долгими, нудными беседами. Обнаружив, что девочка гораздо более послушна и приветлива, чем ее сестра, старая леди сочла своим долгом постараться, насколько это возможно, нейтрализовать дурные последствия свободы и снисходительности, царивших, по ее мнению, в доме племянника. Она взяла Эми в руки и воспитывала ее так, как саму ее воспитывали лет шестьдесят назад, – процесс, наполнивший ужасом душу Эми, которая почувствовала себя мухой, попавшей в сети очень строгого паука. Каждое утро она должна была мыть чашки и начищать до блеска старинные ложки и пузатый серебряный чайник. Затем нужно было вытереть пыль в комнате – и какой же мучительной была эта работа! Ни одна пылинка не ускользала от взора тети Марч, а у всей мебели были замысловатые резные ножки, которые никогда не удавалось вытереть как следует. Затем требовалось накормить попугая, расчесать собачку и десяток раз пробежать вверх и вниз по лестнице с разными поручениями, так как старая леди была хромой и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных трудов она должна была учить уроки, что являлось ежедневным испытанием всех добродетелей, какими она обладала. Затем ей предоставлялся один час, чтобы погулять или поиграть, и сколько наслаждения приносил он ей! Лори приходил каждый день и улещивал тетю Марч, пока та не позволяла Эми отправиться с ним на прогулку, и тогда они ходили пешком или катались в экипаже и отлично проводили время. После обеда она должна была читать вслух и сидеть тихо, если старая леди заснет, что обычно случалось уже на первой странице. Затем появлялось лоскутное покрывало или неподрубленные полотенца, и Эми шила, с внешней кротостью и протестом в душе, до самых сумерек, когда ей позволялось заняться до чая чем она хочет. Вечера были хуже всего, так как тетя Марч обычно пускалась в длинные рассказы о своей молодости, которые были столь неописуемо скучны, что Эми всегда была рада отправиться в постель, намереваясь оплакать там свою горькую участь; впрочем, обычно она засыпала, успев выдавить лишь одну или две слезинки.

Эми чувствовала, что если бы не Лори и старая Эстер горничная тети Марч, ей ни за что не удалось бы пережить это тяжелое время. Одного попугая было достаточно, чтобы свести ее с ума, так как он скоро почувствовал, что она не в восторге от него, и мстил ей, озорничая, как только мог Он дергал ее за волосы каждый раз, когда ей случалось оказаться рядом с ним; стоило ей вычистить его клетку как он тут же опрокидывал миску с молоком и хлебом чтобы досадить ей; клевал пуделя, чтобы тот лаял, когда старая леди задремывала; обзывал Эми в присутствии гостей – и во всех отношениях вел себя как заслуживающая осуждения старая птица. Она не выносила и пуделя – жирного, злого пса, который рычал и лаял на нее, когда она занималась его туалетом, и который заваливался на спину, задрав в воздух все четыре лапы, с самым идиотский выражением на морде, когда хотел есть, а случалось это раз десять в день. Кухарка была сварлива, кучер глух, и одна лишь Эстер уделяла хоть какое-то внимание юной леди.

Эстер была француженка, много лет жившая с «мадам» как она называла свою госпожу. Старая леди изрядно тиранила ее, хотя не могла без нее обойтись. Ее настоящее имя было Эстелла, но тетя Марч приказала ей переменить его, и та повиновалась, при условии, что от нее никогда не потребуют отказаться от ее религии. Она полюбила «мадемуазель» и иногда, когда Эми сидела с ней, пока она крахмалила и гладила кружева «мадам», развлекала ее рассказами о своей жизни во Франции. Она также позволяла Эми бродить по огромному дому и разглядывать любопытные и красивые вещи, которыми были заполнены большие шкафы и старинные сундуки, ибо тетя Марч собирала и хранила всякий ненужный хлам не хуже сороки. Наибольшее восхищение вызывал у Эми ларец индийской работы ее множеством маленьких ящичков, отделений, тайничков, в которых хранились всевозможные украшения – одни драгоценные, другие просто интересные, все более или менее старинные. Разглядывать и сортировать эти вещицы были для Эми огромным удовольствием, особенно занимали ее ящички, в которых на бархатных подушечках покоились ювелирные изделия, сорок лет назад служившие украшением прекрасной леди. Среди них были гранатовый браслет, жемчуг, который отец подарил ей к свадьбе, бриллианты – подарок жениха, траурные кольца и булавки из черного янтаря, старинные медальоны с портретами умерших друзей и изображениями плакучих ив внутри, сделанными из их волос, детский браслетик, который носила одна из ее маленьких дочек, большие часы дяди Марча, с подвешенной к ним красной печаткой, которой играло так много детских рук; в отдельной коробочке лежало обручальное кольцо тети Марч, слишком маленькое теперь для ее пухлых пальцев, но заботливо хранимое как самая большая драгоценность.

– Что взяли бы вы, мадемуазель, если бы могли выбирать? – спросила Эстер, которая всегда сидела рядом, наблюдая, а затем запирая драгоценности.

– Больше всего мне нравятся бриллианты, но здесь нет ожерелья, а я люблю ожерелья, это так привлекательно. Так что я выбрала бы вот это, если бы было можно, – ответила Эми, с восхищением глядя на нить золотых и эбеновых бусин, на которой висел такой же черный, с золотом, тяжелый крест.

– Я тоже очень хотела бы это, но не как ожерелье, о, нет! Для меня это четки, и в этом качестве я, как добрая католичка, стала бы использовать их, – сказала Эстер, печально созерцая красивую вещицу.

– То есть вы хотели бы использовать это как ту нитку деревянных бусин с приятным запахом, которая висит на вашем зеркале? – спросила Эми.

– Вот именно, чтобы молиться. Это было бы приятно святым, если кто-то молится, перебирая такие прелестные четки, вместо того чтобы носить их как пустое украшение.

– Кажется, вы находите большое утешение в молитвах, Эстер; вы всегда спускаетесь вниз такая спокойная и умиротворенная. Хорошо бы мне тоже так.

– Если бы вы, мадемуазель, были католичкой, вы обрели бы истинное утешение; но раз это не так, хорошо бы вам хотя бы уединяться каждый день, чтобы поразмышлять и помолиться, как это делала моя добрая хозяйка, у которой я служила, прежде чем перейти к мадам. У нее была Маленькая часовня, и там она находила утешение во многих скорбях.

– Будет это правильно, если я начну делать то же самое? – спросила Эми, которая в своем одиночестве чувствовала потребность в какой-то поддержке и обнаружила, что почти совсем забыла о своей маленькой книжечке, как только рядом не стало Бесс, чтобы напоминать об этом.

– Это было бы великолепно и очаровательно, и я охотно приготовлю для этой цели маленькую гардеробную, если хотите. Ничего не говорите мадам, но, когда она спит, пойдите туда и посидите в одиночестве, чтобы подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить вашу сестру.

Эстер была очень набожной и дала свой совет вполне искренне; у нее было отзывчивое сердце, и она очень сочувствовала сестрам в это тревожное для них время. Эми идея понравилась, и она позволила приготовить светлую гардеробную рядом со своей комнатой, в надежде, что это принесет ей облегчение.

– Хотела бы я знать, куда попадут все эти красивые вещи, когда тетя Марч умрет, – сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и закрывая одну за другой коробочки с драгоценностями.

– К вам и к вашим сестрам. Я знаю; мадам сказала мне по секрету. Я подписывала ее завещание как свидетельница; и как там записано, так и будет, – шепнула Эстер, улыбаясь.

– Как мило! Но я хотела бы, чтобы она отдала их нам сейчас. Хорошо, что ее намерение зафик-си-ро-вано, но как долго ждать! – заметила Эми, бросая последний взгляд на бриллианты.

– Вы и ваши сестры еще слишком молоды для того, чтобы носить эти украшения. Первая из вас, у которой появится жених, получит жемчуг – так сказала мадам; и я полагаю, что маленькое бирюзовое колечко будет подарено вам перед тем, как вы вернетесь домой, так как мадам очень нравится ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.

– Вы так думаете? О, я буду кроткой как ягненок, лишь бы получить это прелестное колечко! Оно гораздо красивее, чем у Китти Брайант. Несмотря на все, тетя Марч мне все-таки нравится. – И Эми примерила голубое колечко с восхищением на лице и твердой решимостью заслужить награду.

С этого дня она была образцом послушания, и старая леди самодовольно любовалась успехами своего метода воспитания. Эстер принесла в гардеробную маленький столик, поставила перед ним табурет, а над ним повесила картину, взятую в одной из нежилых комнат. Она полагала, что картина не имеет особой ценности, но полотно было подходящим по сюжету, и она взяла его в полной уверенности, что мадам никогда не узнает об этом и не обеспокоится, даже если и узнает. Это была, однако, очень ценная копия одной из замечательнейших картин, и глаза Эми, восприимчивые к красоте, никогда не уставали смотреть на прекрасное лицо богоматери, в то время как душу ее согревали нежные мысли о собственной маме. На столе она положила свое Евангелие и книжку псалмов, а в вазу всегда ставила лучшие из цветов, какие приносил ей Лори, и каждый день ходила туда «посидеть в одиночестве, подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить ее сестру». Эстер дала ей четки из черных бусин, с серебряным крестом, но Эми просто повесила их на стену, сомневаясь, уместно ли их использование для протестантских молитв.

И не было во всем этом никакой неискренности, ибо, оказавшись одна, за пределами безопасного родного гнезда, она ощутила настолько острую необходимость опереться на чью-либо добрую руку, что инстинктивно обратилась к сильному и нежному Другу, окружающему отеческой любовью своих маленьких детей. Ей не хватало помощи матери, чтобы понять себя и владеть собой, но, наученная, куда обратить взор за помощью, она делала все, что было в ее силах, чтобы найти верную стезю и вступить на нее с надеждой. Но Эми была юным пилигримом, и в эти дни ноша ее казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть о себе, думая только о других, сохранять бодрость и быть довольной тем, что поступает правильно, пусть даже никто этого не видит и не хвалит ее. В этом своем стремлении стать очень, очень хорошей она решила прежде всего, подобно тете Марч, написать завещание, с тем чтобы, если она все-таки заболеет скарлатиной и умрет, ее имущество могло быть распределено справедливо и великодушно. Она решилась на это, несмотря на то что для нее было мучительно даже подумать о том, чтобы отказаться от маленьких сокровищ, которые в ее глазах были не меньшими драгоценностями, чем бриллианты старой леди.

В один из часов, отведенных для игры, она написала этот важный документ, приложив немало стараний и воспользовавшись помощью Эстер в том, что касалось некоторых юридических терминов, и, когда добродушная француженка вывела под ним свое имя, Эми испытала облегчение и отложила завещание, чтобы потом показать его Лори, которого хотела сделать вторым свидетелем. День был дождливый, и, взяв с собой для компании попугая, она пошла наверх, чтобы поиграть в одной из больших комнат. В этой комнате стоял платяной шкаф, полный старинных нарядов, которые Эстер позволяла ей брать для игры, и ее любимым развлечением было облачаться в выцветшую парчу и гордо выступать перед высоким зеркалом, делая величественные реверансы и метя пол длинным шлейфом с шелестом, услаждавшим ее слух. В этот день она так увлеклась, что не слышала звонка Лори и не видела, как он подглядывает за ней, когда она с серьезным видом прохаживалась взад и вперед, поигрывая веером и вскидывая голову, увенчанную большим розовым тюрбаном, который выглядел очень странно в сочетании с голубым парчовым платьем и торчащей из-под него желтой пикейной юбкой. Ей приходилось передвигаться осторожно, так как на ногах у нее были туфли на высоких каблуках, и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, было забавно смотреть, как она семенит в своем разноцветном наряде, а попка бочком, задирая голову, шагает следом, стараясь подражать ей, и иногда останавливается, чтобы похохотать или выкрикнуть:

– Ну не прелесть ли мы? Убирайся, чучело! Помалкивай! Поцелуй меня, душечка! Ха! Ха!

С трудом подавив взрыв хохота, дабы не оскорбить ее величество, Лори постучал и встретил любезный прием.

– Сядь, отдохни, пока я уберу эти вещи, а потом я собираюсь посоветоваться с тобой по одному очень серьезному вопросу, – сказала Эми, предварительно показавшись ему во всем своем великолепии и загнав попугая в угол. – Одно мучение с этой птицей, – продолжила она, снимая с головы розовую гору, в то время как Лори усаживался верхом на стул. – Вчера, когда тетя уснула, а я старалась сидеть тихо как мышка, попка начал визжать и метаться в клетке. Я подошла, чтобы выпустить его, и увидела, что к нему забрался большой паук. Я выкинула паука из клетки, и он убежал под книжный шкаф; попка пошел прямо за ним, наклонился, заглянул под шкаф и сказал, как всегда забавно подмигивая: «Выходи прогуляться, дорогой!» Я не могла удержаться от смеха, и от этого попка стал ругаться, а тетя проснулась и отчитала нас обоих.

– Ну и как? Паук принял приглашение старика? – спросил Лори, зевая.

– Да, вылез, и попка убежал, испугавшись до смерти, вскарабкался на кресло тети и кричал оттуда: «Держи ее! Держи ее! Держи ее!», пока я гонялась за пауком.

– Это ложь! О Боже! – крикнул попугай, клюнув Лори в носок ботинка.

– Я свернул бы тебе шею, если б ты был мой, ты, старый мучитель! – воскликнул Лори, потрясая кулаком перед птицей, которая склонила голову набок и серьезно прокаркала:

– Аллилуйя! Да будут благословенны твои пуговицы, дорогой!

– Вот, я готова, – сказала Эми, закрывая платяной шкаф и вынимая из кармана бумагу. – Я хочу, чтобы ты это прочитал и сказал мне, все ли здесь правильно и законно. Я чувствую, что должна сделать это, так как все может случиться, а я не хочу никаких недобрых чувств над моей могилой.

Лори закусил губу и, слегка отвернувшись от своей меланхоличной собеседницы, прочел следующий документ, написанный с похвальной серьезностью и учетом правописания:

Моя последняя воля и завищание

Я, Эми Куртис Марч, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляю все мое земное имущество –viz[31], то есть поименно:

Моему отцу – мои лучшие рисунки, эскизы, карты и прочие произведения, вместе с рамками. Также мои 100 долларов – в его полное распоряжение.

Моей матери – всю мою одежду, кроме голубого передника с карманами; также мой портрет и мой медальон, с чувством глубокой любви.

Моей дорогой сестре Маргарет я отдаю мое бирюзовое колечко (если я его получу); также мою зеленую коробку с голубками на крышке; также мой кусочек настоящих кружев, чтобы носить на шее, и ее портрет моей работы на память о ее «маленькой девочке».

Джо я оставляю мою брошь, склеенную сургучом; также мою бронзовую чернильницу – крышку от нее она сама потеряла – и моего драгоценного гипсового кролика, потому что мне жаль, что я сожгла ее книжку.

Бесс (если она переживет меня) я оставляю моих кукол, письменный столик, веер, мои полотняные воротнички и мои новые домашние туфли, если она похудеет за время болезни и сможет носить их. И с этим я также оставляю ей мои сожаления, что смеялась над старой Джоанной.

Моему другу и соседу Теодору Лоренсу я завищаю мою папку из папе машье и мою глиняную модель лошади, хотя он и сказал, что у нее нет шеи. Также за его огромную доброту ко мне в горький для меня час любую из моих художественных работ по его выбору, лучше всегоrDame[32].

Нашему почтенному благодетелю мистеру Лоренсу я оставляю мою лиловую коробку со стеклышком в крышке, которая очень пригодится ему для карандашей и перьев и будет напоминать ему о покойной девочке, которая благодарит его за милости, оказанные ее семье, и особенно Бесс.

Я желаю, чтобы моя любимая подруга Китти Брайант получила голубой шелковый передник и колечко из золотого бисера вместе с прощальным поцелуем.

Ханне я отдаю шляпную картонку, которую она хотела взять, и все лоскутные покрывала, в надежде, что она будет вспоминать обо мне всякий раз, когда увидит их.

И теперь, распорядившись самым ценным моим имуществом, я пребываю в надежде, что все будут удовлетворены и не станут порицать усопшую. Я прощаю всех и верю, что все мы встретимся, когда прозвучит трубный глас. Аминь.

К сему завещанию мою руку и печать прилагаю в день 20 ноябряAnniDomino[33] 1861.

Эми Кертис Марч

Свидетели:

Эстелла Вальнор, Теодор Лоренс.

Последнее имя было вписано карандашом, и Эми объяснила, что Лори должен вписать его чернилами и надлежащим образом запечатать бумагу.

– С чего тебе пришло такое в голову? Кто-нибудь говорил тебе, что Бесс раздала свои вещи? – спросил Лори сдержанно, когда Эми положила перед ним кусочек красной тесьмы, сургуч и поставила чернильницу.

Она объяснила, а затем спросила с тревогой:

– Что ты сказал о Бесс?

– Мне жаль, что я заговорил об этом, но, раз уж так случилось, я скажу тебе. Ей было очень плохо на днях, и она сказала Джо, что хочет отдать свое пианино Мег, кошек – тебе, а бедную старую куклу – Джо, чтобы она заботилась о ней ради Бесс. Ей было грустно, что она так мало может оставить, и она просила передать остальным из нас по пряди ее волос и ее сердечный привет дедушке. Ей и в голову не пришло писать завещание.

Говоря это, Лори подписывал и запечатывал и не поднимал глаз, пока большая слеза не упала на бумагу. Лицо Эми было расстроенным, но она лишь сказала:

– А нельзя ли добавить к завещанию что-нибудь вроде поскриптома?

– Можно, это называется «кодицилл»[34].

– Тогда добавь к моему – я хочу, чтобы все мои волосы были отрезаны и розданы моим друзьям. Я забыла об этом, но хочу, чтобы это было сделано, пусть даже это и испортит мою внешность.

Лори выполнил просьбу, с улыбкой думая об этой последней и величайшей жертве, принесенной Эми. Затем он около часа развлекал ее и проявил большое участие, узнав о ее горестях. Но когда он собрался уходить, Эми удержала его и шепнула дрожащими губами:

– Бесс в опасности?

– Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, так что не плачь, дорогая. – И Лори обнял ее братским жестом, который принес ей облегчение.

Когда он ушел, она удалилась в свою маленькую часовню и, сидя в сумерках, молилась о Бесс со струящимися по лицу слезами и болью в сердце, чувствуя, что и миллион бирюзовых колечек не утешит ее, если она потеряет свою кроткую маленькую сестру.

Глава 20
Признания

Я думаю, что мне не найти слов, чтобы рассказать о встрече матери и дочерей; такие прекрасные часы хорошо пережить, но очень трудно описать, так что я оставлю это воображению моих читателей и просто скажу, что дом был полон настоящего счастья и что робкая надежда Мег сбылась: когда Бесс очнулась от долгого, целительного сна, первое, на что упал ее взгляд, были маленькая роза и лицо матери. Она была слишком слаба, чтобы удивиться чему-либо, и только улыбнулась и, заключенная в нежные объятия, прильнула к матери, чувствуя, что ее страстное желание наконец осуществилось. Затем она снова уснула, а девочки принялись ухаживать за матерью, так как она не могла разжать худенькую кисть, сжимавшую ее руку даже во сне.

Ханна соорудила для путешественницы поразительный завтрак, не зная, как еще дать выход своему волнению, а Мег и Джо кормили мать, как почтительные молодые аисты, и слушали ее отчет о состоянии отца, об обещании мистера Брука остаться в Вашингтоне, чтобы ухаживать за ним, о задержке в пути, вызванной метелью, и о невыразимом облегчении, которое принесло ей полное надежды лицо Лори, когда, измученная усталостью, тревогой и холодом, она прибыла на станцию.

Каким странным и вместе с тем приятным был этот день! Такой ослепительный и радостный за стенами дома, ибо весь мир, казалось, приветствовал первый снег; такой тихий и спокойный в стенах дома, так как все спали, утомленные бессонной ночью, и кругом царила торжественная тишина, в то время как клюющая носом Ханна несла стражу у дверей. С блаженным чувством людей, стряхнувших тяжелую ношу, Мег и Джо закрыли усталые глаза и лежали неподвижно, словно потрепанные бурей корабли, благополучно вставшие на якорь в тихой гавани. Миссис Марч не отходила от Бесс и отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть на свою девочку, коснуться ее и склониться над ней, как скупец над вновь обретенным сокровищем.

Тем временем Лори помчался к Эми, чтобы обрадовать ее, и так хорошо рассказал всю историю, что тетя Марч сама захлюпала носом и даже ни разу не сказала свое «я же говорила». Эми проявила при этом такую силу воли, что я полагаю, «хорошие думы» в маленькой часовне действительно начали приносить свои плоды. Она быстро осушила слезы, умерила желание немедленно увидеть мать и даже не подумала о бирюзовом колечке, когда старая леди искренне согласилась с мнением Лори, что Эми показала себя «замечательной маленькой женщиной». Даже на попугая это, казалось, произвело впечатление, так как он назвал ее «хорошей девочкой», благословил ее пуговицы и уговаривал ее «выйти прогуляться» самым приветливым тоном. И она охотно прогулялась бы в этот ясный морозный полдень, но, обнаружив, что Лори валится с ног от усталости, несмотря на все его мужественные усилия скрыть это обстоятельство, она уговорила его полежать на диване, пока она напишет матери записку. Это заняло у нее немало времени, и, когда она вернулась, он спал, растянувшись на диване, с руками, заложенными под голову, а тетя Марч, задернув шторы, сидела, ничего не делая, в приступе необычной доброты.

Спустя некоторое время они начали бояться, что он не проснется до вечера, и я уверена, что так бы оно и было, если бы не успешно разбудивший его радостный крик Эми, увидевшей в дверях мать. Возможно, немало было в тот день счастливых девочек в городе и его окрестностях, но, по моему личному мнению, Эми была счастливее всех, когда сидела на коленях у матери и рассказывала ей о своих огорчениях, получая утешение и вознаграждение в виде одобрительных улыбок и нежных ласк. Они были вдвоем в часовне, против которой мать не стала возражать, когда узнала о цели ежедневного уединения.

– Напротив, мне очень нравится, дорогая, – сказала она, переводя взгляд с пыльных четок и истрепанной маленькой книжечки на прекрасную картину, увитую гирляндой вечнозеленых листьев. – Это замечательная идея – отвести себе какое-то место, где можно побыть в тишине, когда что-то тревожит или гнетет нас. В этой жизни нам нередко бывает тяжело, но мы всегда можем вынести любое бремя, если знаем, где просить помощи. Я думаю, моя девочка, ты тоже учишься этому.

– Да, мама, и, когда я вернусь домой, отведу угол в большой гардеробной, чтобы положить там мои книжки и повесить копию этой картины, которую я попыталась сделать. Лицо женщины вышло не очень хорошо – оно слишком красивое, мне так не нарисовать, – но ребенок получился лучше, и я Его очень люблю. Мне приятно думать, что Он тоже когда-то был маленьким, потому что тогда мне не кажется, что я далеко от Него, и это мне помогает.

Когда Эми указала на улыбающееся лицо младенца Христа, сидящего на коленях Богоматери, миссис Марч увидела на поднятой руке нечто такое, что вызвало у нее улыбку. Она ничего не сказала, но Эми поняла этот взгляд и после минутного замешательства добавила серьезно:

– Я хотела сказать тебе, но забыла. Тетя дала мне сегодня это кольцо; она позвала меня к себе, поцеловала, надела его мне на палец и сказала, что я – ее гордость и что она хотела бы, чтобы я осталась у нее навсегда. Она дала мне и эту смешную штучку, чтобы кольцо не свалилось, а то оно слишком большое. Мне хотелось бы носить его; можно, мама?

– Оно очень красивое, но я думаю, что ты слишком мала для таких украшений, Эми, – ответила миссис Марч, глядя на маленькую пухлую руку с полоской небесно-голубых камешков на указательном пальце и странной застежкой из двух крошечных золотых рук, сцепленных вместе.

– Я постараюсь не быть тщеславной, – сказала Эми. – Я думаю, что оно нравится мне не только потому, что оно такое красивое. Я хочу носить его, как та девушка в рассказе носила браслет, – носить, чтобы он напоминал мне о чем-то.

– О пребывании у тети Марч? – спросила мать, засмеявшись.

– Нет, напоминать мне, что я не должна думать лишь о себе. – Эми казалась такой серьезной и искренней в своих намерениях, что мать перестала смеяться и внимательно выслушала предлагаемый маленький план.

– Я много думала в последнее время о моей «котомке» недостатков, и себялюбие – самый большой из них, так что теперь я собираюсь приложить все силы, чтобы избавиться от него, если сумею. Бесс не эгоистка, и именно поэтому все любят ее, и всем так тяжело от одной мысли потерять ее. Людям не было бы и вполовину так тяжело, если бы это я заболела, да я и не заслуживаю их тревог. Но я хотела бы, чтобы множество друзей любили меня и скучали обо мне, поэтому я собираюсь изо всех сил стараться быть такой, как Бесс. Я могу забыть о своем решении, но если у меня всегда будет с собой что-нибудь, напоминающее об этом, то, я думаю, у меня будет получаться лучше. Можно мне попробовать?

– Конечно, но я больше верю в уголок в гардеробной. Носи свое колечко, дорогая, и старайся. Я думаю, ты придешь к цели, ведь искреннее желание быть хорошей – залог успеха. Теперь я должна вернуться к Бесс. Не падай духом, доченька, скоро ты вернешься к нам.

В тот же вечер, когда Мег писала отцу отчет о благополучном прибытии путешественницы, Джо проскользнула наверх, в комнату Бесс, и, застав мать на обычном месте, с минуту стояла в нерешительности, глядя на нее и озабоченно теребя свою шевелюру.

– В чем дело, дорогая? – спросила миссис Марч, протянув руку, с выражением лица, располагающим к откровенности.

– Я хочу кое-что сказать тебе, мама.

– О Мег?

– Как ты сразу угадала! Да, о ней; и хотя это мелочь, меня она тревожит.

– Бесс спит, говори тихо и расскажи мне обо всем. Надеюсь, этот Моффат не был здесь? – спросила миссис Марч довольно резко.

– Нет, я захлопнула бы дверь перед его носом, если б он посмел, – сказала Джо, устраиваясь на полу у ног матери. – Прошлым летом Мег забыла свои перчатки у Лоренсов, а назад получила только одну. Мы совсем забыли об этом, пока Тедди не сказал мне, что вторая перчатка у мистера Брука. Он держит ее в кармане жилета и однажды выронил; Тедди стал дразнить его, и тогда мистер Брук признался, что ему нравится Мег, но он не смеет сказать об этом, потому что она так молода, а он так беден. Вот, разве это не ужасно?

– Ты думаешь, что он нравится Мег? – спросила Миссис Марч, обеспокоенно взглянув на нее.

– Спаси и помилуй! Я ничего не знаю о любви и прочей подобной чепухе! – воскликнула Джо с забавной смесью интереса и презрения. – В романах у девушек это проявляется в том, что они вздрагивают и краснеют, падают в обморок, худеют и ведут себя как дуры. Что до Мег, она ничего такого не делает: она ест, пьет и спит как разумное существо, прямо смотрит мне в лицо, когда я говорю об этом человеке, и только немножко краснеет, когда Тедди отпускает шуточки насчет влюбленных. Я запретила ему это делать, но он не слушается.

– Значит, ты думаешь, что Мег не проявляет интереса к Джону?

– К кому? – воскликнула Джо, удивленно уставившись на мать.

– К мистеру Бруку. Теперь я называю его Джоном; Мы начали называть его так в госпитале, и ему это нравится.

– О Боже! Я знала, что ты встанешь на его сторону: он был добр к папе, и ты не прогонишь его, и позволишь Мег выйти за него замуж, если она захочет. Какая подлость! Поехать ухаживать за папой и помогать тебе, только чтобы добиться вашего расположения. – И Джо опять дернула себя за волосы в порыве гнева.

– Дорогая моя, не сердись; я расскажу тебе, как все вышло. Джон поехал со мной по просьбе мистера Лоренса и так преданно заботился о нашем бедном папе, что мы не могли не полюбить его. Он был совершенно откровенен и честен в том, что касается Мег; он рассказал нам, что любит ее, но хочет заработать денег на хороший дом, прежде чем предложит ей выйти за него замуж. Он хотел только нашего позволения любить ее, и трудиться для нее, и права добиться ее любви, если сумеет. Он действительно превосходный молодой человек, и мы не могли отказаться выслушать его, хотя я не соглашусь, чтобы Мег была помолвлена так рано.

– Конечно нет; это была бы просто дурь! Я знала, что затевается что-то недоброе, я это чувствовала, но дело даже хуже, чем я могла вообразить. Хорошо бы я сама могла жениться на Мег, чтобы она благополучно оставалась с нами.

Этот необычный способ разрешения проблемы вызвал у миссис Марч улыбку, но затем она сказала серьезно:

– Джо, я доверяю тебе и надеюсь, что пока ты ничего не скажешь Мег. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, я лучше смогу судить о ее чувствах к нему.

– Она посмотрит в его красивые глаза, о которых иногда говорит, – и все будет кончено. У нее такое мягкое сердце, оно тает как масло на солнце, стоит кому-нибудь нежно посмотреть на нее. Она читала короткие записки, которые он присылал, дольше, чем твои письма, и ущипнула меня, когда я об этом сказала, и ей нравятся карие глаза, и она не считает, что Джон – отвратительное имя, и она возьмет и влюбится в него, и тогда прощай покой, и веселье, и хорошие времена. Я все это предвижу! Они будут кружить влюбленной парочкой возле дома, а нам придется увертываться, чтобы они на нас не наткнулись. Мег будет всецело этим поглощена, и никакого прока мне от нее больше; Брук так или иначе накопит денег, увезет ее и пробьет брешь в семье; и сердце мое будет разбито, и все будет до отвращения неудобно. О, Боже мой! Почему мы все не мальчики, тогда не было бы никаких хлопот!

Джо уперла подбородок в колени и в этой позе, выражающей отчаяние, потрясла кулаком в адрес заслуживающего всяческого осуждения Джона. Миссис Марч вздохнула, и Джо подняла глаза, на лице ее было написано облегчение.

– Тебе это тоже не нравится, мама? Я рада. Давай скажем ему, чтобы не вмешивался в наши дела, и Мег об этом ни слова не говори, и все будем счастливы вместе, как всегда.

– Напрасно я вздохнула, Джо. То, что каждая из вас должна со временем зажить своим домом, и естественно и правильно, но я хотела бы держать моих девочек при себе сколько смогу, и мне жаль, что это случилось так скоро, ведь Мег еще только семнадцать и пройдет несколько лет, прежде чем Джон сможет обзавестись домом. Твой отец и я согласились, что она не должна связывать себя никакими обязательствами или выходить замуж, пока ей не исполнится двадцать. Если они с Джоном любят друг друга, то могут подождать и тем самым проверить свою любовь. Она очень совестливая, и я не боюсь, что она может поступить с ним жестоко. Красивая моя, добросердечная девочка! Я надеюсь, все у нее сложится счастливо.

– Разве ты не предпочла бы, чтобы она вышла за богатого? – спросила Джо, когда голос матери дрогнул на последних словах.

– Деньги – хорошая и полезная вещь, Джо, и я надеюсь, мои девочки никогда не испытают ни жестокой нужды, ни слишком больших искушений. Я хотела бы знать, что у Джона прочное положение и достаточный доход, чтобы не залезать в долги и устроить Мег с удобствами. Я не ищу великолепного состояния, заметного положения в обществе или громкого имени для моих дочерей. Если знатность и деньги придут с любовью и добродетелью, я приму их с благодарностью и буду рада вашему богатству, но я по опыту знаю, сколько подлинного счастья можно найти в обычном маленьком доме, где зарабатывают на хлеб ежедневным трудом, а некоторые лишения придают особую прелесть немногочисленным радостям. Я согласна на то, что Мег начнет жизнь в скромных условиях, ибо, если я не ошибаюсь, у нее будет такое сокровище, как доброе мужское сердце, а это лучше, чем любое состояние.

– Я понимаю, мама, и вполне согласна, но все-таки разочарована насчет Мег, потому что я надеялась, что она в конце концов выйдет замуж за Тедди и будет жить в роскоши до конца своих дней. Разве это не было бы хорошо? – спросила Джо, подняв глаза и с оживлением на лице.

– Он моложе ее, ты же знаешь, – начала миссис Марч, но Джо прервала ее:

– Совсем чуть-чуть, он старше своего возраста, и высокий, и вести себя может совсем как взрослый, когда захочет. А потом он богатый, и щедрый, и добрый, и всех нас любит, и мне жаль, что моим планам помешали.

– Боюсь, Лори едва ли достаточно взрослый для Мег, и, вообще, пока еще он слишком непостоянный, чтобы кто-либо мог на него положиться. Не строй планов, Джо, а соединять твоих друзей предоставь времени и их собственным сердцам. Мы не можем без риска вмешиваться в такие дела, и лучше не забивать себе голову «романтической чепухой», как ты это называешь, чтобы не портить дружбу.

– Хорошо, не буду, но мне очень жаль, что дела идут вкривь и вкось и все так осложняется, когда дерни тут и надрежь там – и все будет в порядке. Хотела бы я, чтобы мы носили на голове утюги, которые не давали бы нам вырастать. Но бутоны станут розами, а котята – кошками; такая жалость!

– Что ты тут толкуешь об утюгах и кошках? – спросила Мег, тихонько проскользнув в комнату с готовым письмом в руке.

– Так, одна из моих глупых тирад. Я иду спать; пошли, Мег, – сказала Джо, разворачиваясь, как раскладная игрушка-головоломка.

– Все хорошо; и красиво написано. Добавь, пожалуйста, что я передаю привет Джону, – сказала миссис Марч, пробежав глазами письмо и возвращая его дочери.

– Ты называешь его Джоном? – спросила Мег, улыбаясь; ее простодушные глаза открыто смотрели в глаза матери.

– Да, теперь он нам как сын, и мы очень любим его, – отвечала миссис Марч.

– Я этому рада, он так одинок. Доброй ночи, мама, дорогая. Так невыразимо успокоительно, что ты здесь, – прозвучал ответ Мег.

Поцелуй, которым проводила ее мать, был нежным, а когда она ушла, миссис Марч сказала со смешанным удовлетворением и сожалением:

– Она еще не любит Джона, но скоро этому научится.

Глава 21
Лори – нарушитель спокойствия и Джо – умиротворительница

На следующее утро лицо Джо весьма заслуживало того, чтобы на него взглянуть, так как новый секрет изрядно тяготил ее и оказалось трудным не напускать на себя таинственный и важный вид. Мег заметила это, но даже не потрудилась о чем-либо расспрашивать, ибо знала, что лучший подход к Джо тот, который основан на законе противоположностей, и была уверена, что та расскажет все сама, если не задавать вопросов. Поэтому она была несколько удивлена, когда молчание не было нарушено, а Джо начала обращаться с ней покровительственно, что явно рассердило Мег, и она, в свою очередь, изобразила величественную сдержанность и целиком предалась заботам о матери. В результате Джо оказалась предоставленной самой себе, так как миссис Марч сменила ее в качестве сиделки, а ей велела отдыхать, гулять и развлекаться после долгого затворничества. Эми все еще оставалась у тети Марч, и потому Джо могла найти прибежище лишь в Лори; но, как ни любила она его общество, теперь оно, пожалуй, пугало ее: она боялась, что этот неисправимый проказник выманит у нее ее секрет.

Она была совершенно права, так как стоило озорнику заподозрить существование тайны, как он твердо решил раскрыть ее и устроил Джо жизнь, полную мучений. Он подольщался, подкупал, высмеивал, угрожал и бранил; притворялся равнодушным, чтобы затем застать ее врасплох и вырвать правду; то объявлял, что все знает, то – что ему все равно; и наконец благодаря упорству убедился в том, что дело касается Мег и мистера Брука. Раздраженный тем, что наставник не посвятил его в свою тайну, Лори пустил в ход всю свою изобретательность, чтобы придумать подходящее возмездие за такое пренебрежение.

Тем временем Мег, очевидно, забыла о тайне Джо и была поглощена приготовлениями к возвращению отца, но вдруг в ней произошла какая-то неожиданная перемена, и день или два она была сама не своя. Она вздрагивала, когда к ней обращались, краснела, когда на нее смотрели, была очень молчалива и сидела за шитьем с робким, обеспокоенным выражением лица. На расспросы матери она отвечала, что все в порядке, а от Джо отделалась, просто попросив, чтобы та оставила ее в покое.

– Она чувствует, что это носится в воздухе – любовь, я имею в виду – и заболевает очень быстро. У нее уже большая часть симптомов – дрожит н сердится, не ест, лежит без сна и хандрит по углам. Сегодня я застала ее, когда она пела песню, которую он перевел для нее, а один раз, говоря о нем, она назвала его, так же как и ты, Джоном и покраснела как мак. Что же нам теперь делать? – спросила Джо с видом полной готовности на любые действия, вплоть до насильственных.

– Ничего, только ждать. Оставь ее в покое, будь доброй и терпеливой, а возвращение папы расставит все по своим местам, – отвечала мать.

– Вот записка для тебя, Мег. Запечатана. Как странно! Тедди никогда не запечатывает свои записки ко мне, – сказала Джо на следующий день, раздавая содержимое маленького почтового заведения.

Миссис Марч и Джо были совершенно погружены в собственные дела, когда возглас Мег заставил их поднять глаза. Она сидела, уставившись на полученную записку с испуганным видом.

– Девочка моя, что случилось? – воскликнула мать, подбегая к ней, а Джо попыталась взять бумагу, ставшую причиной беды.

– Это была ошибка – он не посылал письма. О, Джо, как ты могла сделать такое? – И Мег закрыла лицо руками, рыдая так, словно сердце ее было навеки разбито.

– Я? Я ничего не сделала! О чем она говорит? – воскликнула Джо растерянно.

Кроткие глаза Мег зажглись гневом, когда она вынула из кармана помятую записку и бросила ее Джо, сказав с упреком:

– Ты это написала, а этот гадкий мальчишка помогал тебе. Как вы могли оказаться такими грубыми, такими; злыми и жестокими к нам обоим?

Джо почти не слышала ее, так как вместе с матерью читала записку, написанную странным почерком.

Моя дражайшая Маргарет,

Я больше не в силах скрывать мою страсть и должен, узнать мою участь, прежде чем вернусь. Я еще не осмелился поговорить с вашими родителями, но думаю, они согласятся на наш брак, когда узнают, что мы обожаем друг друга. Мистер Лоренс поможет мне получить хорошее место, и тогда, моя милая девочка, вы осчастливите меня. Я умоляю вас пока ничего не говорить вашим родным, но послать через Лори одно словечко надежды

Вашему любящему Джону.

– Ах этот маленький негодяй! Это так он решил отомстить мне за то, что я сдержала слово, данное маме. Сейчас я его отругаю как следует и притащу сюда просить прощения! – воскликнула Джо, горя желанием немедленно свершить правосудие. Но мать удержала ее, сказав с видом который принимала очень редко:

– Стой, Джо, сначала ты должна оправдаться сам. За тобой так много шалостей, что боюсь, ты приложила руку и к этой.

– Честное слово, мама, я ничего не знала! Я никогда не видела эту записку прежде и не подозревала о ней, это чистая правда! – сказала Джо так горячо, что они поверили ей. – Уж если бы я участвовала в этом, я справилась бы с делом лучше и написала бы разумную записку. Я думала, ты сразу поняла, что мистер Брук никогда не написал бы такой чепухи, – презрительно добавила она, отбросив бумагу.

– Это похоже на его почерк, – запинаясь, выговорила Мег, сравнивая записку с той, которую держала в руке.

– О, Мег, ты ведь не ответила на нее? – воскликнула миссис Марч торопливо.

– Ответила! – И Мег опять закрыла лицо, подавленная стыдом.

– Ну и положеньице! Дайте мне привести сюда этого скверного мальчишку, чтобы он объяснился и получил нагоняй. Я не успокоюсь, пока не схвачу его. – И Джо опять рванулась к двери.

– Тише! Я сама займусь этим, так как дело хуже, чем я думала. Маргарет, расскажи мне все, – приказала мисс Марч, садясь рядом с Мег, но по-прежнему держа Джо, чтобы та не убежала.

– Я получила первую записку из рук Лори. Он, казалось, ничего не знал о ее содержании, – начала Мег, не поднимая глаз. – Сначала я встревожилась и хотела сказать тебе, но потом вспомнила, как тебе нравится мистер Брук и подумала, что ты не будешь против, если я сохраню все в секрете на несколько дней. Я так глупа – мне было приятно думать, что никто ни о чем не знает, и, пока решала, что ответить, я чувствовала себя как героини романов, которым приходится отвечать на подобные записки. Прости меня, мама. Теперь я наказана за свою глупость, я никогда больше не смогу взглянуть ему в лицо.

– Что ты ответила ему? – спросила миссис Марч.

– Я написала лишь, что я еще слишком молода; что не хочу иметь секретов от тебя и что он должен поговорить с папой. Я написала, что благодарна ему за его доброту и буду ему другом, но пока это все.

Миссис Марч улыбнулась, словно была очень довольна, а Джо, хлопнув в ладоши, воскликнула со смехом:

– Да ты прямо образец благоразумия! Ну и что же дальше, Мег? Что он на это?

– Он написал совершенно другим тоном, сказал, что не посылал мне никакого любовного письма и ему очень жаль, что моя озорная сестра Джо позволяет себе в отношении нас такие вольности. Написано очень любезно и почтительно, но подумай, как это ужасно для меня!

Мег склонилась к матери с видом воплощенного отчаяния, а Джо, топая, расхаживала по комнате и ругала Лори на чем свет стоит. Вдруг она остановилась, схватила обе записки и, внимательно посмотрев на них, сказала решительно:

– Я не верю, что Брук видел хоть одно из этих посланий. Тедди написал оба и оставил твою записку у себя, чтобы восторжествовать надо мной, потому что я не хотела раскрыть ему мой секрет.

– Лучше не иметь секретов, Джо. Расскажи все маме и избежишь неприятностей. Так и мне следовало поступить, – сказала Мег предостерегающе.

– Помилуй, детка! От мамы-то я о нем и узнала.

– Довольно, Джо. Я успокою Мег, пока ты сходишь и приведешь Лори. Я разберусь в этом деле до конца и немедленно положу конец подобным шалостям.

Джо убежала, а миссис Марч осторожно рассказала Мег об истинных чувствах мистера Брука.

– А каковы твои чувства к нему, дорогая? Ты любишь его настолько, что готова подождать, пока он сможет устроить дом для тебя, или ты хочешь пока оставаться совсем свободной?

– Я так напугана и встревожена, что долго не захочу иметь никакого дела с влюбленными – быть может, никогда, – отвечала Мег с досадой. – Если Джон ничего не знает об этой глупейшей истории, не говори ему и заставь Джо и Лори придержать языки. Я не хочу, чтобы меня обманывали, и мучили, и делали из меня дуру – это позор!

Видя, что обычно кроткая Мег в гневе, а гордость ее уязвлена этой злой шуткой, миссис Марч постаралась успокоить ее обещанием сохранить все в тайне. В передней послышались шаги Лори, Мег выбежала в кабинет, а миссис Марч, одна, встретила обвиняемого. Джо не сказала ему, зачем его зовут, из опасений, что он не придет, но он догадался об этом в ту же минуту, когда увидел лицо миссис Марч, и стоял перед ней, вертя в руках шляпу, с виноватым видом, сразу обличавшим в нем преступника. Джо была отпущена, но предпочла шагать из угла в угол в передней, как часовой, так как имела некоторые опасения, что арестованный может сбежать. Голоса в гостиной то усиливались, то замирали в течение получаса, но, что произошло во время этой беседы, девочкам осталось неизвестно.

Когда их позвали в гостиную, Лори стоял рядом с их матерью с таким раскаянием в лице, что Джо тут же простила его, хотя и не сочла разумным обнаруживать это обстоятельство. Мег выслушала его смиренные извинения и была очень обрадована уверениями в том, что Брук ничего не знает о шутке.

– Я ни слова не скажу ему до конца дней моих – этого из меня клещами не вытянешь, так что прости меня, Мег; я что угодно сделаю, чтобы показать, как глубоко я об этом жалею, – добавил он с очень пристыженным видом.

– Я постараюсь простить, но это было очень неблагородно с твоей стороны. Я не думала, что ты можешь быть таким злым и коварным, Лори, – отвечала Мег, стараясь скрыть девичье смущение под полной упрека серьезностью.

– Это было отвратительно, и я заслуживаю, чтобы со мной месяц не разговаривали, но ведь ты не накажешь меня так, не правда ли? – И, говоря это неотразимо убедительным тоном, Лори сложил руки в таком умоляющем жесте, что было невозможно сердиться на него, несмотря на его возмутительный поступок. Мег простила его, и строгое лицо миссис Марч смягчилось вопреки ее усилиям сохранять суровость, когда она услышала его заявление о том, что он примирится с любым наказанием, лишь бы искупить свои грехи, и увидела, как унижается он перед оскорбленной девицей.

Тем временем Джо стояла в стороне, стараясь ожесточиться против него и преуспев лишь в том, что изобразила на лице глубочайшее осуждение. Лори взглянул на нее раз-другой, но так как она не проявляла никаких признаков смягчения, он почувствовал себя обиженным и повернулся к ней спиной, пока другие говорили с ним, а затем отвесил ей низкий поклон и вышел, не сказав ни слова.

Как только он ушел, она пожалела, что не оказалась более великодушной, и, когда Мег и мать ушли наверх, ее охватило чувство одиночества и тоска по Тедди. После недолгой борьбы она поддалась своему порыву и, вооружившись книгой, которую должна была вернуть мистеру Лоренсу, направилась к соседскому дому.

– Мистер Лоренс дома? – спросила она у горничной, спускавшейся по лестнице.

– Да, мисс, но не думаю, что его сейчас можно видеть.

– Почему? Он болен?

– Нет, мисс, но у него был крупный разговор с мистером Лори. У того обычный приступ раздражения, и это до того рассердило старика, что я не осмелилась бы сейчас даже подойти к нему.

– Где Лори?

– Закрылся у себя в комнате и не отвечает, хотя я стучала. Не знаю, что будет с обедом. Он готов, а есть некому.

– Я пойду и выясню, в чем дело. Я не боюсь ни одного, ни другого.

Джо поднялась наверх и сильно постучала в дверь маленького кабинета Лори.

– Перестань, или я открою дверь и покажу тебе! – отозвался юный джентльмен угрожающим тоном.

Джо немедленно постучала снова; дверь распахнулась, и она вскочила в комнату, прежде чем Лори пришел в себя от удивления. Видя, что он действительно взбешен, Джо, не знавшая, как с ним обходиться, приняла сокрушенный вид и, картинно опустившись на колени, сказала смиренно:

– Пожалуйста, прости, что я была такой злой. Я пришла помириться и не уйду, пока ты меня не простишь.

– Все в порядке. Вставай, Джо, без глупостей, – таков был галантный ответ на ее прошение о помиловании.

– Спасибо, так я и сделаю. Могу я спросить, в чем дело? Ты, кажется, не совсем спокоен.

– Меня встряхнули, и я этого не вынесу! – прорычал Лори в гневе.

– Кто посмел? – спросила Джо.

– Дедушка. Если бы это был кто-нибудь другой, я… – И оскорбленный юноша завершил фразу энергичным жестом правой руки.

– Подумаешь! Я часто встряхиваю тебя, и ничего, – заметила Джо успокаивающе.

– Псс! Ты девочка, и это шутка, но я не позволю ни одному мужчине трясти меня.

– Да я думаю, никто и пытаться бы не стал, если бы ты глядел такой тучей, как сейчас. А почему с тобой так обошлись?

– Только потому, что я не сказал, зачем меня звала твоя мама. Я обещал не говорить и, разумеется, не собирался нарушить слово.

– Ты не мог удовлетворить дедушку иным способом?

– Нет, ему нужна правда, вся правда, и ничего, кроме правды. Я рассказал бы о своей проделке, если бы мог сделать это, не впутывая Мег. Но так как я не мог, то молчал и терпел всю его брань, пока старик не схватил меня за воротник. Тогда я разозлился и убежал из страха, что могу забыться.

– Это нехорошо, но он жалеет о случившемся, я знаю, так что пойди вниз и помирись. Я тебе помогу.

– Будь я проклят, если пойду! Я не желаю, чтобы мне читали поучения и чтобы меня тузил всякий только лишь за небольшую шалость. Мне жаль, что я так поступил с Мег, и я попросил прощения как мужчина, но я не собираюсь делать это сейчас, когда я не виноват.

– Он об этом не знает.

– Ему следует доверять мне и не обращаться со мной как с ребенком. Бесполезно, Джо, ему придется понять, что я способен сам о себе позаботиться и что нечего держать меня на привязи.

– Ну и кипяток же вы оба! – вздохнула Джо. – И как же ты собираешься уладить это дело?

– Он должен извиниться и поверить мне, раз я говорю, что не могу рассказать, из-за чего вышла вся суматоха.

– Помилуй! Он не сделает этого.

– Я не спущусь вниз, пока он не извинится.

– Ну, Тедди, будь благоразумен. Не обращай внимания на это. Ведь ты не можешь всегда сидеть здесь, так зачем устраивать мелодраму?

– Как бы то ни было, а я не собираюсь оставаться здесь долго. Я выскользну и уеду куда-нибудь, а когда дедушка хватится меня, он придет в себя довольно быстро.

– Думаю, что так, но тебе не следует убегать и тем самым огорчать его.

– Нечего меня поучать. Я поеду в Вашингтон повидаться с Бруком; там интересно, и я смогу развлечься после всех этих неприятностей.

– Как тебе там будет весело! Хорошо бы я тоже могла убежать, – сказала Джо, забыв о своей роли ментора и мысленно представляя яркие картины военной жизни в столице.

– Тогда поехали вместе! А почему нет? Поедешь и удивишь отца, а я расшевелю старину Брука. Это будет великолепная шутка; давай, Джо. Оставим письмо, что все в порядке, и сразу рванем. Денег у меня хватит; и тебе полезно проехаться, и ничего тут нет плохого, раз ты едешь к отцу.

На мгновение показалось, что Джо согласится, так как каким бы отчаянным ни был этот план, он отвечал ее желаниям. Она устала от ухода за больной и заточения в полутемной комнате, она жаждала перемен, а мысли об отце соблазнительно сливались с мыслями о неизведанном очаровании военных лагерей и госпиталей, о свободе и веселье. Глаза ее загорелись, и она в задумчивости устремила их в окно, но взгляд ее упал на старый дом напротив, и она с печальной решимостью покачала головой:

– Если бы я была мальчиком, мы убежали бы вместе и отлично провели время в Вашингтоне, но я несчастная девочка, я должна блюсти приличия и оставаться дома. Не искушай меня, Тедди, это безумный план.

– В том-то и прелесть, – начал Лори, охваченный приступом безрассудного своевольства и одержимый желанием вырваться за пределы дозволенного.

– Замолчи! – воскликнула Джо, закрывая уши. – «Жеманность и манерность» – мой удел, и я вполне готова примириться с ним. Я пришла сюда читать нравоучения, а не выслушивать предложения, одна мысль о которых заставляет меня бежать вприпрыжку.

– Я знаю, что Мег принялась бы нагонять тоску, услышав такое предложение, но я ожидал, что у тебя больше храбрости, – начал Лори вкрадчиво.

– Скверный мальчишка, замолчи! Сядь и подумай о своих собственных грехах и не заставляй меня множить мои. Ну а если я добьюсь того, что твой дедушка извинится, ты бросишь мысль о побеге? – спросила Джо серьезно.

– Да; но у тебя ничего не выйдет, – ответил Лори, который хотел примирения, но чувствовал, что оскорбленное достоинство требует предварительного удовлетворения.

– Если я сумела справиться с молодым, то справлюсь и со старым, – пробормотала Джо, уходя и оставляя Лори склонившимся над железнодорожной картой и с головой, подпертой обеими руками.

– Войдите! – Грубоватый голос мистера Лоренса прозвучал еще резче, чем обычно, когда Джо постучала в дверь.

– Это всего лишь я, сэр. Пришла вернуть книжку, – вежливо сказала она, входя.

– Хочешь еще? – спросил старик; было заметно, что он мрачен и раздражен, но старается не показать этого.

– Да, пожалуйста. Мне так понравился старый Сэм, что я, пожалуй, возьму второй том, – отвечала Джо в надежде, что сможет снискать расположение собеседника, согласившись принять вторую дозу босуэлловского «Джонсона»[35], так как старик очень рекомендовал ей это приятное сочинение.

Косматые брови немного расправились, когда он подкатил лесенку к стеллажу, где стояли произведения Джонсона и литература о нем. Джо вскарабкалась и, сидя на верхней ступеньке, притворилась, что ищет книгу, но на самом деле размышляла, как лучше всего подойти к опасной цели своего визита. Мистер Лоренс, видимо, заподозрил, что у нее что-то на уме, так как, энергично пройдясь по комнате несколько раз, он обернулся к ней и заговорил так неожиданно, что «Расселас» полетел на пол вверх тормашками.

– Что натворил этот мальчишка? И не пытайся выгораживать его. Я знаю, что он выкинул какую-то штуку. Это было видно по тому, как он вел себя, когда вернулся домой. Я не добился от него ни слова. А когда я пригрозил, что вытрясу из него правду, он помчался наверх и заперся у себя в комнате.

– Он поступил нехорошо, но мы простили его, и все обещали друг другу не говорить никому ни слова, – начала Джо неохотно.

– Так не пойдет; нечего ему прикрываться обещанием, выуженным у вас, мягкосердечных девочек. Если он поступил плохо, то должен признаться, попросить прощения и быть наказан. Выкладывай, Джо, в чем дело. Я не желаю, чтобы меня держали в неведении.

Вид у мистера Лоренса был такой пугающий и говорил он так резко, что Джо охотно убежала бы, если б могла, но она сидела высоко на лестнице, а он стоял на полу, словно лев на ее пути, так что ей пришлось остаться и принять вызов.

– Право, сэр, я не могу вам сказать. Мама запретила. Лори во всем признался, попросил прощения и был наказан вполне достаточно. Мы сохраняем все в тайне не ради него, но ради другого человека, и будет только хуже, если вы вмешаетесь. Пожалуйста, не делайте этого; в случившемся была отчасти моя вина, но теперь все в порядке; так что давайте забудем об этом и поговорим лучше о «Рамблере»[36] или о чем-нибудь приятном.

– Пропади он пропадом, этот «Рамблер»! Слезай и дай мне слово, что этот безалаберный мальчишка не сделал ничего неблагодарного или дерзкого. А если он это сделал после всей вашей доброты к нему, то я отлуплю его собственными руками.

Угроза прозвучала ужасно, но не встревожила Джо, которая знала, что вспыльчивый старик пальцем не тронет внука, как бы ни уверял в обратном. Она послушно спустилась и постаралась пролить свет на случившееся, насколько это было возможно, не упоминая Мег и не отступая от истины.

– Гм, ха, ну, если он молчит из-за того, что обещал, а не из упрямства, я прощу его. Он упрямый малый, и трудно с ним справиться, – сказал мистер Лоренс, приглаживая волосы, пока они не стали выглядеть так, словно он стоял лицом к ветру; суровость на его лице уступила место выражению облегчения.

– Я такая же, но доброе слово может подействовать на меня и тогда, когда всей королевской рати это не под силу, – сказала Джо, в попытке замолвить словечко за своего друга, который, казалось, выбрался из одной переделки лишь для того, чтобы тут же попасть в другую.

– Ты думаешь, что я недостаточно добр к нему, да? – прозвучал резкий ответ.

– О Боже, нет, сэр, вы, пожалуй, слишком добры иногда, но немного запальчивы, особенно когда он испытывает ваше терпение. Вы не согласны?

Джо была намерена приступить к делу; она пыталась казаться совершенно безмятежной, хотя немного дрожала после своего смелого заявления. К ее огромному удивлению и облегчению, старик только бросил со стуком на стол свои очки и искренне воскликнул:

– Ты права, девочка! Я люблю его, но он испытывает мое терпение сверх всякой меры, и я не знаю, чем это кончится, если дело пойдет так и дальше.

– Я скажу вам чем. Он убежит. – Джо пожалела об этих словах, как только они прозвучали.

Она хотела лишь предостеречь его, что Лори не смирится со слишком большими ограничениями своей свободы, и надеялась, что он будет более снисходителен к мальчику. Но красноватое лицо мистера Лоренса вдруг изменилось; он сел, с волнением взглянув на портрет красивого мужчины, висевший над столом. Это был отец Лори, который действительно убежал из дома в юности и женился против воли деспотичного старика. Джо подумала, что он вспоминает и сожалеет о прошлом, и огорчилась, что не промолчала.

– Он не сделает этого, пока ему не станет невмоготу; он только грозит иногда, когда устает от учебы. Я часто и сама не прочь сбежать, особенно с тех пор как у меня короткие волосы; так что, если когда-нибудь хватитесь нас, можете давать объявление о пропаже двух мальчиков и искать на кораблях, отправляющихся в Индию.

При этих словах она засмеялась, и мистер Лоренс, казалось, успокоился, очевидно приняв все за шутку.

– Ты, дерзкая девчонка, как ты смеешь так разговаривать? Где твое почтение ко мне, где надлежащая благовоспитанность? Ох уж эти мальчики и девочки! Сущее наказание с ними, и, однако, мы не можем обойтись без них, – сказал он, добродушно ущипнув ее за щеку. – Пойди и приведи этого мальчишку обедать, скажи ему, что все в порядке, и посоветуй не делать трагедии. Я этого не выношу.

– Он не придет, сэр; ему тяжело, так как вы не поверили его словам о том, что он не может рассказать о случившемся. Я думаю, что, встряхнув его, вы очень задели его чувства.

Джо старалась говорить трогательно, но это ей, должно быть, не удалось, так как мистер Лоренс расхохотался, и ей стало ясно, что победа одержана.

– Мне жаль, что так вышло, и, вероятно, следует поблагодарить его за то, что он не встряхнул меня. Какого ж черта этот парень хочет? – И старик взглянул на нее, чуть пристыженный из-за своей вспыльчивости.

– На вашем месте я принесла бы ему извинения в письменном виде. Он твердит, что не спустится вниз, пока перед ним не извинятся, и говорит о Вашингтоне и прочие нелепости. Формальное извинение покажет ему, как он глуп, и он спустится вниз во вполне дружелюбном настроении. Попробуйте; он любит шутки, а написать лучше, чем говорить. Я отнесу вашу записку и объясню ему, в чем его долг.

Мистер Лоренс внимательно взглянул на нее, надел очки и медленно сказал:

– Ах ты хитрая девчонка, но я не против, чтобы ты и Бесс водили меня на веревочке. Ладно, давай бумагу и покончим с этой глупостью.

Записка была составлена в выражениях, которые мог бы употребить один джентльмен, нанесший тяжелое оскорбление другому. Джо запечатлела поцелуй на лысине мистера Лоренса и бегом поднялась наверх, чтобы сунуть записку под дверь Лори и посоветовать ему через замочную скважину проявить смирение, благовоспитанность и прочее, уместное, но невозможное. Дверь оставалась закрытой, и она, предоставив записке самой сделать свое дело, тихонько начала спускаться по лестнице, когда юный джентльмен, съехав по перилам, остановился внизу, ожидая ее, и сказал с самым благородным выражением лица:

– Какой ты отличный парень, Джо! Тебе изрядно досталось? – добавил он со смехом.

– Нет; в целом, он был вполне кроток.

– Ах! Все-таки я выкрутился. Ведь даже ты отреклась от меня, и я был готов катиться ко всем чертям, – начал он извиняющимся тоном.

– Не говори так. Переверни страницу и начни сначала, Тедди, сын мой.

– Я только и делаю, что переворачиваю и порчу все новые страницы, как прежде портил свои тетрадки; и я делаю так много начал, что у них никогда не будет конца, – ответил он с грустью.

– Иди пообедай – и тебе станет легче. Мужчины всегда ворчат, когда голодны. – И с этими словами Джо выскользнула через парадную дверь.

– Это «дискирдитация» моего пола, – отвечал Лори, цитируя Эми, и послушно отправился пообедать с дедушкой, который был совершенно невозмутим и подавляюще вежлив весь остаток дня.

Все думали, что вопрос исчерпан и набежавшее было облачко уплыло, но шалость была, и, хотя остальные забыли о ней, Мег помнила. Она никогда не упоминала некое лицо, но думала о нем очень много и мечтала чаще, чем прежде, а однажды Джо, обшаривая стол сестры в поисках марок, нашла клочок бумаги, на котором было нацарапано: «Миссис Маргарет Брук»; Джо трагически застонала и швырнула бумажку в огонь, чувствуя, что шалость Лори приблизила горький для нее день.

Глава 22
Счастливые луга

Последовавшие спокойные недели были словно сияние солнца после бури. Больные быстро поправлялись, и миссис Марч начала поговаривать о возвращении отца в начале нового года. Бесс скоро смогла целыми днями лежать на диване в кабинете; сначала она развлекалась со своими нежно любимыми кошками, а со временем занялась и шитьем для кукол, которое было так надолго заброшено. Ее прежде бодрые ножки были такими неподвижными и слабыми, что Джо каждый день выносила ее на своих сильных руках подышать свежим воздухом. Мег охотно пачкала и обжигала свои белые ручки, готовя изысканные кушанья для «нашей любимой», в то время как Эми, добровольная рабыня кольца, ознаменовала свое возвращение тем, что раздала столько своих сокровищ, сколько сестры после ее уговоров согласились принять.

Приближалось Рождество, и в доме завелись обычные предпраздничные секреты. Джо часто потрясала семью предложениями провести совершенно невероятные или великолепно-нелепые церемонии по случаю этого необыкновенно веселого Рождества. Лори был столь же склонен к невыполнимым проектам и разжег бы костры, устроил фейерверки и воздвиг триумфальные арки, если бы ему было позволено действовать в соответствии с его желаниями. После многочисленных стычек и пренебрежительного отклонения этих планов честолюбивая пара бродила с безнадежностью на лицах и считалась успешно обузданной, что отчасти опровергалось взрывами хохота, раздававшимися, когда эти двое оставались наедине.

Несколько дней необычно мягкой погоды предвещали замечательный рождественский день. Ханна «чувствовала в костях», что он будет необыкновенно хорошим, и показала себя настоящей пророчицей, ибо все и вся, казалось, были намерены обеспечить празднику грандиозный успех. Прежде всего, мистер Марч написал, что скоро будет с ними; потом Бесс почувствовала себя необыкновенно хорошо в это утро и, одетая в мягкий красный шерстяной капот – подарок матери, – была торжественно подведена к окну, чтобы взглянуть на приношение Джо и Лори. «Необузданные» постарались на славу, чтобы быть достойными этого имени; они, как эльфы, трудились под покровом ночи и наколдовали забавный сюрприз. В саду стояла величественная снежная дева, в венке из остролиста, с корзинкой, полной фруктов и цветов, в одной руке и большим свертком новых нот – в другой; великолепная радуга шерстяной шали была наброшена на ее холодные плечи, а изо рта исходила рождественская песнь, написанная на вымпеле из розовой бумаги:

ЮНГФРАУ К БЕСС

В день Рождества от гор привет!

И пусть текут рекой –

К тебе, моя Элизабет, –

Здоровье и покой.

Вот ноты – пой, гони печаль,

Вот фрукты и цветы.

А в эту шерстяную шаль

Укутай ножки ты.

Портрет Джоанны всех пленит

Правдивостью своей.

Наш новый Рафаэль над ним

Пыхтел немало дней.

Тебе мороженое шлет

Прелестнейшая Мег.

Оно искрится словно лед,

Как гор далеких снег.

Мадам Мурлыки хвост укрась

Ты лентой голубой.

Она б на шейку ей пришлась,

Но выбор за тобой.

В моей груди – любви простор,

А имя так свежо.

Прими любовь и деву гор

От Лори и от Джо.

Как смеялась Бесс, когда увидела ее, как быстро Лори сбегал и принес подарки и какие смешные речи произносила Джо, вручая их!

– Я так полна счастьем, что, если бы только папа был здесь, я не вместила бы ни капли больше, – сказала Бесс, удовлетворенно вздохнув, когда Джо отвела ее в кабинет отдохнуть после волнений и освежиться восхитительным виноградом, который прислала ей «Юнгфрау».

– Я тоже, – кивнула Джо, похлопав себя по карману, где лежала долгожданная «Ундина и Синтрам».

– Я, разумеется, тоже, – эхом отозвалась Эми, сосредоточенно изучая подаренную матерью гравюру в красивой рамке – мадонна с младенцем.

– Конечно же и я! – воскликнула Мег, разглаживая блестящие складки своего первого шелкового платья, так как мистер Лоренс настоял на том, чтобы подарить его ей.

– Может ли у меня быть иное чувство? – сказала с благодарностью миссис Марч, переводя взгляд с письма мужа на улыбающееся лицо Бесс и нежно касаясь рукой брошки из пепельных, золотистых, каштановых и темно-коричневых волос, которую девочки только что прикрепили ей на грудь.

Время от времени в этом скучном, сереньком мире происходят события, напоминающие восхитительную сказку, и какое в этом для нас утешение! Полчаса спустя после того, как каждая из них сказала, что может вынести лишь еще одну каплю счастья, эта капля была им дана. Лори приоткрыл дверь гостиной и очень тихо просунул в нее голову. Но он мог бы точно так же сделать сальто и выкрикнуть индейский боевой клич, потому что лицо его так сияло с трудом сдерживаемым возбуждением, а странный, прерывистый голос был столь предательски радостным, что все вскочили, хотя он сказал только:

– Еще один рождественский подарок для семейства Марч.

Не успели эти слова отзвучать, как Лори куда-то исчез, а на его месте появился высокий мужчина, укутанный до самых глаз и опирающийся на руку другого высокого мужчины, который пытался что-то произнести и не мог. Последовало всеобщее движение, и на несколько минут все, вероятно, лишились рассудка, ибо творились самые странные вещи и никто не говорил ни слова. Мистер Марч был скрыт из вида в объятиях четырех пар любящих рук; Джо осрамилась – она почти лишилась чувств, и Лори пришлось врачевать ее в буфетной; мистер Брук поцеловал Мег, исключительно по ошибке, как он объяснил довольно несвязно; а Эми, обычно исполненная достоинства Эми, споткнулась о табурет и, не тратя времени на то, чтобы подняться, обнимала отца за ноги и лила слезы над его сапогами самым тогда, но для меня она гораздо красивее теперь – ведь по этим меткам я читаю целую историю. Тщеславие сгорело в огне, вызвавшем этот ожог, эта загрубевшая ладонь заработала для своей хозяйки нечто лучшее, чем волдыри; и я уверен, что все, сшитое этими исколотыми пальцами, проносится долго – так много усердия вложено в стежки. Мег, дорогая, я ценю полезные женские умения, которые скорее сделают дом счастливым, чем белые ручки или мод ные рукоделия. Я горжусь тем, что пожимаю эту добрую, трудолюбивую руку, и надеюсь, что меня не скоро попросят; отдать ее. Если бы Мег ожидала награды за долгие часы утоми-тельного труда, она получила бы ее сполна в сердечном пожатии отцовской руки и его одобрительной улыбке.

– А Джо? Пожалуйста, скажи что-нибудь хорошее, она так старалась и была очень, очень добра ко мне, – шепнула Бесс на ухо отцу.

– Несмотря на короткую стрижку, я уже не вижу «сына Джо», которого оставил год назад, – сказал мистер Марч. – Я вижу юную леди, которая прямо закалывает свой воротничок, аккуратно зашнуровывает ботинки, не свистит, не употребляет жаргонных словечек, не валяется на ковре, как делала прежде. Сейчас у нее лицо довольно худое и бледное от долгих ночных бдений и тревоги, но мне приятно смотреть на него, потому что оно стало мягче, а голос ее тише, она не скачет, но движется плавно и так по-матерински заботится о некоей маленькой особе, что восхищает меня. Мне, пожалуй, не хватает моей прежней буйной девочки, но, если вместо нее я получаю сильную, полезную, добросердечную женщину, я вполне удовлетворен такой заменой. Не знаю, стрижка ли смирила нашу черную овечку, но знаю, что во всем Вашингтоне не найдется ничего настолько великолепного, чтобы я согласился расстаться с теми двадцатью пятью долларами, которые прислала мне моя добрая девочка.

Глаза Джо затуманились на мгновение, а худое лицо порозовело в свете камина, когда она выслушала похвалы отца, чувствуя, что действительно их заслужила.

– Теперь о Бесс, – сказала Эми, горячо желая, чтобы поскорее наступила ее очередь, но готовая подождать.

– Здесь ее почти совсем не осталось, и я не решаюсь сказать много из опасения, что она совсем исчезнет от смущения, хотя она уже не такая застенчивая, как прежде, – начал отец весело, но, вспомнив, как близки были они к тому, чтобы совсем потерять ее, он обнял дочь крепче и сказал нежно, прижавшись щекой к ее щеке: – Ты спасена, моя Бесс, и мы сохраним тебя, Бог даст.

После минутного молчания он взглянул вниз, на Эми, которая сидела у его ног на низенькой скамеечке, и сказал, гладя ее блестящие волосы:

– Я заметил, что Эми взяла за обедом ножку индейки, весь вечер бегала, исполняя поручения матери, уступила Мег свое место у огня, помогала всем с терпением и добродушием. Я также заметил, что она не дуется, и не глядится в зеркало, и даже не упоминает об очень красивом колечке, которое носит. И я делаю вывод, что она научилась больше думать о других и меньше о себе и решила постараться и вылепить свой характер столь же тщательно, как лепит свои маленькие глиняные фигурки. Я рад этому, потому что, хотя я стал бы очень гордиться какой-нибудь прекрасной статуей, сделанной ею, я буду бесконечно более горд, имея достойную любви дочь, обладающую талантом делать жизнь красивее и для себя, и для других.

– О чем ты думаешь, Бесс? – спросила Джо, после того как Эми поблагодарила отца и рассказала ему о своем колечке.

– Я сегодня читала в «Путешествии пилигрима» о том, как после многих испытаний Христиан и Верный пришли на прекрасный зеленый луг, где круглый год цвели лилии, и там они счастливо отдохнули, как мы сейчас, прежде чем продолжить свой путь до конца, – ответила Бесс и добавила, выскользнув из объятий отца и медленно направляясь к своему пианино: – Пора петь, и я хочу занять свое обычное место. Я попробую спеть песню пастушка, которую слышали пилигримы. Я сочинила музыку для этих стихов, потому что они нравятся папе.

И, присев к своему любимому маленькому пианино, Бесс нежно коснулась клавиш и сладким голосом, который они так боялись никогда не услышать вновь, запела под собственный аккомпанемент необычный гимн, который был единственно подходящей для нее песней:

Кто низко стоит, не страшится паденья;
Чей скромен удел, тому гордость чужда;
Тому, кто смирен, не знакомы сомненья;
Господь проводник ему будет всегда.
Господь мой, доволен я тем, что имею,
И, много иль мало дано мне судьбой,
Я в мире земном ни о чем не жалею,
Лишь те, кто доволен, пребудут с тобой.
Для них, бескорыстных, простых пилигримов
Богатство лишь бремя, что их тяготит,
Не может пленить их вся роскошь, что зрима,
Их Царство Господне блаженством манит.

Глава 23
Тетя Марч решает вопрос

Как пчелы, роящиеся вкруг своей матки, кружились на следующий день миссис Марч и ее дочери вокруг мистера Марча, забывая обо всем, лишь бы смотреть на дорогого больного, ухаживать за ним, слушать его, так что несчастный был на верном пути к тому, чтобы оказаться погубленным чрезмерной добротой. И когда он сидел, обложенный подушками, в кресле возле дивана Бесс, в окружении трех остальных дочерей, а Ханна то и дело просовывала голову в дверь, чтобы «взглянуть на дорогого хозяина», ничего больше, казалось, не требовалось для полноты их счастья. Но что-то все же было необходимо, и старшие чувствовали это, хотя никто в этом не признавался. Мистер и миссис Марч часто следили взглядом за Мег и переглядывались с беспокойством. У Джо случались неожиданные приступы угрюмости, и даже видели, как она потрясала кулаком перед зонтиком мистера Брука, забытым в передней. Мег была рассеянной, робкой, молчаливой, вздрагивала, когда звонил колокольчик, и краснела при каждом упоминании имени Джона; Эми говорила: «Все, кажется, чего-то ждут и не могут успокоиться, и это странно, так как папа дома и поправляется», а Бесс простодушно удивлялась, почему это их соседи не заходят к ним так часто, как прежде.

Лори, проходивший мимо их дома после обеда, увидел Мег у окна и, вероятно, решил разыграть мелодраму: он упал на одно колено в снег, ударял себя в грудь, рвал волосы на голове, сплетал руки, словно умоляя о каком-то благодеянии, а когда Мег велела ему перестать кривляться и уходить, он смахнул носовым платком воображаемые слезы и, шатаясь, словно в полнейшем отчаянии, удалился за угол.

– Что этот глупец хотел изобразить? – спросила Мег со смехом, пытаясь сделать вид, что не догадывается.

– Он показывает тебе, как будет вести себя твой Джон. Трогательно, не правда ли? – сказала Джо презрительно.

– Не говори «мой Джон», это неприлично и неправда, – но Мег задержалась на словах «мой Джон», словно они были ей приятны. – Пожалуйста, не докучай мне, Джо, я сказала тебе, что он не очень мне нравится, и больше тут сказать нечего, кроме того, что мы все друзья и так оно и останется.

– Быть по-прежнему уже не может, слова прозвучали, и после выходки Лори ты совсем иначе держишься со мной. Я это вижу, и мама тоже; ты совсем другая и кажешься такой далекой от меня. Я не собираюсь докучать тебе и перенесу все, как мужчина, но я хочу, чтобы все было ясно и четко. Терпеть не могу ждать, так что, если ты собираешься что-то делать, поспеши, и кончим с этим быстро, – сказала Джо раздраженно.

– Я не могу ничего сказать или сделать, пока он не заговорит, а он не сделает этого, потому что папа сказал ему, что я слишком молода, – начала Мег, склоняясь над шитьем со странной легкой улыбкой, свидетельствовавшей, что в этом отношении она не совсем согласна со своим отцом.

– А если он заговорит, ты не будешь знать, что ответить, и заплачешь, или покраснеешь, или дашь ему делать что он хочет, вместо того чтобы сказать твердое, решительное «нет».

– Я не так глупа и безвольна, как ты полагаешь. Я знаю, что я должна сказать, так как уже все обдумала и ничто не застанет меня врасплох. Неизвестно, что может случиться, и я хотела бы быть готовой ко всему.

Джо не смогла удержаться от улыбки, увидев важную мину Мег, которая была ей очень к лицу, так же как и прелестный румянец, игравший на ее щеках.

– Может быть, ты скажешь мне, что ты ему ответишь? – спросила Джо более почтительно.

– Охотно. Тебе уже шестнадцать, ты достаточно взрослая, чтобы быть моей наперсницей, и мой опыт со временем, возможно, пригодится тебе в твоих собственных делах такого рода.

– Не собираюсь иметь никаких таких дел. Забавно глядеть, как другие флиртуют, но я чувствовала бы себя дурой, если б взялась за это сама, – сказала Джо, испуганная этой мыслью.

– Думаю, что нет, если кто-то тебе очень понравился бы, а ты понравилась бы ему. – Мег сказала это словно про себя и взглянула на дорожку, где прежде, в летние сумерки, она часто видела прогуливающиеся влюбленные парочки.

– Кажется, ты собиралась сказать, что ты ответишь этому человеку, – сказала Джо, резко прерывая задумчивость сестры.

– О, я просто скажу, совершенно спокойно и решительно: «Благодарю вас, мистер Брук, вы очень добры, но я согласна с отцом – я слишком молода, чтобы связывать себя каким-либо обязательством, так что, пожалуйста, оставим этот разговор и будем, как прежде, друзьями».

– Хм, да, это достаточно сдержанно и холодно! Но я не верю, что ты так скажешь, и знаю, что он не успокоится, даже если ты так ответишь. А если он начнет настаивать, как это делают отвергнутые поклонники в книжках, ты уступишь, чтобы его не обидеть.

– Нет, не уступлю. Я скажу ему, что мое решение неизменно, и с достоинством выйду в другую комнату.

С этими словами Мег поднялась и собралась прорепетировать этот величественный выход, когда шаги, послышавшиеся в передней, заставили ее броситься на место и начать шить так быстро, словно жизнь ее зависела от того, кончит ли Она этот шов в заданный срок. Джо подавила смех, вызванный этим неожиданным превращением, и, когда кто-то сдержанно постучал, открыла дверь с мрачным, отнюдь не гостеприимным видом.

– Добрый день. Я пришел за своим зонтиком… то есть узнать, как себя чувствует сегодня ваш папа, – сказал мистер Брук смущенно, переводя взгляд с одного выразительного лица на другое.

– Очень хорошо, он на вешалке, я его принесу и скажу ему, что вы здесь. – И, смешав отца и зонтик в своем ответе, Джо выскользнула из комнаты, чтобы дать Мег возможность произнести ее обдуманную речь и продемонстрировать свое достоинство.

Но как только сестра исчезла, Мег бочком начала продвигаться к двери, бормоча:

– Мама будет рада вас видеть. Садитесь, пожалуйста, я ее позову.

– Не уходите. Вы боитесь меня, Маргарет? – И мистер Брук взглянул на нее так огорченно, что Мег подумала, что, должно быть, сделала что-то очень невежливое. Она покраснела до маленьких кудряшек надо лбом. Прежде он никогда не называл ее Маргарет, и она была удивлена тем, как естественно и приятно прозвучало это имя из его уст. Желая казаться дружелюбной и непринужденной, она доверчиво протянула ему руку и сказала с признательностью:

– Могу ли я бояться, когда вы были так добры к папе? Я очень хотела бы отблагодарить вас за это.

– Можно я скажу вам, как это сделать? – спросил мистер Брук, крепко держа маленькую руку в обеих руках и глядя на Мег сверху вниз с такой любовью в карих глазах, что сердце ее затрепетало и ей одновременно захотелось и убежать, и остаться, чтобы выслушать.

– О, нет, пожалуйста, не надо… лучше не надо, – пробормотала она, пытаясь отобрать свою руку, с испуганным видом, противоречившим ее уверениям, что она не боится.

– Я не обеспокою вас, я только хочу знать, нравлюсь ли я вам хоть немножко, Мег. Я так люблю вас, дорогая, – сказал мистер Брук нежно.

Это был тот самый момент, когда следовало произнести спокойное и достойное заявление, но Мег не произнесла его; она забыла все заготовленные слова и, опустив голову, ответила: «Не знаю» – так тихо, что Джону пришлось наклониться, чтобы уловить этот короткий ответ.

Но он, казалось, нашел, что потрудиться стоило, так как чуть заметно улыбнулся, словно был очень доволен, с благодарностью пожал пухлую ручку и сказал самым убедительным тоном:

– Постарайтесь, пожалуйста, и выясните. Я так хочу знать! Я не могу работать с душой, пока не узнаю, ждет меня в конце моих трудов награда или нет.

– Я слишком молода, – запинаясь, выговорила Мег, удивляясь, почему все в ней так трепещет, и, пожалуй, радуясь этому ощущению.

– Я подожду, а пока вы могли бы научиться любить меня. Это будет очень трудный урок, дорогая?

– Нет, если бы я хотела его выучить, но…

– Пожалуйста, захотите, Мег. Я люблю учить, а это легче, чем немецкий, – прервал ее Джон, завладевая второй рукой, чтобы она не могла скрыть лица, когда он склонился, чтобы заглянуть в него.

Тон его был, как и следует, просительным, но, украдкой бросив на него робкий взгляд, Мег увидела, что глаза у него не только нежные, но и веселые, а на лице удовлетворенная улыбка человека, уверенного в успехе. Это уязвило ее. Глупые наставления Энни Моффат, касающиеся кокетства, пришли ей в голову, и желание властвовать, которое спит в груди даже самой лучшей из маленьких женщин, внезапно пробудилось и овладело ею. Она чувствовала себя непривычно, была взволнована и, не зная, что делать, поддалась этому беспричинному порыву. Отняв руки, она сказала нетерпеливо:

– Я не хочу. Прошу вас, уйдите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук выглядел так, словно его любимый воздушный замок обрушился ему на голову, так как он никогда прежде не видел Мег в таком расположении духа, и был весьма озадачен.

– Вы говорите серьезно? – спросил он с беспокойством, последовав за ней, когда она отошла.

– Да. Я не хочу, чтобы меня тревожили такими разговорами. Папа говорит, что не нужно, слишком рано, и, пожалуй, не стоит.

– Но не могу ли я надеяться, что со временем вы передумаете? Я подожду и не буду ничего говорить, пока вы все не обдумаете. Не играйте со мною, Мег. Я думал, что вы не такая.

– Не думайте обо мне совсем. Я не хочу, чтобы вы думали, – сказала Мег, черпая жестокое удовлетворение в том, что испытывает терпение своего возлюбленного и свою собственную власть над ним.

Он был теперь серьезен и бледен и гораздо более похож на героев тех романов, которыми она восхищалась, но он не ударял себя по лбу и не бегал по комнате, как они. Он просто стоял, глядя на нее так печально, так нежно, что сердце ее смягчилось вопреки ее желанию. И я не могу сказать, что произошло бы дальше, если бы в эту интересную минуту в комнату, прихрамывая, не вошла тетя Марч.

Старая леди не могла противиться желанию увидеть племянника; выехав на прогулку, она встретила Лори, от которого узнала о возвращении мистера Марча, и решила заехать, чтобы повидаться с ним. Все семейство было занято делами в задней части дома, и она вошла без шума, желая удивить их. Двоих из них она удивила так сильно, что Мег вздрогнула, словно узрев привидение, а мистер Брук исчез в соседней комнате.

– Спаси и помилуй, да что ж это такое? – воскликнула старая леди, стукнув об пол своей палкой, когда перевела взгляд с бледного молодого джентльмена на красную молодую леди.

– Это друг папы. Я так удивлена, что вижу вас! – с трудом вымолвила Мег, чувствуя, что нотации не избежать.

– Видно, что ты удивлена, – отвечала тетя Марч, усаживаясь. – Но что же такое может сказать друг отца, чтобы ты сделалась красная как пион? Здесь что-то затевается, и я настаиваю, чтобы ты все мне рассказала. – И снова раздался стук.

– Мы просто разговаривали. Мистер Брук пришел, чтобы забрать свой зонтик, – начала Мег, жалея, что мистер Брук и его зонтик еще не покинули благополучно стен этого дома.

– Брук? Учитель этого мальчишки? А! Теперь ясно. Я все знаю. Джо как-то раз прочитала мне не тот абзац в одном из писем твоего отца домой, и я заставила ее все рассказать мне. Но ты ведь не приняла его предложения, детка? – воскликнула тетя Марч с возмущенным видом.

– Тише! Он слышит. Может быть, я лучше позову маму? – сказала Мег, очень обеспокоенная.

– Подожди. Я хочу кое-что сказать тебе и облегчить душу сразу. Скажи мне, ты собираешься выйти за этого Кука? Если ты это сделаешь, ни гроша из моих денег не получишь. Помни это и будь благоразумна, – сказала старая леди выразительно.

Надо сказать, что тетя Марч в совершенстве владела искусством возбуждать дух противоречия даже в самых кротких людях и с удовольствием делала это. В лучшем из нас есть примесь своенравия, особенно когда мы молоды и влюблены. Если бы тетя Марч принялась умолять Мег согласиться на предложение Джона Брука, та, скорее всего, объявила бы, что не желает и думать об этом, но, так как ей не допускающим возражений тоном было приказано не любить его, она немедленно решила, что полюбит. Сердечное влечение наряду с упрямством сделало легким принятие этого решения; и, без того уже очень взволнованная, Мег оказала сопротивление старой леди с необычной энергией.

– Я выйду за того, кто мне нравится, тетя, а вы можете оставить ваши деньги кому угодно, – сказала она, с решительным видом вскинув голову.

– Скажите пожалуйста! Так-то вы принимаете мой совет, мисс! Ты пожалеешь об этом, когда попытаешься найти рай в шалаше и потерпишь полную неудачу.

– Такая неудача будет не больше тех, что ожидают некоторых людей и в больших домах, – возразила Мег.

Тетя Марч надела очки и внимательно посмотрела на девушку, так как никогда не видела ее прежде в таком расположении духа. Мег и сама едва ли узнавала себя: она чувствовала себя такой смелой и независимой, с такой радостью защищала Джона и утверждала свое полное право любить его, если хочет! Тетя Марч увидела, что не так приступила к делу, и после небольшой паузы предприняла новую попытку, сказав как можно мягче:

– Мег, дорогая, будь благоразумна и прислушайся к моему совету. Я ведь добра желаю и не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь, сделав в самом ее начале серьезную ошибку. Ты должна удачно выйти замуж и помочь семье; твой долг найти богатого человека, и тебе следует это осознать.

– Папа и мама так не думают, им нравится Джон, хоть он и беден.

– У твоих родителей, дорогая, житейского разума не больше, чем у двух младенцев.

– Я этому рада! – воскликнула Мег с твердостью. Тетя Марч не обратила на это внимания и продолжила свои наставления:

– Этот Рук беден и у него нет богатых родственников, ведь так?

– Да, так, но у него много близких друзей.

– Нельзя жить за счет близких друзей; попробуй – и увидишь, как они отдалятся. У него нет хорошего места или должности, не так ли?

– Пока нет. Мистер Лоренс намерен помочь ему.

– Его дружеское расположение долго не протянется. Джеймс Лоренс – взбалмошный старик, и на него нельзя положиться. И значит, ты собираешься замуж за человека без денег, положения в обществе или доходного занятия и будешь трудиться еще больше, чем сейчас, когда вполне могла бы прекрасно устроиться и жить без забот до конца своих дней, послушавшись меня? Я думала, Мег, что ты умнее.

– Я не смогла бы устроиться лучше, даже если бы ждала еще полжизни! Джон добр и умен, у него множество талантов, он готов трудиться и, конечно же, добьется успеха – ведь он такой энергичный и смелый. Все любят и уважают его, и я горжусь тем, что он любит меня, хотя я так бедна, молода и глупа, – сказала Мег; в своей горячности выглядела она красивее, чем когда бы то ни было.

– Он знает, что у тебя есть богатые родственники, детка; вот секрет его любви, как я подозреваю.

– Тетя, как вы смеете это говорить? Джон выше такой мелочности, и я не стану слушать вас ни минуты, если вы будете так говорить! – вскричала Мег негодующе, забыв обо всем, кроме несправедливых подозрений старой леди. – Мой Джон не стал бы жениться из-за денег, так же как и я. Я не боюсь бедности, так как, хоть и бедная, я была счастлива до сих пор и знаю, что буду счастлива с ним, потому что он любит меня и я…

Здесь Мег остановилась, совершенно неожиданно вспомнив, что она еще ничего не решила, что она велела «своему Джону» оставить ее в покое и что он, вероятно, не может не слышать ее совершенно нелогичные заявления.

Тетя Марч была очень разгневана; она горячо желала, чтобы ее красивая племянница сделала прекрасную партию, и почему-то счастливое юное лицо девушки заставляло одинокую пожилую женщину испытывать одновременно и сожаление и озлобление.

– Ну, я умываю руки – больше меня это не касается! Ты своевольная девчонка и не понимаешь, что ты теряешь из-за своей прихоти. Нет, я здесь не останусь. Ты обманула мои надежды, и у меня пропало желание видеться с твоим отцом. Не жди ничего от меня, когда выйдешь замуж. Пусть о тебе заботятся друзья твоего мистера Брука. Я отступаюсь от тебя навсегда.

И, хлопнув дверью, тетя Марч уехала, уязвленная до глубины души. Казалось, что она увезла с собой и всю смелость Мег, так как, оставшись одна, та на мгновение замерла в нерешительности, не зная, плакать ей или смеяться. Не успела она решить для себя этот вопрос, как ею уже завладел мистер Брук, выпаливший не переводя дыхания:

– Я не мог не слышать, Мег. Спасибо вам за ваше заступничество, а тете Марч за то, что она доказала, что вы немножко меня любите.

– Я и сама не знала, как глубоко, пока она не оскорбила вас, – начала Мег.

– И мне не нужно уходить, я могу остаться и быть счастлив, могу, дорогая?

Представился новый прекрасный случай для произнесения уничтожающего ответа и торжественного выхода из комнаты, но Мег даже не подумала сделать ни то, ни другое и навеки опозорила себя в глазах Джо, кротко шепнув: «Да, Джон» – и спрятав лицо в жилет мистера Брука.

Пятнадцать минут спустя после отъезда тети Марч Джо тихонько спустилась вниз, на мгновение замерла у двери гостиной и, не услышав ни звука, кивнула и улыбнулась с довольным выражением, сказав себе: «Она его выпроводила, как мы и собирались. Дело сделано. Пойду послушаю; вот посмеемся».

Но посмеяться бедной Джо не пришлось, ибо она оцепенела на пороге при виде зрелища, заставившего ее раскрыть рот почти так же широко, как и глаза. Войти, чтобы ликовать над поверженным врагом и похвалить решительную сестру за изгнание нежеланного поклонника, и получить такой удар – увидеть вышеупомянутого врага, безмятежно расположившегося на диване, с решительной сестрой, восседающей у него на коленях с выражением малодушной покорности на лице. Джо судорожно втянула ртом воздух, словно ее внезапно окатили холодной водой, – противник до того неожиданно поменялся с ней ролями, что у нее захватило дух. При этом странном звуке влюбленные обернулись и увидели ее. Мег вскочила с видом одновременно и гордым и смущенным, но «этот человек», как называла его Джо, даже засмеялся и сказал спокойно, целуя изумленную вновь прибывшую:

– Сестра Джо, поздравьте нас!

Это было новым оскорблением, а все вместе оказалось просто невыносимо, и, обнаружив свои чувства в исступленном жесте рук, Джо исчезла без слов. Бросившись наверх, она влетела в комнату, где были больные, и перепугала всех, трагически воскликнув:

– О, скорее! Кто-нибудь пойдите вниз! Джон Брук ведет себя безобразно, а Мег это нравится!

Мистер и миссис Марч торопливо покинули комнату, а Джо, упав на кровать, плакала и неистово ругалась, рассказывая ужасную новость Бесс и Эми. Младшие девочки, однако, сочли, что это приятное и интересное событие, и Джо не получила от них никакой поддержки. Поэтому она скрылась в своем убежище на чердаке и поведала все горести крысам.

Девочки не знали, что происходило в гостиной в тот вечер, но говорилось там немало, и обычно тихий мистер Брук поразил своих друзей красноречием и энергией, с которыми добивался их благосклонности; он рассказывал о своих планах и убеждал их сделать все так, как он хочет.

Звонок позвал всех к чаю, прежде чем мистер Брук завершил описание рая, который он намеревался создать для Мег, и он с гордостью повел ее к столу. Оба казались такими счастливыми, что у Джо не хватило совести ревновать или смотреть угрюмо. Эми была под большим впечатлением от самозабвенной любви Джона и величественного вида Мег. Бесс издали улыбалась влюбленным, а мистер и миссис Марч наблюдали за юной парой с таким удовлетворением на лицах, что было совершенно очевидно, насколько права была тетя Марч, заявившая, что «житейского разума у них не больше, чем у двух младенцев». Все ели мало, но каждый казался очень счастливым, и старая темная комната удивительно преобразилась и засияла, когда здесь началась первая в семье любовная история.

– Теперь ты не скажешь, что в нашем семействе никогда не происходит ничего приятного, правда, Мег? – сказала Эми, обдумывая одновременно, как лучше расположить влюбленных на рисунке, который собиралась начать.

– Нет, конечно, не скажу. Сколько всего изменилось с тех пор, как я это сказала! Кажется, что было это год назад, – отвечала Мег, возносившаяся в блаженных мечтах куда выше таких банальных вещей, как хлеб и масло.

– На этот раз радости быстро идут на смену горестям, и я склонна думать, что перемены уже начались, – сказала миссис Марч. – В большинстве семей выпадает порой время, полное событий, и таким был для нас этот год, но кончился он хорошо, несмотря ни на что.

– Надеюсь, следующий кончится лучше, – пробормотала Джо, которой тяжело было видеть Мег, столь увлеченную кем-то «чужим»; Джо всем сердцем любила лишь немногих людей и очень боялась утратить их любовь, полностью или частично.

– А я надеюсь, что самый счастливый год наступит через три года. Я уверен, это так и будет, если я доживу, чтобы осуществить мои планы, – сказал мистер Брук, улыбаясь Мег с таким видом, словно теперь для него не было невозможного.

– Но не слишком ли долго ждать? – спросила Эми, которой хотелось поскорее увидеть свадьбу.

– Мне еще многому нужно научиться, прежде чем я буду готова вести свое хозяйство, и этот срок не кажется мне долгим, – ответила Мег с пленительно серьезным выражением, какого еще никогда не видели на ее лице.

– Тебе нужно только ждать, я все сделаю сам, – сказал Джон, начиная свои труды с того, что поднял упавшую салфетку Мег с таким выражением лица, увидев которое Джо покачала головой, а затем, когда хлопнула парадная дверь, с облегчением сказала себе: «Вот идет Лори. Теперь-то мы услышим что-нибудь разумное».

Но Джо ошиблась, ибо Лори вбежал в комнату преисполненный энтузиазма, с великолепным букетом для «миссис Маргарет Брук» и в счастливом заблуждении, что все закончилось благополучно исключительно благодаря его замечательному руководству.

– Я знал, что Брук сделает все, как задумал; если уж он решился на что-нибудь, можно считать, что дело сделано, пусть хоть небеса упадут на землю, – сказал Лори после того, как вручил подарок и принес искренние поздравления.

– Весьма признателен за такую рекомендацию. Я принимаю ее как счастливое предсказание и сразу же приглашаю тебя на свадьбу, – отвечал мистер Брук, который чувствовал себя примирившимся со всем человечеством, включая даже своего озорного ученика.

– Я приеду, даже если буду на краю земли; один вид лица Джо, какое будет у нее по случаю этого события, вполне будет стоить долгого путешествия. У вас не праздничный вид, мэм; в чем дело? – спросил Лори, следуя за ней в другой угол гостиной, куда все перешли, чтобы приветствовать старого мистера Лоренса.

– Я не одобряю этот брак, но решила примириться с ним и больше не скажу ни слова возражения, – заявила Джо торжественно. – Ты не знаешь, как для меня тяжело уступить ему Мег, – продолжила она с легкой дрожью в голосе.

– Ты не уступаешь ее, вы делите ее пополам, – сказал Лори в утешение.

– Теперь уж никогда не быть тому, что было. Я потеряла самого дорогого друга, – вздохнула Джо.

– Ну что ж, во всяком случае у тебя есть я. Не на многое гожусь, знаю, но я останусь с тобой, Джо, до конца моих дней. Честное слово! – И Лори был при этом совершенно искренен.

– Я знаю и очень благодарна. Ты всегда приносишь мне утешение, Тедди, – отвечала Джо, с чувством пожимая ему руку.

– Ну а теперь не грусти, будь молодцом. Все в порядке, ты же видишь. Мег счастлива, Брук сразу закрутится и быстро где-нибудь устроится, дедушка ему поможет, и будет очень весело, когда мы увидим Мег в ее собственном маленьком домике. И мы отлично будем жить, так как пройдет лишь немного времени после ее отъезда – и я окончу университет, и тогда мы поедем куда-нибудь за границу. Разве это не утешит тебя?

– Пожалуй, да, но кто знает, что может случиться за три года? – сказала Джо задумчиво.

– Это правда. Ты не хотела бы заглянуть в будущее и увидеть, где мы все окажемся тогда? Я хотел бы, – ответил Лори.

– Думаю, что нет, ведь там я могла бы увидеть что-нибудь печальное, а сейчас все так счастливы. Я не верю, что им может быть лучше. – И Джо обвела комнату медленным взглядом; лицо ее прояснилось, так как зрелище было приятным.

Папа и мама сидели рядом, переживая заново первую главу романа, начавшегося для них двадцать лет назад. Эми рисовала юных влюбленных; они сидели в сторонке, погрузившись в собственный счастливый мир; свет его озарял их лица с чарующей прелестью, которую маленькая художница не могла передать в своем рисунке. Бесс лежала на диване, оживленно беседуя со своим старым другом мистером Лоренсом; он держал ее маленькую руку так, словно чувствовал, что она обладает силой вести его тем мирным путем, которым идет его кроткая подруга. Джо, с серьезным, спокойным выражением, которое шло ей больше всего, сидела откинувшись в своем любимом низком кресле. Облокотясь о его спинку, стоял Лори, с подбородком на уровне ее кудрявой головы, улыбался с самым дружеским выражением и кивал ей, глядя в высокое зеркало, отражавшее их обоих.

И здесь опускается занавес, скрывая от нас Мег, Джо, Бесс и Эми. Поднимется ли он вновь, зависит от того, какой прием будет оказан первому акту семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

Примечания

1
Ундина и Синтрам (1811) – произведение немецкого писателя-романтика Фридриха де ла Мотт Фуке.

2
vivandiere – маркитанка (франц.)

3
в основу этой игры лег сюжет поэмы английского писателя-проповедника Джона Беньяна «Путешествие пиллигрима» (1678). Я читал ее в детстве – вроде ничего так книжечка…

4
Веве – городок в Швейцарии, расположенный на берегу Женевского озера

5
Гейдельберг – город в Германии, где расположен знаменитый университет; в 19 веке среди студентов этого университета было немало американцев

6
конфеты с «девизами» – распространенные в 19 веке конфеты, заворачиваемые в фантик, на внутренней стороне которого был написан стишок, девиз или пословица

7
игра в звонок – игра, участники которой быстро считают вслух по очереди; игрок, чья очередь пришлась на счет 7, 14, 21, 38 и т.д. должен издать звук, похожий на звонок.

8
рейдовак – чешский танец

9
Томас Белшем – английский богослов и проповедник

10
Векфильдский священник (1766) – роман английского писателя Оливера Голдсмита

11
Доктор Блимбер – владелец и директор школы ждя мальчиков, персонаж романа «Домби и сын» английского писателя Диккенса

12
Дэйзи – маргаритка (англ.)

13
cherie – дорогая (франц.)

14
soupcone de rouge – капельку румян (франц.)

15
сharmante, tres jolie – прелестна, очень красива (франц.)

16
silence a la mort! – молчание до смерти (франц.)

17
Пиквикский клуб – в основу игры положен сюжет романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба». Самюэл Пиквик, Огастес Снодграсс, Тресси Тапмен, Натаниэл Уинкль – герои романа, члены клуба. Сэм Уэллер – остроумный и находчивый слуга мистера Пиквика

18
bon ton – хорошие манеры (франц.)

19
commy la fo – правильно: comme il faut – приличный, порядочный (франц.)

20
bona fide – настоящая (франц.)

21
Сара Гэмп – словоохотливая и любящая выпить сиделка, нянька и повивальная бабка, персонаж романа Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чэзлвита»

22
Широкий, широкий мир – повесть американской писательницы Элизабет Уитрэл

23
дух 1776 года – имеется в виду революционно-освободительная война 13 английских колоний в Северной Америке, в ходе которой было создано независимое государство США

24
хорнпайп – английский матросский танец

25
настоящий Джон Буль – насмешливое прозвище англичан

26
Роттен-Роу – аллея для верховых прогулок

27
Аталанта – героиня греческого мифа; охотница. Она отказывалась выйти замуж за тех своих поклонников, которые не могли победить ее в беге. Меланион принял вызов и по совету богини любви Афродиты взял с собой три золотых яблока, которые богиня дала ему. Он бросал их на дороге, и Аталанта, не в силах противиться искушению, останавливалась, чтобы поднять их, благодаря чему Меланион выиграл гонки и женился на Аталанте.

28
ma chere mamma – правильно: ma chere maman – моя дорогая мама

29
bon jour – правильно: bonjour – здравствуйте

30
лечить свою простуду мышьяком – неорганические препараты мышьяка употребляются в качестве общеукрепляющего и тонизирующего средства

31
viz – сокращенно от videlicet – а именно, то есть (лат.)

32
NoterDame – правильно,NotreDame – Богородица, дева Мария

33
Anni Domino – правильно, Anno Domini – наша эра

34
кодицилл – дополнительные распоряжения к завещанию (юридический термин)

35
Сэмюэл Джонсон – английский критик, лексикограф, эссеист, в 1792 году биографическую книгу о нем «Жизнь Сэмюэла Джонсона» издал его друг Джеймс Босуэлл

36
«Рамблер» (Рассеянный) – журнал, издававшийся Джонсоном в 1750-1752 гг.