Маленькие женщины. Луиза Мэй Олкотт

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 8
Джо встречает Аполлиона

– Девочки, куда вы идете? – спросила Эми, войдя в субботу после обеда в комнату сестер и обнаружив, что те куда-то собираются с очень таинственным видом, который подогрел ее любопытство.

– Не твое дело. Маленькие девочки не должны задавать много вопросов, – отвечала Джо резко.

Если есть что-либо унизительное в том, что мы молоды, так это то, что нам об этом напоминают, а уж получить приказ: «Беги к себе, детка!» – еще более мучительное испытание. Эми сдержалась и не ответила на оскорбление, но твердо решила, что узнает тайну, пусть даже придется домогаться ответа целый час. Обернувшись к Мег, которая никогда ни в чем не отказывала ей слишком долго, она заговорила вкрадчиво:

– Скажи мне, куда вы идете! Мне кажется, что вы могли бы взять с собой и меня, потому что Бесс теперь вечно торчит за своим пианино, а мне нечем заняться, и мне так одиноко.

– Не могу, дорогая, ведь тебя не приглашали, – начала Мег, но тут нетерпеливо вмешалась Джо:

– Мег, замолчи или ты все испортишь. Мы не можем взять тебя, Эми, так что не будь младенцем и не хнычь из-за этого.

– Вы куда-то идете с Лори! Я знаю, идете! Вы шептались и смеялись вчера вечером на диване, а как только я вошла, сразу замолчали. Вы идете с ним, да?

– Да, с ним; а теперь помолчи и не приставай. Эми придержала язык, но пустила в дело глаза и увидела, как Мег украдкой сунула в карман веер.

– Знаю! Знаю! Вы идете в театр на «Семь замков»! – закричала она и решительно добавила: – Я тоже пойду; мама сказала, что мне можно, и у меня есть свои карманные деньги. Это просто подлость, что вы не сказали мне заранее.

– Послушай меня, будь умницей, – сказала Мег примирительно. – Мама не хочет, чтобы ты ходила в театр на этой неделе: после болезни твоим глазам будет трудно вынести яркий свет этой сказочной пьесы. Ты пойдешь на следующей неделе, вместе с Бесс и Ханной, и вы отлично проведете время.

– Мне приятнее пойти с тобой и Лори. Пожалуйста, возьми меня. Я так давно сижу взаперти из-за этой простуды; я до смерти хочу развлечься! Мег, ну возьми меня! Я буду так хорошо себя вести, – умоляла Эми, стараясь глядеть как можно жалостнее.

– Может быть, возьмем ее? Я думаю, мама не будет возражать, если мы ее хорошенько укутаем, – начала Мег.

– Если она пойдет, то я останусь дома; а если я не пойду, думаю, что Лори это не понравится. И потом, это очень невежливо: взять и притащить с собой Эми, когда он приглашал только нас. Я думаю, что ей самой должно бы быть неприятно втираться туда, где ее не хотят видеть, – сердито сказала Джо, которой совсем не улыбалось портить себе удовольствие необходимостью надзирать за непоседливой девчонкой.

Ее тон и манеры разгневали Эми, которая начала обувать ботинки, бормоча при этом самым противным и раздражающим тоном:

– Я пойду. Мег говорит, что можно. А раз я сама заплачу за себя, то Лори это не касается.

– С нами ты сидеть не сможешь, так как для нас заранее заказаны только три места, и сидеть отдельно тебе нельзя; так что Лори придется уступить тебе свое место, и все Удовольствие будет испорчено. Ни шагу отсюда! Оставайся, где сидишь! – гневно заявила Джо, еще сильнее рассердившись из-за того, что в спешке уколола булавкой палец.

Эми, сидя на полу с одним надетым ботинком, начала плакать, а Мег урезонивать ее, когда Лори окликнул их снизу, и старшие девочки поспешили к нему, оставив в одиночестве ревущую сестру, которая время от времени забывала о своих взрослых манерах и вела себя как изба-лованный ребенок.

Когда вся компания уже выходила из дома, Эми, перегнувшись через перила лестницы, крикнула с угрозой:

– Ты еще пожалеешь об этом, Джо, вот увидишь!

– Чепуха! – отозвалась Джо и хлопнула дверью.

Они замечательно провели время в театре, так как «Семь замков на Алмазном озере» были самым блестящим и чудесным представлением, какого только могла пожелать душа. Но, несмотря на забавных красных чертенят, сверкающих эльфов и великолепных принцев и принцесс, к радости Джо примешивалась и капля горечи: золотые кудри королевы фей напоминали ей об Эми, а в антракте она коротала время, строя догадки о том, что именно сделает сестра, чтобы заставить ее «пожалеть об этом». На протяжении жизни у Джо и Эми не раз случались горячие стычки, так как обе отличались вспыльчивостью и легко впадали в ярость. Младшая надоедала старшей, старшая раздражала младшую, и время от времени у обеих бывали вспышки гнева, за которые им было потом очень стыдно. Джо, хотя и была одной из старших, меньше всех умела владеть собой, и ей нелегко давались попытки обуздать свой пылкий нрав, который постоянно навлекал на нее неприятности. Но гнев ее никогда не был долгим, и, смиренно признав свою вину, она с искренним раскаянием старалась стать лучше. Сестры обычно говорили, что, пожалуй, даже неплохо, что Джо иногда впадает в ярость, потому что после этого она бывает сущим ангелом. Бедная Джо отчаянно старалась быть хорошей, но ее «внутренний враг» всегда был готов воспламенить ее чувства и нанести ей сокрушительное поражение; потребовались годы упорных усилий, чтобы усмирить его.

Вернувшись домой, они застали Эми в гостиной. Она приняла обиженный вид, когда они вошли, и не подняла глаз от книжки, которую читала, и не задала ни одного вопроса. Возможно, любопытство взяло бы верх над негодованием, если бы в комнате не было Бесс, чтобы расспросить обо всем и получить восторженное описание спектакля.

Поднявшись наверх, чтобы убрать в шкаф свою лучшую шляпу, Джо первым делом взглянула на комод, так как во время последней ссоры Эми дала выход своим чувствам, вывалив на пол содержимое верхнего ящика, принадлежавшего Джо. Все было, однако, на месте, и, быстро заглянув в разные свои шкафчики, мешочки и коробочки, Джо решила, что Эми простила ее и забыла обиду.

Но Джо ошибалась, и сделанное на следующий день открытие вызвало бурю в ее душе. Поздним вечером, когда Мег, Бесс и Эми сидели вместе в гостиной, туда неожиданно ворвалась Джо и с взволнованным видом, задыхаясь, потребовала ответа:

– Кто-нибудь брал мою книгу?

Мег и Бесс одновременно сказали: «Нет» – и взглянули на нее с удивлением. Эми помешала кочергой в камине и промолчала. Джо, увидев, как сестра краснеет, налетела на нее в ту же минуту.

– Эми, она у тебя!

– Нет, у меня ее нет.

– Тогда ты знаешь, где она!

– Не знаю.

– Врешь! – закричала Джо, схватив ее за плечи и так свирепо уставившись ей в глаза, что испугала бы и гораздо более храброго ребенка, чем Эми.

– Нет. У меня ее нет, я не знаю, где она сейчас, и мне до нее и дела нет.

– Ты что-то знаешь о ней и лучше говори сразу, а не то я заставлю тебя! – И Джо встряхнула ее.

– Ругайся сколько хочешь, а только ты больше никогда не увидишь своей дурацкой книжонки! – закричала Эми, возбуждаясь в свою очередь.

– Где она?

– Я ее сожгла.

– Что? Мою книжку, мою любимую книжку, над которой я столько трудилась и которую хотела закончить к папиному возвращению? Ты сожгла ее? – сказала Джо, сильно побледнев. Глаза ее засверкали, а пальцы судорожно впились в Эми.

– Да, сожгла! Я сказала тебе, что ты заплатишь за вчерашнее, и я…

Эми не смогла кончить, так как необузданный нрав Джо дал себя знать. Она затрясла Эми так, что у той застучали зубы, и в бешенстве от горя и гнева закричала:

– Ты подлая, подлая девчонка! Я никогда не смогу написать это снова, и я не прощу тебе этого до конца моих дней.

Мег бросилась спасать Эми, а Бесс – успокаивать Джо, но Джо была совершенно вне себя. Влепив сестре прощальную пощечину, она вылетела из комнаты и помчалась на чердак, где, упав на диван, в одиночестве преодолела последний приступ ярости.

Тем временем внизу атмосфера разрядилась, так как вернувшаяся домой миссис Марч, узнав о том, что произошло, быстро образумила Эми, дав ей понять, какое горе она причинила сестре. Книжка Джо была предметом ее величай-шей гордости и рассматривалась всей семьей как многообещающий литературный росток. Состояла она всего лишь из полудюжины сказок, но Джо трудилась над ними с величайшим терпением, вкладывая в работу всю душу, и надеялась создать нечто достойное того, чтобы появиться в печати. Незадолго до этого она с большим тщанием переписала свои произведения в новую тетрадь и уничтожила старую рукопись, так что теперь Эми сожгла драгоценные плоды нескольких лет кропотливого труда. Прочим это не казалось очень большой потерей, но для Джо это было ужасное бедствие, и она чувствовала, что ничто и никогда не возместит ей эту потерю. Бесс оплакивала сожженную книжку так, как если бы это были усопшие котята, Мег отказалась защищать свою любимицу, миссис Марч выглядела печальной и озабоченной – и Эми почувствовала, что никто не будет любить ее, пока она не попросит у Джо прощения за свой поступок, о котором сожалела теперь больше всех.

Когда позвонили к чаю, появилась Джо, с таким мрачным и неприступным видом, что Эми потребовалось все ее мужество, чтобы сказать смиренно:

– Пожалуйста, прости меня, Джо. Мне очень, очень жаль, что я это сделала.

– Никогда не прощу, – таков был суровый ответ Джо, и с этого момента она совершенно перестала обращать вни – мание на Эми.

Никто не пытался заговорить о случившемся – даже миссис Марч, – ибо все знали по опыту, что, когда Джо была в таком настроении, слова оказывались бесполезны и самым мудрым решением было подождать, пока случай или ее собственная великодушная натура не смягчат ее сердце и не положат конец ссоре. Этот вечер нельзя было назвать счастливым, так как, хотя девочки шили как обычно, а мама читала вслух из Бремер, Скотта и Эджворт. Всем казалось, что чего-то не хватает, и сладость домашнего покоя была утеряна. Еще острее они ощутили это, когда пришло время петь перед сном. Бесс могла лишь играть, Джо стояла молча, с каменным лицом, Эми заплакала, так что Мег и мать пели вдвоем. Но, несмотря на все их старания петь беззаботно словно птички, их мелодичные голоса, казалось, звучали не так хорошо, как обычно, и они чувствовали, что поют не в лад.

Когда Джо подошла к матери, чтобы, как обычно, получить поцелуй и пожелание доброй ночи, миссис Марч ласково шепнула:

– Дорогая, не держи долго обиды! Простите друг друга, помогите друг другу и начните завтра с чистой страницы.

Джо хотелось положить голову на грудь матери и выплакать все свое горе и гнев, но слезы были женской слабостью, и к тому же она чувствовала себя столь глубоко оскорбленной, что была еще не в силах простить. Поэтому она с усилием моргнула, покачала головой и сказала резко, так как Эми слушала:

– Это был отвратительный поступок, и она не заслуживает того, чтобы ее простить.

С этим она отправилась в постель, и в тот вечер в спальнях не было никакой веселой болтовни или доверительных разговоров.

Эми была глубоко обижена тем, что ее мирные предложения оказались отвергнуты. Она стала жалеть, что так унизилась, чувствовать себя невероятно оскорбленной и кичиться своей исключительной добродетелью.

На следующий день Джо по-прежнему была мрачнее черной тучи, и все дела шли у нее скверно. Утро оказалось пронизывающе-холодным, по дороге она умудрилась уронить в канаву свой драгоценный пирог, у тети Марч был приступ старушечьей суетливости, а вечером дома Мег была задумчивой, Бесс – печальной, а Эми то и дело вставляла замечания насчет людей, которые вечно твердят о том, как важно быть хорошими, но не пытаются стать таковыми, когда другие подают им достойный подражания пример.

«Какие все противные, позову-ка я лучше Лори покататься на коньках. Он всегда добрый и веселый, и, я знаю, он поможет мне привести себя в порядок», – сказала себе Джо и отправилась к Лори.

Услышав звон коньков, Эми выглянула в окно и с раздражением воскликнула:

– Ну вот! А ведь она обещала, что возьмёт меня с собой в следующий раз, потому что это последний лед в эту зиму. Но теперь бесполезно просить эту злыдню взять меня.

– Не говори так. Ты поступила очень гадко, и ей тяжело примириться с потерей ее драгоценной книжки, но, может быть, она простит тебя сейчас. Да, я думаю, она простит тебя, если ты попросишь ее об этом в удачную минуту, – сказала Мег. – Догони их, но не говори ничего, пока Джо не станет добродушной, поболтав с Лори, а тогда выбери подходящий момент и просто поцелуй ее или сделай еще что-нибудь доброе и ласковое, и я уверена, она охотно помирится с тобой.

– Я постараюсь, – сказала Эми; совет пришелся ей по душе, и после торопливых сборов она выскочила из дома и помчалась вслед за друзьями, которые только что скрылись за холмом.

Река была недалеко, и оба уже успели надеть коньки, прежде чем Эми догнала их. Джо увидела, что сестра приближается, и отвернулась. Лори не видел Эми, он осторожно покатил вдоль берега, слушая лед, так как похолоданию этого дня предшествовала оттепель.

– Я проеду до первого поворота и посмотрю, все ли в порядке, а потом начнем гонки, – были его последние слова, которые услышала Эми, когда он заскользил прочь, очень напоминая русского молодца в своих обшитых мехом пальто и шапке.

Джо слышала, как Эми пыхтит после быстрого бега, топает ногой и дышит на неловкие озябшие пальцы, стараясь побыстрее надеть коньки. Но Джо не обернулась и медленно, выписывая зигзаги, заскользила вниз по реке, испытывая что-то вроде горького, угрюмого удовлетворения от того, что у сестры трудности. Она вынашивала свой гнев, пока он не усилился до того, что завладел ею целиком, как это всегда бывает со злыми мыслями и чувствами, если не отбросить их сразу. Огибая поворот, Лори обернулся и крикнул:

– Держись ближе к берегу, посередине опасно!

Джо услышала, но Эми, только что с трудом поднявшаяся на ноги, не разобрала слов. Джо оглянулась, но маленький демон, которого она лелеяла, шепнул ей на ухо: «Какое тебе дело, слышала она или нет? Пусть сама о себе позаботится».

Лори исчез за поворотом, Джо была на самой излучине, а Эми, далеко позади них, быстро неслась к гладкому льду посередине реки. На мгновение Джо замерла со странным чувством в душе, затем решила ехать дальше, но что-то удержало ее, и она обернулась как раз в то мгновение, когда Эми взмахнула руками и упала. Послышался треск подтаявшего льда, всплеск воды и крик, заставивший сердце Джо остановиться от страха. Она попыталась окликнуть Лори, но голоса не было; она хотела броситься вперед, но ноги были как ватные, и на секунду она замерла, уставившись с искаженным от ужаса лицом на маленький синий капор над черной водой. Что-то быстро промелькнуло мимо нее, и она услышала крик Лори:

– Тащи жердь! Быстро, быстро!

Потом она никогда не могла вспомнить, как сделала это, но в следующие несколько минут она действовала как одержимая, слепо повинуясь приказам Лори, который сохранял полное самообладание и, лежа на льду, поддерживал Эми рукой и клюшкой, пока Джо вытаскивала жердь из изгороди. Вдвоем им удалось вытащить девочку, больше испуганную, чем пострадавшую.

– Теперь надо как можно скорее доставить ее домой. Накинь на нее наши пальто, а я пока сниму эти чертовы коньки! – крикнул Лори, закутывая Эми в свое пальто и дергая ремешки коньков, которые казались запутанными как никогда прежде.

Мокрую, дрожащую, плачущую Эми доставили домой, и после пережитых волнений она заснула перед жарким камином, завернутая в одеяла. Во время всей этой суматохи Джо не говорила почти ни слова, но носилась бледная и обезумевшая, полураздетая, в порванном платье, с руками в порезах и синяках от острого льда, жерди и непослушных пряжек коньков. Когда Эми уснула и в доме воцарилась тишина, миссис Марч, сидевшая у постели, позвала Джо и начала бинтовать ее поврежденные руки.

– Ты уверена, что с ней все в порядке? – шепотом спросила Джо, с раскаянием глядя на золотистую головку, которая могла навсегда скрыться из ее глаз под коварным льдом.

– Вполне, дорогая. С ней ничего не случилось, и я думаю, она даже не простудится. Вы молодцы, что завернули ее в свои пальто и быстро доставили домой, – ответила мать с улыбкой.

– Все это благодаря Лори. Мама, если бы она утонула, это была бы моя вина. – И Джо, разразившись слезами, упала на ковер возле постели и рассказала о случившемся, сурово осуждая себя за жестокосердие. Задыхаясь от ры даний, она благодарила судьбу за то, что не обрушилось на нее более тяжкое наказание. – Это все мой ужасный характер! Я стараюсь исправиться, и уже думаю, что исправилась, и тогда срываюсь опять, даже хуже, чем прежде. О, мама, что мне делать? Что мне делать? – в отчаянии плакала бедная Джо.

– «Бодрствуй и молись», как говорит Библия, моя дорогая, и пусть тебе никогда не надоедает стараться и никогда не кажется, что невозможно преодолеть свои недостатки, – сказала миссис Марч, притянув к своему плечу растрепанную голову и целуя мокрую щеку так нежно, что Джо расплакалась еще горше.

– Ты не знаешь, ты представить себе не можешь, как это ужасно! Когда я впадаю в ярость, я, похоже, могу совершить что угодно; я становлюсь такой жестокой, я могу обидеть любого человека и радоваться этому. Я боюсь, что однажды сделаю что-нибудь отвратительное, и тем испорчу себе всю жизнь, и все будут ненавидеть меня! О, мама, помоги мне, помоги!

– Конечно, я помогу тебе, детка. Не плачь так горько, но запомни этот день и пожелай всей душой никогда не узнать второго такого дня. Джо, дорогая, все мы сталкиваемся с искушениями, порой гораздо худшими, чем в твоем случае, и зачастую нам требуется вся жизнь, чтобы победить в борьбе с ними. Ты думаешь, что хуже твоего характера нет на свете, но я прежде была точно такой, как ты.

– Ты, мама? Но ты никогда не сердишься! – От удивления Джо на мгновение забыла об угрызениях совести.

– Я стараюсь исправить свой характер вот уже сорок лет, но все, чему я научилась, – это владеть собой. Я раздражаюсь почти каждый день, Джо, но я научилась не показывать этого и все еще надеюсь научиться не испытывать самих нехороших чувств, хотя, возможно, для этого мне потребуется еще сорок лет.

Терпение и смирение, отражавшиеся на лице, которое она так любила, были для Джо лучшим уроком, чем самое мудрое наставление или самый резкий упрек. Сочувствие н доверие, оказанное ей, сразу принесли облегчение. От сознания, что мать обладает тем же недостатком, что и она сама, и старается преодолеть его, он перестал казаться невыносимым, а ее решимость справиться с ним окрепла, хотя сорок лет представлялись пятнадцатилетней девочке слишком долгим сроком, чтобы «бодрствовать и молиться».

– Мама, иногда ты крепко сжимаешь губы и выходишь из комнаты, когда тетя Марч ворчит или кто-нибудь огорчает тебя. Это бывает, когда ты сердишься? – спросила Джо, чувствуя себя ближе к матери, чем когда-либо прежде.

– Да, я научилась удерживать необдуманные слова, которые поднимаются к моим губам, и, когда чувствую, что они вот-вот прорвутся против моей воли, я просто выхожу на минуту, чтобы немного встряхнуть себя и упрекнуть за то, что так слаба и зла, – ответила миссис Марч со вздохом и легкой улыбкой, разглаживая и укладывая встрепанные волосы Джо.

– Как же ты научилась хранить молчание? Именно это тяжелее всего для меня… потому что резкие слова вырываются еще прежде, чем я знаю, что собираюсь сказать, а чем больше я говорю, тем сильнее раздражаюсь, и потом для меня становится удовольствием оскорблять чувства других и говорить им гадости. Скажи мне, как тебе удается молчать, мама, дорогая.

– Моя добрая матушка помогала мне…

– Как ты нам… – прервала Джо с благодарным поцелуем.

– Но я лишилась ее, когда была немногим старше, чем ты сейчас, и долгие годы мне приходилось вести борьбу в одиночку, так как я была слишком горда, чтобы признаться в моей слабости кому-нибудь другому. Мне приходилось нелегко, Джо, и я пролила немало горьких слез из-за своих неудач, так как, несмотря на все мои усилия, я, как мне казалось, не добилась успеха. Потом в моей жизни появился твой отец, и я почувствовала себя такой счастливой, что мне было нетрудно оставаться доброй. Но когда у меня появились четыре дочки, а мы были бедны, прежние неприятности вернулись, потому что я нетерпеливая по натуре и для меня было мучительно видеть моих детей в нужде.

– Бедная мама! Что же помогло тебе?

– Твой отец, Джо. Он никогда не теряет терпения, никогда не сомневается и не жалуется, но всегда надеется, трудится и ждет так радостно, что рядом с ним стыдно быть иным. Он помогал мне, ободрял меня, говорил о том, что я должна стараться воплотить в себе все те добродетели, какие хотела бы видеть в моих дочерях, и должна служить им примером. Мне было легче стараться ради вас, чем ради себя самой. Стоило мне заговорить резко, как испуганный или удивленный взгляд одной из вас упрекал меня сильнее, чем любые слова. Любовь, уважение и доверие моих дочерей были самой сладкой наградой за мои усилия быть такой женщиной, какими я хотела бы видеть их.

– О, мама, если я когда-нибудь буду хоть вполовину такой хорошей, как ты, я буду удовлетворена! – воскликнула Джо, глубоко тронутая.

– Я надеюсь, ты окажешься намного лучше, дорогая, но ты должна внимательно следить за своим «внутренним врагом», как выражается папа, иначе этот враг может омрачить, если не испортить твою жизнь. Ты получила предупреждение, помни о нем и всей душой стремись преодолеть свою вспыльчивость, прежде чем она принесет тебе горести и сожаления, большие, чем те, что ты узнала сегодня.

– Я постараюсь, мама, я буду очень стараться. Но ты должна помочь мне. Напоминай мне, удержи меня от вспышек гнева. Я видела, как папа иногда прижимал палец к губам и смотрел на тебя очень ласково, но серьезно и тогда ты крепко сжимала губы или уходила. Это было напоминание, да? – спросила Джо мягко.

– Да. Я просила его, чтобы он так помогал мне, и он никогда не забывал об этом. Своим незаметным жестом и добрым взглядом он удержал меня от многих резких слов.

Джо увидела, что глаза матери наполнились слезами, а губы задрожали, и, испугавшись, что сказала лишнее, она шепнула с тревогой:

– Это нехорошо, что я наблюдала за тобой и заговорила об этом? Я не хотела сделать тебе неприятно, но для меня такое облегчение, что можно говорить тебе все, о чем я думаю, и чувствовать себя здесь свободно и счастливо.

– Моя Джо, ты можешь говорить мне все, что хочешь. Для меня величайшее счастье и гордость, что мои девочки доверяют мне и знают, как сильно я их люблю.

– Я подумала, что огорчила тебя.

– Нет, дорогая. Но когда мы заговорили о папе, я вспомнила, как мне его не хватает, как многим я обязана ему и как усердно должна я трудиться, чтобы его дочки были добрыми и счастливыми.

– Но ты сама проводила его в армию, мама, и не плакала, когда он уходил. Ты никогда не жалуешься, и не похоже на то, будто тебе нужна чья-то помощь, – сказала Джо с недоумением.

– Я отдала самое дорогое стране, которую люблю, и удержусь от слез, пока он вдали от нас. Как могу я жаловаться, когда мы оба просто исполнили свой долг и в конечном счете непременно будем счастливее от этого? Если кажется, что мне не нужна помощь, так это потому, что у меня есть еще один друг, который утешает и поддерживает меня даже лучше, чем папа. Дитя мое, заботы и искушения начинают входить в твою жизнь, их может быть много, но ты сможешь преодолеть их все, если научишься чувствовать силу и нежность нашего Небесного, Отца, так же как ты чувствуешь силу и нежность твоего земного отца. Чем больше ты любишь Его и доверяешь Ему, тем ближе к Нему ты чувствуешь себя и тем меньше зависишь от человеческой силы и мудрости. Его любовь и забота никогда не иссякнут, не изменятся и не будут отняты у тебя; они могут стать источником вечного покоя, счастья и силы. Верь мне всей душой и обратись к Богу со всеми своими маленькими заботами, надеждами, грехами и горестями, открыто и доверчиво, как обращаешься к своей матери.

В ответ Джо лишь крепче прижалась к ней, и в последовавшем молчании самая искренняя из всех молитв, какие она когда-либо обращала к Богу, без слов излилась прямо из ее сердца, ибо в этот печальный, но счастливый час она познала не только горечь раскаяния и отчаяния, но и сладость самоотречения и самообладания и, ведомая рукой матери, подошла ближе к Другу, который приветствует каждое дитя с любовью более сильной, чем любовь любого отца, и более нежной, чем любовь любой матери.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, и, словно желая сразу искупить свою вину, Джо подняла глаза с выражением на лице, какого никогда не бывало на нем прежде.

– Я так долго не хотела простить ее, и, если бы не Лори, могло бы быть уже поздно! Как могла я быть такой гадкой? – сказала Джо чуть слышно, склоняясь над сестрой и нежно проводя рукой по влажным волосам, рассыпавшимся по подушке.

Словно услышав ее, Эми открыла глаза и протянула руки с улыбкой, которая тронула Джо до глубины души. Ни одна из них не сказала ни слова, но они крепко обнялись, несмотря на одеяла, и все было прощено и забыто в одном сердечном поцелуе.

Глава 9
Мег на Ярмарке Тщеславия

– Какое счастье, что эти дети заболели корью именно сейчас, – сказала Мег в один из апрельских дней, когда она стояла в своей комнате в окружении сестер, упаковывая «заграничный» сундук.

– А как это мило со стороны Энни Моффат, что она не забыла о своем обещании. У тебя будут целые две недели веселья! Просто замечательно! – ответила Джо, которая сворачивала юбки сестры, размахивая своими длинными руками и очень напоминая при этом ветряную мельницу.

– И какая прекрасная погода! Я очень за тебя рада, – добавила Бесс, тщательно сортируя ленточки для волос и для шеи в своей лучшей коробке, одолженной сестре по такому великолепному случаю.

– Как бы мне хотелось быть на твоем месте! Чтобы это я собиралась чудесно провести две недели и носить все эти красивые вещи, – сказала Эми, державшая во рту множество булавок, которыми она с художественным вкусом заполняла подушечку сестры.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы все вы поехали вместе со мной, но так как это невозможно, я постараюсь сохранить в памяти все мои приключения и расскажу вам обо всем, когда вернусь. Хотя бы этим я смогу отблагодарить вас за то, что вы были так добры: одолжили мне свои вещи и помогли собраться, – сказала Мег, окинув взглядом комнату, где повсюду были разложены предметы ее нехитрого гардероба, почти совершенного в глазах девочек.

– А что дала тебе мама из коробки с сокровищами? – спросила Эми, не присутствовавшая при открытии некоего кедрового ящичка, в котором миссис Марч держала кое-какие остатки прежней роскоши, чтобы подарить своим девочкам, когда придет время.

– Шелковые чулки, красивый резной веер и прелестный голубой пояс. Я хотела еще лиловое шелковое платье, но нет времени, чтобы подогнать его по фигуре, так что мне придется довольствоваться моим старым, из жесткой кисеи.

– Оно будет выглядеть прелестно на моей новой нижней юбке из муслина, а пояс будет выгодно на нем выделяться. Жалко, что я разбила мой коралловый браслет, а то ты могла бы его взять, – сказала Джо, которая любила дарить и одалживать свои вещи, но чье имущество обычно было в слишком плачевном состоянии, чтобы принести какую-то пользу.

– В коробке с сокровищами есть прелестный старинный жемчужный набор, но мама сказала, что живые цветы – лучшее украшение для юной девушки, а Лори обещал прислать мне из оранжереи все, что я захочу, – отвечала Мег. – Теперь… дайте подумать… вот мой серый уличный костюм… только загни перья в шляпу, Бесс… теперь мое поплиновое платье, я надену его в воскресенье или на небольшую вечеринку – оно, пожалуй, слишком тяжелое для весны, правда? Как было бы хорошо взять лиловое шелковое!

– Ничего, у тебя есть кисейное для большого бала, а в белом ты всегда выглядишь как ангел, – сказала Эми, погружаясь в созерцание восхищавших ее до глубины души немногочисленных нарядов Мег.

– Жаль, что оно не с низким вырезом и не волочится сзади по полу, но придется обойтись и таким. Мое голубое домашнее перелицовано и с другой отделкой выглядит совсем как новое. Моя шелковая пелерина совершенно не модная, и шляпка не такая, как у Салли. Мне неприятно об этом говорить, но я очень разочарована моим новым зонтиком. Я просила маму купить черный с белой ручкой, но она забыла и купила зеленый с желтоватой ручкой. Он прочный и чистый, так что мне не на что жаловаться, но я знаю, мне будет стыдно за него рядом с шелковым зонтиком Энни с маленьким золотистым шпилем, – вздохнула Мег, с большим неодобрением разглядывая маленький зонтик.

– Поменяй его, – посоветовала Джо.

– Это глупо, и я не хочу обидеть маму, ведь она приложила столько усилий, чтобы купить мне все необходимое. Неразумно с моей стороны досадовать, и я постараюсь преодолеть это чувство. Мои шелковые чулки и две пары новых перчаток могут служить мне утешением. Как ты мила, Джо, что одолжила мне свои новые перчатки! Я чувствую себя такой богатой, даже элегантной, имея две новые пары для балов и вычищенные старые на каждый день. – И Мег мельком заглянула в свою перчаточную коробку, чтобы освежить приятное воспоминание. – У Энни Моффат голубые и розовые бантики на ночных чепчиках, пришей на мои тоже, – попросила она Бесс, когда та внесла в комнату кучу белоснежного муслинового белья, только что вышедшего из-под утюга Ханны.

– Нет, я не стала бы этого делать, потому что нарядные чепчики не подходят к простым ночным рубашкам без всякой отделки. Бедным людям нечего пускать кому-то пыль в глаза, – заявила Джо решительно.

– Я все думаю, дождусь ли я когда-нибудь такого счастья, чтобы иметь на одежде настоящие кружева, а на чепчиках банты? – раздраженно воскликнула Мег.

– На днях ты говорила, что будешь совершенно счастлива, если только сможешь поехать к Энни Моффат, – заметила Бесс, как всегда сдержанно.

– Конечно, говорила! И я действительно счастлива и не буду капризничать, но, похоже, чем больше человек получает, тем больше ему хочется, разве не так? Ну вот, все готово и уложено, кроме моего бального платья, но его пусть лучше уложит мама, – сказала Мег, оживившись, как только перевела взгляд с наполовину заполненного сундука на много раз стиранное и зачиненное белое платье из жесткой кисеи, которое она с важным видом называла бальным.

Погода на следующий день была прекрасная, и Мег отправилась в путь, чувствуя себя очень элегантной и предвкушая целые две недели новизны и удовольствий. Миссис Марч довольно неохотно дала согласие на этот визит, опасаясь, что Маргарет вернется в родной дом еще более неудовлетворенной, чем покинула его. Но она так упрашивала, а Салли обещала позаботиться о ней, и небольшое удовольствие казалось таким привлекательным после долгой зимы, заполненной утомительной работой, что мать уступила, и дочь отправилась, чтобы впервые вкусить светской жизни.

Моффаты действительно были весьма светскими людьми, и простодушную Мег поначалу ошеломило великолепие дома и элегантность его обитателей. Но, несмотря на легкомысленную жизнь, которую вели, они были очень благожелательны, и скоро их гостья преодолела свою робость. Возможно, Мег чувствовала, не вполне отдавая себе в том отчет, что они не были особенно культурными или умными людьми и что вся их позолота не до конца могла скрыть заурядный материал, из коего они были сделаны. Но, конечно, было приятно жить в роскоши, ездить в прекрасных экипажах, каждый день надевать свое лучшее платье и не заниматься ничем, кроме развлечений. Такая жизнь вполне ее устраивала, и скоро она начала подражать манерам и разговорам, которые видела и слышала вокруг, напускать на себя важность, держаться манерно, вставлять в речь французские фразы, завивать волосы, убавлять платья в талии и беседовать о модах. Чем больше видела она красивых вещей Энни Моффат, тем больше она завидовала ей и мечтала о богатстве. Когда она теперь вспоминала о родном доме, он казался ей убогим и унылым, работа представлялась тяжелее, чем когда бы то ни было, н она чувствовала себя очень бедной и несчастной девушкой, несмотря на свои новые перчатки и шелковые чулки.

У нее, впрочем, оставалось не так много времени, чтобы сетовать на судьбу, так как все три девушки – Энни, Салли и Мег – были очень заняты тем, что называется «хорошо проводить время». Они ездили по магазинам, ходили на прогулки, катались верхом, делали визиты, посещали театр и оперу или устраивали вечеринки дома, так как у Энни было много друзей и она умела их развлечь. Ее старшие сестры были очень элегантными юными особами, и одна из них, как оказалось, была помолвлена, что, по мнению Мег, было необыкновенно интересно и романтично. Мистер Моффат был толстый и веселый пожилой господин, который знал ее отца, а миссис Моффат была толстой и веселой пожилой дамой, которой, как и ее дочери, очень пришлась по душе Мег. Все ласкали ее, и Дейзи[12], как ее стали называть, оказалась на верном пути, чтобы ей окончательно вскружили голову.

Когда пришло время «небольшой вечеринки», она обнаружила, что поплиновое платье совершенно не годится, так как другие девочки надели тонкие платья и выглядели очень элегантно. Пришлось извлечь из сундука кисейное платье, которое казалось еще более старым, обвисшим и поношенным, чем обычно, рядом с хрустящим новеньким платьем Салли. Мег заметила, как девочки взглянули на ее платье и переглянулись между собой, и щеки ее запылали, так как при всей своей кротости она была очень гордой. Никто не сказал ни слова о ее наряде, но Салли предложила уложить ей волосы, Энни – завязать пояс, а Белла, та сестра, что была помолвлена, сделала комплимент ее белым ручкам – но Мег видела в их любезности лишь жалость и сострадание к ее бедности, и на сердце у нее было очень тяжело, когда она стояла в стороне, в то время как остальные смеялись, болтали и порхали вокруг, словно полупрозрачные бабочки. Тяжелое, горькое чувство стало совсем невыносимым, когда горничная внесла коробку с цветами.

Прежде чем горничная успела заговорить, Энни подняла крышку, и все разразились восхищенными восклицаниями, увидев прекрасные розы, гиацинты и папоротники, которые были в коробке.

– Это для Беллы, конечно. Джордж всегда посылает ей цветы, но на этот раз он превзошел самого себя! – воскликнула Энни, глубоко втягивая воздух.

– Посыльный сказал, что это для мисс Марч; вот записка, – вставила горничная, подавая ее Мег.

– Как занятно! От кого это? А мы и не знали, что у тебя есть поклонник! – восклицали девушки, порхая вокруг Мег в состоянии крайнего удивления и любопытства.

– Записка от мамы, а цветы от Лори, – сказала Мег просто, однако с чувством глубокой благодарности за то, что он не забыл ее.

– О, в самом деле? – сказала Энни, насмешливо взглянув на Мег, когда та спрятала записку в карман, как талисман, способный уберечь от зависти, тщеславия, ложной гордости. Несколько исполненных любви слов матери принесли ей облегчение, а цветы порадовали своей красотой.

Снова чувствуя себя почти счастливой, она отложила несколько роз и папоротничков для себя и быстро превратила остальное в прелестные букеты, чтобы украсить ими волосы и платья своих подруг. Она предлагала эти подарки с такой любезностью и грацией, что Клара, старшая из сестер Моффат, назвала ее «прелестнейшей крошкой, какую она когда-либо видела», и все они, казалось, были совершенно очарованы этим маленьким знаком внимания с ее стороны. Проявленная щедрость каким-то образом помогла ей покончить с унынием, и, когда все остальные побежали показаться миссис Моффат, Мег, оставшись одна, увидела в зеркале счастливое лицо с сияющими глазами и приколола свои папоротники к волнистым волосам, а розы – к платью, которое теперь не казалось ей таким уж поношенным.

Весь этот вечер она была счастлива, так как танцевала сколько душе угодно, а все были очень добры и она получила три комплимента. Энни уговорила ее спеть, и кто-то заметил, что у нее замечательный голос. Майор Линкольн спросил, кто эта «незнакомая девочка с такими красивыми глазами», а мистер Моффат настоял на том, чтобы станцевать с ней, потому что она «не размазня и есть в ней огонек», как он изящно выразился. Так что все шло чудесно, пока она случайно не подслушала обрывок разговора, который крайне обеспокоил ее. Она сидела в оранжерее, ожидая, когда ее партнер принесет ей мороженое, и вдруг услышала голос по другую сторону стены из цветов, спросивший:

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать или семнадцать, полагаю, – отвечал другой голос.

– Это была бы отличная партия для одной из этих девочек, не правда ли? Салли говорит, что они очень близки теперь, а старик прямо души в них не чает.

– Миссис М. строит планы на будущее и, смею думать, отлично пользуется обстоятельствами, хотя, пожалуй, слишком рано. Сама девочка, очевидно, еще об этом не думает.

– Она соврала, будто записка от ее мамы, и покраснела, когда сказали, что цветы для нее. Бедняжка! Она была бы очень хороша, если бы только одевалась со вкусом. Как ты думаешь, она обидится, если мы предложим ей надеть на бал в четверг какое-нибудь из наших платьев? – спросил еще один голос.

– Она гордая, но, думаю, все же не откажется, потому что это допотопное кисейное – все, что у нее есть. Может быть, она даже порвет его сегодня, и тогда у нас будет хороший предлог предложить ей приличное платье.

– Посмотрим. Я приглашу молодого Лоренса; это будет как знак внимания к ней, а потом мы все над этим посмеемся.

Здесь появился партнер Мег и нашел ее раскрасневшейся и взволнованной. Она действительно была гордой, и гордость в этот момент оказалась как нельзя кстати, так как помогла ей скрыть унижение, гнев и отвращение к тому, что она только что услышала, ибо при всем своем простодушии и доверчивости она не могла не понять смысл сплетен своих подружек. Она старалась забыть об услышанном, но не могла и продолжала мысленно повторять: «Мисс М. строит планы на будущее», «соврала, будто записка от ее мамы», «допотопное кисейное», пока ей не захотелось заплакать и броситься домой, чтобы рассказать о своих горестях и попросить совета. Но так как это было невозможно, она сделала все, что могла, чтобы казаться веселой, и настолько преуспела в этом, что никто даже не догадался, каких усилий это ей стоило. Она была безмерно рада, когда вечер кончился, и, лежа в тишине своей спальни, думала, Удивлялась, кипела негодованием, пока у нее не заболела голова, а слезы не остудили горячие щеки. Эти глупые, хоть и сказанные из самых лучших побуждений, слова открыли Мег новый мир, возмутив покой того старого мира, в котором она до сих пор жила счастливо как дитя. Ее невинная дружба с Лори была испорчена этими случайно Услышанными вздорными речами; ее вера в мать была несколько поколеблена мыслью о «планах», в которых подозревала ее миссис Моффат, судившая о других по себе; и разумная решимость удовлетвориться простым гардеробом, который подходит дочери небогатого человека, ослабла под воздействием ненужной жалости подруг, считавших поношенное платье одним из величайших бедствий на земле. Бедная Мег провела беспокойную ночь и встала с тяжелыми веками, несчастная, отчасти обиженная на своих подруг, а отчасти стыдящаяся самой себя за то, что не может поговорить с ними откровенно и поставить все на свои места. В это утро все лениво слонялись по комнатам и лишь к полудню нашли в себе достаточно энергии, чтобы взяться за шитье и вышивание. Что-то изменилось в манерах подруг, и это сразу поразило Мег: ей показалось, что они обращались с ней более уважительно, чем прежде, с интересом относились к ее словам, а в глазах их, устремленных на нее, явно светилось любопытство. Все это было и удивительным и лестным, хотя она не понимала причин такого поведения, пока Белла, подняв на нее взгляд от записки, которую писала, не сказала с сентиментальным видом:

– Дейзи, дорогая, я пошлю приглашение на бал в четверг твоему другу, мистеру Лоренсу. Мы хотим познакомиться с ним, и это наш маленький знак внимания к тебе.

Мег покраснела, но озорное желание поддразнить подруг заставило ее ответить с притворной скромностью:

– Вы очень добры, но, боюсь, он не приедет.

– Почему, cherie[13]? – спросила мисс Белла.

– Он слишком стар.

– Да что ты говоришь, детка? Сколько же ему лет, хотела бы я знать? – воскликнула мисс Клара.

– Почти семьдесят, я думаю, – ответила Мег, прилежно считая стежки, чтобы скрыть веселый огонек в глазах.

– О, какая хитрая! Мы, конечно же, имели в виду молодого человека! – воскликнула мисс Белла со смехом.

– Там нет никакого молодого человека; Лори еще совсем мальчик. – И Мег тоже засмеялась, заметив странный взгляд, которым обменялись сестры, когда она так описала своего предполагаемого возлюбленного.

– Он примерно твоего возраста, – сказала Энни.

– Он скорее ближе по возрасту моей сестре Джо, а мне будет уже семнадцать в августе, – возразила Мег, вскинув голову.

– Очень мило с его стороны, что он посылает тебе цветы, не правда ли? – сказала Энни, неизвестно почему значительно поглядев на Мег.

– Да, он часто посылает нам всем цветы; у мистера Аоренса много цветов, а мы их очень любим. Моя мама и мистер Лоренс большие друзья, так что вполне естественно, что и мы, дети, дружим. – Мег надеялась, что больше они ничего не скажут.

– Очевидно, Маргаритка еще не развернула лепестки, – кивнув, обратилась к Белле мисс Клара.

– Совершенно пасторальная невинность со всех сторон, – отвечала мисс Белла, пожав плечами.

– Я собираюсь поехать и купить кое-какие мелочи для моих девочек. Может быть, вам тоже что-нибудь нужно? – спросила миссис Моффат, вваливаясь в комнату, словно слон, в шелках и кружевах.

– Нет, спасибо, мэм, – ответила Салли. – К четвергу я получу мое новое розовое шелковое платье, и мне ничего не нужно.

– Мне тоже, – начала Мег, но остановилась, так как ей пришло в голову, что ей действительно нужны кое-какие вещи, но что получить их она не может.

– Что ты наденешь в четверг? – спросила Салли.

– Опять то же белое платье, если смогу зачинить его так, чтобы было незаметно; оно очень порвалось вчера, – сказала Мег, стараясь говорить беззаботно, но чувствуя себя очень неловко.

– Почему ты не пошлешь домой за другим? – спросила Салли, которая была не слишком наблюдательной юной особой.

– У меня нет другого. – Мег потребовалось усилие, чтобы сказать это, но Салли ничего не заметила и воскликнула с приветливым удивлением:

– Нет другого? Как забавно… – Она не кончила фразы, так как Белла покачала головой и вмешалась, сказав очень любезно:

– Ничего удивительного. Зачем ей много платьев, если она не выезжает? Но даже если бы у тебя была их целая дюжина, нет нужды посылать за ними домой, Дейзи, потому что у меня есть чудесное голубое шелковое платье, из которого я выросла. Может быть, ты наденешь его, дорогая?

– Ты очень добра, но меня не смущают мои старые платья, и если они не смущают вас, то вполне подходят Для девочки моего возраста, – сказала Мег.

– Сделай мне удовольствие, дай нарядить тебя по моде.

Мне так хочется нарядить тебя! Ты будешь настоящей красавицей, стоит лишь чуть-чуть кое-где подправить. Никто тебя не увидит, пока ты не будешь готова, а потом мы неожиданно появимся на балу, как Золушка и ее крестная, – сказала Белла самым убедительным тоном.

Мег не могла отказаться от предложения, сделанного так сердечно, и желание увидеть, станет ли она «настоящей красавицей», если «чуть-чуть подправить», заставило ее согласиться и забыть обо всех своих прежних неприятных чувствах по отношению к Моффатам.

В четверг вечером Белла и ее горничная, закрывшись в одной из комнат, вдвоем превратили Мег в элегантнейшую леди. Они завили и уложили ее волосы, покрыли ее шею и руки какой-то ароматной пудрой, коснулись ее губ коралловой помадой, чтобы сделать их краснее, а Гортензия добавила бы и soupcon de rouge[14], если бы Мег решительно этому не воспротивилась. Они затянули ее в небесно-голубое платье, которое было таким тесным, что она едва могла дышать, и с таким глубоким вырезом, что скромная Мег покраснела, увидев себя в зеркале. Был прибавлен и набор серебряных украшений, браслеты, ожерелье, брошь и даже серьги, так как Гортензия сумела привязать их к ушам Мег на шелковых розовых ниточках, которые были совсем не видны. Гроздь бутонов чайной розы на груди и кружевной рюш примирили Мег с видом ее красивых белых плеч, а пара шелковых голубых башмачков на высоких каблуках удовлетворила последнее желание ее сердца. Кружевной носовой платочек, веер из перьев и букет в серебряном кольце довершили наряд, и мисс Белла обозрела ее с удовлетворением маленькой девочки, переодевшей свою куклу.

– Мадемуазель charmante, tres jolie[15], не правда ли? – с преувеличенным восторгом воскликнула Гортензия, складывая руки.

– Пойди и покажись, – сказала мисс Белла, вводя Мег в комнату, где их ожидали остальные.

И когда Мег, шелестя шелками, волоча свои длинные юбки, позвякивая серьгами, с завитыми кудрями и сильно бьющимся сердцем, прошла по комнате, она почувствовала, что для нее наконец действительно началось «веселье», так как зеркало ясно сказало ей, что она «настоящая красавица». Подруги оживленно повторяли приятные и лестные слова, и несколько минут она стояла как ворона из басни, в восторге от позаимствованных павлиньих перьев, пока остальные трещали как сороки.

– Энни, пока я одеваюсь, научи ее, как обращаться с юбкой и этими французскими каблуками, а то она споткнется. Клара, возьми свою серебряную бабочку и приколи к этому длинному локону слева на ее голове, и пусть никто не трогает это чудесное дело моих рук, – сказала Белла, поспешив к себе с очень довольным видом.

– Я боюсь спускаться вниз. У меня такое странное чувство: мне неловко и кажется, что я полураздета, – сказала Мег, обращаясь к Салли, когда зазвонил колокольчик и миссис Моффат прислала просить девиц поскорее спуститься вниз.

– Ты совсем на себя не похожа, но очень красивая. Рядом с тобой я выгляжу невзрачной. У Беллы бездна вкуса, и, уверяю тебя, ты кажешься совсем француженкой. Пусть цветы висят, незачем так заботиться о них, лучше последи, чтобы не споткнуться, – ответила Салли, стараясь не принимать близко к сердцу то обстоятельство, что Мег красивее ее.

Помня о прозвучавшем предупреждении, Маргарет благополучно спустилась по лестнице и вплыла в гостиные, где уже находились Моффаты и несколько первых гостей. Очень скоро она обнаружила, что есть в дорогой одежде некая магическая сила, которая притягивает определенного рода людей и обеспечивает их уважение. Несколько девиц, которые прежде не обращали на Мег внимания, вдруг почувствовали большое расположение к ней; несколько молодых людей, которые только глазели на нее во время прошлой вечеринки, теперь не только глазели, но и попросили, чтобы их представили ей, и сказали ей всевозможные глупые, но очень приятные комплименты, а несколько старых дам, которые сидели на диванах и критиковали остальное общество, с заинтересованным видом осведомились у хозяйки, кто эта юная красавица. Она слышала, как миссис Моффат ответила одной из дам:

– Дейзи Марч… отец – полковник… в армии… одно из наших первых семейств, но… превратности судьбы… вы понимаете… близкие друзья Лоренсов… прелестное создание, уверяю вас… мой Нед с ума по ней сходит.

– Боже мой! – сказала старая дама, снова поднося лорнет к глазам, чтобы обозреть Мег, которая старалась не показать своим видом, что слышала ложь миссис Моффат и шокирована ею.

Странное чувство не проходило, но она вообразила, что играет новую роль изысканной леди, и неплохо справлялась с ней, хотя из-за тесного платья у нее закололо в боку, шлейф попадал ей под ноги и она постоянно боялась, как бы ее серьги не упали и не потерялись или не разбились. Она кокетничала и смеялась над невыразительными шутками своего кавалера, пытавшегося быть остроумным, когда вдруг оборвала смех и смутилась, так как прямо напротив себя увидела Лори. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением и даже, как ей показалось, неодобрением, так как, хотя он поклонился и улыбнулся, что-то в его открытом, честном взгляде заставило ее покраснеть и пожалеть, что на ней не ее старое платье. И в довершение всего она увидела, что Белла чуть заметно толкнула локтем Энни и обе перевели взгляд с нее на Лори, который, как ей было приятно видеть, казался необыкновенно юным и по-мальчишески робким.

«Глупые создания, зачем они хотят заронить мне в голову такие мысли? Не буду я об этом думать и не допущу, чтобы эти мысли хоть как-то отразились на моем поведении», – подумала Мег и, шелестя шелками, пересекла комнату, чтобы обменяться рукопожатием со своим другом.

– Я рада, что ты приехал. Я боялась, что ты не при – едешь, – сказала она, принимая самый «взрослый» вид.

– Джо захотела, чтобы я приехал и потом рассказал ей, как ты выглядишь. Поэтому я приехал, – ответил Лори, не спуская с нее глаз и слегка улыбаясь ее «материнскому» тону.

– И что же ты ей скажешь? – с любопытством спросила Мег, желая узнать, что он о ней думает, но впервые испытывая неловкость в разговоре с ним.

– Скажу, что не узнал тебя, что ты выглядишь такой взрослой и так не похожа на себя, что я тебя даже боюсь, – сказал он, теребя пуговицу перчатки.

– Глупости! Девочки просто нарядили меня для смеха, и мне это, пожалуй, нравится. Разве Джо не изумилась бы, если бы увидела меня? – сказала Мег, твердо решив, что заставит его сказать, стала ли она, на его взгляд, красивее или нет.

– Да, я думаю, она изумилась бы, – сказал Лори серьезно.

– Я не нравлюсь тебе в таком виде? – спросила Мег.

– Нет, – был прямой ответ.

– Почему? – спросила она встревоженно.

Он окинул взглядом ее завитые волосы, голые плечи и причудливо украшенное платье, и выражение его лица смутило ее даже больше, чем ответ, в котором не было ни капли столь обычной для него вежливости.

– Я не люблю разодетых в пух и прах. Это было уж слишком! Услышать такое от мальчишки моложе ее! И Мег удалилась, раздраженно заявив:

– В жизни не видела мальчика грубее!

Чувствуя, что совершенно утратила присутствие духа, она пошла и остановилась в уединении возле одного из окон, чтобы охладить пылающие щеки, так как из-за тесного платья у нее был неприятно-горячий румянец. Она стояла там, когда мимо прошел майор Линкольн, и в следующую минуту она услышала, как он говорит своей матери:

– Они делают дурочку из этой девочки; я хотел, чтобы ты посмотрела на нее, но они ее совсем испортили. Сегодня она просто кукла.

«О Боже! – задохнулась Мег. – Если бы я была благоразумнее и надела свое платье, я не внушала бы отвращение другим, и не испытывала бы этой неловкости, и не стыдилась бы за себя».

Она прижалась лбом к прохладному оконному стеклу и стояла так, почти скрытая за занавесками, не обращая внимания на то, что заиграли ее любимый вальс, пока кто-то не коснулся ее руки. Обернувшись, она увидела Лори, стоявшего перед ней с покаянным видом. С самым изысканным поклоном, протянув руку, он сказал:

– Прости меня за грубость; пойдем потанцуем.

– Боюсь, тебе это будет слишком неприятно, – сказала Мег, безуспешно пытаясь выглядеть обиженной.

– Ничуть. Уверяю тебя, мне до смерти этого хочется. Пойдем, я буду любезен. Мне не нравится твой наряд, но я думаю, что ты сама… просто прелесть. – И он помахал рукой, словно у него не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение.

Мег улыбнулась и смягчилась и, пока они стояли, ожидая Удобного момента, чтобы начать танец, шепнула:

– Будь осторожен, не споткнись о мою юбку. Она отравляет мне существование; какая я дурочка, что надела ее.

– Заколи ее вокруг шеи – тогда от нее будет хоть какой-то прок, – посоветовал Лори, глядя вниз на маленькие голубые туфельки, которые явно вызвали его одобрение. Они легко и грациозно закружились в танце, так как прежде не раз танцевали дома и были удачной парой. Было приятно смотреть на них, счастливых и юных, когда они весело проплывали круг за кругом, чувствуя себя после маленькой размолвки еще более близкими друзьями, чем прежде.

– Лори, я хочу, чтобы ты сделал мне одно одолжение, хорошо? – сказала Мег, когда он остановился и принялся обмахивать ее веером, так как запыхалась она очень быстро, хотя ни за что не призналась бы почему.

– С удовольствием! – с живостью отозвался Лори.

– Пожалуйста, не говори дома о моем сегодняшнем наряде. Они не поймут, что это шутка, и мама будет беспокоиться.

«Тогда зачем ты это сделала?» – сказали ей глаза Лори так выразительно, что Мег торопливо добавила:

– Я расскажу им об этом сама и признаюсь маме, как. была глупа. Но я хотела бы сделать это сама; ты не говори, хорошо?

– Даю тебе слово, что не скажу; только что мне отве – тить, когда они спросят о тебе?

– Скажи просто, что я выглядела хорошо и весело проводила время.

– Первое я скажу с чистой совестью, но как насчет второго? По тебе не скажешь, что ты весело проводишь время. Это так? – И Лори взглянул на нее с выражением, которое заставило ее ответить шепотом:

– Сейчас мне невесело… Не думай, что я такая отвратительная. Я просто хотела немного развлечься, но теперь нахожу, что от такой забавы мало радости, и я от нее устала.

– Зачем сюда идет Нед Моффат? Что ему нужно? – сказал Лори, сдвинув свои черные брови, как будто не считал молодого хозяина приятным дополнением к балу.

– Он записался на три танца и, как полагаю, теперь явился за ними. Какая тоска! – сказала Мег, напуская на себя томный вид, который невероятно позабавил Лори.

Он не говорил с ней до ужина, пока не увидел, как она пьет шампанское с Недом и его другом, Фишером, которые вели себя «точно пара идиотов», как сказал сам себе Лори, чувствовавший за собой право брата следить за дочками миссис Марч и вступать в бой всякий раз, когда им требовался защитник.

– Завтра у тебя будет трещать голова, Мег, если ты много выпьешь. На твоем месте я не стал бы этого делать, Мег. Твоей маме это не понравится, ты же знаешь, – шепнул он, склонившись над ее стулом, когда Нед отвернулся, чтобы наполнить ее бокал, а Фишер нагнулся, чтобы поднять ее веер.

– Сегодня я не Мег, я – «кукла», которая совершает всевозможные безумства. Завтра я отброшу свои «пух и прах» и опять сделаюсь отчаянно хорошей, – отвечала она с принужденным смехом.

– Хорошо бы завтра наступило уже сейчас, – пробормотал Лори и отошел, недовольный переменой, какую увидел в ней.

Мег танцевала и кокетничала, болтала и хихикала, как все остальные девушки; после ужина она заговорила по-немецки, с ужасными ошибками, чуть не опрокинула своей длинной юбкой сопровождавшего ее кавалера и шумела так, что исполненному возмущения Лори захотелось прочесть ей нотацию. Но ему не представилось удобного случая, так как Мег старалась держаться подальше от него, пока он не подошел, чтобы попрощаться.

– Не забудь! – сказала она, слабо пытаясь улыбнуться, так как голова действительно уже начинала трещать.

– Silence a la mort![16] – отвечал Лори с мелодраматическим жестом, уходя.

Эта небольшая сценка возбудила любопытство Энни, но Мег была слишком утомлена, чтобы сплетничать, и пошла спать с таким чувством, словно была на маскараде, но получила гораздо меньше удовольствия, чем ожидала. Весь следующий день она была больна, а в субботу поехала домой, совершенно измученная двухнедельным «весельем» и чувствуя, что срок ее пребывания в «окружении роскоши» был вполне достаточным.

– Как приятно, когда можно быть спокойной и не нужно все время держаться как в гостях. Наш дом просто замечательный, хоть и не великолепный, – сказала Мег, глядя вокруг с умиротворенным выражением, когда в воскресенье вечером села у камина вместе с матерью и Джо.

– Рада это слышать, дорогая. Я боялась, что по возвращении наш дом покажется тебе скучным и бедным, – ответила мать, которая не раз с беспокойством обращала на нее взгляд в этот день, ибо материнские глаза быстро замечают любую перемену в лицах детей.

Мег весело рассказывала о своих приключениях, сновал и снова повторяя, что замечательно провела время, но что-то, казалось, тяготило ее, и, когда младшие сестры ушли спать; она осталась сидеть, задумчиво глядя в огонь, говорила мало, и вид у нее был встревоженный. Когда часы пробили девять и Джо предложила пойти спать, Мег встала со стула и, присев на табурет Бесс, оперлась локтями о колено матери и сказала решительно:

– Мама, я хочу признаться.

– Я так и подумала; в чем, дорогая?

– Мне уйти? – спросила Джо сдержанно.

– Конечно нет. Разве я не рассказываю тебе все и всегда? Мне было стыдно говорить об этом в присутствии младших, но я хочу, чтобы вы знали обо всем отвратительном, что я делала в доме Моффатов.

– Мы готовы, – сказала миссис Марч, улыбаясь, но глядя на нее с некоторой тревогой, – рассказывай.

– Я говорила вам, что они нарядили меня, но не сказала, что они напудрили, затянули и завили меня, так что я выглядела как модная картинка. Лори думает, что это было неприлично. Я знаю, что он так думает, хотя и не сказал этого вслух, а один из гостей в разговоре со своей матерью назвал меня куклой. Я знаю, что это было глупо, но они льстили мне, говорили, что я красавица и кучу других глупостей, и я позволила им выставить меня такой дурой.

– И это все? – спросила Джо, а миссис Марч молча вглядывалась в красивое и удрученное лицо Мег; в глубине души она не находила ее маленькие безрассудства заслуживающими сурового осуждения.

– Нет, еще я пила шампанское, шумела и пыталась кокетничать, и все это вместе было отвратительно, – сказала Мег с раскаянием.

– Есть еще что-то, мне кажется. – И миссис Марч погладила нежную щеку, которая вдруг покрылась румянцем, когда Мег ответила медленно:

– Да. Это очень глупо, но я хочу рассказать, потому что мне неприятно, что люди говорят такое о нас и Лори.

И она пересказала те обрывки сплетен, которые подслушала у Моффатов; и, пока она говорила, Джо видела, как мать плотно сжимает губы, раздосадованная тем, что подобные идеи попали в невинный ум Мег.

– Да это величайшая чушь, какую я только слышала! – раздраженно воскликнула Джо. – Почему ты не выскочила и не заявила им это прямо на месте?

– Я не могла, я была в таком замешательстве. Я не могла не слушать сначала, а потом я была так сердита и пристыжена и забыла, что мне следует уйти и не слушать.

– Подожди, вот увижу Энни Моффат и покажу тебе, как надо действовать в таких случаях. Что за нелепость думать, будто у нас «планы» и что мы хорошо относимся к Лори, потому что он богат и потом может на нас жениться! Вот увидишь, как он возмутится, когда я скажу ему, какие глупости болтают о нас, бедных детях! – И Джо засмеялась, как будто по размышлении все это показалось ей хорошей шуткой.

– Если ты скажешь Лори хоть слово, я тебе этого не прощу! Она не должна этого делать, правда, мама? – сказала Мег со страдальческим видом.

– Никогда не повторяй этих глупых сплетен и забудь о них как можно скорее, – сказала миссис Марч серьезно. – Это было очень неблагоразумно позволить тебе отправиться к людям, о которых я так мало знаю, – добрым, я признаю, но суетным, плохо воспитанным и с такими пошлыми представлениями об отношениях между молодыми людьми. Мне невыразимо жаль, Мег, что этот визит мог причинить тебе такой вред.

– Не огорчайся, мама, я не допущу, чтобы все это повредило мне. Я забуду о плохом и буду помнить только о хорошем, так как я все же получила немалое удовольствие и очень благодарна за то, что ты отпустила меня. Я не стану сентиментальной или недовольной жизнью после этого визита. Я знаю, что я еще просто глупая девочка, и я останусь с тобой, пока не буду способна сама позаботиться о себе… Но это так приятно, когда тебя хвалят и тобой восхищаются, и я не могу сказать, что мне это не нравится, – заключила Мег, испытывая некоторый стыд при этом признании.

– Хотеть нравиться другим – совершенно естественное и вполне невинное желание, если только оно не становится всепоглощающим и не ведет человека к глупым или нескромным поступкам. Учитесь узнавать и ценить похвалу, которая заслуживает того, чтобы ее получить, и вызывайте восхищение хороших людей тем, что вы настолько же скромны, насколько и красивы.

Маргарет с минуту сидела в задумчивости, а Джо стояла рядом, заложив руки за спину, с заинтересованным и немного растерянным видом, так как для нее было совершенно непривычным видеть, как Мег краснеет и говорит о восхищении, поклонниках и прочих тому подобных вещах, и у Джо возникло такое чувство, словно за эти две недели сестра удивительно повзрослела и шагнула в новый мир, куда она, Джо, не могла последовать за ней.

– Мама, а у тебя есть «планы», как выразилась миссис Моффат? – спросила Мег смущенно.

– Да, дорогая, и много; у всех матерей они есть, но я подозреваю, что мои планы несколько отличаются от тех, какие строит миссис Моффат. Я расскажу тебе о некоторых из них, ибо пришло время, когда искреннее слово может направить на верный путь твой романтический ум и сердце в том, что касается очень серьезного предмета. Ты молода, Мег, но не настолько, чтобы не понять меня, а уста матери лучше других подходят для того, что поговорить о таких вещах с девочками. Джо, и твой черед, вероятно, придет со временем, так что узнай и ты о моих «планах» и помоги мне претворить их в жизнь, если они хороши.

Джо подошла и присела на ручку кресла с таким видом, словно думала, что им предстоит объединить усилия в каком-то очень серьезном деле. Взяв каждую из дочерей за руку и задумчиво глядя в юные лица, миссис Марч сказала серьезно, но вместе с тем радостно:

– Я хочу, чтобы мои дочери были красивыми, образованными и добрыми, чтобы ими восхищались, чтобы их любили и уважали, чтобы у них была счастливая юность, чтобы они хорошо и разумно вышли замуж и вели полезную и приятную жизнь с теми маленькими горестями и заботами, какие Бог сочтет нужным послать им. Быть любимой хорошим мужчиной и стать его избранницей – самое лучшее и самое приятное, что может произойти в жизни женщины, и я искренне надеюсь, что мои девочки узнают это счастье. Естественно думать об этом, Мег, уместно надеяться и ждать этого и разумно готовиться к этому, с тем чтобы, когда придет это прекрасное время, вы могли чувствовать себя готовыми к новым обязанностям и достойными ожидающей вас радости. Дорогие мои девочки, я мечтаю о счастье для вас, но не хочу, чтобы вы безрассудно бросались в мир из родительского дома – выходили замуж за богатых людей только потому, что они богаты, или имели прекрасные дома, ни один из которых не назовешь родным домом, ибо нет в них любви. Деньги – необходимая и ценная вещь и, когда их правильно используют, могут служить благородной цели, но я не хочу, чтобы вы думали, будто это главное и единственное благо, к которому нужно стремиться. Я предпочла бы увидеть вас женами бедных мужей, если только вы будете счастливы, любимы, довольны, чем королевами на тронах, но лишенными самоуважения и душевного покоя.

– У бедных девушек нет никаких шансов на успех, говорит Белла, если только они не стараются привлечь к себе внимание, – вздохнула Мег.

– Тогда мы останемся старыми девами, – сказала Джо твердо.

– Правильно, Джо; лучше быть счастливыми старыми девами, чем несчастными женами или нескромными девицами, бегающими в поисках мужей, – сказала миссис Марч решительно. – Не волнуйся, Мег, бедность редко пугает искренне влюбленного. Некоторые из лучших и глубоко уважаемых всеми женщин, каких я знаю, были бедными девушками, но столь достойными любви, что им не позволили остаться старыми девами. Предоставьте все времени. Делайте счастливым этот дом, так чтобы вы были готовы заняться потом своими собственными, если их вам предложат, или будьте довольны этим домом, если других вам не предложат. Помните одно, девочки мои, мать всегда готова быть вашей наперсницей, а отец – другом, и оба мы верим в вас и надеемся, что наши дочери, замужние или нет, будут гордостью и утешением нашей жизни.

– Мы будем, мама, будем! – воскликнули обе от всего сердца, и мать пожелала им спокойной ночи.

Глава 10
Пиквикский клуб

Весна вступала в свои права, и вместе с ней, как всегда, появлялись новые занятия и новые радости, а становившиеся все длиннее дни предоставляли больше времени для разнообразной работы и развлечений. Нужно было привести в порядок сад, где каждая из сестер имела свой участок – «садик», в котором ей была предоставлена полная свобода сажать что вздумается. Ханна часто говорила: «Я могла бы угадать, чей это садик, даже если б его в Китай перенесли», и это не было преувеличением, так как садоводческие вкусы девочек разнились между собой не меньше, чем их характеры. В садике Мег росли розы, гелиотропы, мирт и померанцевое деревце. Участок Джо преображался каждый год, так как она любила нововведения. В этом году ему предстояло стать плантацией подсолнечника; семена этого радостного, горделиво стремящегося ввысь растения предназначались для тетушки Ко-ко и ее веселой семейки цыплят. Бесс выращивала старомодные ароматные цветы: душистый горошек, резеду, дельфиниум, гвоздики, анютины глазки и кустарниковую полынь, а также курослеп для канарейки и кошачью мяту для кошек. На участке Эми располагалась беседка, довольно маленькая, но очень красивая, обсаженная жимолостью и вся увитая ползучими растениями, сплетавшими свои зеленые усики и пурпурные колокольчики в изящные веночки; рядом росли высокие белые лилии, нежные папоротники и все яркие, живописные растения, какие только соглашались цвести там.

В погожие дни девочки работали в саду, гуляли, катались на лодке по реке и собирали цветы, а для дождливых дней были у них домашние развлечения – старые и новые – все более или менее оригинальные. Одним из них был «П. к.». В моде были всевозможные тайные общества, а потому считалось совершенно необходимым иметь таковое, и так как все девочки восхищались Диккенсом, то назвали себя Пиквикским клубом[17]. Целый год, лишь с небольшими перерывами, они поддерживали его существование и каждым субботним вечером собирались в большом помещении на чердаке. Церемонии по сему случаю состояли в следующем. Три стула ставились в ряд перед столом, который украшали лампа, четыре эмблемы из белой бумаги, с изображенными на них цветными карандашами большими буквами «П. к.», и яркая и содержательная еженедельная газета «Пиквикский листок», сотрудниками которой являлись все сестры, а редактором была Джо, отличавшаяся особой любовью к перу и чернилам. В семь часов все четверо поднимались в комнату клуба, привязывали свои эмблемы лентами на головы и с большой торжественностью занимали места за столом. Мег, как самая старшая, была Сэмюэлом Пиквиком; Джо, обладавшая литературными склонностями, – Огастесом Снодграссом; Бесс, так как была пухлой и румяной, – Треси Тапменом, а Эми, вечно пытавшаяся делать то, чего не умела, – Натэниелом Уинклем. Пиквик, президент клуба, читал вслух газету, которая была заполнена рассказами и стихами их собственного сочинения, домашними новостями, объявлениями и рекомендациями, в которых они добродушно подшучивали над ошибками и недостатками друг друга. И вот в один из таких вечеров мистер Пиквик водрузил на нос очки без стекол, слегка побарабанил пальцами по столу, откашлялся и сурово уставился на мистера Снод-грасса, покачивавшегося на задних ножках стула, подождал, пока тот не сядет как следует, и начал читать:

«Пиквикский листок»
20 мая 1861 г.
Уголок поэта

ЮБИЛЕЙНАЯ ОДА

Еще один промчался год,
И новый юбилей
На праздник радостный зовет
Веселый круг друзей.

Здоров и бодр любой из нас,
На месте каждый друг –
Улыбки, блеск знакомых глаз,
Пожатья крепких рук.

Почтенный Пиквик не потух,
И, как всегда, в очках
Газету нам читает вслух
Он с огоньком в глазах.

Простужен он, но не беда!
Ведь даже хрипота
Не скроет мудрость никогда,
Коль льют ее уста.

Вот с грацией слона Снодграсс!
Высок и смугл – как есть.
Улыбкой озаряет нас
И отдает нам честь.

Святой поэзии огонь
Зажег его глаза.
Но, гордость, ты чела не тронь!
Не разразись, гроза!

Покой, и мир, и благодать
Наш Тапмен нам несет,
Но рад всегда похохотать,
Коль каламбур найдет.

Уинкль наш задает ban ton[18].
Уж он-то знает свет!
Блюсти приличья любит он,
А умываться – нет.

Мы все и шутим и поем,
Наш славный клуб цветет.
Шагаем творчества путем,
Что к славе нас ведет.

Пусть льют грядущие года
Благословений ток
На плод совместного труда –
Ha «Пиквикский листок».

О. Снодграсс
* * *
СВАДЬБА-MACКАРАД
(Венецианская история)

Гондола за гондолой устремлялись к мраморным ступеням великолепного дворца графа де Аделона, чтобы пополнить своим прекрасным, очаровательным грузом блестящую толпу, собравшуюся на маскарад. Рыцари и дамы, пажи и карлики, монахи и цветочницы – все кружились в веселом танце. Благозвучные голоса и пленительные мелодии наполняли воздух, и так, с весельем и музыкой, маскарад продолжался.

«Ваше высочество, видели ли вы сегодня леди Виолу?» – спросил галантный трубадур у королевы фей, которая медленной проплывала по залу под руку с ним. «О да. Как она прелестна, хоть и так печальна! И платье у нее подобрано с большим вкусом. Через неделю она венчается с графом Антонио, которого терпеть не может».

«Клянусь честью, я завидую ему. Смотрите, вот он, в наряде жениха, если, конечно, не считать черной маски. Когда он снимет ее, мы увидим, каким взором смотрит он на красавицу, сердце которой не может покорить, хотя ее суровый отец и отдает ему ее руку-», – отвечал трубадур.

«Ходят слухи, что она влюблена в молодого английского художника, который следует за ней повсюду, но к которому старый граф относится с презрением», – добавила дама, когда они присоединились к танцующим.

Веселье было в полном разгаре, когда вдруг появился священник. Он отвел одну юную пару в альков с занавесом из пурпурного бархата и велел им опуститься на колени. В веселой толпе мгновенно воцарилось молчание, и ни один звук, кроме журчания фонтанов и шелеста деревьев в дремлющих под сиянием луны апельсиновых рощах, не нарушал тишины, когда граф де Аделон заговорил:

«Дамы и господа, простите мне маленькую уловку, которой я воспользовался, чтобы собрать вас здесь на свадьбу моей дочери. Начинайте, святой отец, мы ждем».

Все глаза устремились на юную пару в алькове, и чуть слышный шепот недоумения пробежал по толпе, так как ни жених, ни невеста не сняли масок. Все сердца забились от любопытства и удивления, но почтение сковывало все языки, пока длились святые обряды. Затем нетерпеливые зрители столпились вокруг графа, требуя объяснений.

«Я охотно дал бы их, если б мог, но я знаю лишь то, что это прихоть моей застенчивой Виолы, которой я уступил. Теперь, дети мои, игра окончена. Снимите маски и дайте мне благословить вас».

Но новобрачные не преклонили колен. Они сняли маски, и присутствующие вздрогнули, увидев благородное лицо Фердинанда Деверье, художника-любителя, на груди которого теперь сияла звезда английского графа, и черты прелестной Виолы, сияющей радостью и красотой. Фердинанд Деверье обратился к графу де Аделону:

«Милорд, вы с презрением заявили мне, что отдадите мне руку вашей дочери, лишь когда я смогу похвастаться столь же знатным именем и столь же большим состоянием, как у графа Антонио. Я могу предложить вам большее: даже ваша честолюбивая душа не сможет отказать графу Деверье Де Вер, который дает имя своего старинного рода и несметные богатства в обмен на руку этой прекрасной и горячо любимой леди, отныне моей супруги».

Старый граф стоял словно окаменев, а Фердинанд, обернувшись к растерянной толпе, добавил с веселой и торжествующей улыбкой:

« вам, мои любезные друзья, я могу только пожелать, чтобы ваше сватовство закончилось так же счастливо, как мое, и чтобы все вы могли получить руку такой же прекрасной невесты, какой добился я благодаря этой свадьбе-маскарад.»

С. Пиквик.

* * *
Чем Пиквикский клуб напоминает вавилонское столпотворение? – Тем, что здесь полно болтливых членов.

* * *
ИСТОРИЯ ТЫКВЫ

Жил да был один фермер, и посадил он в своем огороде маленькое семечко. Прошло время, семечко проросло и стало льющимся стеблем, на котором выросло много тыкв. В один из дней октября, когда они созрели, снял он одну и повез на рынок. Там ее купил зеленщик и выставил в витрине своей лавки. В то же самое утро маленькая девочка в синем платье и коричневой шляпке, круглолицая и курносая, пошла и купила ее для своей мамы. Притащила она тыкву домой, нарезала и сварила в большой кастрюле. Потом она размяла половину и приготовила к обеду пюре с маслом и солью, а в остальное добавила пинту молока, два яйца, четыре ложки сахара, немного мускатных орехов и сухого печенья, положила все это в глубокий сотейник и пекла пока кушанье не стало румяным и красивым. А на следующий день было оно съедено семейством по фамилии Марч.

Т. Тапмен

Мистер Пиквик!

Сэр, я обращаюсь к вам по вопросу о грехах грешник которого я имею в виду человек по имени Уинкль который вносит беспокойство в заседания клуба тем что смеется и иногда не вносит свой вклад в эту прекрасную газету я надеюсь вы простите ему его ужасные недостатки и позволите в следующий раз прислать французскую басню потому что он сам ничего не может придумать и у него много уроков и мало фантазии в будущем я постараюсь найти время чтобы написать что-нибудь что будет вполнеcommylafo[19] то есть подходяще а сейчас некогда потому что пора заниматься.

С почтением Н. Уинкль

Вышеприведенное письмо – мужественное и благородное раскаяние в мелких преступлениях прошлого. Если бы наш юный друг вдобавок изучил пунктуацию, это было бы весьма похвально.

* * *
ПРИСКОРБНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

В минувшую пятницу мы вздрогнули от раздавшегося в нашем подвале оглушительного грохота, за коим последовали страдальческие крики. В полном составе мы ринулись в подвал и узрели нашего любимого президента, распростертого на полу. Выяснилось, что он резво сбежал в подвал за дровами для домашних нужд и упал с лестницы. Нашим глазам предстала потрясающая картина, ибо при падении мистер Пиквик нырнул головой и плечами в лохань с водой, опрокинул бочонок жидкого мыла на свою благородную и мужественную особу и изрядно порвал свои одежды. По вызволении нашего друга и президента из оной опасной ситуации было обнаружено, что он не получил иных телесных повреждений, кроме нескольких синяков, и мы счастливы сообщить, что в настоящее время он находится в добром здравии.

Ред.

* * *
ТЯЖКАЯ УТРАТА

Наш печальный долг сообщить о неожиданном и таинственном исчезновении нашего нежно любимого друга – миссис Снежинки Ласковой Лапки. Эта милая и прелестная кошка была предметом восхищения большого круга горячих и преданных друзей. Ее красота привлекала все взоры, ее изящество и добродетели пленяли все сердца, и эта утрата глубоко ощущается всем обществом.

В последний раз ее видели, когда она сидела у калитки, глядя на тележку мясника. Есть подозрения, что она была подло похищена каким-то негодяем, соблазнившимся ее красотой. Прошло несколько недель, но нигде не было обнаружено никаких следов нашей красавицы, и ныне мы оставляем всякую надежду когда-либо увидеть ее снова. Мы привязываем черную ленточку на корзич ночку, где она спала, переворачиваем вверх донышком ее блюдечко и оплакиваем ее как потерянную для нас навсегда.

Сочувствующий друг прислал нам следующий шедевр.

ЭЛЕГИЯ

памяти миссис С. Ласковой Лапки

Судьба ее нам неизвестна,
Навек от нас ее взял рок.
О, как она была прелестна,
Когда играла в свой клубок.

Ее младенец под дубами
Нашел последний свой приют.
К ее ж могиле со слезами
Друзья, горюя, не придут.

Ее клубок и миска праздны,
Постель холодная пуста,
Не слышно «мур-мур-мур» прекрасной,
Не видно пышного хвоста.

Другая кошка ловит мышек,
Тех, что твоими быть должны,
Но грации и страсти вспышек
Ее движенья лишены.

И где мятежная в ней сила,
Что нас в тебе пленяла так? –
Нет, ты пощады не просила,
А смело прочь гнала собак.

Тебе, наш друг, нет равной в мире,
И, горько плача и любя,
Мы на прекрасной звучной лире
Век будем прославлять тебя.

О. С.

* * *
ОБЪЯВЛЕНИЯ

В следующую субботу, по завершении заседания клуба, в Пиквикском зале состоится лекция знаменитой мисс Оранти Благидж на тему «Женщина и ее положение в обществе».

Еженедельный урок кулинарии проводит в Кухонном зале Ханна Браун. Приглашаются все желающие.

Члены Общества любителей мусорных совков собираются в следующую среду и парадным строем проходят на верхний этаж здания клуба. Всем быть в униформе и нести на плечах швабры и совки.

На следующей неделе миссис Бесс Баунсер собирается предложить публике новый ассортимент кукольных шляп. Ожидаются последние парижские модели. Заказы принимаются.

В ближайшие недели в Амбарвильском театре состоится премьера пьесы, которой предстоит затмить все, что когда-либо появлялось на американской сцене. Название этой захватывающей драмы – «Греческий невольник, или Константин-мститель»!!!

* * *
РЕКОМЕНДАЦИИ

Если С. П. не будет изводить столько мыла на свои руки, прекратятся его вечные опоздания к завтраку. Убедительно просим О. С. не свистеть на улице. Т. Т., просим вас не забыть подрубить салфетку для Эми. Н. У. должен быть благодарен судьбе за то, что его платье не подвернуто девять раз, как у Мэри Паркс.

Сводка успехов за неделю:

Мег – хорошо.

Джо – плохо.

Бесс – очень хорошо.

Эми – удовлетворительно.

Когда президент завершил чтение «Пиквикского листка» (который, как я прошу позволения заверить моих читателей, является bona fide[20] копией газеты, написанной однажды bona fide девочками), раздались бурные аплодисменты. Затем мистер Снодграсс поднялся, чтобы внести предложение.

– Господин президент! Господа! – начал он важно, принимая парламентскую позу. – Я хочу предложить вам принять в наш клуб нового члена – человека, который вполне заслуживает этой высокой чести и будет глубоко благодарен за нее. Он несомненно внесет новый дух в деятельность клуба, будет в огромной степени способствовать оживлению наших заседаний и преумножению литературных достоинств нашей газеты и, вообще, будет бесконечно веселым и милым. Я предлагаю избрать мистера Теодора Лоренса почетным членом П. к. Ну, давайте, быстро, принимаем!

Неожиданная перемена в тоне Джо вызвала общий смех, но девочки, казалось, были несколько обеспокоены, и, когда Снодграсс опустился на свое место, никто не сказал ни слова.

– Поставим этот вопрос на голосование, – сказал президент. – Всех, кто за это предложение, прошу сказать «да».

Громкому восклицанию Снодграсса вторило, ко всеобщему удивлению, робкое согласие Бесс.

– Те, кто против, пусть скажут «нет». Против были Мег и Эми. Мистер Уинкль поднялся, чтобы заявить с чарующим изяществом в манерах:

– Нам не нужно никаких мальчишек, они только насмехаются и озорничают. Это дамский клуб, и мы желаем, чтобы он был закрытым и чтобы все было пристойно.

– Я боюсь, что он будет смеяться над нашей газетой и дразнить нас потом, – заметил Пиквик, теребя маленький локон на лбу, как он всегда делал, когда был в нерешительности.

И тогда снова поднялся Снодграсс и сказал со всей серьезностью:

– Сэр, я даю вам слово джентльмена, что ничего подобного Лори делать не будет. Он сам любит писать; сотрудничество с ним придаст новый тон нашему творчеству и поможет удержаться от сентиментальности, разве вы не понимаете? И потом, мы так мало можем сделать для него, а он делает для нас так много. Поэтому я считаю, что нам следует предложить ему место среди нас и оказать гостеприимство, когда он придет.

Этот искусный намек на оказанные благодеяния заставил мистера Тапмена подняться с видом человека, принявшего окончательное решение:

– Да, мы должны так поступить, хоть и боимся. Я согласна, чтобы он пришел, и его дедушка тоже, если захочет.

Этот неожиданный порыв Бесс наэлектризовал аудиторию, а Джо поднялась со своего места, чтобы с благодарностью пожать ей руку.

– Теперь голосуйте еще раз. Все помнят, что это наш Лори, и говорят «да»! – воскликнул Снодграсс возбужденно.

– Да! Да! Да! – ответили одновременно три голоса.

– Отлично! Молодцы! А теперь позвольте мне, не теряя времени, представить вам нового члена клуба. – И к ужасу присутствующих, Джо распахнула дверцу стенного шкафа, где на мешке с лоскутами сидел Лори, с озорно поблескивающими глазами и весь красный от сдавленного смеха.

– О, коварная! Изменница! Джо, как ты могла? – закричали девочки, когда Снодграсс с триумфом подвел своего друга к столу и, обеспечив ему и стул и эмблему, в один миг сделал его полноправным членом клуба.

– Дерзость этих двух плутов прямо-таки поразительна, – начал мистер Пиквик, пытаясь изобразить ужасное недовольство, хотя лицо его невольно расплылось в приветливой улыбке.

Однако новый член клуба оказался на высоте положения. Поднявшись со своего места, он отвесил благодарный поклон в сторону президента и сказал с самым очаровательным видом:

– Господин президент и дамы… прошу прощения, господа! Позвольте мне представиться – Сэм Уэллер, смиреннейший слуга этого клуба.

– Отлично! Отлично! – воскликнула Джо, аккомпанируя себе стуком старой металлической грелки.

– Моего верного друга и благородного покровителя, – продолжил Лори, указав рукой в ее сторону, – представившего меня вам в столь лестных выражениях, не следует винить за имевшую место маленькую военную хитрость. Это была моя идея, а он лишь согласился на мой план после продолжительных уговоров и поддразнивания.

– Перестань, не бери всю вину на себя. Ты же знаешь, это я придумала насчет шкафа, – вмешался Снодграсс, которому вся проделка доставила огромное удовольствие.

– Не обращайте внимания на его слова, – сказал новый член с картинным, чисто уэллеровским поклоном в сторону мистера Пиквика. – Но, честное слово, я никогда больше не сделаю ничего подобного и впредь посвящу все свои силы интересам этого бессмертного клуба.

– Правильно! Правильно! – воскликнула Джо, ударяя крышкой о грелку, словно это были литавры.

– Продолжай, продолжай! – добавили Уинкль и Тап-мен, а президент благосклонно кивнул.

– Я хочу лишь добавить, что в виде благодарности за оказанную мне честь и в качестве средства развития дружеских отношений между нациями, проживающими в граничащих между собой государствах, я открыл новое почтовое заведение. Оно находится в живой ограде, в нижней части сада. Это прекрасное просторное помещение с висячим замком на дверях и всевозможными удобствами. Прежде оно служило скворечником, но я заткнул отверстие и превратил крышу в дверь, так что оно вполне может быть использовано для почтовых отправлений, что позволит нам сохранить наше драгоценное время. Там можно будет оставлять письма, рукописи, книги и посылки, а так как у каждой нации будет ключ, я думаю, все пойдет как нельзя лучше. Позвольте мне вручить вам ключ и с глубокой признательностью за оказанную мне честь занять мое место.

Мистер Уэллер положил на стол маленький ключ и сел. Раздались оглушительные аплодисменты, грелка неистово застучала, и потребовалось некоторое время, чтобы восстановить порядок. Последовала продолжительная общая дискуссия, в которой каждый из членов старался проявить себя с самой лучшей стороны, и в результате заседание оказалось необычайно оживленным и перерыв не объявлялся до позднего вечера, когда оно наконец завершилось пронзительным троекратным «ура» в честь нового члена. Никому никогда не пришлось пожалеть о приеме Сэма Уэллера, ибо более преданного, благовоспитанного и веселого члена не могло быть ни в одном клубе. Он действительно внес новый «дух» в собрания и новый «тон» в газету, так как, слушая его речи, члены клуба корчились от смеха, а представленные им в газету произведения были великолепны – патриотические, классические, юмористические или драматические, но никогда не сентиментальные. Джо находила их ничуть не хуже творений Бэкона, Мильтона и Шекспира и, подражая ему, переделывала свои с неплохим, как ей казалось, результатом.

Почта в живой изгороди оказалась великолепным изобретением и процветала. Через нее проходило почти столько же забавных писем и посылок, сколько и через настоящее почтовое заведение. Трагедии и галстуки, стихи и соленья, длинные письма и семена цветов, ноты и имбирные пряники, ластики и приглашения, упреки и игрушки. Эта игра понравилась и старому мистеру Лоренсу, и он принимал в ней участие, посылая забавные подарки, таинственные послания и смешные телеграммы, а его садовник, сраженный прелестями Ханны, даже отправил однажды через Джо настоящее любовное письмо. Как смеялись они, когда секрет был раскрыт! Тогда они даже не предполагали, сколько любовных писем будет проходить через их почтовый ящик в предстоящие годы!

Глава 11
Новый опыт

– Первое июня! Завтра Кинги уезжают на море – и я свободна. Впереди три месяца каникул! – воскликнула Мег, вернувшись домой в один из жарких дней и обнаружив, что Джо лежит на диване в состоянии необычного изнеможения и Бесс снимает с нее пыльные ботинки, а Эми занята приготовлением лимонада для поддержания сил всей компании.

– Тетя Марч уехала сегодня, чему – о! – возрадуемся! – сказала Джо. – Я смертельно боялась, что она попросит меня поехать с ней; ведь в таком случае мне, вероятно, пришлось бы согласиться из чувства долга, а в Пламфилде, вы же знаете, не веселее, чем на кладбище, и я предпочла бы, чтобы меня избавили от такого удовольствия. Сегодня с утра мы собирали ее в дорогу, и была такая суматоха. Я так спешила поскорее покончить со сборами, что была на редкость усердной и любезной, но боялась, вдруг я так ей понравлюсь, что она не захочет со мной расстаться. Я ужасно пугалась каждый раз, когда она обращалась ко мне, и дрожала, пока она не уселась в экипаж окончательно. Но когда он тронулся, тетя все-таки высунула голову и сказала: «Джозефина, ты не?..» Меня охватил ужас, я отвернулась и позорно бежала. Я действительно побежала бегом и юркнула за угол и только там почувствовала себя в безопасности.

– Бедная Джо! Она влетела в переднюю так, словно за ней гнались, – сказала Бесс, прижимая к груди стопы сестры с материнской нежностью.

– Тетя Марч – сущий сампфир, правда? – заметила Эми, пробуя свой напиток с критическим выражением лица.

– Она имела в виду «вампира», а не «сапфир», но это неважно. Слишком жарко, чтобы тщательно подбирать выражения, – пробормотала Джо.

– А что вы будете делать на каникулах? – спросила Эми, тактично меняя тему разговора.

– Я буду подолгу нежиться в постели по утрам и ничего не делать, – отвечала Мег из глубин кресла-качалки. – Всю зиму мне приходилось рано вставать и проводить все дни, работая на других, так что теперь я собираюсь отдыхать и наслаждаться покоем сколько душе угодно.

– Нет, – сказала Джо, – мне этот дремотный способ отдыха не подошел бы. Я уже отложила целую кучу книжек и собираюсь воспользоваться дарованной мне свободой, чтобы предаваться чтению на моем любимом суку старой яблони и еще чтобы скакать…

– Не говори «козлом»! – взмолилась Эми, в отместку за исправление «сампфира».

– Хорошо, я скажу «скакать ланью», вместе с Лори.

– Давай мы тоже не будем учить никаких уроков, Бесс, только играть все время и отдыхать, – предложила Эми.

– Я согласна, если мама не будет против. Я хочу разучить несколько новых песен, а моим деткам нужно сшить что-нибудь новенькое к лету, они ужасно пообносились.

– Ты позволишь, мама? – спросила Мег, оборачиваясь к миссис Марч, которая сидела с шитьем на своем обычном месте, которое все они называли «мамин угол».

– Да, проведите опыт в течение недели и посмотрите, как вам понравится такая жизнь. Мне кажется, что к следующей субботе вы обнаружите, что одни развлечения без работы ничуть не лучше, чем одна работа без развлечений.

– О, нет, нет! Это будет замечательно, я уверена, – сказала Мег с удовлетворением.

– Я предлагаю тост, как говорит мой «друг и компаньон, Сара Гэмп»[21]: век веселиться, не корпеть! – подняв стакан, воскликнула Джо, когда лимонад пошел по кругу.

Они радостно выпили и начали свой опыт с того, что провели в праздности весь остаток этого дня. На следующее утро Мег вышла к столу только около десяти часов; завтракать в одиночестве было не очень приятно, а комната казалась неопрятной и запущенной, так как Джо не заполнила вазы цветами, Бесс не вытерла пыль и везде валялись неубранные книжки Эми. Ничто не радовало и не привлекало, кроме «маминого угла», который выглядел как обычно; там и села Мег, чтобы «отдохнуть и почитать», что на самом деле означало зевать и представлять себе, какие красивые летние платья купит она на свое жалованье, Джо провела утро на реке вместе с Лори, а после обеда, сидя на яблоне, читала «Широкий, широкий мир»[22] и заливалась слезами. Бесс начала с того, что вытащила все содержимое из большого стенного шкафа, где проживала ее кукольная семья, но, утомившись, прежде чем успела навести порядок, оставила все свое хозяйство перевернутым вверх дном и перешла к пианино, радуясь, что не надо мыть посуду. Эми надела свое лучшее белое платье, пригладила волосы, привела в порядок свою беседку и уселась рисовать под жимолостью, в надежде, что кто-нибудь увидит ее и поинтересуется, кто эта прелестная юная художница. Но так как никто не появился, кроме любознательных долгоножек, которые с любопытством обследовали ее произведения, она пошла прогуляться, попала под проливной дождь и вернулась домой вымокшая до нитки.

За чаем они обменялись впечатлениями, и все сошлись на том, что это был восхитительный, хотя и необычно долгий день. Мег, которая после обеда ходила в магазин и купила «прелестный голубой муслин», обнаружила – но лишь после того, как разрезала его на полотнища, – что он линяет, и эта неудача несколько испортила ей настроение. У Джо, пока она каталась на лодке, обгорел на солнце нос, а слишком долгое чтение принесло невыносимую головную боль. Бедную Бесс тревожил беспорядок в ее стенном шкафу и огорчала невозможность выучить три или четыре песни сразу, а Эми глубоко сожалела о том, что ее платье пострадало от дождя, так как на следующий день должна была состояться вечеринка у Кейти Браун и теперь, так же как Флоре Мак-Флимзи, ей «ну совершенно нечего было надеть». Но все это, разумеется, были сущие пустяки, и они дружно заверили мать, что эксперимент проходит отлично. Она улыбнулась и ничего не сказала, но с помощью Ханны сделала заброшенную ими работу, поддерживая тем, самым приятную атмосферу в доме и обеспечив ровную работу всего механизма домашнего хозяйства. Удивительно, к какому странному и неудобному положению дел привел этот процесс «отдыха и наслаждения покоем». Казалось, что дни становятся все длиннее и длиннее, необычно разнообразной была как погода, так и настроение участников эксперимента, и дух беспокойства овладел всеми, а как говорится, дьявол всегда найдет чем занять праздные руки. В самый разгар «наслаждения покоем» Мег занялась кое-каким шитьем и тогда, найдя, что время тянется мучительно медленно, принялась кромсать ножницами и портить свои платья в попытке переделать их a la Моффат. Джо читала до тех пор, пока у нее не отказали глаза и ее не затошнило от книг. Она стала такой суетливой и раздражительной, что умудрилась поссориться даже с добродушным Лори, и до того пала духом, что в отчаянии подумала, как было бы хорошо, если бы она уехала с тетей Марч. Бесс чувствовала себя совсем неплохо, так как постоянно забывала о том, что должны быть «одни развлечения без работы», и то и дело возвращалась к своим прежним занятиям; но что-то, носившееся в воздухе, воздействовало и на нее, и ее обычное душевное спокойствие было не раз заметно нарушено – в одном случае настолько, что она даже встряхнула милую Джоанну и назвала ее «страшилищем». Хуже всех приходилось Эми, так как ее возможности были ограничены, и, когда сестры предоставили ей развлекаться в одиночестве и самой заботиться о себе, она очень быстро обнаружила, что превосходное и значительное «я» – большая обуза. Кукол она не любила, сказки – это было слишком по-детски, а рисовать с утра до вечера человек не может; приглашения на чай не имели большого значения, так же как и пикники, разве только очень хорошо продуманные и устроенные. «Если бы можно было жить в прекрасном доме, где полно милых девочек, или путешествовать, лето прошло бы великолепно, но оставаться дома с тремя эгоистетичными сестрами и большим мальчишкой – тут и святой потеряет терпение», – роптала мисс Малапроп после нескольких дней, посвященных удовольствиям, раздражению и скуке.

Ни одна не призналась бы, что устала от проводимого опыта, но в пятницу вечером каждая в глубине души ощущала радость от того, что неделя почти прошла. Желая, чтобы урок запомнился лучше, миссис Марч, обладавшая большим чувством юмора, решила обеспечить подходящее завершение всему испытанию. Она дала Ханне выходной и позволила дочерям насладиться всеми последствиями принятых правил игры.

Когда они встали в субботу утром, в кухне не было огня, не было и завтрака в столовой, да и мамы нигде не было видно.

– Спаси и помилуй! Что случилось? – воскликнула Джо, озираясь в ужасе.

Мег бегом поднялась наверх и вскоре спустилась обратно, на лице у нее было написано облегчение, но вид был довольно смущенный и немного пристыженный.

– Мама не больна, просто очень устала. Она говорит, что собирается весь день отдыхать у себя в комнате, а мы должны справляться как можем. Это очень на нее непохоже, но она говорит, что прошедшая неделя была для нее тяжелой и что мы не должны ворчать и можем позаботиться о себе сами.

– Это не очень трудно, и мне даже нравится такая идея. Я очень хочу чем-нибудь заняться… – сказала Джо. – То есть найти какое-нибудь новое развлечение, ты понимаешь, – добавила она торопливо.

И в самом деле, необходимость немного поработать явилась для всех огромным облегчением, и они взялись за дело с охотой, но скоро убедились в справедливости любимой поговорки Ханны: «Хозяйство – это вам не шутка». В кладовой было полно провизии, и, пока Бесс и Эми накрывали на стол, Мег и Джо готовили завтрак и, занимаясь этим, удивлялись, почему это слуги вечно жалуются на свою тяжелую работу.

– Нужно отнести что-нибудь и маме, хотя она сказала, что мы можем не заботиться о ней, она сама о себе позаботится, – сказала Мег, которая сидела во главе стола за большим чайником и чувствовала себя настоящей матерью семейства.

И прежде чем кто-нибудь приступил к еде, поднос был уставлен кушаньями и отнесен наверх кухаркой вместе с наилучшими пожеланиями. Прокипяченный чай был очень горьким, омлет засушенным, а печенье испещрено окалиной, но миссис Марч приняла все с выражением благодарности и от души посмеялась над содержимым подноса, после того как Мег ушла.

– Бедняжки, боюсь, им придется несладко, но вреда им от этого не будет, одна лишь польза, – сказала она себе, доставая куда более вкусные кушанья, которыми запаслась заранее, и пряча скверный завтрак, с тем чтобы чувства готовивших его не были задеты – маленькая материнская уловка.

Тем временем внизу звучало множество жалоб, а главная кухарка выражала досаду из-за постигших ее неудач.

– Ничего, обед приготовлю я. Я буду служанкой, а ты хозяйкой. Не порти ручки, принимай гостей и отдавай приказания, – сказала Джо, знавшая о кулинарных делах еще меньше, чем Мег.

Это любезное предложение было с радостью принято, и Маргарет удалилась в гостиную, которую поспешно привела в порядок, заметя мусор под диван и задернув шторы, чтобы не было видно пыли. Джо, с глубокой верой в собственные силы и движимая желанием помириться с Лори, немедленно отнесла в почтовый ящик записку для него с приглашением к обеду.

– Лучше бы ты сначала посмотрела, что у тебя получится, прежде чем приглашать гостей, – заметила Мег, узнав об этом опрометчивом акте гостеприимства.

– О, у нас есть солонина и много картофеля, а еще я куплю спаржу и омара, «для аппетита», как говорит Ханна. И салат-латук приготовим. Не знаю как, но ничего, посмотрим в книжке. На десерт я приготовлю бланманже и землянику со сливками, и кофе тоже, если ты хочешь, чтобы обед был изысканным.

– Не старайся приготовить слишком много блюд, Джо. У тебя хорошо получаются только имбирная коврижка да конфеты из патоки. Я снимаю с себя всякую ответственность за твой обед, и так как ты пригласила Лори, не советуясь со мной, то с тем же успехом можешь позаботиться о его удовольствии.

– От тебя ничего не требуется, кроме того, чтобы ты была вежлива с ним и помогла мне приготовить пудинг. Ты ведь дашь мне совет, если я столкнусь с трудностями, хорошо? – спросила Джо, довольно, впрочем, обиженно.

– Хорошо, но я сама мало знаю, только про хлеб и так, несколько мелочей. И лучше бы ты спросила у мамы разрешения, прежде чем покупать что-то к обеду, – отвечала Мег благоразумно.

– Конечно, спрошу. Я не дура. – И Джо вышла, оскорбленная столь явно выраженным сомнением в ее кулинарных способностях.

– Покупай что хочешь, только не беспокой меня. Я сегодня обедаю в гостях и не могу думать о твоем обеде, – сказала миссис Марч, когда Джо обратилась к ней. – Я никогда не любила домашних забот и собираюсь сегодня устроить себе выходной – буду читать, писать, пойду в гости и доставлю себе удовольствие.

Необычное зрелище – мать, с утра качающаяся в кресле с книжкой в руках, – вызвало у Джо такие же чувства, какие могло бы вызвать какое-нибудь чудо природы, ибо даже неожиданное затмение, землетрясение или извержение вулкана вряд ли произвели бы на нее большее впечатление.

– Все как-то не так, – сказала она себе, спускаясь по лестнице. – Вот и Бесс плачет – верный знак, что дела в этом семействе идут плохо. Если это Эми виновата, я уж ей задам.

Чувствуя, что и сама не в духе, Джо поспешила в гостиную, где нашла Бесс, рыдающую над своей канарейкой, Пипом. Он лежал мертвым в клетке, с трогательно растопыренными коготками, словно умоляя о пище и воде, отсутствие которых и привело его к смерти.

– Это моя вина… я забыла о нем… здесь ни семечка, ни капли воды не осталось. О, Пип! Пип! Как могла я быть такой жестокой? – плакала Бесс, держа бедняжку в руках и пытаясь вернуть его к жизни.

Джо заглянула в полуоткрытый глаз Пипа, потрогала его холодное, застывшее тельце, удрученно покачала головой и предложила свою коробку из-под домино в качестве гробика.

– Положи его в печку; может быть, он согреется и оживет, – сказала Эми с надеждой.

– Он умер от голода, и я не собираюсь еще и печь его теперь, когда он мертв. Я сошью ему саван, и мы похороним его в саду. И я никогда не заведу другой птички, никогда, мой Пип! Я слишком скверная, чтобы иметь птичку, – бормотала Бесс, сидя на полу и держа своего любимца в сложенных ладонях.

– Похороны состоятся сегодня во второй половине дня, и все мы придем. Ну-ну, Бесс, не плачь. Жаль, конечно, но на этой неделе все шло кувырком, а на долю Пипа пришлась худшая часть опыта. Сшей саван и положи Пипа в мою коробку. После обеда у нас состоятся маленькие похороны, – сказала Джо, начиная чувствовать, что взяла на себя немалое бремя.

Оставив прочих утешать Бесс, она удалилась в кухню, которая была в весьма обескураживающем состоянии полного беспорядка. Надев большой передник, Джо взялась за работу и собрала стопкой все тарелки, чтобы вымыть, но обнаружила, что огонь погас.

– Премилая перспектива, ничего не скажешь! – проворчала Джо, с грохотом распахнув дверцу печи и неистово тыкая кочергой в кучку тлеющих углей.

Снова разведя огонь, она подумала, что, пока вода греется, она успеет сходить на рынок. Прогулка помогла ей воспрянуть духом, и, теша себя мыслью о том, что сделала очень выгодные покупки, она снова побрела домой, неся в корзинке очень молодого омара, очень старую спаржу и две коробки неспелой земляники. К тому времени, когда она вымыла посуду, уже пора было обедать, а печь была накалена докрасна. Накануне вечером Ханна замесила хлеб и оставила его в квашне подниматься, а рано утром Мег обмяла тесто и, поставив его на теплую каменную плиту, чтобы оно поднялось второй раз, забыла о нем. Она принимала в гостиной Салли Гардинер, когда дверь неожиданно распахнулась и на пороге появилась испачканная мукой, закопченная, красная и растрепанная особа и ядовито спросила:

– Послушай, разве тесто не достаточно поднялось, если оно уже вылезает из квашни?

Салли засмеялась, но Мег кивнула и подняла брови так высоко, что выше подняться они уже не могли; это заставило призрак исчезнуть и поставить перекисший хлеб в печь без дальнейших проволочек. Миссис Марч ушла из дома, предварительно взглянув, как идут дела, и сказав несколько слов утешения Бесс, которая сидела и шила саван, в то время как дорогой усопший был выставлен для торжественного прощания в коробке из-под домино. Странное чувство беспомощности охватило девочек, когда серая шляпка исчезла за углом, и настоящее отчаяние овладело ими, когда несколько минут спустя появилась мисс Крокер и сообщила, что пришла к обеду. Это была тощая, желтая старая дева, с острым носом и любопытными глазками, которая видела все и сплетничала обо всем, что видела. Девочки не любили ее, но их учили быть добрыми к ней просто потому, что она старая, бедная и у нее мало друзей. Поэтому Мег предложила ей стул поудобнее и постаралась поддержать разговор; гостья задавала вопросы, все критиковала и рассказывала всякие истории о своих знакомых.

Невозможно описать словами тревоги, испытания и труды, которые выпали в тот день на долю Джо, а обед, который она подала, стал в семье дежурной шуткой. Опасаясь просить новых советов, она делала все, на что была способна, в одиночестве и обнаружила, что для того, чтобы стать кухаркой, необходимо нечто большее, чем энергия и добрая воля. Она варила спаржу час и с огорчением обнаружила, что головки отвалились, а стволы стали тверже, чем были. Хлеб подгорел, так как соус для салата привел ее в такое раздражение, что она забыла обо всем остальном, пока окончательно не убедилась, что не в силах сделать его съедобным. Омар был для нее неразрешимой загадкой, но она била и тыкала его, пока не освободила от скорлупы, и затем его тощие формы были скрыты от глаз в роще салата-латука. С картофелем пришлось спешить, чтобы не заставлять ждать спаржу, и в результате он оказался недоваренным. Бланманже вышло комковатое, а земляника была не такой спелой, как казалась, ибо хитрый продавец умело выложил хорошие ягоды только сверху.

«Ну, ничего, они могут поесть солонины и хлеба с маслом, если голодны, только уж очень обидно потратить впустую целое утро», – думала Джо, когда звонила в колокольчик на полчаса позже обычного и стояла, разгоряченная, усталая и обескураженная, обозревая пиршественный стол, который она предлагала Лори, привыкшему ко всевозможным изыскам, и мисс Крокер, чьи любопытные глазки подмечали все недостатки и чей болтливый язык разносил весть о них по округе.

Бедная Джо охотно спряталась бы под стол, когда все блюда, одно за другим, пробовались и отставлялись, в то время как Эми хихикала, Мег сидела со страдальческим видом, мисс Крокер поджимала губки, а Лори болтал и громко смеялся в попытке создать радостную и праздничную атмосферу. Своей удачей Джо могла считать ягоды, так как она обильно посыпала их сахаром и к ним у нее имелся кувшин отличных сливок. Ее пылающие щеки немного охладились и она перевела дыхание, когда по кругу пошли красивые стеклянные вазочки и все очень благосклонно взглянули на маленькие розовые островки, плавающие в море сливок. Мисс Крокер попробовала первая, скривилась и поспешно запила водой. Джо, которая отказалась от десерта из опасений, что ягод может не хватить на всех, так как количество их плачевно уменьшилось после того, как были отобраны лишь спелые, взглянула на Лори. Он ел мужественно, лишь возле губ его залегла небольшая складка, а глаз он не отрывал от тарелки. Эми, любившая деликатную пищу, зацепила ложку с верхом, подавилась, спрятала лицо в салфетку и стремительно выбежала из-за стола.

– О, что случилось? – воскликнула Джо, дрожа.

– Соль вместо сахара, а сливки кислые, – отвечала Мег с трагическим жестом.

Джо застонала и откинулась на спинку стула, вспомнив, что забыла поставить сливки в ледник, а под конец впопыхах посыпала ягоды из одной из двух стоявших на кухонном столе коробок. Она покраснела и была готова расплакаться, когда встретилась взглядом с Лори, чьи глаза глядели весело, несмотря на его героические усилия по съедению оригинального десерта. Ее мгновенно поразила смешная сторона происходящего, и она расхохоталась так, что слезы побежали у нее по щекам. То же самое сделали и остальные, даже «квакша», как девочки называли мисс Крокер, и злополучный обед завершился весело, с хлебом, маслом, оливками и шутками.

– У меня недостает силы духа, чтобы убирать со стола сейчас, так что давайте сначала успокоим себя похоронами, – сказала Джо, когда все поднялись из-за стола, а мисс Крокер собралась уходить, горя нетерпением рассказать эту новую историю за обеденным столом у других знакомых.

Они действительно настроились на серьезный лад ради Бесс. Лори выкопал могилку в роще среди папоротников, маленький Пип был положен в нее под горькие рыдания его мягкосердечной хозяйки, покрыт мхом, и венки из фиалок и курослепа были повешены на могильном камне, на котором карандашом вывели эпитафию, сочиненную Джо в те часы, когда она билась над приготовлением обеда:

Здесь лежит Пип Марч.
В июле умер он.
Ему – стоны и плач.
Ему – низкий поклон.

По завершении траурной церемонии Бесс удалилась в спальню, подавленная чувствами и отведанным омаром, но там негде было отдохнуть, так как кровати были неубраны, и она нашла, что взбивание подушек и раскладывание вещей по местам очень помогает облегчить душевные страдания. Мег и Джо убрали остатки пиршества; это заняло у них ровно половину послеобеденной части дня и до того утомило, что они решили обойтись чаем и жареным хлебом к ужину. Лори взял Эми прокатиться в экипаже, что было актом милосердия по отношению ко всем, так как кислые сливки очень плохо отразились на ее и без того вспыльчивом характере. Миссис Марч вернулась домой и застала трех старших девочек за работой, а взгляд, мельком брошенный в кладовую, дал ей представление об успехе заключительной части эксперимента.

Прежде чем усталые домохозяйки смогли отдохнуть, им нанесли визиты еще несколько знакомых, и было немало суматохи с переодеванием для встречи гостей; потом нужно было приготовить чай, сделать немало мелких дел, а кое-какое самое необходимое шитье пришлось отложить до последней минуты. Когда опустились сумерки, тихие и росистые, одна за другой они вышли на крыльцо, где на розах наливались красивые бутоны, и каждая застонала или вздохнула, когда садилась, словно от усталости или заботы.

– Какой это был ужасный день! – начала Джо, которая всегда заговаривала первой.

– Он показался мне короче, чем обычно, но был таким неприятным, – сказала Мег.

– Будто и не дома, – добавила Эми.

– Дом не может быть таким, как всегда, если нет мамы и маленького Пипа, – вздохнула Бесс, глядя полными слез глазами на пустую клетку, висевшую над головой.

– А вот и мама, дорогая, и завтра же у тебя будет новая птичка, если захочешь.

С этими словами миссис Марч подошла и заняла свое место среди дочерей с таким видом, словно для нее этот субботний день был не намного приятнее, чем для них.

– Вы удовлетворены поставленным опытом или хотите продлить его еще на неделю? – спросила она, когда Бесс прильнула к ее груди, а остальные обернулись с просиявшими лицами, как цветы оборачиваются к солнцу.

– Я – нет! – воскликнула Джо решительно.

– Я тоже, – отозвались остальные.

– Значит, вы думаете, что все же лучше иметь некоторые обязанности и жить не только для себя, но и для других, так?

– Безделье и развлечения – невыгодное занятие, – заметила Джо, покачав головой. – Я устала от таких удовольствий и собираюсь теперь взяться за какую-нибудь работу.

– Я надеюсь, что ты научишься готовить простые блюда; это полезное умение, без которого не может обойтись ни одна женщина, – сказала миссис Марч, чуть заметно улыбаясь при воспоминании о званом обеде Джо, отчет о котором она услышала от мисс Крокер, столкнувшейся с ней на улице.

– Мама, ты ушла и оставила все только для того, чтобы посмотреть, как мы справимся с хозяйством? – спросила Мег, которую весь день не покидало это подозрение.

– Да, и я хотела, чтобы вы сами увидели, что удобства всех зависят от того, насколько ответственно каждая из вас выполняет свою долю работы. Пока я и Ханна делали за вас вашу работу, дела у вас шли неплохо, хотя мне кажется, что вы были не очень счастливы и приветливы; так вот, я решила дать вам маленький урок, чтобы показать, что выходит, когда каждая думает только о себе. Разве вы не почувствовали, что гораздо приятнее помогать друг другу и честно нести свое бремя ради того, чтобы в доме было удобно и приятно нам всем?

– Почувствовали, мама, конечно! – воскликнули девочки.

– Тогда позвольте мне посоветовать вам снова взвалить на плечи ваши небольшие ноши, так как, хотя они иногда и кажутся тяжелыми, пользу приносят большую и становятся легче, когда мы овладеем умением нести их. Работа благотворна, и ее хватит на всех; она помогает уберечься от скуки и зла, она полезна для здоровья тела и духа, она дает нам чувство силы и независимости больше, чем деньги или элегантность.

– Мы будем трудиться как пчелки и даже полюбим труд, вот увидишь! – сказала Джо. – Я буду учиться готовить. Вот моя задача на эти каникулы; и следующий званый обед, который я устрою, вызовет у всех восхищение.

– Я вместо тебя, мама, сошью рубашки для папы. Я могу и хочу это сделать, хотя и не люблю шить. Это будет лучше, чем возиться со своими собственными нарядами, которые вполне хороши как есть, – сказала Мег.

– Я буду учить уроки каждый день и не стану тратить так много времени на кукол и музыку. Я такая глупая и должна учиться, а не играть, – таким было решение Бесс.

Эми последовала примеру сестер, геройски заявив:

– Я научусь обметывать петли и буду обращать внимание на слова, которые употребляю.

– Очень хорошо! Я вполне удовлетворена опытом и надеюсь, что нам не придется повторять его. Только не бросайтесь в другую крайность – не надрывайтесь. Отведите себе часы для работы и для отдыха, сделайте каждый день и полезным и приятным и, хорошо используя время, докажите тем самым, что понимаете его ценность. Тогда юность будет прекрасна, старость принесет мало сожалений о прошлом и жизнь окажется красивой и счастливой, несмотря на бедность.

– Мы запомним это, мама! – И они запомнили.

Глава 12
Лагерь генерала Лоренса

Обязанности почтальона обычно исполняла Бесс, так как, находясь по большей части дома, она могла регулярно посещать почтовое заведение в изгороди и очень любила свою ежедневную обязанность отпирать ключом маленькую дверцу и доставлять почту. В один из июльских дней она вернулась домой с целой охапкой писем и посылок и прошла по дому, раздавая их как заправский почтальон.

– Вот букет для тебя, мама! Лори никогда не забывает прислать его, – сказала она, помещая свежий букет душистых цветов в вазу, которая стояла в «мамином углу».

– Мисс Мег Марч, письмо и перчатка, – продолжала Бесс, передавая эти предметы сестре, которая сидела рядом с матерью, пришивая манжеты к мужской рубашке.

– Но я забыла у Лоренсов пару перчаток, а здесь только одна, – сказала Мег, глядя на нитяную серую перчатку. – Ты не потеряла вторую, пока шла по саду?

– Нет, я уверена, что не потеряла. На почте была только одна.

– Терпеть не могу непарные перчатки! Ну, ничего, может быть, вторая найдется. А в письме просто перевод немецкой песни, о котором я просила. Я думаю, это мистер Брук перевел, потому что почерк не похож на почерк Лори.

Миссис Марч взглянула на Мег, очень хорошенькую в домашнем полотняном платье и с маленькими растрепанными кудряшками надо лбом, очень женственную за своим маленьким рабочим столиком и совершено не подозревающую о мысли, родившейся в уме матери. Она шила и пела, пальцы ее мелькали, а мысли были заняты девичьими мечтами, такими же невинными и свежими, как анютины глазки, приколотые к ее поясу. Миссис Марч улыбнулась и осталась довольна.

– Для доктора Джо – два письма, книга и эта смешная старая шляпа, которая покрывала все почтовое заведение, – сказала Бесс со смехом, входя в кабинет, где сидела и писала Джо.

– Какой коварный этот Лори! Я заметила как-то раз, что хотела бы, чтобы в моде были шляпы с большими полями, потому что в каждый солнечный день у меня обгорает лицо. А он сказал: «К чему обращать внимание на моду? Носи большую шляпу – и тебе будет удобно!» Я ответила, что совсем не прочь, если бы только она у меня была. Вот он и прислал мне эту шляпу, чтобы испытать мою решимость. Ну, ничего, я надену ее для смеха и покажу ему, что мода меня не волнует. – И, повесив старомодную широкополую шляпу на бюст Платона, Джо прочитала оба письма.

Первое было от матери, и щеки Джо запылали, а глаза наполнились слезами, ибо в нем говорилось:

Дорогая моя!

Я пишу эту записочку, чтобы сказать тебе, о том удовлетворении, с которым наблюдаю за твоими усилиями владеть собой. Ты никогда не говоришь о своих переживаниях, успехах и неудачах и, быть может, думаешь, что никто не знает о них, кроме того Друга, к которому ты ежедневно обращаешься за помощью, насколько я могу судить по истрепанной обложке твоего путеводителя. Но я тоже вижу все и всем сердцем верю в твою искренность и решимость, так как они начинают приносить плоды. Продолжай, дорогая, терпеливо и уверенно и знай, что никто не сочувствует тебе глубже, чем твоя любящая

мать.

«Как ты помогаешь мне, мама! Такая записка лучше миллионов долларов и кучи похвал. О, мама, я стараюсь! И я буду стараться и не устану, так как у меня есть ты и ты поможешь мне».

И, уронив голову на руки, Джо окропила маленькую повесть, которую писала, несколькими счастливыми слезами, так как прежде она действительно думала, что никто не видит и не ценит ее усилий быть хорошей. Уверения матери были вдвойне ценны, вдвойне обнадеживали, так как оказались неожиданными и пришли от человека, чьей похвалой она дорожила больше всего. Чувствуя в себе новые силы и решимость встретить лицом к лицу и усмирить своего Аполлиона, она приколола записку в одной из складок своего платья как надежный щит и напоминание на случай, если опасность застигнет ее врасплох, и распечатала второе письмо, вполне готовая и к хорошим, и к плохим новостям. Крупным, торопливым почерком Лори писал:

Дорогая Джо!

Все очень хорошо!

Несколько мальчиков и девочек приезжают завтра ко мне в гости из Англии, и я хочу, чтобы мы весело провели время. Если это устроит всех, я хотел бы разбить палатку на лугах в Лонгмедоу и перевезти туда на лодках всю компанию, чтобы устроить пикник и поиграть в крокет. Мои гости отличные люди и любят такие развлечения. Мистер Брук тоже поедет, чтобы держать нас, мальчиков, в узде, а Кейт Воун будет состоять при девочках. Я очень хочу, чтобы все вы поехали, и ни за что не позволю Бесс остаться дома – на пикнике никто ее не будет тревожить. Насчет провизии не беспокойтесь – я позабочусь об этом и обо всем остальном также. Только приезжай, будь другом!

Не покинь в горе

Твоего Лори.

– Великолепно! – вскричала Джо, влетая в гостиную, чтобы сообщить новость Мег.

– Ты ведь позволишь поехать, мама? И мы очень поможем Лори, потому что я умею грести, а Мег позаботится о завтраке и младшие девочки чем-нибудь да будут полезны.

– Надеюсь, что эти Воупы не какие-нибудь очень элегантные, совсем взрослые люди. Ты что-нибудь знаешь о них, Джо? – спросила Мег.

– Только то, что их четверо. Кейт старше тебя, Фред и Френк (близнецы) примерно моего возраста, а Грейс – маленькая девочка, лет девяти или десяти. Лори познакомился с ними за границей, и ему понравились мальчики, но, судя по тому, как он поджал губы, говоря о Кейт, он не в восторге от нее.

– Я так рада, что мое платье из французского ситца выстирано; это именно то, что нужно, и оно так мне идет! – заметила Мег самодовольно. – У тебя есть что-нибудь приличное, Джо?

– Красный с серым костюм для гребли; для меня он вполне хорош. Я собираюсь грести и ходить пешком, так что я не желаю никакого крахмала на себе, чтобы думать о нем. Ты поедешь, Бесс?

– Если ты не позволишь ни одному из мальчиков говорить со мной.

– Ни одному!

– Я хотела бы доставить удовольствие Лори, и мистера Брука я не боюсь, он такой добрый, но я не хочу играть, петь или разговаривать. Я буду усердно работать и никому не помешаю, так что, если ты позаботишься обо мне, Джо, я поеду.

– Умница, ты стараешься побороть свою робость, и я люблю тебя за это. Бороться с недостатками непросто, по себе знаю, а каждое слово ободрения так воодушевляет. Спасибо, мама. – И Джо запечатлела на впалой щеке матери благородный поцелуй, более драгоценный для миссис Марч, чем даже тот, который был бы способен вернуть этой щеке розовую округлость юности.

– А я получила коробку шоколадного драже и картинку, которую хотела срисовать, – сказала Эми, показывая свою почту.

– А у меня записка от мистера Лоренса; он просит, чтобы я пришла сегодня вечером и поиграла ему, прежде чем зажгут лампы, – сказала Бесс, чья дружба со старым мистером Лоренсом крепла день ото дня. – И я непременно пойду, – добавила она.

– Теперь давайте покрутимся как следует и сделаем сегодня двойную работу, чтобы завтра мы могли резвиться без забот, – сказала Джо, готовясь сменить перо на швабру.

Когда на следующее утро раннее солнце заглянуло в комнаты девочек, суля им погожий день, перед ним предстала забавная картина. Каждая сделала такие приготовления к празднику на открытом воздухе, какие сочла необходимым. Надо лбом Мег был дополнительный ряд папильоток, Джо обильно смазала обгоревшее лицо кольдкремом, Бесс взяла к себе в постель Джоанну, чтобы помочь ей примириться с предстоящей разлукой, но Эми превзошла всех, посадив зажимку, похожую на защипку для белья, на свой нос, чтобы приподнять эту оскорбляющую взор часть лица. Это была зажимка того рода, какие используют художники, чтобы прикреплять бумагу к мольберту, и была вполне подходящим и эффективным средством для той цели, для которой была применена в данном случае. Это забавное зрелище, казалось, рассмешило солнце, так как оно вдруг вспыхнуло таким сиянием, что Джо проснулась и разбудила всех сестер, от души расхохотавшись при виде украшения Эми.

Солнце и смех были добрым предзнаменованием, и вскоре в обоих соседних домах началась веселая суета. Бесс, которая была одета раньше всех, стояла у окна и описывала все, что творится у соседей, развлекая занятых туалетом сестер своими телеграфными сообщениями. – Вот идет человек с палаткой! Я вижу, миссис Баркер несет завтрак в коробе с плетеной крышкой и в большой корзинке. Теперь мистер Лоренс глядит на небо и на флюгep; я хотела бы, чтобы он тоже поехал с нами. А вот Лори; выглядит как настоящий моряк – милый мальчик!.. О, какой ужас! Экипаж, полный людей: высокая дама, маленькая девочка и два ужасных мальчишки. Один хромает, бедняжка; с костылем. Лори нам об этом ничего не говорил… Давайте скорее, девочки! А то уже поздно. О, да там и Нед Моффат, каково?! Смотри, Мег, разве это не тот человек, который раскланялся с тобой однажды, когда мы делали покупки?

– Да, это Нед Моффат. Как странно; я думала, что он отдыхает в горах. А вот и Салли; я рада, что она вернулась как раз к этому пикнику. Я в порядке, Джо? – воскликнула Мег в возбуждении.

– Настоящая маргаритка. Одерни платье и посади шляпу прямо, а то, когда она набок, и вид у тебя сентиментальный, и слетит она при первом же порыве ветра. Ну, теперь пошли!

– О, Джо, не собираешься же ты идти в этой, ужасной шляпе? Что за нелепость! Не делай из себя чучело, – увещевала Мег сестру, когда та подвязала красной лентой широкополую старомодную соломенную шляпу, которую Лори прислал ей шутки ради.

– И все-таки я ее надену; отличная шляпа – и от солнца защищает, и такая легкая и большая. Это будет забавно, и я ничего не имею против того, чтобы выглядеть чучелом, лишь бы мне было удобно. – С этими словами Джо решительно направилась к выходу, и остальные последовали за ней – веселый маленький отряд сестер, замечательное зрелище – все в летних костюмах, со счастливыми лицами под полями изящных шляпок.

Лори подбежал, чтобы в самой сердечной манере представить их своим друзьям. Лужайка превратилась в приемный зал, и в течение нескольких минут там разыгрывалась оживленная сцена. Мег было приятно видеть, что мисс Кейт, хотя и совсем взрослая, двадцатилетняя девушка, была одета с той простотой, которую неплохо было бы перенять всем юным американкам. Она также была весьма польщена уверениями мистера Неда Моффата в том, что он приехал исключительно для того, чтобы встретиться с ней. Джо сразу стало ясно, почему Лори «поджимал губы», говоря о Кейт, ибо эта молодая особа имела весьма неприступный вид, сильно отличавший ее от остальных девочек с их свободными, непринужденными манерами. Бесс, понаблюдав за новыми мальчиками, решила, что тот, который хромает, не «ужасный», но кроткий и слабый, и по этой причине она будет ласковой с ним. Эми нашла, что Грейси – благовоспитанная и веселая маленькая особа, и, молча поглядев друг на друга в течение нескольких минут, они вдруг стали самыми добрыми друзьями.

Палатка, завтрак и приспособления для игры в крокет были отправлены заранее, а вскоре и вся компания погрузилась на две лодки; гребцы в обеих оттолкнулись от берега одновременно, оставив мистера Лоренса махать им вслед своей шляпой. Лори и Джо гребли в одной лодке, а мистер Брук и Нед в другой, в то время как Фред Воун, мятежный близнец, делал все, что мог, чтобы помешать и той и другой паре, шлепая веслами по воде в маленькой плоскодонке и крутясь как потревоженный водяной клоп. Смешная шляпа Джо вполне заслуживала многочисленных выражений признательности, так как оказалась полезной во всех отношениях: она помогла сломать лед при первом знакомстве, вызвав всеобщий смех, она создавала приятный, освежающий ветерок, колыхаясь туда и сюда, когда Джо гребла, и могла бы, по словам Джо, послужить отличным зонтом для всей компании, если бы вдруг полил дождь. Мисс Кейт наблюдала за поведением Джо с некоторым изумлением, особенно когда та, упустив весло, воскликнула: «Христофор Колумб!» – и когда Лори, занимая свое место в лодке, наступил Джо на ногу и сказал: «Приятель, прости; очень больно?» Но несколько раз приставив к глазам лорнет, чтобы получше разглядеть необычную девочку, мисс Кейт решила, что та «странная, но довольно умненькая», и улыбнулась ей издали.

Мег занимала восхитительное положение в другой лодке – она сидела лицом к лицу с гребцами, которые были в восторге от этого обстоятельства и выносили весла плашмя с необыкновенным мастерством и ловкостью. Мистер Брук был серьезный, молчаливый молодой человек с красивыми карими глазами и приятным голосом. Мег нравились его сдержанные манеры, и к тому же она считала его ходячей энциклопедией полезных знаний. Он мало говорил с ней, но много смотрел на нее, и она была уверена, что во взгляде его нет антипатии. Нед, будучи студентом, разумеется, напускал на себя важный вид, который считает своим святым долгом напускать на себя всякий первокурсник; он был не слишком умным, но очень добродушным и веселым малым и в целом вполне подходящим для участия в таком развлечении, как пикник. Салли Гардинер была поглощена тем, чтобы сохранить чистым свое белое пикейное платье, а также болтовней с вездесущим Фредом, который держал Бесс в постоянном страхе своими озорными выходками.

До Лонгмедоу было совсем не далеко, но к тому времени, когда они прибыли на место, палатка уже была разбита и воротца для крокета расставлены. Посередине манящего зеленого луга стояли три развесистых дуба и тянулась ровная полоса дерна, где и предстояло играть в крокет.

– Добро пожаловать в лагерь генерала Лоренса! – сказал юный хозяин, когда все высадились на берег с восклицаниями восторга. – Брук – главнокомандующий, я – генерал-интендант, остальные мальчики – офицеры штаба, а вы, дамы, – наши гостьи. Палатка предоставляется в ваше исключительное пользование; под тем дубом – ваша гостиная, под вторым – столовая, под третьим – походная кухня. А теперь давайте поиграем, прежде чем станет жарко; потом подумаем о завтраке.

Френк, Бесс, Эми и Грейс сели, чтобы наблюдать за игрой остальных восьми участников пикника. Мистер Брук выбрал Мег, Кейт и Фреда в свою команду; Лори взял Салли, Джо и Неда в свою. Англичане играли хорошо, но американцы лучше и сражались за каждую пядь земли так мужественно, словно дух 1776 года[23] вдохновлял их на борьбу – у Джо и Фреда было несколько небольших стычек, а однажды едва удалось избежать сильных выражений. Джо прошла последние воротца, но тут промахнулась, и эта неудача изрядно ее рассердила. Фред лишь немного отставал от нее, и теперь наступил его черед играть. Он сделал удар, шар его стукнулся о воротца и остановился в дюйме от них. Возле ворот никого не было, и, подбежав, чтобы посмотреть, где лежит шар, он коварно подтолкнул его носком сапога и переместил на дюйм за воротца.

– Я прошел! Теперь, мисс Джо, я разделаюсь с вами и пройду к колышку первым! – закричал этот юный джентльмен, занося свой молоток для нового удара.

– Вы подтолкнули, я видела; теперь мой черед играть, – сказала Джо резко.

– Клянусь, я его не трогал; ну, может быть, он сам покатился немного, но это не против правил, так что отойдите, пожалуйста, и дайте мне пробить к колышку.

– Мы, в Америке, не жульничаем, но вы можете, если хотите, – заявила Джо гневно.

– Янки – самые большие ловкачи на свете, все это знают. Вот вам! – ответил Фред, отбивая ее шар своим шаром далеко в сторону.

Джо открыла было рот, чтобы сказать какую-нибудь грубость, но вовремя сдержалась. Она покраснела до корней волос и с минуту стояла, изо всей силы вколачивая воротца в землю своим молотком, в то время как Фред попал своим шаром в колышек и с огромным ликованием объявил, что кончил игру. Джо пошла забрать свой шар и долго искала его в кустах, но назад вернулась спокойная и хладнокровная на вид и терпеливо ждала своей очереди. Ей потребовалось несколько ударов, чтобы вернуть себе утраченные позиции, но к тому времени команда мистера Брука была близка к победе, так как их последний шар, принадлежавший Кейт, уже лежал близко к колышку.

– Эх! Все потеряно! Прощай, Кейт! Мисс Джо хочет свести со мной счеты, так что победы тебе не видать! – крикнул Фред возбужденно, когда все подбежали ближе, чтобы увидеть конец игры.

– Янки имеют обыкновение проявлять великодушие к врагам, – сказала Джо, бросив на Фреда взгляд, который заставил его покраснеть. – Особенно когда побеждают их, – добавила она после того, как, оставив нетронутым мяч Кейт, искусным ударом отправила свой шар к колышку и привела свою команду к победе.

Лори подбросил в воздух шляпу, но затем вспомнил, что не годится торжествовать по поводу поражения гостей, и, оборвав свое «ура», шепнул Джо:

– Браво! Он мошенничал, я видел. Мы не можем сказать ему это прямо, но больше он этого делать не будет, ручаюсь.

Мег, под предлогом необходимости приколоть на место упавшую косу, отвела Джо в сторону и сказала с сочувствием и одобрением:

– Хоть это и было ужасно досадно, но ты сдержалась, Джо, и я так рада.

– Не хвали меня, Мег; в ту минуту я была готова дать ему пощечину. Я наверняка вскипела бы от негодования, если бы не постояла там в крапиве и не подавила свой гнев настолько, чтобы суметь промолчать. Ярость все еще кипит во мне, так что, надеюсь, он будет держаться подальше от меня, – отвечала Джо, кусая губы и бросая горящий взгляд на Фреда из-под полей своей большой шляпы.

– Пора завтракать, – сказал мистер Брук, взглянув на свои часы. – Генерал-интендант, будьте добры, разведите огонь и принесите воды, пока мисс Марч, мисс Гардинер и я расставим стол. Кто может сварить хороший кофе?

– Джо может, – сказала Мег, радуясь возможности зарекомендовать сестру с положительной стороны.

Джо, чувствуя, что недавно полученным урокам кулинарного искусства предстоит принести ей лавры, заняла председательское место за кофейником; младшие отправились собирать сухие палочки, а мальчики тем временем разводили костер и носили воду из близлежащего источника. Мисс Кейт делала наброски в своем альбоме для рисования, а Френк беседовал с Бесс, которая плела из тростинок маленькие салфеточки, чтобы подложить их под тарелки и чашки.

Главнокомандующий и его адъютанты расстелили скатерть и уставили ее множеством соблазнительных напитков и кушаний, очаровательно украшенных зелеными листиками. Вскоре Джо объявила, что кофе готов, и все с радостью уселись за обильную трапезу, ибо молодежь редко страдает расстройством пищеварения, а движение на свежем воздухе развивает здоровый аппетит. Завтрак был очень веселым, так как все казалось необычным и забавным, и частые взрывы смеха заставляли вздрагивать почтенную лошадь, что паслась неподалеку. Стол стоял немного неровно, что привело к многочисленным казусам с чашками и тарелками; желуди падали в молоко, маленькие черные муравьи являлись без приглашения, чтобы отведать угощение, а лохматые гусеницы, извиваясь, свешивались с дерева, желая разглядеть, что происходит внизу. Трое светлоголовых ребятишек выглянули из-за забора, а противный пес отчаянно залаял на пирующих с другой стороны реки.

– Есть и соль, если хочешь, – сказал Лори, вручая Джо тарелку с ягодами.

– Спасибо, я предпочитаю пауков, – ответила она, выуживая двух неосмотрительных крошек, нашедших свой конец в густых сливках. – Как ты можешь напоминать мне о моем отвратительном обеде, когда твой так хорош во всех отношениях? – прибавила она; оба они смеялись и ели из одной тарелки, так как посуды на всех не хватило.

– Я необыкновенно приятно провел время за тем обедом и до сих пор не могу его забыть. А в сегодняшнем обеде нет никакой моей заслуги, я ничего не делал; все устроили ты, Мег и Брук, и я бесконечно вам благодарен. Что мы будем делать, когда не сможем больше есть? – спросил Лори, чувствуя, что, когда завтрак кончится, его козырная карта окажется уже разыгранной.

– Поиграем в тихие игры, пока не станет прохладнее. Я взяла с собой литературное лото, да и мисс Кейт, надеюсь, знает какие-нибудь новые, интересные игры. Пойди и спроси ее. Она – гостья, и тебе следовало бы уделять ей побольше внимания.

– А ты разве не гостья? Я думал, что ею займется Брук, но он все время беседует с Мег, а Кейт только таращится на них через эти свои нелепые стеклышки. Но я иду, Джо, так что не начинай читать лекцию о правилах хорошего тона, такие вещи у тебя плохо получаются.

Мисс Кейт действительно знала несколько новых игр, и, когда девочки уже не хотели, а мальчики не могли съесть больше, все перешли в гостиную под другим дубом, чтобы поиграть в «чепуху».

– Кто-нибудь начинает рассказывать, любой вздор, и говорит столько, сколько хочет, только должен следить за тем, чтобы остановиться в самый волнующий момент, и тогда следующий подхватывает, а потом делает то же самое. Это очень забавно, если постараться, и обычно получается отличная трагикомическая история, над которой можно всласть посмеяться. Пожалуйста, мистер Брук, начинайте, – сказала Кейт повелительным тоном, который очень удивил Мег, относившуюся к учителю с не меньшим уважением, чем к любому другому молодому человеку.

Лежа на траве у ног этих двух юных девиц, мистер Брук послушно начал рассказ, неподвижно устремив красивые карие глаза на сверкающую под лучами солнца реку.

– Много лет тому назад жил да был один рыцарь, и отправился он странствовать по свету и искать счастья, так как не было у него ничего, кроме меча да щита. Долго путешествовал он, почти двадцать восемь лет, и приходилось ему нелегко, пока не попал он во дворец доброго старого короля, предлагавшего большую награду тому, кто укротит и приучит к узде великолепного, но необъезженного жеребенка, которого король очень любил. Рыцарь согласился попробовать и медленно, но верно шел к успеху, так как жеребенок оказался славным малым и скоро научился любить своего наставника, хотя и оставался капризным и своевольным. Каждый день рыцарь проезжал на этом любимце короля через город и, пока ехал, повсюду искал взором одно прелестное лицо, которое много раз видел во сне, но никогда не встречал наяву. И вот однажды, гарцуя вдоль тихой улицы, он вдруг увидел это лицо в окне какого-то полуразрушенного замка. Он был в восхищении и, расспросив встречных, узнал, что некий злодей удерживает там с помощью колдовства нескольких плененных им принцесс, которые прядут целыми днями, чтобы накопить денег и заплатить ему выкуп за свою свободу. Рыцарю очень хотелось помочь им, но он был беден и мог лишь проезжать каждый день мимо замка, глядя на милое лицо и горячо желая когда-нибудь увидеть его вне стен замка под яркими лучами солнечного света. Наконец он решил пробраться в замок и спросить самих принцесс, чем он может быть им полезен. Он подошел и постучал – огромная дверь распахнулась, и он увидел…

– Восхитительную красавицу, которая, просияв, воскликнула: «Наконец-то! Наконец!» – продолжила Кейт, которая читала много французских романов и восхищалась их стилем. – «Это она!» – воскликнул граф Густав и упал к ее ногам в исступленном восторге. «О, встаньте, встаньте!» – сказала она, протягивая ему мраморно-белую руку. «Нет, я не встану, пока вы не скажете мне, как я могу спасти вас», – торжественно заявил рыцарь, все еще стоя на коленях. «Увы, жестокою судьбою осуждена я оставаться в заточении, пока тиран мой не будет уничтожен». – «Где этот злодей?» – «В сиреневой гостиной. Идите, мой храбрец, и спасите меня от вечного отчаяния». – «Повинуюсь – и вернусь с победой или погибну!» И с этими повергающими в трепет словами он бросился к двери сиреневой гостиной, распахнул ее и был уже готов перешагнуть порог, когда получил…

– Оглушительный удар по голове большим греческим словарем, который швырнул в него какой-то старикашка в черной мантии, – продолжил Нед. – Сэр, не помню, как его там, мгновенно оправился, вышвырнул тирана в окно и шагнул назад, чтобы возвратиться к своей красавице с победой и шишкой на челе, но обнаружил, что дверь заперта. Он сорвал занавески с окон, сделал из них веревочную лестницу и был на полпути вниз, когда лестница неожиданно оборвалась и он полетел вниз с высоты в шестьдесят футов прямо в ров с водой. Но он умел плавать не хуже рыбы и поплыл вокруг замка, пока не добрался до маленькой дверцы, которую охраняли два бравых молодца. Он схватил их и принялся стукать головами друг о друга, пока головы не раскололись как пара орехов, а затем, обнаружив изумительную силу, играючи выломал дверь, взбежал вверх по каменным ступеням, покрытым слоем пыли в фут толщиной, жабами величиной с кулак и такими пауками, что они напугали бы вас, мисс Марч, до истерики. Но на самом верху лестницы его глазам внезапно предстало зрелище, от которого у него перехватило дыхание и кровь застыла в жилах…

– Высокая фигура, вся в белом, с лицом, скрытым вуалью, стояла перед ним, держа лампу в костлявой руке, – продолжила Мег. – Фигура манила его, бесшумно скользя по коридору, темному и холодному, как могила. Темные силуэты закованных в броню статуй виднелись по обеим сторонам, кругом царила мертвая тишина, лампа горела голубым пламенем, а призрачная фигура то и дело оборачивала к нему лицо, пугая блеском ужасных глаз, вспыхивавших за белой вуалью. Так они добрались до скрытой за занавесом двери, за которой звучала чарующая музыка. Рыцарь подскочил к двери, но призрак оттолкнул его и угрожающе взмахнул перед ним…

– Табакеркой, – сказала Джо замогильным голосом, и все слушатели скорчились от смеха. – «Спасибочки», – сказал рыцарь вежливо, взял понюшку и чихнул семь раз с такой неистовой силой, что у него отвалилась голова. «Ха-ха-ха!» – захохотал призрак. И, заглянув в замочную скважину на принцесс, которые пряли не на жизнь, а на смерть, злой дух подобрал свою жертву и сунул ее в большой жестяной ящик, где уже были упакованы, как сардинки, одиннадцать других безголовых рыцарей. Все они вдруг поднялись и начали…

– Танцевать хорнпайп[24], – вставил Фред, когда Джо сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – И пока они танцевали, полуразрушенный замок превратился в военный корабль под всеми парусами. «Поднять кливера, рифы марселей взять, лево руля, людей к орудиям!» – заревел капитан, когда на горизонте показался португальский пиратский бриг с черным, как чернила, флагом, развевающимся на фок-мачте. «Вперед, мои молодцы!» – сказал капитан, и началось ужасное сражение. Конечно, британцы победили; они всегда побеждают.

– Нет, не всегда! – заметила Джо в сторону.

– Они захватили в плен португальского капитана, а на палубе пиратского брига было полно мертвецов и по подветренным желобам вместо воды текла кровь, так как приказ пиратам был: «За абордажные сабли, драться до конца!» Британский капитан сказал: «Эй, помощник боцмана, взяться за этого мерзавца – и в воду его, если не признается в своих грехах в два счета». Но португалец был нем как рыба, и его сбросили в море. Но пока моряки веселились как сумасшедшие, этот негодяй подплыл под британский корабль, открыл люк и пустил корабль ко дну со всем экипажем. И они пошли на дно, на самое дно моря, где…

– О Боже! Что же я скажу? – воскликнула Салли, когда Фред завершил свою «чепуху», в которой смешал как попало фразы и факты из своей любимой книжки про моряков. – Ну, ладно, значит, они пошли на дно, где их приветствовала милая русалка, которая, впрочем, была немало огорчена, обнаружив ящик с безголовыми рыцарями, и любезно засолила их в растворе океанской соли, надеясь когда-нибудь в будущем узнать их роковую тайну, ибо, как всякая женщина, была очень любопытна. И вот однажды на дно спустился ловец жемчуга, и русалка сказала ему: «Я дам тебе этот ящик жемчуга, если только ты сможешь поднять его наверх». Она хотела вернуть бедняг к жизни, но не могла поднять этот тяжелый груз сама. Итак, ловец жемчуга поднял ящик, вытащил его на берег и был разочарован, когда, открыв его, не нашел никакого жемчуга. Он оставил ящик на широком зеленом лугу, где его нашла…

– Маленькая девочка, которая пасла там сотню жирных гусей, – сказала Эми, когда Салли истощила свою изобретательность. – Девочке стало очень жаль рыцарей, и она спросила добрую старушку, что нужно сделать, чтобы помочь им. «Твои гуси скажут тебе, они знают все», – отвечала старушка. И девочка спросила у гусей, из чего она могла бы сделать им новые головы, если старые потеряны, и в ответ гуси загоготали в сотню глоток…

– «Из капусты!» – подхватил Лори живо. – «Правильно!» – сказала девочка и побежала на свой огород, чтобы притащить двенадцать кочнов капусты. Она приставила их рыцарям, и они сразу ожили, поблагодарили ее и радостно пустились в путь, даже не замечая никакой разницы, потому что на свете так много других подобных голов и никого это уже не волнует. Рыцарь, которым я интересуюсь, отправился снова к заколдованному замку, чтобы найти свою красавицу, и выяснил, что все принцессы уже напряли столько, что получили свободу и уехали, чтобы выйти замуж. Все, кроме одной. Он пришел в огромное волнение и, вскочив на жеребчика, который был верен ему и оставался с ним во всех испытаниях, вихрем помчался в замок, чтобы увидеть, которая же из них осталась. Заглянув за живую изгородь, он увидел королеву своего сердца, собирающую цветы в своем саду. «Не дадите ли вы мне розу?» – спросил он. «Вы должны войти и взять ее. Я не могу подойти к вам первая, это неприлично», – сказала она сладким как мед голоском. Он попытался перелезть через живую изгородь, но она, казалось, росла все выше и выше, тогда он попробовал пробиться сквозь нее, но она становилась все гуще и гуще, и он пришел в отчаяние. Он принялся терпеливо ломать веточку за веточкой, пока не проделал маленькое отверстие в изгороди. Заглянув в него, рыцарь умоляюще заговорил: «Впусти! Впусти меня!» Но прекрасная принцесса, должно быть, не понимала его, ибо продолжала спокойно срезать розы, предоставив ему самому пробиваться к ней. Удалось это ему или нет, вам скажет Френк.

– Я не могу, я не играю, я никогда не играю, – сказал Френк, в ужасе от необходимости вывести нелепую пару из столь затруднительного сентиментального положения. Бесс спряталась за Джо, а Грейси спала.

– Неужели бедному рыцарю так и оставаться застрявшим в живой изгороди? – спросил мистер Брук, по-прежнему глядя на реку и играя дикой розочкой в своей бутоньерке.

– Я думаю, что спустя некоторое время принцесса вручила ему букет и открыла калитку, – сказал Лори, чуть заметно усмехнувшись и бросив желудем в своего наставника.

– Что за чепуху мы нагородили! Потренировавшись, мы могли бы придумать что-нибудь поумнее, – сказала Салли и, после того как они вдоволь посмеялись над своей историей, спросила: – А «Настоящую правду» вы знаете?

– Надеюсь, что так, – отвечала Мег очень серьезно.

– Игру, я хочу сказать.

– Что за игра? – спросил Фред.

– Очень простая: бросаем жребий и тот, чей номер выпадет, должен честно ответить на вопросы, которые задают остальные. Это очень забавно.

– Давайте попробуем, – сказала Джо, которая любила все новое.

Мисс Кейт, мистер Брук, Мег и Нед отказались участвовать, но Фред, Салли, Джо и Лори бросили жребий. Первому пришлось отвечать на вопросы Лори.

– Кого ты считаешь своими героями? – спросила Джо.

– Дедушку и Наполеона.

– Какая из присутствующих здесь девушек самая красивая, на твой взгляд? – спросила Салли.

– Маргарет.

– А какая тебе больше всего нравится? – такой вопрос задал Фред.

– Джо, разумеется.

– Какие глупые вопросы вы задаете! – И Джо с пренебрежением пожала плечами, в то время как остальные смеялись над сухим, деловым тоном Лори.

– Попробуем еще – неплохая игра эта «Правда», – сказал Фред.

– Да, для вас она очень хороша, – отвечала Джо вполголоса.

Следующей была ее очередь.

– Какой самый большой ваш недостаток? – спросил Фред, желая испытать в ней ту добродетель, которой не обладал сам.

– Вспыльчивость.

– Что ты больше всего хотела бы получить? – спросил Лори.

– Пару шнурков для ботинок, – отвечала Джо, разгадав его замысел.

– Нечестный ответ; ты должна сказать, чего ты действительно хочешь.

– Талант; ты хотел бы, чтобы в твоих силах было подарить его мне, не так ли, Лори?

И она лукаво улыбнулась, глядя на его разочарованное лицо.

– Какие достоинства ты больше всего ценишь в мужчине? – спросила Салли.

– Храбрость и честность.

– Теперь моя очередь, – сказал Фред, взглянув на выпавший номер.

– Давай зададим ему, – шепнул Лори Джо, которая кивнула и сразу спросила:

– Вы жульничали, когда играли в крокет?

– Ну, пожалуй, чуть-чуть.

– Хорошо! А свою историю вы взяли из книжки «Морской лев»?

– Отчасти.

– Вы считаете, что английская нация совершенна во всех отношениях? – спросила Салли.

– Мне было бы стыдно за себя, если бы я считал иначе.

– Он настоящий Джон Буль[25]. Теперь, мисс Салли, ваш черед, и жребий не надо бросать. Для начала я хочу потерзать вас вопросом: не думаете ли вы, что вы в какой-то степени кокетка? – спросил Лори, когда Джо кивнула Фреду в знак заключения мира.

– Какой вы дерзкий! Конечно же нет! – воскликнула Салли с видом, подтверждавшим прямо противоположное.

– Что вы ненавидите больше всего? – спросил Фред.

– Пауков и рисовый пудинг.

– А любите больше всего? – спросила Джо.

– Танцы и французские перчатки.

– Мне кажется, что «Правда» очень глупая игра, давайте займемся более разумной – вот литературное лото, чтобы освежить в памяти наши знания, – предложила Джо.

Нед, Френк и младшие девочки присоединились к ним, а трое старших, пока шла игра, сидели в стороне, беседуя. Мисс Кейт снова взялась за свой эскиз, Маргарет наблюдала за ней, а мистер Брук лежал на траве с книгой, которую не читал.

– Как у вас красиво получается! Жаль, что я не умею рисовать, – сказала Мег со смешанным чувством восхищения и сожаления.

– Почему вы не учитесь? Я полагаю, у вас найдется для этого и вкус и талант, – любезно отвечала мисс Кейт.

– У меня нет времени.

– Вероятно, ваша мама предпочитает развивать в вас другие таланты. С моей было то же самое, но я сумела доказать ей, что у меня есть способности к рисованию. Я взяла несколько уроков по секрету от нее, а потом она сама охотно позволила мне продолжать. Может быть, и вам проделать то же с помощью вашей гувернантки?

– У меня нет гувернантки.

– О, я забыла, что в Америке не так, как у нас, и девочки чаще учатся вне дома. Папа говорил мне, что школы у вас превосходные. Вы, вероятно, посещаете частную шко-лу?

– Я не хожу в школу. Я сама гувернантка.

– О, неужели? – сказала мисс Кейт, но прозвучало это так, как если бы она воскликнула: «Боже мой, какой ужас!» – и что-то, промелькнувшее в ее лице, заставило Мег пожалеть о своей откровенности.

Мистер Брук поднял взгляд и сказал быстро:

– В Америке девушки любят независимость не меньше, чем их доблестные предки, и мы восхищаемся нашими соотечественницами и уважаем их, если они сами зарабатывают себе на жизнь.

– О, да, конечно, это очень мило, и правильно, что они так поступают. У нас тоже много достойных молодых женщин благородного происхождения, которые делают то же самое, и их берут гувернантками в аристократические дома, так как они хорошо воспитаны и образованы, – сказала мисс Кейт покровительственным тоном, который нанес тяжелый удар самолюбию Мег, и ее работа стала казаться ей не только еще более неприятной, но и унизительной.

– Понравился ли вам перевод немецкой песни, мисс Марч? – спросил мистер Брук, прервав неловкую паузу.

– О, да, она очень хороша, и я благодарна тому, кто перевел ее для меня. – И огорченное лицо Мег прояснилось.

– Вы не читаете по-немецки? – спросила мисс Кейт, удивленно взглянув на нее.

– Читаю, но не очень хорошо. Мой папа учил меня, но сейчас он в армии, а одной мне трудно заниматься, так как Некому поправлять мое произношение.

– Попробуйте сейчас; вот «Мария Стюарт» Шиллера и учитель, который любит учить. – И мистер Брук положил свою книгу ей на колени, улыбкой приглашая ее почитать.

– Это так трудно, я боюсь начать, – сказала Мег с благодарностью, но испытывая смущение, от присутствия образованной юной леди.

– Я начну, чтобы ободрить вас. – И мисс Кейт прочла один из самых красивых отрывков произведения совершенно правильно, но вместе с тем совершенно невыразительно.

У мистера Брука ее чтение не вызвало ни похвал, ни замечаний, но когда она вернула книгу Мег, та наивно заметила:

– А я думала, что это стихи.

– Есть и стихи. Попробуйте прочесть этот отрывок. – И что-то вроде улыбки промелькнуло в лице мистера Брука, когда он открыл книгу на горьких жалобах несчастной Марии.

Мег послушно следовала за длинной травинкой, которую ее новый учитель использовал вместо указки, и читала медленно и робко, невольно превращая в поэзию трудные слова мягкими интонациями своего мелодичного голоса. Зеленая указка скользила вниз по странице, и, забыв о слушателях, увлеченная красотой этой печальной сцены, Мег читала так, словно была одна, придавая трагическое звучание словам несчастной королевы. Если бы в это время она увидела, с каким выражением устремлены на нее карие глаза, то без сомнения резко оборвала бы чтение; но она ни разу не подняла глаза, и урок оказался для нее приятным.

– Очень хорошо! – сказал мистер Брук, когда она сделала паузу. Он ни словом не упомянул о ее многочисленных ошибках и смотрел на нее с таким видом, словно и в самом деле «любил учить».

Мисс Кейт поднесла к глазам свои «стеклышки» и, взглянув на эту небольшую сценку, закрыла альбом для зарисовок; затем она снисходительно заметила:

– У вас приятный акцент, и со временем вы сможете хорошо читать. Я советую вам учиться. Знание немецкого очень ценно для учительницы. Я должна пойти к Грейс, она что-то расшалилась. – И мисс Кейт удалилась, чуть заметно пожав плечами и добавив про себя: «Я не предполагала, что стану компаньонкой какой-то гувернантки, пусть даже она молодая и хорошенькая. Что за странные люди эти янки! Боюсь, Лори совершенно испортится в таком обществе».

– Я забыла, что англичане свысока смотрят на гувернанток и относятся к ним не так, как мы, – сказала Мег, глядя вслед удаляющейся фигуре с раздосадованным видом.

– Учителям-мужчинам тоже приходится там нелегко из-за этого, насколько мне известно. Нет на свете другого такого места, как Америка, для нас, тружеников, мисс Маргарет. – И, говоря это, мистер Брук выглядел таким довольным и радостным, что Мег стало стыдно сетовать на свой тяжкий жребий.

– Тогда я рада, что живу здесь. Мне не нравится моя работа, но все же она приносит немалое удовлетворение, так что я не стану роптать. Жаль только, что я, в отличие от вас, не люблю учить.

– Я думаю, вы тоже полюбили бы свой труд, если бы вашим учеником оказался Лори. Мне будет очень грустно расстаться с ним в будущем году, – сказал мистер Брук, старательно делая ямки в дерне.

– Он поедет в университет, я полагаю? – Губы Мег произнесли лишь этот вопрос, но глаза добавили: «А что будет с вами?»

– Да, ему уже пора, он хорошо подготовлен; и как только он перестанет брать уроки, я стану солдатом. Там я нужен.

– Как я рада! – воскликнула Мег. – Мне кажется, что каждый молодой мужчина хочет пойти в армию, хотя это тяжелое испытание для матерей и сестер, которые остаются дома, – добавила она печально.

– У меня нет родных и очень мало друзей, которых заботило бы, жив я или умер, – сказал мистер Брук с горечью, рассеянно опуская увядшую розу в ямку, которую проделал, и засыпая ее землей, словно маленькую могилу.

– Лори и его дедушка будут очень тревожиться о вас, и все мы будем глубоко огорчены, если с вами что-нибудь случится, – отвечала Мег дружески.

– Спасибо на добром слове, – начал мистер Брук, снова оживившись; но, прежде чем он успел договорить, к ним с топотом и грохотом подлетел Нед, оседлавший старую лошадь, чтобы продемонстрировать дамам свое искусство наездника, и больше в тот день тишины не было.

– Ты любишь ездить верхом? – спросила Грейс у Эми, когда они остановились отдохнуть после гонки по полю вместе с остальными во главе с Недом.

– До безумия люблю; моя сестра Мег часто ездила верхом, когда наш папа был богат, но теперь мы не держим лошадей. У нас есть только Яблоневая Эллен, – добавила Эми со смехом.

– Расскажи мне про Яблоневую Эллен. Это ослик? – спросила Грейс с любопытством.

– Видишь ли, Джо с ума сходит по лошадям, и я тоже, но у нас есть только старое дамское седло и никакой лошади. В саду у нас растет яблоня с отличным низким суком, так что Джо вешает на него седло, привязывает вожжи там, где сук загибается кверху, и мы скачем на нашей Яблоневой Эллен когда захотим.

– Забавно! – засмеялась Грейс. – У меня дома есть пони, и я почти каждый день катаюсь верхом в парке вместе с Фредом и Кейт. Это очень приятно, потому что мои друзья тоже катаются в Роу[26] и там полно гуляющих.

– Ах, какая прелесть! Я надеюсь, что когда-нибудь поеду за границу, но я больше хотела бы поехать в Рим, чем в Роу, – сказала Эми, которая не имела ни малейшего представления о том, что такое Роу, но не спросила бы об этом ни за что на свете.

Френк, наблюдавший за резвыми мальчишками, выделывавшими всевозможные забавные курбеты на лугу, услышал разговор младших девочек и с досадой оттолкнул свой костыль. Бесс, которая собирала рассыпанные карточки литературного лото, подняла глаза и сказала, как всегда, робко, но дружески:

– Боюсь, вы устали; не могу ли я чем-то помочь вам?

– Поговорите со мной, пожалуйста; скучно сидеть одному, – ответил Френк, который, очевидно, привык к тому, что дома ему уделяли много внимания. Даже если бы он попросил ее произнести торжественную речь на латыни, это не показалось бы застенчивой Бесс более невыполнимой задачей, но бежать было некуда и не было поблизости Джо, за которую можно было бы спрятаться, а бедный мальчик смотрел на нее так печально, что она мужественно решила попробовать.

– О чем вы хотели бы поговорить? – спросила она, смущенно вертя в руках стопку карточек и роняя половину при попытке перевязать их ленточкой.

– Я люблю слушать про крикет, греблю и охоту, – сказал Френк, еще не научившийся находить для себя посильные развлечения.

«О Боже! Что же я скажу? Я ничего об этом не знаю», – подумала Бесс и, забыв в своем волнении о несчастье мальчика, сказала в надежде разговорить его:

– Я никогда не видела охоту, но я думаю, вы все об этом знаете.

– Знал когда-то; но больше я никогда не смогу охотиться, потому что получил травму, когда прыгал на лошади через проклятый барьер с пятью перекладинами. Так что лошади и гончие – это теперь не для меня, – сказал Френк со вздохом, услышав который бедная Бесс возненавидела себя за свой невинный промах.

– Ваши олени гораздо красивее, чем наши бизоны, – сказала она, обращаясь за помощью к прериям и радуясь, что прочла одну из книжек для мальчиков, которыми зачитывалась Джо.

Бизоны принесли умиротворение и удовлетворение, и в своем горячем желании развлечь другого Бесс забыла себя и совершенно не заметила удивления и радости, которые вызвало у ее сестер это необычное зрелище: Бесс, без умолку болтающая с одним из этих «ужасных мальчишек», от которых просила защиты.

– Благослови ее Бог! Ей жаль его, и потому она добра к нему, – сказала Джо, с улыбкой глядя на Бесс с крокетной площадки.

– Я всегда говорила, что она – маленькая святая, – добавила Мег так, словно отныне сомнений в этом быть не могло.

– Я давно не слышала, чтобы Френк столько смеялся, – сказала Грейс, обращаясь к Эми; обе сидели, беседуя о куклах и изготовляя чайные сервизы из шапочек желудей.

– В моей сестре Бесс очень много обоняния, – отозвалась Эми, весьма довольная успехами Бесс. Она имела в виду «обаяние», но, так как Грейс не знала точного значения ни одного, ни другого слова, «обоняние» прозвучало эффектно и произвело хорошее впечатление.

Импровизированный цирк, игра «волки и овцы» и новая дружеская встреча двух команд на крокетной площадке завершили день. На закате палатка была свернута, корзины с остатками еды и посудой упакованы, воротца выдернуты, лодки загружены, и вся компания поплыла вниз по реке, громко распевая. Нед, сделавшийся сентиментальным, залился серенадой с меланхолическим рефреном:

О, как я одинок,

а дойдя до слов:

Мы так юны с тобой,
В сердце песнь и весна,
Ах, зачем же, друг мой,
Ты со мной холодна? –

он взглянул на Мег с таким томным выражением, что она засмеялась и испортила его пение.

– Как вы можете быть так жестоки со мной? – шепнул он под прикрытием громкого хора. – Вы весь день не отходили от этой церемонной англичанки, а теперь смотрите на меня свысока и смеетесь.

– Я не хотела вас обидеть, но у вас такой забавный вид, что я, право же, никак не могла удержаться от смеха, – ответила Мег, оставив без внимания первую половину его упрека, так как она действительно избегала его, помня о вечере у Моффатов и последовавшем разговоре с матерью.

Разобиженный Нед обратился за утешением к Салли, сказав ей довольно брюзгливым тоном:

– Ну не кокетка ли эта девушка!

– Чуть-чуть, но она – само очарование, – ответила Салли, которая защищала своих подруг, даже признавая их недостатки.

– Уж скорее само разочарование, – сказал Нед, пытаясь сострить и преуспев не более, чем обычно преуспевают в этом молодые люди.

На той же самой лужайке, откуда утром началось путешествие, участники маленькой компании расстались с сердечными восклицаниями: «Доброй ночи!» и «До свидания!», так как на следующий день Воунам предстояло отправиться в Канаду. Когда четыре сестры зашагали домой через сад, мисс Кейт проводила их взглядом и сказала без всякого покровительственного оттенка в голосе:

– Несмотря на их слишком непосредственные манеры, американские девочки очень милы, когда с ними познакомишься поближе.

– Я с вами совершенно согласен, – отозвался мистер Брук.

Глава 13
Воздушные замки

В один из теплых сентябрьских дней Лори лежал в гамаке, с наслаждением покачиваясь и гадая о том, что поделывают его соседки, но ленился встать, чтобы пойти и выяснить это. Настроение у него было скверное, так как день не принес ни полезных результатов, ни удовлетворения, и Лори жалел, что не может прожить его заново. Стоявшая жара располагала к лени, и он увильнул от учебы, подвергнув жестокому испытанию терпение мистера Брука, рассердил дедушку тем, что полдня играл на рояле, чуть ли не до безумия напугал горничных, из озорства намекнув, что одна из eго собак взбесилась, а после разговора в повышенном тоне с конюхом по поводу якобы нерадивого ухода за его лошадью бросился в гамак и, лежа в нем, возмущался глупостью сего мира в целом, пока тишина и покой прекрасного дня не успокоили его вопреки его собственному желанию. Он смотрел вверх в зеленый сумрак развесистых крон конских каштанов, и в голове его рождались самые разные мечты. В то самое время, когда он воображал себя участником кругосветного путешествия, несущимся по волнам океана, долетевший до него звук голосов в одно мгновение возвратил его на берег. Бросив взгляд через ячейки гамака, он увидел соседок, выходящих из дома с таким видом, словно они отправлялись в экспедицию.

«Да что же такое эти девчонки собираются делать?» – подумал Лори, пошире открывая сонные глаза, чтобы как следует разглядеть соседок, так как было что-то необычное в том, как они выглядели. На каждой была широкополая шляпа, в руке – длинная палка, на плече висела темная холщовая сумка. Мег несла подушку, Джо – книгу, Бесс – корзинку, а Эми – папку с бумагой для рисования. Они тихо прошли через сад, миновали маленькую заднюю калитку и начали взбираться на холм, отделявший дом от реки.

«Однако не очень-то любезно! – сказал сам себе Лори. – Устроить пикник и даже не пригласить меня! Вряд ли они поедут на лодке, ведь у них нет ключа от сарая, где лежат лодки. Может быть, они забыли о нем? Отнесу им ключ и посмотрю, что там происходит».

Хотя у него и было целых полдюжины шляп, потребовалось некоторое время, чтобы найти хоть одну; затем последовали поиски ключа, который наконец был обнаружен в кармане, и к тому времени, когда он перепрыгнул через изгородь и побежал за девочками, они уже совсем скрылись из виду. Кратчайшим путем он добежал до сарая, где хранились лодки, и стал ждать прихода соседок; но никто не г.оявился. Тогда он поднялся на холм, чтобы увидеть, что происходит. Часть холма занимала сосновая роща, и из глубины этого зеленого участка доносились более отчетливые звуки, чем нежный шепот сосен или усыпляющий стрекот сверчков.

«Что за пейзаж!» – вглядываясь между ветками кустов, подумал Лори, уже совершенно проснувшийся и снова добродушный.

И действительно, картина была хороша: сестры сидели все вместе в тенистом уголке рощи, пятна солнечного света и тени трепетали на их лицах и платьях, душистый ветерок играл их волосами и остужал горячие щеки, а все маленькие обитатели рощи продолжали мирно заниматься своими делами, так, словно вновь прибывшие были отнюдь не чужаками, а просто старыми друзьями. Мег сидела на своей подушке и выглядела свежей и прелестной, как цветок, в своем розовом платье на фоне зелени. Бесс выбирала шишки из большой кучи, лежавшей под елью; она умела делать из них очень красивые вещицы. Эми срисовывала папоротники, а Джо вязала и читала вслух. Тень пробежала по лицу мальчика, пока он глядел на них; он чувствовал, что ему следует уйти, так как его не приглашали, и все же медлил: дома было слишком уныло, а это тихое общество в роще казалось необычайно привлекательным для его мятущегося духа. Он стоял так тихо и неподвижно, что белка, занятая сбором урожая, сбежала вниз по сосне совсем рядом с ним, но, неожиданно увидев его, быстро запрыгала вверх с таким пронзительным и недовольным визгом, что Бесс подняла голову и, заметив печальное лицо за березами, кивнула ему с ободряющей улыбкой.

– Можно мне присоединиться к вам? Или я помешаю? – спросил он, медленно приближаясь.

Мег подняла брови, но Джо сердито и с вызовом взглянула на нее и тут же ответила:

– Конечно, можно. Нам следовало бы пригласить тебя заранее, но мы подумали, что тебе не интересны такие девичьи развлечения, как это.

– Мне всегда нравятся ваши развлечения, но, если Мег не хочет, чтобы я присутствовал, я уйду.

– Я ничуть не возражаю, если ты будешь что-нибудь делать; быть здесь праздным – против правил, – отвечала Мег серьезно, но любезно.

– Премного обязан. Я буду делать все, что хотите, только позвольте мне немного побыть здесь, а то там, внизу, тоскливо, как в пустыне Сахара. Что я должен делать? Шить, читать, искать шишки, рисовать? Или все сразу? Давайте любую работу, я готов. – И Лори сел с покорным видом, радовавшим взор.

– Дочитай рассказ, а я пока свяжу пятку, – сказала Джо, вручая ему книжку.

– Слушаю, мэм, – отвечал он кротко и начал читать, стремясь выказать свою благодарность за честь быть допущенным в «Общество усердных пчелок».

Рассказ оказался не очень длинным, и, закончив чтение, Лори, чувствуя, что заслуживает награды, решился задать несколько вопросов.

– Позволено ли мне будет спросить, мэм, является ли нововведением сей необычайно поучительный и привлекательный обычай?

– Скажем ему? – спросила Мег у сестер.

– Он будет смеяться, – предостерегла Эми.

– Ну и что? – отвечала Джо.

– Я думаю, что ему понравится, – добавила Бесс.

– Конечно понравится! И даю вам слово, что не буду смеяться. Выкладывай, Джо, не бойся.

– Вот еще! Тебя бояться! Понимаешь, мы играем в «Путешествие пилигрима», причем играем всерьез, и зимой и летом.

– Да, я знаю, – кивнул Лори.

– Кто тебе сказал? – спросила Джо.

– Духи.

– Нет, это я сказала. Я хотела развлечь его однажды вечером, когда никого из вас не было дома, а он выглядел таким угрюмым. Ему понравилось, так что не брани меня, Джо, – сказала Бесс кротко.

– Ты не умеешь хранить секрет. Ну, ничего, зато меньше хлопот теперь – и рассказывать не надо.

– Продолжай, пожалуйста, – попросил Лори, когда Джо снова погрузилась в работу с несколько недовольным видом.

– Разве она не рассказала тебе о нашем новом плане? Мы очень старались, чтобы наши каникулы не пропали зря: у каждой была своя цель и каждая усердно трудилась, добиваясь ее. Теперь каникулы почти кончились, вся работа, что мы себе задали, сделана, и мы очень рады, что не лодырничали.

– Да, конечно. – И Лори с сожалением подумал о тех днях, что сам провел в праздности.

– Мама хочет, чтобы мы как можно больше времени находились на свежем воздухе, поэтому мы приносим сюда свою работу и славно проводим время. Для забавы мы носим наши вещи в холщовых мешках, на головы надеваем старые шляпы, берем палки, чтобы взбираться на холм, и играем в пилигримов, как делали это много лет назад. Мы называем этот холм Горой Услады, потому что отсюда мы можем смотреть вдаль и видеть чудесную страну, где мы надеемся когда-нибудь поселиться.

Лори приподнялся, чтобы взглянуть туда, куда указала рукой Джо. Через просвет между деревьями можно было видеть широкую голубую реку, луга на другой ее стороне, а за ними очертания большого города и зеленые холмы, поднимающиеся к небу. Солнце висело низко, небо пылало великолепием осеннего заката. Золотые и пурпурные облака лежали на вершинах холмов, и в красноватом сиянии высоко вздымались серебристо-белые пики, сверкающие словно фантастические шпили Небесного Города.

– Как красиво! – сказал Лори чуть слышно; он был очень восприимчив к красоте любого рода.

– Такая картина часто бывает здесь, и мы любим на нее смотреть, потому что она никогда не повторяется, но каждый раз великолепна, – отозвалась Эми, думая о том, как было бы хорошо нарисовать этот пейзаж.

– Джо рассказывает нам о стране, где мы надеемся когда-нибудь поселиться, – она имеет в виду настоящую сельскую местность, со свиньями, цыплятами, сенокосом. Это было бы прекрасно, но я хотела бы, чтобы настоящей была та чудесная страна, там, в вышине, и мы могли бы попасть туда, – сказала Бесс задумчиво.

– Есть страна даже еще более прекрасная, чем эта, и туда мы в конце концов попадем, если будем достаточно хороши для этого, – отвечала Мег нежным голосом.

– Но так долго нужно ждать, а это трудно. Я хочу улететь сразу, как ласточки, и войти в те великолепные ворота.

– Ты попадешь туда, Бесс, рано или поздно; нет сомнения, – сказала Джо. – А я из тех, кому придется бороться и трудиться, карабкаться и ждать и, может быть, так никогда и не добраться туда.

– Вероятно, я составлю тебе компанию; не знаю только, можно ли найти в этом утешение. Мне тоже придется немало скитаться, прежде чем я увижу ваш Небесный Город. Если я явлюсь слишком поздно, ты замолвишь там за меня словечко, хорошо, Бесс?

Что-то в выражении лица мальчика обеспокоило его маленькую подругу, но она ответила радостно, устремив безмятежный взгляд на медленно меняющиеся облака:

– Если люди действительно хотят прийти туда и по-настоящему стараются всю жизнь, они доберутся; я не верю, что есть замки на той двери или стражи у ворот. Я всегда представляю это так, как на той картинке в «Путешествии пилигрима», где сияющие фигуры протягивают руки к бедному Христиану, приветствуя его, когда он выходит из реки.

– Как было бы здорово, если бы все воздушные замки, которые мы строим в мечтах, могли стать настоящими и в них можно было бы жить, – сказала Джо после небольшой паузы.

– Я настроил их столько, что мне было бы трудно выбрать, в каком из них поселиться, – отозвался Лори, лежа на траве и бросая шишки в выдавшую его белку.

– Ты поселился бы в самом любимом. И каков же он? – спросила Мег.

– Если я расскажу о моем, ты согласна рассказать о своем?

– Да, если девочки тоже расскажут.

– Мы согласны. Начинай, Лори.

– После того как я постранствовал бы сколько душе угодно и поглядел мир, я поселился бы в Германии и слушал музыку столько, сколько захочется. И мне предстоит самому стать знаменитым музыкантом, и все живущее будет стремиться услышать меня, и я никогда не буду беспокоить себя заботой о деньгах или делах, а буду лишь наслаждаться и жить ради того, что мне нравится. Вот мой любимый воздушный замок. А каков твой, Мег?

Казалось, Маргарет было немного трудно начать свой рассказ. Она помахала папоротником перед лицом, как бы отгоняя воображаемых комаров, и сказала медленно:

– Я хотела бы иметь прелестный дом, полный всевозможной роскоши – хорошая еда, красивая одежда, дорогая мебель, приятные люди и куча денег. Я буду хозяйкой в нем и буду управлять всем этим как хочу. У меня будет множество слуг, так что мне никогда не придется делать и самой малой доли работы. Как бы я была счастлива! Ведь я не была бы праздной, я бы делала добро и этим заставила бы всех горячо любить меня.

– А разве не было бы хозяина в твоем воздушном замке? – спросил Лори лукаво.

– Я же сказала – приятные люди. – И, говоря это, Мег принялась аккуратно шнуровать туфлю, так что никому не было видно ее лица.

– Почему ты не скажешь, что у тебя будет замечательный, умный, добрый муж и несколько детишек-ангелочков? Ты же знаешь, без них твой замок не будет совершенным, – заявила прямолинейная Джо, у которой еще не было собственных нежных фантазий и которая пренебрежительно относилась к любовным историям, если встречала их не в книжке.

– Уж в твоем-то не будет ничего, кроме лошадей, чернильниц и книжек, – отвечала Мег раздраженно.

– Неужели нет? У меня была бы конюшня, полная арабских скакунов, комнаты, заваленные книгами, а писала бы я, макая перо в волшебную чернильницу, так что мои творения стали бы такими же знаменитыми, как музыка Лори. Но прежде чем отправиться в мой дворец, я хочу совершить что-нибудь выдающееся – что-нибудь героическое или удивительное, такое, о чем не забудут и после моей смерти. Я не знаю точно, что это будет, но жду случая и намерена когда-нибудь поразить вас всех. Я думаю, что буду писать книги, стану богатой и знаменитой: это мне по вкусу, так что это и есть моя любимая мечта.

– Моя – благополучно оставаться дома с папой и мамой и помогать заботиться о семье, – сказала Бесс с довольным видом.

– Разве ты не хочешь ничего больше? – спросил Лори.

– С тех пор как у меня появилось мое маленькое пианино, я совершенно счастлива. Я хочу только, чтобы все мы были здоровы и не разлучались, и ничего больше.

– У меня так много желаний, но главное – стать художницей, поехать в Рим, рисовать прекрасные картины и сделаться лучшим художником в мире, – таковы были скромные мечты Эми.

– Честолюбивая компания, не так ли? Каждый из нас, кроме Бесс, хочет быть богатым, знаменитым и блистательным во всех отношениях. Интересно, осуществятся ли наши желания когда-нибудь? – сказал Лори, жуя травинку, словно задумчивый теленок.

– У меня есть ключ от моего воздушного замка, но сумею ли я открыть дверь, это еще предстоит выяснить, – заметила Джо таинственно.

– У меня тоже есть ключ от моего, но мне даже не дают попробовать. Пропади он пропадом, этот университет! – пробормотал Лори со вздохом досады.

– Вот мой ключ! – И Эми помахала своим карандашом.

– У меня нет ключа, – сказала Мег безнадежным тоном.

– Есть, – тут же отозвался Лори.

– Какой?

– Твое красивое лицо.

– Глупости, от этого никакой пользы.

– Поживем – увидим, не принесет ли оно тебе что-нибудь стоящее, – ответил мальчик, засмеявшись при мысли об отличном маленьком секрете, который, как он полагал, был известен ему одному.

Мег покраснела и, закрывшись папоротником, устремила взгляд на реку с таким же выжидательным выражением, какое было у мистера Брука, когда он рассказывал историю о рыцаре.

– Если через десять лет все мы будем живы, давайте встретимся и посмотрим, много ли наших желаний сбылось или насколько ближе стали мы к их осуществлению, чем сейчас, – сказала Джо, у которой всегда был наготове какой-нибудь план.

– Боже мой! Какой я буду старой – двадцать семь! – воскликнула Мег, которая чувствовала себя взрослой, хотя ей лишь недавно исполнилось семнадцать.

– Нам с тобой, Тедди, будет по двадцать шесть, Бесс – двадцать четыре, а Эмн – двадцать два. Какое почтенное общество! – сказала Джо.

– Я надеюсь, что к тому времени уже сделаю что-нибудь, чем можно будет гордиться. Но я такой лентяй, Джо, боюсь, я буду, как ты выражаешься, «лодырничать».

– Мама говорит, что тебе нужен стимул, побудительный мотив; и, как только он у тебя появится, она уверена, ты будешь работать замечательно.

– Она так говорит? Клянусь Юпитером, я буду трудиться, если только у меня будет такая возможность! – приподнявшись, воскликнул Лори с неожиданным приливом энергии. – Я должен радоваться, что могу угодить дедушке, и я буду стараться, но это против моего желания и, как вы понимаете, дается с трудом. Он хочет, чтобы я стал торговцем, торговал с Индией, как прежде он сам, а по мне уж лучше умереть. Терпеть не могу чай, шелк, пряности и прочую чепуху, которую возят эти его старые корабли, и, когда я стану их владельцем, мне будет ровным счетом наплевать, как скоро они пойдут ко дну. Я думаю, что мне следует пойти в университет, чтобы угодить ему, потому что, если я соглашусь ради него потерять четыре года, его долгом будет отпустить меня и не заставлять заниматься делами его торговой компании. Но он упрям, и, боюсь, мне придется делать в жизни то же, что делал он, если только я не убегу и не займусь тем, чем мне хочется, так же как мой отец. Если бы здесь был кто-нибудь, кто мог бы остаться со стариком, я завтра же убежал бы.

Лори говорил взволнованно, и было очевидно, что достаточно малейшего повода, чтобы он привел в исполнение свою угрозу, ибо рос он очень быстро и, несмотря на привычку к праздности, испытывал, как любой молодой мужчина, отвращение ко всякого рода зависимости и беспокойную жажду встретиться с этим миром лицом к лицу.

– Я советую тебе уплыть на одном из твоих кораблей и не возвращаться, пока тебе не надоест жить по-своему, – сказала Джо, чье воображение воспламенилось при мысли о столь дерзновенном подвиге и чье сочувствие было подогрето тем, что она называла «нарушением законных прав Тедди».

– Ты не права, Джо, и не должна так говорить, а Лори не должен следовать твоему дурному совету. Дорогой мой мальчик, ты должен делать именно то, чего хочет твой дедушка, – сказала Мег самым материнским тоном. – Старайся хорошо учиться в университете, и, когда он увидит, что ты хочешь угодить ему, я уверена, он не будет суров или несправедлив к тебе. Как ты сам говоришь, у него нет никого, кто мог бы остаться с ним и заботиться о нем, и ты никогда не простишь себе, что покинул его без его согласия. Не унывай и не злись, но просто исполняй свой долг, и ты получишь награду, такую же, как мистер Брук, то есть будешь любим и уважаем.

– Что ты знаешь о Бруке? – спросил Лори. Он испытывал благодарность за добрый совет, но был недоволен ее поучительным тоном, хотя и обрадован возможностью отвести разговор от себя после своей необычной вспышки чувств.

– Я знаю только то, что рассказал нам о нем твой дедушка: как он нежно заботился о своей матери до самой ее смерти и не поехал гувернером за границу в одну очень хорошую семью потому, что не хотел оставить мать в одиночестве; и как теперь он помогает старушке, которая ухаживала за его матерью, но никогда никому об этом не рассказывает, и какой он великодушный, добрый и терпеливый.

– Все правда, такой он и есть, дорогой старый друг! – сказал Лори сердечно, когда Мег сделала паузу, раскрасневшись и проникнувшись глубоким чувством от собственных слов. – Как это похоже на дедушку – узнать все о человеке и, ничего не говоря ему, рассказать всем о его добродетелях, чтобы они полюбили его. А Брук и не знает, почему ваша мама так добра к нему, приглашает его в ваш дом вместе со мной и так чудесно, по-дружески обходится с ним. Он считает ее совершенством и целыми днями говорит о ней и о вас всех в самом пылком тоне. Если когда-нибудь я смогу осуществить свои мечты, то вы увидите, что сделаю я для Брука!

– Начни прямо сейчас с того, что не отравляй ему жизнь, – сказала Мег резко.

– Ас чего вы взяли, мисс, что я отравляю?

– Я всегда могу узнать это по его лицу, когда он возвращается домой. Если ты был послушным и добросовестным, у него довольный вид и идет он быстрым шагом; если же ты досадил ему, он печален и идет медленно, словно очень хотел бы вернуться и сделать свою работу заново.

– Хм, мне это нравится! Значит, вы получаете отчет о моих хороших и плохих отметках, глядя на физиономию Брука, так? Я вижу, как он кланяется и улыбается, когда проходит мимо ваших окон, но даже и не подозревал, что вы устроили телеграф.

– Мы не устраивали. Не сердись и не говори ему о том, что я сказала! Я только хотела, чтобы ты знал, что меня волнуют твои успехи, и то, что было сказано здесь, было сказано по секрету, ты же понимаешь! – воскликнула Мег, очень встревоженная мыслью о том, какие последствия могут иметь ее необдуманные речи.

– Я не сплетник, – отвечал Лори «с высоты своего величия», как Джо называла некое определенное выражение, иногда появлявшееся у него на лице. – Только если Брук намерен оставаться термометром, мне придется быть осторожным и поддерживать хорошую погоду, чтобы он мог о ней сообщать.

– Пожалуйста, не обижайся. Я не собиралась ни поучать, ни сплетничать. Просто мне не хотелось, чтобы Джо поддерживала тебя во мнении, о котором ты сам позднее пожалеешь. Ты так добр к нам, и мы относимся к тебе как к брату и прямо говорим то, что думаем. Прости меня, я хотела как лучше. – И Мег протянула ему руку в жесте, одновременно и ласковом и робком.

Стыдясь своего минутного раздражения, Лори пожал маленькую нежную руку и ответил искренне:

– Это мне нужно просить у вас прощения. Я сердит и весь этот день был не в духе. Мне нравится, что вы прямо говорите мне о моих недостатках и относитесь ко мне по-сестрински, так что не сердитесь, если я иногда ворчлив. Все равно, я вам очень благодарен.

И, твердо решив доказать, что не обиделся, он постарался быть как можно любезнее – разматывал пряжу для Мег, читал стихи, чтобы доставить удовольствие Джо, сбивал шишки с ели для Бесс и помогал Эми срисовывать папоротники – и показал себя вполне достойным принадлежать к «Обществу усердных пчелок». В самый разгар оживленной дискуссии о семейных привычках черепах (одно из этих прелестных созданий проползло вверх по холму от реки) отдаленный звук колокольчика донес им, что Ханна поставила чай настаиваться и у них остается ровно столько времени, сколько нужно, чтобы добраться домой к ужину.

– Можно мне прийти снова? – спросил Лори.

– Да, если ты будешь хорошо себя вести и любить свою книжку, как говорят ученикам приготовительного класса, – сказала Мег, улыбаясь.

– Я постараюсь.

– Приходи, и я научу тебя вязать; ведь вяжут же шотландские мужчины, – сказала Джо, когда они расставались у калитки. – Носков сейчас нужно много, – добавила она, размахивая своим вязаньем, словно большим синим шерстяным флагом.

В тот же вечер, когда в сумерки Бесс играла для мистера Лоренса, Лори, стоя в тени оконных занавесей, слушал «Маленького Дэвида» – простую мелодию, которая всегда успокаивала его мятежный дух, и наблюдал за дедушкой. То – сидел, опустив седую голову на руку, и с нежностью на лице думал об умершем ребенке, которого так любил. Вспомнив разговор в роще, мальчик сказал себе, с радостной решимостью принести жертву: «Пусть растает мой воздушный замок – я останусь с моим до – рогим стариком; я нужен ему, ведь я – это все, что у него есть».

Глава 14
Секреты

Октябрьские дни начали становиться холоднее, а вечера короче, и Джо все больше своего свободного времени проводила на чердаке. Два или три часа теплое солнце глядело в высокое окно, освещая Джо, расположившуюся на старом диване и усердно что-то пишущую; бумаги были разложены на сундуке перед ней, а Скрэбл, ручная крыса, разгуливала под балками в сопровождении старшего сыночка, славного малого, который явно был очень горд своими усами.

Совершенно поглощенная своим занятием, Джо торопливо и небрежно царапала пером, пока не была исписана последняя страница. Тогда она вывела внизу свое имя с великолепным росчерком и, уронив перо, воскликнула:

– Вот, я сделала все, что могла! Если это не годится для печати, придется подождать, пока я не научусь писать лучше.

Откинувшись на спинку дивана, она внимательно прочла всю рукопись, делая кое-где пометки и вставляя множество восклицательных знаков, похожих на маленькие воздушные шарики; затем она перевязала ее хорошенькой красной ленточкой и с минуту сидела, глядя на нее с серьезным, задумчивым выражением, ясно говорившим о том, с каким усердием она трудилась. Старый кухонный ящик из жести, подвешенный на стену, заменял Джо конторку. В нем она держала свои бумаги и несколько книжек, заботливо запирая все это от Скрэбл, которая тоже отличалась любовью к литературе и, если какие-либо томики оказывались ей доступны, устраивала библиотеку с выдачей книг на дом, съедая целые страницы. Из этого жестяного вместилища Джо извлекла вторую рукопись и, сунув обе в карман, тихонько спустилась по лестнице, оставив своих друзей грызть ее перья и пробовать чернила.

Она постаралась как можно бесшумнее надеть шляпу и жакет, подошла к заднему окну, выходившему на крышу невысокого крыльца, спустилась с нее на поросшую травой небольшую насыпь и кружным путем направилась к дороге. Добравшись туда, она успокоилась, окликнула проезжавший омнибус и покатила в город, с видом очень веселым и таинственным.

Если бы кто-нибудь наблюдал за ней, то, несомненно, счел бы ее действия очень странными, так как, высадившись, она зашагала быстро и решительно, пока не добралась до одного из домов на одной из оживленных улиц; найдя с некоторым трудом нужный подъезд, она вошла в дверь, взглянула вверх на грязную лестницу и, постояв с минуту как вкопанная, вдруг вынырнула на улицу и зашагала прочь так же стремительно, как пришла. Этот маневр она повторила несколько раз, к большому удовольствию черноглазого молодого человека, который сидел развалившись в кресле у окна здания напротив. Возвратившись в третий раз, Джо взяла себя в руки, надвинула шляпу на глаза и пошла по лестнице с таким видом, словно наверху ей должны были вырвать все зубы.

Среди других вывесок, украшавших витрину у подъезда, в котором исчезла Джо, была и реклама дантиста, и, бросив взгляд на пару огромных искусственных челюстей, которые медленно открывались и закрывались, чтобы привлечь внимание к красивым белым зубам, молодой человек надел пальто, взял шляпу и спустился, чтобы встать на караул в дверях напротив, бормоча при этом с улыбкой и содроганием:

– Как это на нее похоже – прийти одной! Но если ей придется туго, понадобится кто-нибудь, чтобы проводить ее домой.

Через десять минут Джо сбежала вниз по лестнице с очень красным лицом и обычным видом человека, только что прошедшего через определенного рода тяжкое испытание. Увидев молодого человека, она отнюдь не просияла и прошла мимо, лишь кивнув ему, но он последовал за ней и спросил с сочувствием:

– Тяжело пришлось?

– Не очень.

– Быстро ты выбралась.

– Да, слава Богу!

– Почему ты пошла одна?

– Хотела, чтобы никто не знал.

– Ну и странная же ты! И сколько тебе вырвали?

Джо взглянула на своего друга, словно не понимая, о чем он говорит, а потом принялась смеяться, как будто услышала отличную шутку.

– Есть два, которые я хотела бы вырвать, но придется ждать две недели.

– Над чем ты смеешься? Ты что-то затеваешь, Джо, – сказал Лори с заинтригованным видом.

– Ты тоже. Что это вы делали, сэр, там, в бильярдной?

– Прошу прощения, мэм, но это не бильярдная, а гимнастический зал, и я брал урок фехтования.

– Я рада.

– Чему?

– Ты сможешь научить меня, и тогда мы поставим «Гамлета» – ты будешь Лаэртом, и у нас будет великолепная сцена сражения на шпагах.

Лори сердечно, по-мальчишески расхохотался, так что несколько прохожих тоже невольно улыбнулись.

– Я научу тебя, независимо от того, будем мы ставить «Гамлета» или нет. Фехтование – отличное развлечение и замечательно поможет тебе избавиться от сутулости. Но я не верю, что ты только поэтому так решительно заявила: «Я рада». Ведь так, скажи?

– Я рада, что ты был не в бильярдной, и надеюсь, ты никогда не ходишь в такие места. Ты ведь не ходишь?

– Хожу, но не очень часто.

– Я хотела бы, чтобы ты не ходил.

– В этом нет ничего плохого, Джо. У меня есть бильярд и дома, но одному, без хороших партнеров, неинтересно. И так как я люблю бильярд, я иногда хожу поиграть с Недом Моффатом или кем-нибудь еще.

– Боже мой, мне так жаль, потому что такие занятия будут привлекать тебя все больше и больше, ты будешь зря терять время и деньги и станешь похож на этих противных щеголей. А я-то надеялась, что ты останешься достойным уважения и будешь гордостью своих друзей, – сказала Джо, качая головой.

– Разве не может человек иногда позволить себе невинное развлечение, оставаясь при этом достойным уважения? – спросил Лори с уязвленным видом.

– Все зависит от того, где и как он находит эти развлечения. Мне не нравится Нед и его компания, и я хочу, чтобы ты держался подальше от них. Мама не позволяет нам приглашать его в гости, хотя он хотел бы прийти; а если ты станешь таким, как он, она не согласится, чтобы мы дружили и резвились вместе, как дружим и резвимся сейчас.

– Не согласится? – переспросил Лори с тревогой.

– Нет, она терпеть не может этих светских франтов и скорее упрячет нас всех в шляпные картонки, чем позволит общаться с ними.

– Ну, пока ей не нужно доставать шляпные картонки. Я не светский франт и не собираюсь им становиться, но я люблю порой безобидные развлечения, а ты разве не любишь?

– Люблю, да никто и не против этого, так что развлекайся на здоровье, но не делайся повесой, хорошо? А то придет конец нашим радостям.

– Я буду святой высшей пробы.

– Терпеть не могу святых: будь простым, честным, порядочным мальчиком – и мы всегда будем с тобой. Не знаю, что я стала бы делать, если бы ты вел себя, как сын мистера Кинга; у него полно денег, но он не знает, куда их девать, и пьет, играет в карты, убегает из дома – я думаю, он и как отца-то родного зовут забывает – и вообще ведет себя отвратительно.

– И ты думаешь, что я мог бы делать то же самое? Покорно благодарю.

– Нет, нет, не думаю – о Боже, конечно нет, – но я слышала, как люди говорят, что деньги – большое искушение, и иногда мне хочется, чтобы ты был бедным; тогда я не беспокоилась бы так о тебе.

– А ты беспокоишься обо мне, Джо?

– Немного; когда ты угрюм или недоволен, как это с тобой иногда бывает; потому что у тебя такая сильная воля, и если ты однажды собьешься с пути, то, боюсь, трудно будет тебя остановить.

Несколько минут Лори шагал в молчании, и Джо поглядывала на него, жалея, что не придержала язык, потому что глаза его были сердитыми, хотя на губах все еще играла усмешка, как будто вызванная ее предостережениями.

– Ты собираешься читать наставления всю дорогу домой? – спросил он вскоре.

– Конечно нет. А что?

– Да если ты собираешься, я сяду в омнибус; а если нет, то я хотел бы пройтись с тобой и рассказать тебе кое-что очень интересное.

– Я не буду больше поучать, и я очень хочу узнать новости.

– Очень хорошо, тогда пошли. Но это секрет, и, если я расскажу тебе о нем, ты должна рассказать мне о своем.

– У меня нет никакого секрета, – начала было Джо, но резко оборвала речь, вспомнив, что это не так.

– Ты же знаешь, что есть! Ты ничего не можешь скрыть! Так что давай выкладывай или я ничего не скажу! – воскликнул Лори.

– А твой секрет стоящий?

– Еще бы! И о людях, которых ты знаешь! И так забавно! Тебе следовало бы послушать, да мне и самому уже давно до смерти хочется рассказать. Давай, ты первая.

– Но ты ничего не скажешь дома, хорошо?

– Ни слова.

– И не будешь дразнить меня, когда мы вдвоем?

– Я никогда не дразню.

– Дразнишь. Ты можешь выудить из человека все, что захочешь. Не знаю, как ты это делаешь, но ты прирожденный искуситель.

– Спасибо. Выкладывай.

– Я оставила два рассказа редактору газеты «Парящий орел», и он даст мне ответ на следующей неделе, – шепнула Джо на ухо своему доверенному лицу.

– Да здравствует мисс Марч, знаменитая американская писательница! – закричал Лори, подбросив в воздух и снова поймав свою шляпу, к большому удовольствию двух уток, четырех кошек, пяти куриц и полудюжины ирландских ребятишек, – дорога уже вышла за город.

– Тише! Может быть, ничего и не выйдет, но я знала, что не найду покоя, пока не попробую. Я ничего не говорила об этом дома, потому что не хочу, чтобы еще кто-то был разочарован.

– Неудачи не будет, Джо. Твои рассказы – творение Шекспира по сравнению с половиной той чепухи, которую каждый день печатают газеты. Вот здорово будет увидеть твои произведения в печати, и разве не будем мы гордиться нашей писательницей?

Глаза Джо блеснули – всегда приятно, если в тебя верят, а похвала друга всегда милее, чем дюжина газетных статей с дутой рекламой.

– А где же твой секрет? Веди честную игру, Тедди, или я никогда больше тебе не поверю, – сказала она, стараясь погасить ослепительный блеск надежд, засиявших от ободряющих слов Лори.

– У меня, конечно, могут быть неприятности из-за того, что я скажу. Но я не давал слова молчать, так что все-таки скажу, потому что не смогу успокоиться, пока не поделюсь с тобой великолепной новостью. Я знаю, где перчатка Мег!

– И это все? – спросила Джо разочарованно. Лори кивнул, в глазах его зажегся огонек, а на лице появилось таинственное выражение.

– Вполне достаточно. И ты сама согласишься, когда я скажу тебе, где она.

– Так скажи.

Лори наклонился и шепнул на ухо Джо три слова, что привело к забавной перемене: она остановилась и с минуту глядела на него с видом одновременно и удивленным и недовольным, затем пошла дальше, спросив резко:

– Откуда ты знаешь?

– Видел.

– Где?

– В кармане.

– Все это время?

– Да, разве не романтично?

– Нет, отвратительно.

– Тебе не нравится?

– Конечно нет. Это возмутительно, такое нельзя позволять. Какое безобразие! Что сказала бы на это Мег?

– Ты не скажешь никому. Не забудь.

– Я не обещала.

– Это подразумевалось, и я доверял тебе.

– Хорошо, не скажу. По крайней мере пока. Но мне противно, и лучше бы ты мне ничего не говорил.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Тому, что кто-то придет, чтобы увести Мег? Нет уж, спасибо.

– Тебе станет легче это вынести, когда кто-нибудь придет, чтобы увести тебя.

– Хотела бы я посмотреть, как это он попробует, – сказала Джо свирепо.

– Я тоже! – И Лори засмеялся при этой мысли.

– Боюсь, мне вредно узнавать секреты. У меня голова идет кругом, с тех пор как ты мне это сказал, – заявила Джо, проявляя некоторую неблагодарность.

– Давай со мной наперегонки с этого холма – и ты сразу будешь здорова, – предложил Лори.

Никого не было видно поблизости, соблазнительно гладкая дорога отлого спускалась с холма, и, найдя искушение непреодолимым, Джо помчалась, вскоре потеряв шляпу и гребень и рассыпая шпильки во все стороны. Лори оказался у цели первым и был вполне удовлетворен результатами своего метода лечения, ибо его Аталанта[27] подбежала запыхавшаяся, с развевающимися волосами, сияющими глазами, румяная и без всяких признаков недовольства на лице.

– Хорошо бы быть лошадью, тогда я могла бы преодолевать милю за милей на этом чудесном воздухе и никогда не запыхалась бы. Это было замечательно, но на кого я теперь похожа? Пойди собери мои вещи, будь другом, ты ведь друг? – сказала Джо, присев под кленом, устлавшим землю пурпурными листьями.

Лори неторопливо отправился на поиски потерянного имущества, а Джо свернула косы в узел и стала ждать, надеясь, что никто не пройдет мимо, пока она не приведет себя в порядок. Но кто-то появился, и этот кто-то был не кто иной, как Мег, особенно изящная и женственная в своем праздничном наряде, так как в этот день она ходила в гости.

– Боже мой, что ты здесь делаешь? – спросила она, глядя на свою взлохмаченную сестру со сдержанным удивлением хорошо воспитанной особы.

– Собираю листья, – кротко ответила Джо, разглядывая горсть красных листьев, которую только что зацепила.

– И шпильки, – добавил Лори, бросая полдюжины их на колени Джо. – Они растут вдоль этой дороги, Мег, так же как гребни и коричневые соломенные шляпки.

– Ты бегала, Джо! Как ты можешь? Когда же ты наконец прекратишь подобное озорство? – воскликнула Мег с упреком, одновременно поправляя свои манжеты и приглаживая волосы, по отношению к которым ветер позволил себе некоторую вольность.

– Никогда, разве только если стану старой, не смогу ни согнуться, ни разогнуться и мне придется взять костыль. Не старайся сделать меня взрослой раньше времени, Мег. И так уже тяжело, что ты внезапно изменилась; позволь мне оставаться маленькой сколько смогу.

Говоря это, Джо склонилась над своей горстью листьев, чтобы скрыть дрожь губ. В последнее время она все яснее чувствовала, что Маргарет быстро превращается в женщину, а секрет, который поведал ей Лори, заставлял ее содрогаться от страха при мысли о неизбежной разлуке, которая теперь, казалось, была очень близка. Лори заметил ее волнение и постарался отвлечь внимание Мег торопливым вопросом:

– Куда это ты ходила такая нарядная?

– К Гардинерам. Салли рассказала мне о свадьбе Беллы Моффат. Свадьба была великолепная, а всю зиму молодые проведут в Париже. Подумать только! Какое это, должно быть, удовольствие!

– Ты завидуешь ей, Мег? – спросил Лори.

– Боюсь, что да.

– Я рада! – пробормотала Джо, судорожным движением завязывая ленты шляпы.

– Почему? – спросила Мег удивленно.

– Потому что, если для тебя так важно богатство, с тобой никогда не случится такого, чтобы ты вдруг вышла за бедного человека, – сказала Джо, хмуро взглянув на Лори, который взглядом просил ее следить за своими словами.

– Я никогда вдруг ни за кого не выйду, – заметила Мег и зашагала домой с большим достоинством, а Джо и Лори последовали за ней, смеясь, перешептываясь, прыгая через камешки на дороге, «совсем как дети», как сказала себе Мег, хотя и у нее, возможно, появилось бы искушение присоединиться к ним, если бы она не была в своем лучшем наряде.

Неделю или две Джо вела себя так странно, что сестры были в некотором замешательстве. Она бросалась к двери, когда звонил почтальон, была груба с мистером Бруком, когда они встречались, подолгу сидела, глядя на Мег со скорбным выражением лица, и иногда подбегала к сестре, чтобы встряхнуть ее и затем поцеловать с очень таинственным видом. Она все время обменивалась с Лори странными знаками и толковала с ним о каких-то «парящих орлах», пока сестры не заявили, что оба они, вероятно, совсем потеряли рассудок. В субботу, спустя две недели после того, как Джо ездила в город, Мег, сидевшая у окна с шитьем, была возмущена, увидев, как Лори гоняется за Джо по всему саду. Наконец он поймал ее в беседке, и, что произошло там, Мег было не видно, но оттуда доносились взрывы хохота, за которыми последовало жужжание голосов и громкие хлопки газет.

– Что нам делать с этой девочкой? Она никогда не научится вести себя как барышня, – вздохнула Мег, наблюдавшая за погоней в саду с явным неодобрением на лице.

– И хорошо, что не научится; она такая веселая и милая, – сказала Бесс, скрывая некоторую обиду, вызванную тем, что у Джо есть секреты с кем-то кроме нее.

– Это очень досадно, но, боюсь, нам никогда не сделать ее commy la fо, – добавила Эми, которая сидела, пришивая новые оборки к своему платью, и с кудрями, перехваченными лентой так, что они были ей очень к лицу, – два приятных обстоятельства, заставлявшие ее чувствовать себя необыкновенно изящной и элегантной.

Через несколько минут в комнату влетела Джо, растянулась на диване и сделала вид, что читает.

– Что-нибудь интересное? – спросила Мег снисходительно.

– Так, просто рассказ; ничего особенного, я думаю, – отвечала Джо, стараясь держать газету так, чтобы не было видно ее названия.

– Почитала бы вслух; и нас развлечешь, и сама не будешь скакать и проказничать, – сказала Эми самым взрослым тоном.

– Как он называется? – спросила Бесс, удивляясь, почему Джо закрывает лицо газетой.

– «Художники-соперники».

– Название неплохое, прочти, – сказала Мег.

Издав громкое «Гм!» и набрав побольше воздуха, Джо начала читать очень быстро. Девочки слушали с интересом; история была весьма романтической и довольно трогательной, так как большинство героев в конце умирали.

– Мне понравилось то место, где говорилось о замечательной картине, – с одобрением сказала Эми, когда Джо замолчала.

– А мне больше всего понравилась любовная линия. Виола и Анжело – наши любимые имена, ну не странно ли? – отозвалась Мег, вытирая слезы, так как «любовная линия» была трагической.

– А кто автор? – спросила Бесс, которая мельком увидела лицо Джо.

Чтица вдруг села, отбросила газету, открыв взорам раскрасневшееся лицо, и с забавной смесью торжественности и волнения громко отвечала:

– Ваша сестра.

– Ты? – вскрикнула Мег, роняя шитье.

– Очень хороший рассказ, – сказала Эми с видом критика.

– Я знала! Знала! О, моя Джо, я так тобой горжусь! – И Бесс подбежала, чтобы обнять сестру, и запрыгала от радости по случаю такого замечательного успеха.

Боже мой, как восхищены все они были, можете не сомневаться! Как не верила Мег, пока не увидела слова «мисс Джозефина Марч», действительно напечатанные в газете; как благосклонно разбирала Эми те фрагменты рассказа, где речь шла о живописи, и давала советы, как написать продолжение, что, к несчастью, не представлялось возможным осуществить, ибо герой и героиня были мертвы; как взволнована была Бесс и как она прыгала и пела от радости; как вошла Ханна, чтобы воскликнуть: «Вот это да! В жизни такого не видала!» – в огромном удивлении от того, «что наша Джо учинила», как горда была, узнав обо всем, миссис Марч; как смеялась со слезами на глазах Джо, как она заявила, что чувствует себя спесивым павлином; и как «Парящий орел», если можно так выразиться, триумфально взмахивал крылами над домом семейства Марч, когда газета переходила из рук в руки!

– Расскажи все. Когда у тебя появилась такая идея? Сколько тебе за это заплатили? Что скажет папа? А как Лори-то будет смеяться! – наперебой кричали все, столпившись вокруг Джо, потому что эти безрассудные, любящие люди превращали в большой праздник каждую маленькую семейную радость.

– Не галдите так, девочки, я все расскажу, – улыбнулась Джо, одновременно задавая себе вопрос, больше ли гордилась своей «Эвелиной» мисс Берни, чем она своими «Художниками-соперниками». Рассказав, как она распорядилась своими рассказами, Джо добавила: – А когда я пришла за ответом, этот человек сказал, что ему понравились оба рассказа, но он не платит начинающим авторам, а только дает им напечататься в его газете. Он сказал, что рассказы – это хорошая практика, а когда начинающий станет писать лучше, тогда любой заплатит. И я позволила ему взять оба рассказа, а сегодня мне прислали этот номер газеты. Лори увидел меня с ним в саду, поймал и настоял, чтобы я показала. Ну и я показала, а он сказал, что рассказ хорош и чтобы я писала еще, а он постарается устроить так, чтобы за следующий заплатили. И я так счастлива, потому что со временем я, возможно, смогу содержать себя и помогать девочкам.

Тут у Джо перехватило дыхание и, уткнувшись головой в газету, она окропила свой маленький рассказ искренними слезами, так как быть независимой и заслужить похвалы тех, кого она любила, было самым заветным желанием ее сердца и казалось, что первый шаг к этой цели сделан.