Лавка древностей. Чарльз Диккенс

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава XLV

За время своих странствий старик и девочка еще никогда так не тосковали по свежему воздуху, никогда так не стремились, не рвались на волю, на простор открытых лугов и полей, как теперь. Даже в то памятное утро, когда, покинув свой старый дом, они оставили в нем немые, бесчувственные, но любимые вещи и вышли в незнакомый мир, полагаясь только на его милость, — даже и в тот день их не тянуло в безмолвие лесов, холмов и полей так, как теперь, когда шум, грязь и смрад большого промышленного города, полного чахлой нужды и голодного отчаяния, преграждали им путь на каждом шагу и отнимали последнюю надежду на спасение.

«Он сказал: два дня и две ночи, — думала девочка. — Два дня и две ночи идти нам этими страшными местами! Ах! Если они останутся позади и мы выйдем отсюда живыми только для того, чтобы упасть на землю и умереть, как я буду благодарна господу за его милосердие!» Подбадривая себя такими мыслями и неясной надеждой, что они доберутся туда, где есть реки и горы, и, свободные от тех ужасов, которые заставили их скрыться бегством, будут жить среди простого, бедного люда, снискивая пропитание работой на фермах, Нелл призвала на помощь все свои силы и смело преодолевала этот нелегкий путь. А в кошельке у нее лежали только две монеты — подарок бедняка кочегара, и полагаться она могла только на собственное мужество и на чувство чести и собственной правоты.

— Сегодня мы пойдем потихоньку, дедушка, — сказала она, с трудом шагая по улице. — У меня болят ноги и ломота во всем теле после вчерашнего дождя. Наш друг, верно, этого и боялся, когда предупреждал нас, что идти придется долго.

— Он показал нам самую трудную дорогу, — жалобно простонал старик. — Неужели она единственная? Поищем лучше какую-нибудь другую!

— Эта дорога приведет нас туда, — твердо сказала девочка, — где можно будет жить спокойно, не боясь никаких искушений. Мы с тобой не свернем с нее, даже если она будет все страшнее и страшнее… Ведь правда, дедушка, правда?

— Правда, — ответил старик, но во взгляде его и в голосе не чувствовалось уверенности. — Ну что ж, идем, Нелл, идем.

Девочка старалась не показывать деду, с каким трудом она двигается, а между тем мучительная боль сковывала ей все тело, увеличиваясь с каждым шагом. Старик не слышал от нее ни слова жалобы, не мог подметить ни одного взгляда, который говорил бы о страданиях, и хотя они шли медленно, все же через некоторое время город остался позади, и у них появилась уверенность, что какая-то часть пути была пройдена.

Миновав красные кирпичные дома с клочками огородов, где угольная пыль и дым из фабричных труб темным слоем оседали на вялой листве и на бурьяне, где новые побеги, с трудом пробившись на волю, засыхали и никли под горячим дыханием печей и горнов, которые здесь, среди этой жалкой растительности, казались еще страшнее, еще больше грозили гибелью, чем в самом городе, миновав растянувшееся в длину и словно припавшее к земле предместье, старик и девочка увидели перед собой еще более мрачные места, где не росло ни травинки, где даже весна не могла бы порадовать глаз распустившейся почкой, где зелень виднелась только на поверхности стоячих луж, пересыхающих на солнце вдоль черной дороги.

Шагая все дальше и дальше по этой безрадостной равнине, они чувствовали, как ее темная тень гнетет их, тоской ложась им на душу. По обеим сторонам дороги и до затянутого мглой горизонта фабричные трубы, теснившиеся одна к другой в том удручающем однообразии, которое так пугает нас в тяжелых снах, извергали в небо клубы смрадного дыма, затемняли божий свет и отравляли воздух этих печальных мест. Справа и слева, еле прикрытые сбитыми наспех досками или полусгнившим навесом, какие-то странные машины вертелись и корчились среди куч золы, будто живые существа под пыткой, лязгали цепями, сотрясали землю своими судорогами и время от времени пронзительно вскрикивали, словно не стерпев муки. Кое-где попадались закопченные, вросшие в землю лачуги — без крыш, с выбитыми стеклами, подпертые со всех сторон досками с соседних развалин и все-таки служившие людям жильем. Мужчины, женщины и дети, жалкие, одетые в отрепья, работали около машин, подкидывали уголь в их топки, просили милостыню на дороге или же хмуро озирались по сторонам, стоя на пороге своих жилищ, лишенных даже дверей. А за лачугами снова появлялись машины, не уступавшие яростью дикому зверю, и снова начинался скрежет и вихрь движения, а впереди нескончаемой вереницей высились кирпичные трубы, которые все так же изрыгали черный дым, губя все живое, заслоняя солнце и плотной темной тучей окутывая этот кромешный ад.

А какая страшная была здесь ночь! Ночь, когда дым превращался в пламя, когда каждая труба полыхала огнем, а проемы дверей, зияющие весь день чернотой, озарялись багровым светом, и в их пышущей жаром пасти метались призраки, сиплыми голосами перекликавшиеся друг с другом. Ночь, когда темнота удесятеряла грохот машин, когда люди около них казались еще страшнее, еще одержимее; когда толпы безработных маршировали по дорогам или при свете факелов теснились вокруг своих главарей, а те вели суровый рассказ о всех несправедливостях, причиненных трудовому народу, и исторгали из уст своих слушателей яростные крики и угрозы; когда доведенные до отчаяния люди, вооружившись палашами и горящими головешками и не внимая слезам и мольбам женщин, старавшихся удержать их, шли на месть и разрушение, неся гибель прежде всего самим себе. Ночь, когда по дорогам тянулись телеги с убогими гробами (ибо повальные болезни пожинали здесь обильную жатву); когда их провожал плач сирот и вопли вдов, обезумевших от горя; ночь, когда одни просили на хлеб, другие на вино, чтобы утолить в нем заботы, и кто в слезах, кто еле волоча ноги, кто с налитыми кровью глазами разбредались по домам. Ночь, отличная от той ночи, которую посылают на землю небеса, не приносила с собой ни покоя, ни тишины, ни благословенных сновидений, — кому ведомо, какими ужасами была она полна для несчастной бездомной девочки!

И все-таки Нелл легла отдохнуть под открытым небом и, уже не тревожась за себя, стала молиться о несчастном старике. Она чувствовала такое изнеможение, такую слабость и вместе с тем, покорившись судьбе, такое спокойствие, что не могла больше думать о своих невзгодах и просила бога только об одном — чтобы нашелся друг, который позаботился бы о ее деде. Ей хотелось припомнить пройденный ими путь и определить, в какой стороне горит огонь, согревший их минувшей ночью. Она не спросила, как зовут того доброго человека, и, поминая теперь его в своих молитвах, хотела обратить к нему благодарный взор хотя бы издали.

За весь этот день они съели только небольшой хлебец ценой в пенни, но странное безразличие, охватившее Нелл, заставило ее забыть даже о голоде. Она тихонько опустилась на землю и с легкой улыбкой на губах задремала; Это было скорее полузабытье, чем сон, но почему же тогда вся ночь прошла для нее в приятных сновидениях о маленьком школьнике?

Наступило утро. Слабость у девочки усилилась и даже зрение и слух притупились, но она не жаловалась и, вероятно, не вымолвила бы ни единого слова жалобы, даже если б у нее не было спутника, ради которого следовало молчать. Она уже не надеялась выбраться с дедом из этих гиблых мест и, сознавая, что тяжело больна и, может быть, умирает, не испытывала ни тревоги, ни страха.

Вид пищи стал теперь вызывать в ней отвращение. Она убедилась в этом, когда, купив хлеба на последние деньги, не смогла проглотить ни куска. Старик ел с жадностью, и это радовало ее.

Их путь лежал все такими же местами, он не стал ни разнообразнее, ни лучше. Такой же тяжелый, удушливый воздух, такая же нищета и убожество повсюду.

Все виделось теперь девочке словно сквозь туман, шум меньше резал ей слух, дорога сделалась неровной, трудной, и она то и дело спотыкалась и приходила в себя лишь в тот миг, когда удерживалась последним усилием воли, чтобы не упасть. Бедняжка! У нее подкашивались ноги, — дорога тут была ни при чем.

Утром старик стал горько жаловаться на голод. Девочка подошла к одной из придорожных лачуг и постучалась в дверь.

— Что вам нужно? — спросил худой, изможденный человек, вышедший на ее стук.

— Милостыни… кусок хлеба.

— А вот это видите? — сиплым голосом крикнул он, показывая на кучу тряпья на полу. — Это мертвый ребенок. Три месяца тому назад нас, пятьсот человек, выгнали с работы. Это мой последний ребенок, а он третий по счету. И вы думаете, что я могу подавать милостыню, могу уделить другим кусок хлеба?

Девочка отпрянула от него, и дверь тут же захлопнулась. Тогда она постучала в соседнюю лачугу; там дверь была незаперта и легко подалась под ее рукой.

В этой лачуге, по-видимому, жили две семьи, так как две женщины, каждая с ребятами, ютились по разным половинам комнаты. Посреди нее, держа за руку мальчика, стоял важный джентльмен в черном; судя по всему, он только что вошел сюда.

— Вот, любезнейшая, — говорил джентльмен. — Привел вам вашего глухонемого сына. Будьте благодарны мне за это. Он обвиняется в воровстве. Всякому другому мальчишке пришлось бы худо за такие дела, но вашего я пожалел и решил вернуть его в семью, потому что он глухонемой и ничего не смыслит. Советую вам на будущее следить за ним получше.

— А моего сына вы мне вернете? — сказала вдруг вторая женщина, выбегая из своего угла и останавливаясь перед джентльменом. — Что ж вы не вернете мне моего сына, ведь он сделал то же самое, а вы отправили его на каторгу.

— Разве и ваш сын глухонемой? — строго спросил джентльмен.

— А разве нет, сэр?

— Вы знаете, что это неправда.

— Нет, правда! — крикнула женщина. — Он с самой колыбели был глух, нем и слеп ко всему доброму, светлому. Вы говорите, ее сын ничего не смыслит! А мой что смыслил? Кто учил его добру? И где этому учат?

— Тише, тише! — прервал ее джентльмен. — Ваш сын владеет всеми своими чувствами.

— Правильно! Но ведь такого легче сбить с пути. Этого мальчика вам жалко, потому что он ничего не смыслит, так спасите и моего, ведь его тоже никто не учил различать, что хорошо, что плохо. Вы, джентльмены, так же не вправе наказывать ее сына, которого господь лишил слуха и языка, как моего, — ведь он по вашей же вине лишен всякого разумения! Сколько к вам приводят юношей, девушек — и даже взрослых мужчин и женщин, у которых и ум и сердце немые и которые творят зло по своему невежеству и терпят кару за свое невежество, а вы спорите между собой, следует или не следует их учить! Будьте справедливы, сэр, и верните мне моего сына!

— Вы совсем потеряли голову, — сказал джентльмен, вынимая из кармана табакерку. — И мне вас жаль.

— Да, я потеряла голову! — воскликнула женщина. — А кто во всем виноват — вы! Верните мне моего сына, пусть он кормит вот этих несчастных малюток. Будьте справедливы, сэр! Ведь вы сжалились над ее мальчиком, верните же мне моего!

Из всего виденного и слышанного Нелл поняла, что здесь не место просить подаяния. Она незаметно отвела старика от дверей этой лачуги, и они снова пустились в путь.

Надежды и силы оставляли девочку, но, твердо решив ни словом, ни жестом не показывать этого, пока ноги держат ее, она весь остаток этого дня медленно шагала рядом со стариком и, чтобы хоть сколько-нибудь наверстать время, старалась как можно реже останавливаться на отдых. Было еще светло, хотя вечер уже приближался, когда та же унылая дорога привела их к шумному городу.

Бедным странникам, измученным и совсем павшим духом, его улицы показались невыносимыми. Робко попросив милостыни у одной, другой двери и получив отказ, они решили как можно скорее выбраться отсюда, в надежде, что в каком-нибудь одиноком загородном коттедже пожалеют их.

Им оставалось пройти еще одну улицу, а девочка уже чувствовала близость той минуты, когда силы изменят ей. Но вот впереди показался путник с котомкой за плечами; он шел в том же направлении, что и они, опираясь на толстую палку и держа в другой руке открытую книгу.

Прежде чем взмолиться о помощи, надо было догнать его, а он шагал быстро. И вдруг он остановился, вчитываясь в какое-то место в книге. Луч надежды вспыхнул в душе девочки, она метнулась вперед, оставив деда, неслышными шагами подбежала к незнакомцу и успела пролепетать несколько слов. Он повернулся к ней, она всплеснула руками, отчаянно вскрикнула и без чувств упала к его ногам.

Глава XLVI

Это был учитель. Не кто иной, как бедный учитель. Взволнованный и потрясенный такой неожиданной встречей не меньше самой девочки, он растерянно молчал и не догадался даже поднять ее с земли.

Но спустя минуту самообладание вернулось к нему; отбросив в сторону палку и книгу, он опустился на одно колено и стал приводить Нелл в чувство как умел, а старик только беспомощно ломал руки и словами, полными любви, взывал к ней, умоляя произнести хоть слово.

— Ваша внучка потеряла последние силы, — сказал учитель, искоса посмотрев на старика. — Вы измучили ее, друг мой.

— Она ослабела от голода, — простонал он. — Я только теперь вижу, что она совсем больна.

Бросив на пего не то укоризненный, не то сочувственный взгляд, учитель поднял девочку на руки, велел старику взять ее корзинку и следовать за ним и быстро зашагал по дороге.

Недалеко от этого места стояла маленькая гостиница, в которую учитель, вероятно, и шел, когда его так неожиданно задержали. Туда он и поспешил теперь со своей бесчувственной ношей и, вбежав прямо на кухню со словами: «Посторонитесь, ради бога!», опустил ее в кресло перед очагом.

При появлении учителя все, кто был там, в испуге вскочили с мест и стали вести себя так, как принято в подобных случаях. Каждый советовал свое излюбленное средство, и никому не приходило в голову принести его; каждый кричал: «Воздуха! Больше воздуха!» и в тоже время ни на шаг не отступал от предмета своих попечений, лишая его возможности дышать, и все они, как один, дружно негодовали, почему другие не делают того, что любой из них мог бы прекрасно сделать сам.

Впрочем, хозяйка — женщина более толковая и расторопная — сразу же рассудила, как тут надо поступить, и вскоре прибежала с рюмкой коньяку, разбавленного горячей водой, да еще в сопровождении служанки, несшей уксус, нашатырный спирт и прочие подкрепляющие средства, которые, будучи должным образом применены, оказали такое действие на девочку, что спустя несколько минут она могла уже поблагодарить всех чуть слышным голосом и протянуть руку взволнованному учителю. Не позволив больной вымолвить больше ни слова, ни даже пошевельнуть пальцем, женщины перенесли ее на кровать, тепло укрыли, вымыли ей ноги горячей водой, закутали их фланелью и послали за лекарем.

Лекарь, красноносый джентльмен с целой связкой печаток, болтавшихся чуть пониже его черного репсового жилета, прибыл незамедлительно, подсел к бедной Нелл и, вынув из кармана часы, пощупал ей пульс. Потом он посмотрел ей язык и снова пощупал пульс, устремив задумчиво-рассеянный взгляд на рюмку с недопитым коньяком.

— Не мешало бы, — заговорил, наконец, этот джентльмен, — давать больной время от времени по ложечке разбавленного подогретого коньяка.

— Да мы так и сделали, сэр! — радостно воскликнула хозяйка.

— Не мешало бы также, — продолжал лекарь, вспомнив про таз с водой, стоявший на лестнице, — не мешало бы также, — повторил он тоном оракула, — сделать горячую ванну для ног и обернуть их фланелью. Кроме того (еще более торжественным голосом), на ужин рекомендую что-нибудь легкое… например, куриное крылышко.

— Господи боже мой! Да курица-то на огне стоит, сэр! — воскликнула хозяйка. Так оно и было на самом деле, ибо заказал курицу учитель, и она уже успела немного подрумяниться, следовательно, лекарь мог учуять несшиеся из кухни ароматы, и, по всей вероятности, учуял.

— Кроме того, — сказал он, с важной медлительностью поднимаясь со стула, — дайте ей стаканчик глинтвейна, если она любит вино…

— С сухариком, сэр, — ввернула хозяйка.

— Да, — величественно согласился он, — с сухариком… с сухариком из булки. Обязательно из булки, сударыня.

Лекарь отдал последнее наставление не спеша, чрезвычайно напыщенным тоном и удалился, приведя обитателей гостиницы в восторг своей мудростью, точка в точку совпадающей с их собственной. Все в один голос говорили, что он очень знающий лекарь и прекрасно понимает человеческую натуру, и это, по-видимому, не так уж расходилось с истиной.

Пока на кухне стряпали, Нелл заснула крепким, бодрящим сном, и ее пришлось разбудить к ужину. Так как она сразу же заволновалась, узнав, что дед остался внизу, и встревожилась разлукой с ним, ему подали поесть с ней вместе. Но беспокойство не вставляло девочку, и, видя это, хозяйка велела постелить старику в смежной комнате, куда он и ушел вскоре после ужина. Ключ от нее оказался, по счастью, с наружной стороны; как только хозяйка вышла, Нелл повернула его в замке и со спокойным сердцем снова легла в постель.

Учитель еще долге курил трубку у очага в опустевшей кухне, с довольной улыбкой раздумывая о том, как судьба привела его на помощь девочке, и в то же время по мере сил стараясь отделаться от любопытной хозяйки, которая приставала к нему с расспросами о Нелли. Учитель был человек простодушный, не искушенный ни в хитростях, ни в притворстве, и хозяйка достигла бы своей цели в первые же пять минут, да только он ничего не мог рассказать ей, в чем признался с полной откровенностью. Не удовлетворившись таким признанием и сочтя это ловкой уверткой, хозяйка заявила, что у него, разумеется, есть причины молчать. Она, мол, не собирается совать нос в деда постояльцев — боже упаси! у нее и своих забот много. Она спросила вежливо и не сомневалась, что ей так же вежливо ответят. Но теперь она вполне, вполне удовлетворена. Правда, лучше бы ему с самого начала сказать, что он не хочет говорить об этом, тогда все сразу стало бы ясно и понятно. Впрочем, она не смеет на него обижаться. Кому лучше судить, о чем можно рассказывать, о чем нельзя? Это его право, и спорить с ним никто не станет. Боже упаси!

— Хозяюшка! Я ничего от вас не утаил, — сказал кроткий учитель. — Клянусь спасением души, это чистая правда!

— Ну, если так, то я вам охотно верю! — добродушно воскликнула она. — Вы уж не сердитесь на меня, что я вас донимала. Ведь мы, женщины, все грешим любопытством.

Ее супруг поскреб в затылке, точно признаваясь, что мужчины иной раз грешат тем же, но были ли у него намерения высказать свою мысль вслух, осталось неизвестным, ибо учитель заговорил снова: — Вы так сердечно отнеслись к этой девочке, что я с удовольствием стад бы отвечать на все ваши вопросы, хоть двадцать часов кряду. Да вот беда — мне самому ничего не известно! Так уж вы, пожалуйста, позаботьтесь о ней завтра утром и дайте мне знать, как она себя чувствует, а о деньгах не беспокойтесь — я заплачу и за себя и за них.

Расставшись самым дружеским образом, чему, вероятно, немало способствовало это последнее заверение, они разошлись спать во своим комнатам.

Наутро учителю доложили, что девочка чувствует себя лучше, но все же очень слаба и требует ухода. Не мешало бы ей пролежать в постели хотя бы еще один день, прежде чем пускаться в дальнейшее путешествие. Выслушав это сообщение совершенно спокойно, учитель сказал, что у него есть в запасе денек — вернее, целых два денька, стало быть, ему ничего не стоит повременить.

Так как больной к вечеру разрешили подняться, он пообещал навестить ее попозже, а сам отправился погулять, взяв с собой книгу, и вернулся в гостиницу только к назначенному часу.

Когда они остались наедине, Нелл не выдержала и расплакалась; и при виде этих слез, при виде этого бледного личика, этой исхудавшей фигурки простодушный учитель тоже прослезился, но счел нужным заявить самым решительным образом, что плакать глупо и что от слез прекрасно можно удержаться — стоит только захотеть.

— Как мне ни хорошо сейчас, но ведь мы вам в тягость, и меня мучает это, — заговорила, наконец, девочка. — Чем отблагодаришь за такую доброту? Если бы мы не встретились с вами здесь, в чужих местах, я бы умерла и он остался бы один на свете.

— Не надо говорить о смерти, — сказал учитель, — а, что до того, в тягость вы мне или не в тягость, так с тех пор, как вы побывали в моем доме, я разбогател.

— Разбогатели? — радостно воскликнула девочка.

— Да, да! — сказал ее друг. — Мне предложили должность причетника и учителя в одной деревне. Она далеко отсюда и, как ты сама догадываешься, далеко от тех мест, где я жил раньше. А знаешь, какое жалованье? Тридцать пять фунтов в год! Тридцать пять фунтов!

— Я так рада за вас! — сказала Нелл. — Так рада!

— И вот теперь я иду туда, — продолжал учитель. — Мне предлагали деньги на проезд — на империале дилижанса. Они готовы на все, ничего не жалеют! Но меня ждут там через несколько дней, спешить некуда, и я решил, дай лучше пройдусь пешком. И как я теперь рад этому!

— А мы-то как должны радоваться!

— Да, да… верно, — пробормотал учитель, беспокойно заерзав на стуле. — Но… но куда вы идете, из каких вы мест, что вы делали с тех пор, как мы расстались, где жили раньше? Расскажи мне все, все. Я плохо знаю жизнь, не гожусь в советчики и, вероятно, мог бы сам многому поучиться у тебя. Но не сомневайся в моей искренности и не забывай, почему я так к тебе привязался. С тех самых пор мне все кажется, будто вся моя любовь к умершему перешла на ту, что стояла у его изголовья. И пусть светлое чувство, возникшее из пепла, осенит меня миром, — прошептал он, поднимая глаза ввысь, — ибо сердце мое полно нежности и жалости к этой девочке.

Неподдельная, безыскусственная доброта учителя, проникновенность, сквозившая в каждом его слове, в каждом движении, его открытый взгляд пробудили в душе Нелл такое доверие к нему, какого он не мог бы добиться никакими уловками, никаким лукавством. Она рассказала своему другу все — что у них нет ни родных, ни близких, что она бежала вместе с дедом в надежде спасти его от сумасшедшего дома и от других бед, а теперь спасает несчастного от самого себя, и что ей хочется только одного: найти пристанище в каком-нибудь тихом, уединенном уголке, куда не проникнет прежнее искушение и где она сама забудет свои недавние печали и горести.

Учитель слушал ее и поражался. «Она же совсем ребенок! — думал он. — Так неужели же этот ребенок преодолевал опасности, страдал, боролся с сомнениями, с нищетой, черпая силы только в любви и чувстве чести? Но разве мало в мире таких героев? Разве я не знаю, что подвиги, повседневные подвиги самых мужественных, самых стойких никогда не заносятся в земные анналы? И неужели же меня удивит рассказ этого ребенка?» Что учитель думал и говорил дальше, не так уж важно. В конце концов было решено, что Нелл и старик поедут вместе с ним в ту деревню, где его ждут, и он подыщет им там какую-нибудь скромную работу, чтобы они могли сами прокормить себя.

— Все будет хорошо, — горячо убеждал ее учитель. — Такая цель не может не увенчаться успехом.

В дорогу предполагалось двинуться на следующий день ближе к вечеру, в грузовом фургоне, который должен был менять лошадей в гостинице и мог подвезти их часть пути. Фургон вскоре прибыл, возчик согласился посадить девочку за небольшую мзду, и в положенное время они тронулись со двора, причем учитель и старик шагали рядом с фургоном, Нелл сидела среди мягкой поклажи, а хозяйка и все добрые люди из гостиницы наперебой кричали им вслед, желая доброго пути и всяческого благополучия.

Как же спокойно, приятно и удобно путешествовать так! — лежать в самых недрах медленно движущейся махины, под плотным навесом, мягко глушащим все звуки, и лениво прислушиваться к звону бубенцов, к редким взмахам бича фургонщика, ж плавному ходу больших колес, к позвякиванию уздечек, к веселым окрикам встречных всадников, которые гарцуют на семенящих мелкой рысцой лошадках, — прислушиваться и медленно, медленно засыпать. А этот сон, когда ни на минуту не перестаешь чувствовать, что движешься куда-то без всяких усилий, без хлопот, и голова у тебя покачивается на подушке, и все звуки сливаются в дремотную, баюкающую музыку! А постепенное пробуждение, когда вдруг ловишь себя на том, что глядишь сквозь распахнувшийся на ветру полог, прямо в холодное небо с бесчисленными звездами, а потом переводишь взгляд вниз, на фонарь возчика, пляшущий, словно болотный огонек, потом в сторону, на суровые темные деревья, а потом вперед, на пустынную дорогу, которая ползет все выше, выше и, наконец, упирается в вершину крутого холма, и дальше За ним будто ничего нет, кроме неба. А вдобавок ко всему этому остановки в гостиницах — тебе помогают вылезти из фургона, и ты входишь в комнату, где горят свечи и камин, щуришься на свету, с удовольствием вспоминаешь, как холодно на улице, и, чтобы стало еще уютнее, внушаешь себе, будто ночь гораздо холоднее, чем на самом деле. Что может быть лучше и приятнее такого путешествия в фургоне!

Но вот снова в дорогу — на первых порах во всем теле свежесть, бодрость, а потом веки сами собой начинают слипаться, и вдруг, очнувшись от крепкого сна, слышишь цоканье подков, и мимо, точно комета, пролетает дилижанс с яркими фонарями, с кондуктором, ставшим во весь рост, чтобы размять затекшие ноги, и джентльменом в меховом картузе, который испуганно открывает глаза и дико озирается по сторонам. Остановка у заставы; сборщик давно снят, к нему стучат, и, наконец, из чердачного окошка, где еле мерцает огонек, доносится его голос, приглушенный одеялами, и вскоре он спускается вниз, озябшие, в ночном колпаке, и поднимает шлагбаум, высказывая искреннее желание, чтобы фургоны появлялись на дорогах только днем. Пронизывающий холодом час между ночью и утром — далекий просвет в небе растет, расползается вширь, из серого становится белым, из белого желтым, из желтого пламеннокрасным. Приходит день, веселый, полный жизни, — люди за плугом среди пашен, птицы на деревьях и живой изгороди, мальчишки, распугивающие их трещотками. А вот и город — рынки кишат народом, двор гостиницы уставлен двуколками и шарабанами, торговцы стоят в дверях своих лавок, барышники водят напоказ лошадей по улицам, свиньи с хрюканьем копаются в грязи, — глядишь, какая-нибудь сорвется с привязи и, волоча за собой веревку, лезет в чистенькую аптеку, откуда мальчик ученик гонит ее метлой, ночной дилижанс меняет упряжку пассажиры такие страшилища, с трехмесячной щетиной, ухитрившейся вырасти за одну ночь, прозябшие, хмурые, ничем на них не угодишь, а кучер кажется рядом с ними писаным красавцем, такой он приглаженный, чистенький, все на нем с иголочки. Суматоха, беготня, столько всяких неожиданностей! Какое счастье совершить такое восхитительное путешествие в фургоне!

Время от времени Нелл слезала и одну-две мили шла пешком, уступая место деду, а то и учителю, когда ей удавалось уговорить его хоть немножко отдохнуть. Так они добрались до большого города, куда шел фургон, и провели там ночь. Утром учитель вывел их на улицу, где стояла высокая церковь, а за ней тянулись старые дома из плитняка, укрепленные потемневшими балками, пересекающими одна другую, что придавало этим строениям причудливый вид и подчеркивало их древность. Двери везде были низкие, сводчатые, с дубовыми порталами и резными скамьями, на которых обитатели этих домишек когда-то сиживали в летних сумерках. Окна со свинцовым переплетом, выложенным мелкими ромбами, будто подмигивали прохожим, подслеповато щурясь на свету. Путники давно оставили позади дымящие трубы и горны и только в двух-трех местах видели фабрики, которые, точно огнедышащие вулканы, губили все вокруг себя. Пройдя город, они снова очутились среди полей и лугов и начали приближаться к цели своего путешествия.

Однако до нее оставалось еще порядочно, и им пришлось провести вторую ночь в дороге. Правда, особой необходимости в этом не было, но за несколько миль до деревни учитель вдруг забеспокоился и сказал, что новому причетнику не подобает показываться на людях в пыльных сапогах и смявшемся за дорогу платье. И вот, наконец, ясным осенним утром они подошли к месту, где ему была предложена такая высокая должность, и стали издали любоваться здешними красотами.

— Смотрите, вон церковь! — проговорил вполголоса восхищенный учитель. — И надо полагать, старый дом рядом с ней — это школа. Жить среди такой благодати да еще получать тридцать пять фунтов в год!

Они восторгались всем — замшелой папертью старой церкви, стрельчатыми окнами, древними могильными плитами на зеленом кладбище, ветхой колокольней и даже флюгером; восторгались темными соломенными крышами коттеджей, ферм и надворных построек, которые выглядывали из-за деревьев, речкой, струившейся вдали у водяной мельницы, цепью валлийских гор, синеющих на горизонте. Вот о таком уголке и тосковала девочка в мрачном, убогом логове труда. Засыпая на ложе из золы и видя на своем пути одну нищету, одни ужасы, она не переставала рисовать себе мысленно места, почти такие же прекрасные, — но по мере того как надежда увидеть их покидала ее, эти картины начинали таять, расплываться смутным пятном, и все же, исчезая, они становились ей еще милее, еще желаннее.

— Я с вами расстанусь ненадолго, — сказал, наконец, учитель, нарушив их благоговейное молчание. — Мне надо отнести письмо, а кстати и расспросить обо всем. Куда же вас отвести? Может, вон в ту маленькую гостиницу?

— Нет, здесь тоже хорошо, — ответила Нелл. — Калитка открыта. Мы подождем вас у церкви.

— Что ж, ты выбрала прекрасное местечко! — С этими словами учитель подошел к паперти, снял с плеч свою котомку и положил ее на каменную скамью. — Ждите меня с хорошими вестями, а я не задержусь.

И, надев пару новеньких перчаток, которые всю дорогу пролежали у него в кармане, завернутые в бумагу, учитель быстро зашагал прочь, взволнованный и довольный.

Девочка смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за деревьями, а потом пошла бродить по кладбищу — такому торжественному и тихому, что только шорох ее платья по листьям, которые устилали тропинку и скрадывали звуки шагов, нарушал здешнее безмолвие. Кладбище было очень старое, глухое; церковь, построенная много веков назад, вероятно стояла когда-то возле монастыря, но от него сохранилась только полуразвалившаяся стена с глубокими нишами окон, тогда как остальная часть здания обрушилась, поросла бурьяном и сравнялась с землей, словно тоже требуя погребения и стремясь смешать свой прах с прахом людей. И тут же, по соседству с этой могилой былого, ютилась часть монастыря, когда-то приспособленная под жилье, — два маленьких домика с глубокими окнами и дубовыми дверями, пустые, необитаемые и тоже обреченные на гибель.

Они приковали к себе взгляд девочки. Почему — она и сама не знала. Церковь, развалины, древние могилы имели не меньшее право на внимание путника, впервые попавшего сюда, но Нелл увидела эти домики и уже не могла оторваться от них. Она обошла все кладбище, вернулась обратно, выбрала на паперти такое место, откуда они были видны, и, поджидая своего друга, словно зачарованная, не сводила с них глаз.

Глава XLVII

Мать Кита и одинокий джентльмен, по следам которых нам необходимо поспешить, чтобы нас не обвинили в непостоянстве и в том, будто мы бросаем своих героев в минуты, полные для них сомнений и неизвестности, — итак, мать Кита и одинокий джентльмен, отъехав в карете четвериком от дверей конторы мистера Уиэердена (чему мы сами были свидетелями), скоро оставили город позади и покатили по большой дороге, выбивая искры из булыжника.

Добрейшая женщина, немало смущенная столь неожиданной для нее поездкой и, подобно всякой матери, рисовавшая себе мысленно бог знает какие ужасы, — например, что Джейкоба, а то малыша, а то и обоих кто-нибудь уже успел прищемить дверью, а может, они упали в очаг, или свалились с лестницы, или же ошпарили себе все внутренности при попытке утолить жажду из носика кипящего чайника, — хранила неловкое молчание, но, встречаясь взглядом со сборщиками у застав, кучерами дилижансов и прочей публикой, проникалась важностью своего положения, подобно наемным плакальщикам на похоронах, которые, не испытывая особенной горечи при мысли об усопшем, смотрят из окошка траурного экипажа на улицу, видят там своих друзей и знакомых, однако по долгу службы выказывают приличествующую случаю торжественность и изображают на лице полное равнодушие ко всему окружающему.

Но чтобы оставаться равнодушной ко всему окружающему в обществе одинокого джентльмена, надо было обладать стальными нервами. Такого беспокойного седока не возила еще ни одна карета, ни одна четверка лошадей. Он и двух минут не мог спокойно усидеть на месте и только и знал, что взмахивал руками, сучил ногами, поднимал оконные рамы, захлопывал их со всего размаха, высовывал голову в одно окошко, тут же втягивал ее обратно и вывешивался в другое. Кроме того, у него в кармане была спичечница какого-то загадочного, невиданного доселе устройства: стоило только матери Кита завести глаза, как раздавалось — чирк, щелк, пых! — и одинокий джентльмен смотрел на часы при свете этой спичечницы, не замечая, что искры падают в солому, и не боясь, что и ему самому и матери Кита грозит опасность заживо изжариться тут взаперти, пока форейторы успеют сдержать упряжку. Когда они останавливались менять лошадей, он, не опуская подножки, эдаким живчиком выскакивал из кареты, носился по двору гостиницы, точно зажженная шутиха, вынимал под фонарем часы из кармана и, даже не взглянув на циферблат, засовывал их обратно, — короче говоря, вытворял такое, что мать Кита начинала серьезно побаиваться его. Лишь только лошадей закладывали, он, точно арлекин, шмыгал в карету, и через какую-нибудь милю часы и спичечница снова появлялись на свет божий, — и матери Кита уже было не до сна, и она не надеялась, что ей удастся хоть малость вздремнуть до следующей станции.

— Вам удобно? — то и дело спрашивал одинокий джентльмен, поворачиваясь к ней всем корпусом.

— Да, сэр, благодарю вас.

— Правда, удобно? Может, вы озябли?

— Да, пожалуй, немножко свежо, сэр, — отвечала мать Кита.

— Так я и знал! — вскрикивал одинокий джентльмен, открывая переднее окошко. — Коньяк! Вот что ей нужно! Как я раньше об этом не догадался! Эй! Кучер! Остановитесь у первой же гостиницы и скажите, чтобы подали стакан коньяку с горячей водой.

Напрасно заверяла его мать Кита, что ничего такого ей не требуется. Одинокий джентльмен был неумолим, и каждый раз, как у него иссякали все другие способы и возможности проявлять свое беспокойство, он спохватывался и предлагал матери Кита коньяку с горячей водой.

Около полуночи они остановились поужинать, и одинокий джентльмен распорядился подать им все, что только было съедобного в гостинице, но так как мать Кита оказалась не в состоянии съесть это за один присест, он вообразил, что она больна.

— Вы теряете последние силы! — воскликнул одинокий джентльмен, хотя сам он не притронулся ни к одному блюду и во время ужина бегал по комнате из угла в угол. — Теперь мне все ясно, сударыня! Вы теряете последние силы!

— Да нет, сэр, благодарю вас!

— Вы ослабели, совсем ослабели! Да и как же может быть иначе! Хорош я, нечего сказать! Вырвал несчастную женщину из лона семьи, не дав ей опомниться как следует, и теперь она теряет силы у меня на глазах! Сколько у вас детей, сударыня?

— Кроме Кита, еще двое, сэр.

— Мальчики?

— Да, сэр. — Крещеные?

— Только первым крещением[66], сэр!

— Я буду им воспреемником, им обоим. Пожалуйста, запомните это, сударыня. И советую вам выпить глинтвейна.

— Увольте, сэр, не могу.

— Нет, выпейте! — настаивал одинокий джентльмен, — Вам глинтвейн просто необходим. Напрасно я раньше об этом не подумал.

Подскочив к звонку и заказав глинтвейн таким взволнованным тоном, точно это требовалось для спасения утопленника, одинокий джентльмен заставил мать Кита хватить его залпом, неостывший, так что ее прошибла слеза, а потом снова усадил в карету, и она, вероятно под действием этого приятного напитка, вскоре перестала обращать внимание на своего беспокойного соседа, уснув крепким сном. Благотворное действие глинтвейна оказалось отнюдь не скоропреходящим, ибо, несмотря на то, что расстояние, которое им пришлось преодолеть, было гораздо больше, чем рассчитывал одинокий джентльмен, и путешествие их затянулось, мать Кита открыла глаза только наутро, когда карета загремела колесами по улицам какого-то города.

— Приехали! — крикнул ее спутник, открывая одно за другим все окна. — Везите нас к музею восковых фигур!

Форейтор почтительно тронул шляпу, дал шпоры лошади, чтобы с шиком подкатить к указанному месту, и вся четверка галопом понеслась по мостовой, заставляя изумленных горожан кидаться к дверям и окнам и совершенно заглушая степенные голоса башенных часов, отбивавших половину девятого утра. Но вот карета подъехала к дому, перед которым почему-то собралась толпа, и остановилась у его дверей.

— Что такое? — крикнул одинокий джентльмен, высовывая голову из окошка. — Что тут происходит?

— Свадьба, сэр, свадьба! — ответило ему сразу несколько голосов. — Ур-ра-а!

Несколько сбитый с толку тем, что ему пришлось оказаться в самой гуще шумной толпы, одинокий джентльмен вылез из кареты с помощью форейтора и подал руку матери Кита, при виде которой зеваки так и подскочили на месте от восторга и разразились буйными криками: — Еще одна свадьба!

— Что они, с ума тут все посходили? — сказал одинокий джентльмен, проталкиваясь вперед вместе со своей «нареченной». — Посторонитесь, дайте мне постучать!

Участники таких сборищ с удовольствием пользуются любой возможностью произвести шум и грохот. Десяток чумазых рук немедленно протянулся ему на подмогу, и тут раздался такой грохот, какой редко удается производить дверным молотком, не превышающим своими размерами инструмента, о котором идет речь. Сослужив одинокому джентльмену эту службу, добровольцы предоставили ему отвечать самолично за последствия их деятельности и скромно отступили назад.

— Что вам угодно, сэр? — спросил появившийся в дверях весьма бравого вида мужчина с большим белым бантом в петлице.

— Чья здесь свадьба, любезный? — осведомился одинокий джентльмен.

— Моя.

— Ваша? На ком вы женились, черт вас подери?

— А какое вы имеете право задавать мне такие вопросы? — огрызнулся новобрачный, меряя его взглядом с головы до пят.

— Какое право? — воскликнул одинокий джентльмен, прижимая локтем руку своей спутницы, потому что эта почтенная женщина проявляла явное стремление убежать прочь. — Вы даже не подозреваете, какое у меня есть право! Слушайте, добрые люди! Если этот человек женился на несовершеннолетней… Впрочем, что я! Быть того не может! Говорите, любезнейший, где девочка, которая живет у вас? Ее зовут Нелл. Где она?

Лишь только одинокий джентльмен задал этот вопрос и мать Кита повторила его следом за ним, как в доме раздался душераздирающий крик, и дородная леди в белом платье, выскочив из-за дверей, повисла на руке новобрачного.

— Где она? — возопила эта незнакомка. — С какими вестями вы пришли? Что с ней?

Одинокий джентльмен отпрянул, назад и недоверчиво, испуганно, разочарованно уставился во все глаза на бывшую миссис Джарли (которая только что обвенчалась с философом Джорджем, пробудив этим поступком ярость и неизбывное отчаяние в груди поэта мистера Слама), потом пробормотал, запинаясь: — Я вас спрашиваю, где она? А вы…

— Ах, сэр! — воскликнула новобрачная. — Если вы ее доброжелатель, почему вас не было здесь неделю тому назад!

— Она… она умерла? — еле выговорил одинокий джентльмен и побелел как полотно.

— Нет, нет, что вы!

— Слава создателю! — прошептал он чуть слышно. — Разрешите мне зайти к вам.

Они пропустили его вперед и, войдя следом за ним, затворили дверь.

— Друзья мои, — начал одинокий джентльмен, обращаясь к молодоженам. — Вы видите перед собой человека, для которого этот старик и эта девочка дороже самой жизни. Они не узнают меня, примут меня за чужого, но если хоть один из них здесь, пусть моя спутница войдет к ним первая, потому что ее они вспомнят оба. И если вы скрываете их от меня из ложных опасений и чрезмерной осторожности, судите о моих намерениях по тому, как они встретят мою спутницу — своего давнего скромного друга.

— Что я говорила! — воскликнула новобрачная. — Я знала — это не простая девочка! Увы, сэр! Мы не в силах помочь вам! Все наши попытки найти их ни к чему не привели!

И тут, ничего не скрывая, ничего не приукрашивая, они рассказали ему все, что знали о Нелл и старике, начиная со своей первой встречи с ними и кончая их неожиданным исчезновением. Рассказали о том, сколько положили сил, хоть и безуспешно, чтобы отыскать пропавших (а это была чистая правда), о том, что сначала они боялись, не случилось ли с ними какой беды, боялись и за себя — не навлекло бы это внезапное бегство подозрений на них самих. Сказано было и о слабоумии старика, о том, что они догадывались, в какую он попал компанию, о том, как беспокоили девочку его частые отлучки, как она день ото дня становилась все печальнее и чахла у них на глазах. Хватилась ли Нелл старика той ночью и, догадываясь или только подозревая, куда он ушел, последовала за ним, или же они скрылись из дому вместе, — судить трудно. Ясно было только одно: кто бы ни задумал это бегство — старик или девочка, искать их больше негде, и надежды на возвращение беглецов нет никакой.

Одинокий джентльмен не стал скрывать своего горя и разочарования. Он был подавлен всем этим и плакал, слушая рассказы о старике.

Не будем пускаться в излишние подробности, чтобы не затягивать нашего повествования, и скажем в двух словах лишь следующее: к концу беседы одинокий джентльмен, уверившись, что ему говорят правду, попробовал было убедить новобрачных принять от него подарок в знак благодарности за их участие к бездомной девочке, но они отказались от этого наотрез. Затем счастливая чета отбыла в фургоне за город, в свадебное путешествие, а одинокий джентльмен и мать Кита, печальные, еще долго стояли перед дверцей своей кареты.

— Куда прикажете, сэр? — спросил форейтор.

— Куда угодно, хоть в… — одинокий джентльмен не собирался говорить «в гостиницу», но все-таки сказал, вовремя вспомнив о матери Кита, и туда они и поехали.

А по городу уже разнеслись слухи, что маленькая девочка из музея восковых фигур — дочь знатных родителей, которые давно разыскивают похищенное у них дитя и только сейчас напали на его след. Мнения разделились: некоторые утверждали, будто Нелл — дочь герцога, другие — графа, виконта, барона, но все спорщики сходились в самом главном, а именно в том, что одинокий джентльмен ее отец, и все они старались увидеть хотя бы кончик благородного носа этого человека, когда он, погруженный в глубокое раздумье, проезжал по улицам в карете, заложенной четверкой лошадей.

Чего бы не дал одинокий джентльмен, чтобы узнать, и как он был бы счастлив, если бы знал, что в эту самую минуту старик и девочка сидели на церковной паперти, терпеливо поджидая возвращения учителя.

Глава XLVIII

Пословица говорит, будто бы камень, катящийся с горы, не обрастает мхом, но этого, к сожалению, нельзя сказать о слухах, в особенности о тех, что касались одинокого джентльмена и цели его приезда в город, ибо, переходя из уст в уста и приобретая все более фантастический характер, слухи способствовали тому, что выход этого джентльмена из кареты у дверей гостиницы превратился в заманчивое, волнующее зрелище, собравшее огромную толпу зевак, которые, оставшись не у дел после закрытия музея восковых фигур и конца свадебной церемонии, сочли его появление в городе благом, ниспосланным свыше, и выражали буйную радость по этому поводу.

Не принимая участия во всеобщем ликовании и стремясь только к одному: поскорее остаться наедине с самим собой, усталый, подавленный горем одинокий джентльмен сошел на тротуар и с мрачной учтивостью, произведшей сильное впечатление на зрителей, помог вылезти из кареты матери Кита. Вслед за тем он подал своей спутнице руку и повел ее в гостиницу, а несколько расторопных слуг бросились туда же в качестве передового отряда, с тем чтобы расчистить им путь и показать комнаты, ожидающие их прибытия.

— Все равно какие. Лишь бы не далеко ходить, — сказал одинокий джентльмен.

— Сюда, сэр, пожалуйте, сэр!

— Может быть, джентльмен пожелает занять вот эту комнату? — послышался чей-то голос, и в быстро распахнувшейся двери маленькой каморки у самой лестницы показалась чья-то голова. — Милости прошу. Джентльмен будет здесь желанным гостем, как цветы в мае или уголь на рождество. Не угодно ли взглянуть, сэр? Войдите, окажите мне такую честь. Будьте настолько любезны!

— Господи помилуй! — вне себя от удивления воскликнула мать Кита и попятилась. — Нет, вы только подумайте!

А удивляться было чему, так как эта столь любезная особа оказалась не кем иным, как Дэниелом Квилпом. Низенькая дверь, из-за которой Квилп высунулся, была по соседству с кладовой, где хранились запасы всевозможной снеди, и он стоял там, изогнувшись в шутовском поклоне с таким непринужденным видом, будто эта дверь вела к нему в дом, — стоял, оскверняя своей близостью жареную дичь и холодную баранину, будто проказливый, злой дух погребов и чуланов, выскочивший из-под пола, чтобы натворить всяких бед.

— Не соизволите ли удостоить меня? — повторил Квилп.

— Я предпочитаю отдельную комнату, — ответил одинокий джентльмен.

— Да? — сказал Квилп и, рывком захлопнув за собой дверь, исчез, точно фигурка в голландских часах с боем.

— Господи! — прошептала мать Кита. — Да я только вчера вечером видела его в Маленькой скинии, сэр!

— Вот как! — сказал ее спутник. — Эй, послушайте! Когда этот господин приехал сюда?

— Сегодня утром, с ночным дилижансом, сэр, ответил слуга.

— Гм! А когда он уезжает?

— Не могу знать, сэр. Служанка пошла спросить его, нужна ли ему постель, а он сначала скорчил ей страшную рожу, сэр, а потом полез целоваться.

— Попросите его зайти ко мне, — сказал одинокий джентльмен. — Передайте, что я буду рад поговорить с ним. И пусть идет сейчас же — поняли?

Слуга вытаращил глаза, так как от него не ускользнуло, что при виде карлика одинокий джентльмен удивился не меньше матери Кита, но, не в пример ей, безбоязненно выказал свою неприязнь и отвращение к нему. Однако приказание одинокого джентльмена было выполнено, и слуга вскоре вернулся, ведя за собой Квилпа.

— Честь имею явиться, сэр, — сказал карлик. — Ваш посланец встретился со мной на полдороге. Я так и думал, что вы разрешите мне засвидетельствовать вам мое почтение. Надеюсь видеть вас в добром здоровье, в отменном здоровье, сэр?

Наступила пауза; карлик стоял, полузакрыв глаза, поджав губы, и ждал ответа. Так ничего и не дождавшись, он обратился к своей более близкой знакомой: — Матушка Кристофера! Милый друг мой, достойнейшая женщина, которую бог наградил таким честным сыном! Как поживает матушка Кристофера? Пошла ли ей на пользу перемена воздуха и места? А ее драгоценное семейство, а Кристофер? Надеюсь, все они процветают? Все они благоденствуют? И когда подрастут — станут почтенными гражданами, а?

Забирая голосом все выше и выше, мистер Квилп выкрикнул свой последний вопрос на совершенно пронзительной ноте, а потом открыл по привычке рот, точно запыхавшаяся собака, что сразу же лишило его физиономию всякого выражения и, хотел он того или нет, придало ему крайне бессмысленный вид, исключающий всякую возможность судить о его ощущениях и чувствах.

— Мистер Квилп, — сказал одинокий джентльмен. Карлик поднес ладонь к своему большому оттопыренному уху, подчеркивая, что он весь внимание.

— Мы с вами уже встречались.

— Правильно! — воскликнул Квилп, закивав головой. — Совершенно правильно, сэр! И я почел это за честь и за удовольствие. Поверьте мне, матушка Кристофера, за честь и за удовольствие! Такие встречи забываются не скоро! Нет, нет!

— Вы, вероятно, помните, что, приехав в Лондон и найдя нужный мне дом пустым, заброшенным, я по совету соседей сразу же отправился к вам, даже не успев поесть и отдохнуть с дороги.

— Какая спешка и вместе с тем какая деловитость и решительность чувствуется в этом поступке! — сказал Квилп будто про себя, подражая своему другу Самсону Брассу.

— И я узнал, — продолжал одинокий джентльмен, — что вы, неизвестно на каком основании, завладели имуществом, принадлежащим другому человеку, а тот, другой человек, которого считали до тех пор состоятельным, вдруг оказался нищим и был изгнан из собственного дома.

— Основания были законные, уважаемый сэр, — возразил ему Квилп. — Вполне законные. И никто его не выгонял. Он ушел сам, по собственной воле, — скрылся среди ночи, сэр.

— Это все равно! — гневно крикнул одинокий джентльмен. — Так или иначе, а он ушел!

— Да, ушел, — повторил Квилп тем же невозмутимым тоном, что могло кого угодно вывести из себя. — В том, что он ушел, нет никаких сомнений. Но куда — вот вопрос. И этот вопрос до сих пор остается неразрешенным, — Какое же мнение должно было сложиться у меня о вас, — снова заговорил одинокий джентльмен, сурово глядя на него, — когда вы не только ничего не сказали мне о старике и девочке, но пустились на всяческие хитрости и увертки, лишь бы утаить то, что вам известно о них, да вдобавок преследуете меня теперь по пятам!

— Преследую? — повторил Квилп.

— А разве это не так? — воскликнул одинокий джентльмен, доведенный до последней степени возмущения. — Разве несколько часов тому назад вы не были за шестьдесят миль отсюда, в молельне, куда ходит вот эта почтенная женщина?

— Значит, она тоже там была, — не теряя хладнокровия, сказал Квилп. — Если б я вздумал грубить вам, мне ничего не стоило бы заявить, что вы сами меня преследуете. Да, я был в молельне. Ну и что же из этого? Мне приходилось читать в книжках, что, прежде чем пускаться в дальние странствия, паломники всегда посещали храм божий, чтобы испросить себе благополучного возвращения. И умно делали! Путешествия далеко не безопасны, особенно когда едешь на империале. Глядишь, колесо слетит, лошади испугаются и понесут, кучер погонит сломя голову, экипаж опрокинется… Я всегда захожу в церковь перед отъездом. Никогда этого не забываю, если она мне по пути.

Квилп лгал с упоением, и, чтобы убедиться в этом, не требовалось особой проницательности, хотя по выражению лица, голосу и жестам его можно было принять за мученика, с непоколебимой твердостью отстаивающего истину.

— Вам, верно, хочется свести меня с ума! — воскликнул злосчастный джентльмен. — Вы приехали сюда с той же целью, что и я! Вы знаете, зачем я здесь, так помогите мне!

— Вы принимаете меня за колдуна, сэр! — ответил Квилп, пожимая плечами. — Будь я колдуном, я бы прежде всего наворожил счастья и удачи самому себе.

— Хорошо! Больше нам говорить не о чем, — сказал одинокий джентльмен, в припадке раздражения бросаясь на диван. — Будьте любезны оставить нас.

— С удовольствием, — сказал Квилп. — С превеликим удовольствием. Матушка Кристофера, добрая душа, будьте здоровы! Желаю вам счастливого пути… восвояси, сэр. Гм!

Карлик скорчил им на прощанье совершенно невероятную гримасу, состоявшую из всех гримас, на какие только способны люди и мартышки, и, неспешно удалившись, затворил за собой дверь.

— Ого! — воскликнул он, усевшись на стул у себя в комнате и молодцевато подбоченившись. — Так вот вы как, друг мой любезный! Ну-ну!

Весело похохатывая и корча страшные рожи, что, видимо, вознаграждало его за недавнее воздержание, мистер Квилп раскачивался на стуле, обняв левое колено обеими руками, и предавался размышлениям, суть которых не мешает изложить здесь.

Прежде всего он припомнил обстоятельства, приведшие его в этот город, а были они таковы: заглянув накануне вечером в контору мистера Самсона Брасса в отсутствие этого джентльмена и его ученой сестрицы, мистер Квилп наткнулся там на мистера Свивеллера, который был занят тем, что спрыскивал пыль законов джином с горячей водой, а заодно старательно увлажнял им свою бренную плоть. Но поскольку всякая плоть — сиречь глина, — впитав в себя излишнюю влагу, становится ненадежной, сдает в самых неожиданных местах, плохо удерживает отпечатки и лишается крепости и силы — та же участь постигла и мистера Свивеллера, который так усердно смочил свое бренное тело джином, что оно находилось в совершенно разжиженном, хлипком состоянии, а потому и мысли, приходившие ему в голову, быстро теряли свою форму и безнадежно путались. Бренной плоти, доведенной до такого градуса, свойственно также превыше всего ценить собственную проницательность и мудрость; и мистер Свивеллер, всегда воздававший себе должное по этой части, и тут не упустил случая заявить, что ему удалось сделать одно сногсшибательное открытие относительно верхнего жильца, но он решил хранить это открытие в тайниках своей души, — и никакие пытки, никакие искательства не заставят его расстаться с ним. Мистер Квилп одобрил решение мистера Свивеллера и тут же, с места в карьер, начал подзадоривать его на дальнейшие намеки, в результате чего вскоре выяснилось, что одинокий джентльмен замечен в сношениях с Китом и что в этом-то и заключается тайна, которой не суждено выплыть на свет божий.

Получив эти сведения, мистер Квилп сразу же подумал: а может быть, жилец с верхнего этажа и человек, заходивший к нему, одно и то же лицо? И, укрепившись в своей догадке после дальнейшего разговора с мистером Свивеллером, без труда пришел к выводу, что одинокий джентльмен познакомился с Китом только для того, чтобы продолжать розыски старика и девочки. Сгорая от нетерпения узнать, к чему привело это знакомство, и решив подладиться к матери Кита, в надежде что она меньше всех способна устоять перед его хитростью, а следовательно, сразу же попадется в ловушку, он наскоро простился с мистером Свивеллером и поспешил к миссис Набблс. Однако этой почтенной женщины не оказалось дома; тогда Квилп узнал у соседей, как вскоре после него сделал и Кит, что она ушла в Маленькую скинию, и отправился туда же, решив подстеречь ее после службы.

Он не просидел в молельне и двадцати минут, набожно возведя очи к потолку и внутренне посмеиваясь над тем, куда его вдруг занесло, как дверь открылась и вошел Кит. Рысьи глаза карлика сразу же углядели, что Кит прибежал сюда неспроста. Прикинувшись, как мы уже знаем, будто благочестивые мысли поглотили его целиком, он следил за каждым движением мальчика, и когда тот вышел из молельни с матерью и братьями, кинулся следом за ними. Короче говоря, Квилп проводил их до конторы нотариуса, выведал у одного из форейторов, куда нанята карета, узнал, что скорый ночной дилижанс отходит туда же через каких-нибудь несколько минут, не теряя времени бросился в почтовую контору, что была за углом, и взял себе место на империале. То обгоняя карету, то отставая от нее и видя, как она то опережает их, то задерживается в зависимости от продолжительности остановок и быстроты езды, Квилп добрался до места почти одновременно с ней. В городе карлик тоже не спускал глаз с этой кареты. Смешавшись с толпой, он узнал, зачем приехал сюда одинокий джентльмен и какая его постигла неудача, — словом, пронюхал все самое главное, а потом первым попал в гостиницу, где и был удостоен только что описанной беседы, после чего заперся у себя в комнате и начал спешно перебирать в уме недавние события.

— Так вот вы как, друг мой любезный? — повторил он, жадно грызя ногти. — Я взят на подозрение и отвергнут, а вашим доверенным лицом стал Кит? Ох! придется мне разделаться с этим Китом. Если бы беглецы отыскались сегодня утром, — продолжал он после долгого раздумья, — я мог бы предъявить им кое-какие требования и остался бы в барыше. Не будь этих проклятых лицемеров — мальчишки и его матери, свирепый джентльмен скорехонько попался бы в мои сети, так же, как наш старый друг — наш общий друг, ха-ха! — и наш розовый бутончик Нелл. Нет! Упускать из рук такое блестящее дельце нельзя ни в коем случае! Только бы найти их, а уж тогда я изыщу способ освободить вас от лишних денег, уважаемый сэр! Ведь в Англии существуют крепкие засовы и железные решетки, за которые можно упрятать вашего друга или родственника… Ненавижу этих добродетельных святош! — заключил карлик, хватив залпом стакан коньяку и причмокнув губами. — Ненавижу их всех до одного!

Это была не пустая болтовня, а чистосердечное признание, так как мистер Квилп, вообще-то никого не любивший, мало-помалу возненавидел всех, кто имел близкое и даже отдаленное отношение к его разорившемуся клиенту, — возненавидел самого старика за то, что он провел его, выскользнув у него из рук; девочку — за то, что она служила вечным укором миссис Квилп и предметом ее горячей жалости; одинокого джентльмена — за то, что он не скрывал своего отвращения к нему; а больше всех Кита и его мать — за что, мы уже знаем. Они мешали утолению алчности, вспыхнувшей в нем после такого неожиданного поворота событий и подогревавшей его раздражение против этих людей, но помимо этого он ненавидел лютой ненавистью всех и каждого из них в отдельности.

Находясь в столь приятном расположении духа, Дэниел Квилп еще раз подкрепил себя и свою ярость коньяком, а затем перекочевал в одну захудалую пивную, где ничто не мешало ему потихоньку собирать сведения, с помощью которых можно было бы разыскать старика и его внучку. Но все было тщетно. Беглецы не оставили после себя никаких следов, никаких нитей. Они ушли из города ночью; никто этого не видел, никому они не попадались на глаза; кучера дилижансов, фургонщики, возчики не встречали по дороге путников, которые соответствовали бы описаниям мистера Квилпа; никто с ними не сталкивался, никто о них ничего не слышал. Убедившись, наконец, в бесполезности своих расспросов, карлик подговорил двух-трех человек себе в помощники, пообещал им щедрую награду, если они что-нибудь разузнают, и на следующий день отбыл в Лондон.

Поднимаясь на империал, мистер Квилп почувствовал некоторое облегчение, когда увидел, что единственной пассажиркой внутри дилижанса была мать Кита, и радостей по этому поводу ему хватило на всю дорогу, так как, воспользовавшись одиночеством бедной женщины, он приводил ее в ужас, вытворяя бог знает что — например, с опасностью для жизни перегибался через перила и вращал своими выпученными глазами, которые казались еще страшнее оттого, что он висел вниз головой; в таком виде гонял миссис Набблс с одной стороны дилижанса на другую; проворно спрыгивал на каждой остановке, когда меняли лошадей, и мелькал то в одном, то в другом окошке со зверски перекошенной физиономией. Эти изощренные пытки довели миссис Набблс до такого состояния, что в конце концов ей начало чудиться, будто мистер Квилп воплощает в себе того злого духа, против которого ополчались в Маленькой скинии и который теперь взыграл и возликовал, проведав о кое-каких ее прегрешениях, а именно — о цирке Астли и устрицах.

Кит, извещенный письмом о приезде матери, поджидал ее в почтовой конторе, и каково же было его удивление, когда из-за плеча кучера, точно дьявол, высунулся Квилп со своей неизменной ухмылкой!

— Как поживаешь, Кристофер? — проскрипел карлик с империала. — Все в порядке, Кристофер. Твоя матушка сидит внизу.

— Мама! А он-то как сюда попал? — шепотом спросил Кит.

— Как он сюда попал и почему он сюда попал, я, дружок, не знаю, — ответила миссис Набблс, вылезая из дилижанса с помощью сына, — но покоя мне от него не было весь божий день. Чуть до умопомрачения рассудка меня не довел.

— Вот как! — воскликнул Кит.

— Рассказать, так ты не поверишь, — продолжала его мать. — Только не связывайся с ним, он и на человека-то не похож. Молчи! Не оглядывайся, будто мы не про него говорим, но веришь ли, стоит под самым фонарем и корчит такую рожу, просто ужас!

Невзирая на просьбы матери, Кит круто повернулся в ту сторону. Мистер Квилп с безмятежным видом смотрел на звезды, весь поглощенный созерцанием этих небесных светил.

— Вот хитрюга-то! — воскликнула миссис Набблс. — Пойдем скорее! Не заговаривай с ним, упаси тебя боже!

— Нет, мама, заговорю! Чего мне бояться! Послушайте, сэр!

Мистер Квилп притворно вздрогнул и с улыбкой повернулся к Киту.

— Оставьте мою мать в покое! — сказал Кит. — Как вы смеете мучить бедную одинокую женщину и приставать к ней, будто у нее без вас горя мало! Постыдились бы, чудовище вы эдакое, пяти вершков росту!

«Чудовище» — мысленно повторил Квилп и улыбнулся. — Таких страшных карликов за деньги и то не увидишь… Чудовище! Гм!» — И слушайте, что вам говорят, мистер Квилп, — продолжал Кит, вскидывая на плечо картонку матери. — Я ваших дерзостей больше не потерплю. Какое вы имеете право так поступать? И ведь это не в первый раз. Что мы вам, мешаем, что ли? Так вот, знайте, если вы вздумаете донимать и запугивать ее, я вас поколочу, хотя из-за вашего роста мне и не пристало с вами связываться.

Квилп не вымолвил ни слова в ответ, но, подойдя к Киту вплотную и чуть ли не уткнувшись носом ему в лицо, пристально посмотрел на него, отступил на несколько шагов, снова приблизился, снова отошел, и так раз пять подряд, точно его голова сновала перед Китом в туманных картинах. Кит стоял не шелохнувшись и ждал стремительного нападения, но, убедившись, что эти маневры так и остаются только маневрами, презрительно щелкнул пальцами и пошел следом за матерью. Она поторопилась увести его и, слушая рассказы о Джейкобе и малыше, нет-нет да и бросала через плечо боязливые взгляды, чтобы проверить, не увязался ли Квилп за ними.

Глава XLIX

Мать Кита могла не утруждать себя и не оглядываться так часто через плечо, потому что мистер Квилп был далек от мысли преследовать их или продолжать ссору с ее сыном. Не спеша и с совершенно безмятежной физиономией он шел домой, время от времени насвистывая какую-то песенку и теша себя приятными размышлениями о том, какой страх и ужас переживает миссис Квилп, не получая никаких известий от супруга целых три дня и две ночи и даже не подозревая о его поездке, и как, доведенная неизвестностью до полного отчаяния, она то и дело падает в обморок от тяжких предчувствий и тоски.

Эта веселая мысль весьма позабавила карлика, и он хохотал над нею до слез, а когда ему попадались по пути глухие переулки, выражал свой восторг дикими воплями, чем пугал насмерть редких прохожих, что опять-таки доставляло ему огромную радость и все больше и больше улучшало его самочувствие.

В таком великолепном расположении духа мистер Квилп дошел до Тауэр-Хилла и, взглянув на окно своей гостиной, вдруг увидел, что оно освещено ярче, чем полагалось бы освещать окна в доме, погруженном в траур. Подойдя ближе и навострив уши, он услышал оживленный разговор и различил голоса не только жены и тещи, но и чьи-то незнакомые — мужские.

— Ха! — крикнул ревнивый карлик. — Это что такое? Гостей без меня принимают?

Ответом ему послужил приглушенный кашель сверху. Он пошарил в кармане, но ключа там не оказалось ключ был забыт дома. Не оставалось ничего другого, как стучать в дверь.

— И в коридоре огонь, — пробормотал Квилп, припав глазом к замочной скважине. — Постучимся как можно тише. И с вашего позволения, миледи, я постараюсь застичь вас врасплох. Да-с!

На его тихий, осторожный стук никто не отозвался. Но после второго удара молотком, не менее осторожного, дверь бесшумно приотворилась, и из-за нее высунулся мальчишка с пристани. Квилп тут же зажал ему рот одной рукой, другой схватил его за шиворот и выволок на улицу, — Вы меня задушите, хозяин! — прохрипел мальчишка. — Пустите, ну!

— Кто там наверху, собака? — таким же хриплым шепотом спросил Квилп. — Говори! Да потише, не то я тебя на самом деле придушу.

Мальчишка показал на окно и захихикал, но в этом сдавленном хихиканье слышался такой бурный восторг, что Квилп схватил его за горло и, чего доброго, привел или почти привел бы свою угрозу в исполнение, если бы мальчишка не высвободился из хозяйских объятий и не юркнул за ближайший фонарь. Тогда, после нескольких безуспешных попыток вцепиться ему в волосы, карлику пришлось вступить с ним в переговоры.

— Добьюсь я от тебя толку или нет? — сказал он. — Что там делается?

— Да вы мне слова не даете вымолвить, — ответил мальчишка. — Они… ха-ха-ха! Они думают, вы… вы померли. Ха-ха-ха!

— Помер? — воскликнул Квилп и, не выдержав, сам разразился зловещим хохотом. — Нет, в самом деле? Ты не врешь, собака?

— Они думают, вы… вы утонули, — продолжал мальчишка, в злобном нраве которого чувствовалось влияние хозяина. — Последний раз вас видели на пристани, у самой воды, и они думают, что вы свалились в реку. Ха-ха-ха!

Заманчивая перспектива накрыть всю эту компанию при столь восхитительных обстоятельствах и поразить ее своим появлением привела Квилпа в такой восторг, какой он вряд ли испытал бы, даже если б ему вдруг нежданно-негаданно привалили большие деньги. Он ликовал не меньше своего многообещающего помощника, и несколько минут они оба стояли по обе стороны фонаря, давясь от беззвучного хохота и мотая головами, точно два непарных китайских болванчика.

— Ни слова, — сказал Квилп, на цыпочках подкрадываясь к двери. — Ни звука: чтобы и половица не скрипнула, чтобы и муху не потревожить. Так я утонул, миссис Квилп, а? Утонул?

С этими словами он задул свечу, сбросил с ног башмаки и ощупью поднялся по лестнице, предоставив своему ликующему юному другу выделывать акробатические упражнения на улице.

Так как спальня оказалась незапертой, мистер Квилп шмыгнул туда, пристроился за дверью в гостиную, тоже приоткрытой для притока воздуха, и нагнулся к весьма удобной щелке (которой он и раньше частенько пользовался в тех же целях и даже несколько расширил ее перочинным ножом), что дало ему возможность не только слышать, но и хорошо видеть все происходящее в соседней комнате.

Заглянув в это удобное приспособление, мистер Квилп увидел мистера Брасса, сидевшего за столом, на котором были чернила, перо, бумага, а также фляга с ромом его, Квилпа, фляга с его собственным ямайским ромом и все, что к рому полагается, то есть кипяток, душистые лимоны и белый колотый сахар. Из этой отборной провизии, притязавшей на его внимание, Самсон приготовил себе большую порцию горячего, как огонь, пунша и теперь помешивал ложечкой в стакане, устремив на него взгляд, в котором напускная меланхолия была не в силах побороть глубокое и нежное умиление. У того же стола, развалившись на нем с локтями, восседала миссис Джинивин, и миссис Джинивин уже не пробовала ложечкой исподтишка чужой пунш, а хлебала свой собственный из большой кружки, тогда как ее дочка — правда, не посыпав голову пеплом и не облачившись во власяницу, но тем не менее с выражением достойной и приличествующей случаю грусти на лице, — полулежала в кресле и умеряла свою тоску более скромной порцией того же самого бодрящего напитка. Кроме них, в комнате были двое лодочников, вооруженных инструментами, кои именуются кошками. Эти молодцы тоже держали в руках каждый по стаканчику крепкого пунша, а так как тянули они его со вкусом и были оба, разумеется, красноносые, с угреватыми физиономиями и, по-видимому, забулдыги, их присутствие скорее увеличивало, чем уменьшало атмосферу довольства и уюта, царившую здесь.

— Если бы мне удалось подсыпать отравы в кружку нашей милой старушенции, — пробормотал Квилп, — я мог бы умереть спокойно.

— Ax! — сказал мистер Брасс, нарушая всеобщее молчание и со вздохом возводя очи к потолку. — Как знать, может быть он сейчас смотрит на нас! Как знать, может быть он все видит и внимательно наблюдает за нами… откуда-нибудь оттуда. О боже мой, боже!

Тут мистер Брасс сделал короткую передышку и отпил сразу полстакана, после чего заговорил снова, с меланхолической улыбкой созерцая оставшуюся половину.

— Я будто различаю его глаз, сверкающий на самом дне этого сосуда, — сказал стряпчий, покачивая головой. — Что это был за человек! Уж нам такого больше не видать![67] Сегодня мы здесь, — он поднял пунш на свет, а завтра там, — допил его залпом и весьма выразительно погладил себя чуть пониже груди, — там, в безмолвной могиле. Подумать только! Ведь я пью его собственный ром! Это какое-то сновидение!

И для того, наверно, чтобы убедиться в реальности всего происходящего, мистер Брасс пододвинул свой стакан миссис Джинивин на предмет его наполнения, а затем повернулся к мореплавателям.

— Значит, поиски ни к чему не привели?

— Так точно, сударь. Надо думать, что если он где и вынырнет, так только в Гринвиче и не раньше завтрашнего утра, в самый отлив. Правильно, друг?

Второй джентльмен согласился со своим товарищем, добавив от себя, что в гринвичском госпитале[68] уже знают об утопленнике и что тамошние инвалиды-моряки поджидают его появления.

— В таком случае нам остается только одно — положиться на судьбу, — сказал мистер Брасс. — Положиться на судьбу и ждать. Как это было бы для нас утешительно, если бы тело нашлось! Хоть и тяжко, но утешительно!

— Вот именно! — поспешно подхватила миссис Джинивин. — Тогда мы знали бы наверняка.

— Что же касается объявления, — продолжал Самсон Брасс, берясь за перо, — какую печальную усладу доставляет мне описание его примет. Итак, ноги…

— Кривые, кривые, — сказала миссис Джинивин.

— По-вашему, у него были кривые ноги? — вкрадчивым голосом спросил Брасс. — Я будто вижу, как они шагают по улице… широко расставлены, в немного севших после стирки нанковых панталонах без штрипок… Ах! Жизнь наша влачится в юдоли слез! Значит, так и напишем?

— Да, по-моему, они у него были чуть-чуть кривые, — всхлипнув, проговорила миссис Квилп.

— Итак, ноги кривые, — повторил Брасс, записывая. — Голова большая, туловище короткое, ноги кривые…

— Совершенно кривые, — ввернула миссис Джинивин.

— Не будем на этом настаивать, сударыня, — елейным тоном сказал Брасс. — Зачемпридираться к слабостям покойного! Он ушел от нас, сударыня, ушел туда, где его ноги никто не станет обсуждать, «Кривые» вполне достаточно, миссис Джинивин.

— Я думала, важно установить истину, — сказала старушка. — Только и всего.

— Сокровище мое! Как я ее люблю! — прошипел Квилп. — Опять за пунш! Ишь разлакомилась!

— Это занятие, — продолжал стряпчий, откладывая перо в сторону и опоражнивая свой стакан, — невольно вызывает у меня перед глазами его образ — словно тень отца Гамлета! — в обычном костюме, который он носил по будням. Его сюртук, жилетка, его ботинки и носки, его брюки, шляпа, его остроты и шутки, его возвышенные речи и зонтик — все это встает передо мной, словно видение моей юности. А его рубашки! — воскликнул мистер Брасс, с ласковой улыбкой устремив взгляд на стену. — Рубашки у этого человека, полного всяких прихотей и фантазий, приобретали какой-то необычный оттенок! Как ясно я вижу их перед собой!

— Вы бы лучше писали дальше, сэр, — нетерпеливо перебила стряпчего миссис Джинивин.

— Вы правы, сударыня, вы совершенно правы, — спохватился мистер Брасс. — Печаль не должна леденить наши умственные способности. Не откажитесь подлить мне в стакан, сударыня. Теперь перейдем к носу.

— Приплюснутый, — сказала миссис Джинивин.

— Орлиный! — крикнул Квилп, высовывая голову из-за дверей и ударяя себя кулаком по этой части лица. — Орлиный, старая карга! Смотри! Это, по-твоему, приплюснутый? А? Приплюснутый?

— Браво, браво! — вскричал Брасс, повинуясь привычке. — Великолепно! Что за человек! Какой забавник! Кто другой умеет так огорашивать людей!

Квилп не обратил ни малейшего внимания ни на эти комплименты, ни на выражение растерянности и страха, мало-помалу появившееся на лице стряпчего, ни на вопли своей тещи и жены, ни на поспешное бегство первой из комнаты, ни на обморок последней. Уставившись в упор на Самсона Брасса, он подошел к столу и, начав с его стакана, осушил один за другим и остальные два, после чего схватил флягу под мышку и с ужасающей гримасой оглядел стряпчего с головы до ног.

— Поторопились, Самсон, — сказал Квилп. — Поторопились!

— Блестяще! — воскликнул Брасс, постепенно приходя в себя. — Ха-ха-ха! Просто блестяще! Кто другой проявил бы столько находчивости в таком затруднительном положении! А положение крайне затруднительное. Но его выручает юмор — неисчерпаемый юмор!

— Спокойной ночи! — сказал карлик, весьма многозначительно кивнув ему.

— Спокойной ночи, сэр, спокойной ночи! — ответил стряпчий, пятясь задом к двери. — Какое забавное происшествие, на редкость забавное! Ха-ха-ха! Упоительно, просто упоительно!

Выждав, когда голос мистера Брасса замрет вдали (ибо он продолжал свои возгласы и на лестнице, до самой последней ступеньки), Квилп подошел к лодочникам, которые с совершенно оторопелым видом топтались у порога.

— Итак, джентльмены, вы сегодня весь день проискали тело в реке? — спросил карлик, чрезвычайно любезно распахивая перед ними дверь.

— И вчера и сегодня, сударь.

— Ай-яй-яй! Сколько вам это доставило хлопот! Прошу вас, считайте своей собственностью все, что найдется на… на утопленнике. До свидания!

Лодочники переглянулись, но, вероятно, сочли споры излишними и, тяжело волоча ноги, вышли из комнаты. С гостями было покончено; Квилп запер все двери на ключ и, ссутулив плечи, по-прежнему обнимая флягу обеими руками, остановился перед бесчувственной женой, словно страшное видение, выплывшее из кошмара.

Глава L

Обсуждение супружеских разногласий непосредственно заинтересованными в них лицами обычно протекает в форме диалога, в котором по меньшей мере половина приходится на долю жены. Однако этого нельзя было сказать о ссорах мистера и миссис Квилп: будучи исключением из общего правила, они сводились к пространным монологам мужа и двум-трем односложным репликам жены, произносимым умоляющим, трепетным голосом, да и то с большими перерывами.

На этот же раз, очнувшись после обморока, миссис Квилп долго не отваживалась и пикнуть в свою защиту и, вся в слезах, смиренно слушала попреки своего супруга и повелителя. А мистер Квилп выпаливал их с такой быстротой и пылкостью и так гримасничал, так извивался всем телом, что несчастная женщина, хоть и притерпевшаяся к его излишествам по этой части, под конец струхнула не на шутку. Впрочем, ямайский ром и удовольствие, которое испытывал мистер Квилп при мысли о тяжком разочаровании, постигшем его семейных, постепенно умерили в нем ярость, и когда накал ее несколько остыл, он перешел к издевательским шуточкам и на этой позиции закрепился.

— Значит, вы вообразили, что я уже на том свете, да? — ехидничал карлик. — Вы уже считали себя вдовушкой? Ха ха-ха! У-у, беспутница!

— Нет, Квилп! — пролепетала его жена. — Я, право, очень жалею…

— Ну, еще бы! — воскликнул Квилп. — Конечно, жалеете! Кто же в этом сомневается!

— Я жалею не о том, что вы вернулись домой живым и невредимым, — продолжала она. — Мне больно, что я дала ввести себя в заблуждение. Я очень рада вас видеть, Квилп, поверьте мне!

Как это ни странно, миссис Квилп действительно была рада лицезреть своего повелителя и проявляла явное участие к нему, что также не совсем понятно, принимая во внимание все обстоятельства их совместной жизни. Впрочем, на Квилпа это не произвело ни малейшего впечатления, и он только прищелкнул пальцами перед самым носом у жены, сопроводив свой жест презрительно торжествующей гримасой.

— Отлучиться на такой долгий срок, не предупредив меня, не написать ни слова, не дать знать о себе! — всхлипывая, говорила несчастная женщина. — Зачем такая жестокость, Квилп?

— Зачем такая жестокость? — вскричал карлик. — Затем, что на меня нашел такой стих, вот зачем! Моему нраву не препятствуйте. Я ухожу из дому.

— Как, опять!

— Да, опять. Я ухожу сию минуту, немедленно. Уйду и буду жить-поживать беззаботным холостяком на пристани, в конторе — где вздумается. Вы только вообразили себя вдовой, а я, черт возьми, — рявкнул он, — стану холостяком на самом деле!

— Вы шутите, Квилп! — сквозь слезы пролепетала его жена.

— Вот увидите! — сказал карлик, восхищенный собственной выдумкой. — Отныне я холостяк, бесшабашный холостяк, а моей холостяцкой обителью будет контора на пристани. И посмейте только близко к ней подойти! Кроме того, советую вам остерегаться — я буду послеживать за вами, буду шнырять, как крот или ласка, и могу опять прийти домой в неурочный час. Том Скотт! Где Том Скотт?

— Я здесь, хозяин! — послышался голос мальчишки, лишь только Квилп отворил окно.

— Жди внизу, собака! — крикнул ему карлик. — Сейчас потащишь холостяцкий багаж. Соберите мои вещи, миссис Квилп, да растолкайте нашу милую старушку, пусть она поможет вам. Эй! Эй! О-го-го!

Мистер Квилп схватил кочергу, подбежал к чулану, где спала почтенная миссис Джинивин, и до тех пор колотил кочергой в дверь, пока старушка не проснулась, в совершенном ужасе вообразив со сна, будто любезный зятек вознамерился убить ее в отместку за то, что она возвела поклеп на его ноги. Проникнувшись этой мыслью, миссис Джинивин отчаянно вскрикнула и непременно выбросилась бы из окна прямо на стеклянный люк в крыше соседнего дома, но дочь вывела ее из столь опасного заблуждения, вбежав в чулан с просьбой помочь ей в сборах. Узнав, что от нее требуется, миссис Джинивин несколько успокоилась и вышла в гостиную во фланелевом капоте, после чего и мать и дочь, обе дрожащие от страха и холода — так как ночь давно уж вступила в свои права, — в покорном молчании занялись делом, порученным им мистером Квилпом. Стараясь затянуть сборы как можно дольше, чтобы досадить жене и теще, этот эксцентрический джентльмен сам наблюдал за упаковкой своего гардероба, собственноручно добавил к нему тарелку, нож, вилку, ложку, чайную чашку с блюдцем и другие хозяйственные мелочи, потом затянул ремни на саквояже, взвалил его на плечо и без дальнейших разговоров вышел из дому, держа под мышкой флягу, с которой он не расставался все это время. На улице мистер Квилп передал более тяжелую часть ноши Тому Скотту, хлебнул рому для бодрости, стукнул своего подручного флягой по голове вместо угощения и, не спеша направившись к пристани, дошел туда в четвертом часу утра.

— Уютно! — сказал он, пробравшись в темноте к дощатой конторе и открыв дверь ключом, который всегда держал при себе. — Ах, как уютно! Разбуди меня в восемь, собака.

Не пускаясь в объяснения и не дав себе труда проститься с мальчишкой, карлик выхватил у него саквояж, захлопнул за собой дверь, залез на стол, закутался в брезентовый плащ и, свернувшись клубком, точно еж, тотчас же уснул.

Утром, в положенный час Квилпа разбудили, на что понадобилось немало трудов, так как ночка у него выдалась хлопотливая. Встав, он велел Тому Скотту развести во дворе костер из старых досок и приготовить кофе, а для придания разнообразия утренней трапезе доверил ему кое-какую мелочь на покупку свежих будочек, масла, сахара, копченых селедок и прочей снеди, так что через несколько минут на столе в конторе дымился вкусный завтрак. Наевшись до отвала и восчувствовав всю прелесть такого по-цыгански вольного образа жизни (о котором он частенько подумывал и раньше, видя в нем приятный отдых от стеснительных супружеских уз, а также незаменимый способ держать миссис Квилп и ее матушку в состоянии непрерывного страха и неизвестности), карлик решил заняться наведением порядка в своей обители и придать ей более жилой и уютный вид.

С этой целью он отправился в лавку неподалеку от пристани, торговавшую всяким корабельным скарбом, купил подержанный гамак, подвесил его к потолку на манер матросской койки, затем поставил в своей сырой берлоге старую печку, вывел ее ржавую трубу на крышу и, закончив эти преобразования, с восторгом осмотрелся по сторонам. — Дачка у меня не хуже, чем у Робинзона Крузо, — сказал карлик, разнеженным взором оглядывая свою меблировку. — Укромный, тихий уголок, настоящий необитаемый остров, где я могу заниматься своими делами, не боясь чужих ушей и глаз. Кругом ни души — одни крысы, а это народ скрытный, неболтливый. В их компании мне будет весело, как сверчку на шестке. Присмотрю какую-нибудь одну, похожую на Кристофера, и отравлю. Ха-ха-ха! Впрочем, за дело, за дело! О делах нельзя забывать даже в вихре удовольствий, тем более что утро уже на исходе.

Приказав Тому Скотту ждать его возвращения и запретив ему под страхом медленной пытки стоять на голове, кувыркаться и даже ходить на руках, карлик прыгнул в лодку, переехал на другой берег, быстрым шагом направился к одному гостеприимному заведению на улице Бевис-Маркс, завсегдатаем которого был мистер Свивеллер, и застал там этого джентльмена в полутемном зале в ту минуту, когда он в полном одиночестве садился за обед.

— Дик! — воскликнул карлик, просовывая голову в дверь. — Сокровище мое, любовь моя, свет очей моих! Хэй-хо!

— Ах, это вы? — отозвался мистер Свивеллер. — Здравствуйте, как поживаете?

— А как поживает Дик? — в свою очередь спросил Квилп. — Как чувствуют себя сливки блистательного племени писцов, а?

— Кисловато, сэр, — ответил мистер Свивеллер. — По правде говоря, они начинают смахивать на простоквашу.

— Что случилось? — спросил карлик, подходя к столу. — Неужто Салли оказалась злюкой? «Много есть девиц прекрасных, но такой, как…»[69] Верно, Дик?

— Верно, — согласился мистер Свивеллер, с чрезвычайно серьезным видом принимаясь за еду. — Таких больше нет. Салли Б. — это сфинкс во всем, что касается личной жизни.

— Вы не в духе, — продолжал Квилп, пододвигая себе стул. — Что же все-таки случилось?

— Юриспруденция мне не по нутру, — ответил Дик. — Сухая материя, и к тому же требует слишком строгого уединения. Думаю, не пора ли удирать.

— Ну-ну-ну! — воскликнул карлик. — Куда это вы удерете, Дик?

— Сам еще не знаю, — ответил мистер Свивеллер. — Вероятно, по направлению к Хайгету. Может быть, колокола прозвонят мне: «Вернись, вернись, Свивеллер, лорд-мэр Лондона!» Виттингтона ведь тоже звали Дик. Жаль только, что кошки уж очень расплодились.[70]

Квилп смотрел на своего собеседника, комически подняв брови, и терпеливо ждал дальнейших объяснений, но мистер Свивеллер, по-видимому, не спешил вдаваться в них. Он не проронил больше ни слова, пока не съел всего обеда, потом отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и устремил сокрушенный взгляд на очаг, где сами по себе дымились сигарные окурки, распространяя вокруг приятное благоухание.

— Не хотите ли отведать пирога? — спросил Дик, поворачиваясь, наконец, к карлику. — Сделайте одолжение, тем более что он вашей стряпни.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Квилп. Вместо ответа мистер Свивеллер вынул из кармана маленький, сильно просаленный сверток, медленно развернул его и показал Квилпу кусок пирога с изюмом и с сахарной глазурью дюйма в полтора толщиной — на вид совершенно несъедобный.

— Как по-вашему, что это такое? — спросил мистер Свивеллер.

— Похоже на свадебный пирог, — ответил карлик, ухмыляясь во весь рот.

— А с чьей свадьбы? — продолжал мистер Свивеллер, с ужасающим спокойствием потирая пирогом кончик носа. — Чей это пирог?

— Неужели?..

— Да, — сказал Дик. — Тот самый. Можете не произносить это имя вслух. Такого имени больше не существует. Теперь она зовется Чеггс, Софи Чеггс. Мною страсти не играли, я не знал тоски, печали, но узнавши Чеггс Софию, я склонил смиренно выю.[71]

Приспособив экспромтом популярную песенку к печальным обстоятельствам своей жизни и таким образом отведя душу, мистер Свивеллер снова завернул кусок пирога в бумагу, сплющил его между ладонями, сунул ближе к сердцу, застегнул куртку на все пуговицы и скрестил руки на груди.

— Надеюсь, вы теперь довольны, сэр? — сказал он. — Надеюсь, Фред тоже останется доволен. Вы подстроили это вдвоем, и теперь вам остается только радоваться. Так вот какое торжество мне было уготовано! Это похоже на одну фигуру старинного танца, в которой каждой даме полагается по два кавалера — один танцует с ней, а другой поспевает сзади вприскочку. Впрочем, против судьбы не пойдешь, тем более что моя — это сущая камнедробилка.

Не подав даже виду, какую радость доставило ему поражение мистера Свивеллера, Дэниел Квилп прибегнул к наивернейшему способу утешить своего друга и, позвонив, потребовал подать искрометного вина (то есть обычного его заменителя), затем быстро наполнил им стаканы и стал провозглашать тост за тостом в посрамление Чеггса и во славу беззаботной холостяцкой жизни. Тосты эти возымели немедленное действие на мистера Свивеллера, подкрепив его размышления о бесплодности борьбы с судьбой; он воспрянул духом и рассказал карлику, что кусок свадебного пирога был доставлен на улицу Бевис-Маркс двумя оставшимися при своей фамилии мисс Уэксл и что эти девицы с торжествующим хихиканьем вручили его служанке в дверях конторы, попросив передать кому следует.

— Ха! — усмехнулся Квилп. — Скоро настанет наш черед хихикать. Да, кстати… Вы упомянули о молодом Тренте. Где он сейчас?

Мистер Свивеллер сообщил карлику, что его почтенный друг недавно занял весьма ответственную должность в одном разъездном игорном доме и в настоящее время вращается среди наиболее предприимчивых умов Великобритании.

— Жаль, жаль! — сказал Квилп. — Ведь я, собственно, затем и пришел к вам, чтобы разузнать о нем. У меня возникла одна мысль, Дик… Ваш друг, что живет напротив…

— Какой друг?

— Со второго этажа.

— Ну?

— Ваш друг со второго этажа, возможно, интересуется молодым Трентом?

— Нет, не интересуется, — ответил мистер Свивеллер, покачивая головой.

— Не интересуется? А почему? Только потому, что не видал его в глаза. Но если их свести, может быть Фред угодит ему не хуже маленькой Нелл и ее деда. Может быть, это принесет счастье вашему другу, а заодно и вам самим, а?

— Да, собственно говоря, — сказал мистер Свивеллер, — они уже успели повидаться.

— Как! — воскликнул карлик, подозрительно глядя на своего собеседника. — С чьей же помощью?

— С моей помощью, — ответил Дик несколько сконфуженным тоном. — Разве я вам не говорил об этом, когда вы заходили в контору в последний раз?

— Нет, не говорили, чего зря прикидываться, — отрезал карлик.

— Вы, кажется, правы, — сказал Дик. — Да, теперь вспоминаю, не говорил. Так вот, я их в тот самый день и свел, по просьбе Фреда.

— И что из этого получилось?

— Да знаете ли, вместо того чтобы разразиться слезами, прижать Фреда к груди и сказать ему: я твой дедушка или я твоя переодетая бабушка (к чему мы были вполне готовы), мои друг, как только узнал, кто такой Фред, пришел в страшную ярость, начал обзывать его последними словами, упрекать, будто бы он больше всех виноват в том, что старик и Нелли впали в нищету, даже не предложил нам выпить и… и, можно сказать, выставил нас за дверь.

— Странно, — в раздумье проговорил карлик.

— Мы тоже нашли это несколько странным, — невозмутимым тоном подтвердил Дик, — но что было, то было.

Совершенно сбитый с толку этим рассказом, Квилп насупился и долго молчал, то и дело поднимая глаза на мистера Свивеллера и внимательно изучая его физиономию. Но так как на ней нельзя было прочитать ничего нового, ничего такого, что помогло бы уличить мистера Свивеллера во лжи, и так как сей джентльмен, предоставленный самому себе, начал испускать тяжкие вздохи и окончательно раскисать все из-за той же миссис Чеггс, карлик вскоре поднялся и ушел, оставив обездоленного Дика наедине с его печальными размышлениями.

— Значит, они уже успели познакомиться, — говорил Квилп, шагая по улице. — Мой друг обскакал меня. Правда, это ни к чему не привело и, следовательно, особого значения не имеет, если не ставить ему в вину злостных намерений. Как я рад, что он лишился своей дамы сердца! Ха-ха-ха! Но отпускать этого болвана из конторы нельзя. Здесь он всегда у меня под рукой, а кроме того, где я найду лучшего доносчика на Брасса — доносчика, который, сам того не подозревая, спьяну выбалтывает мне все, что видит и слышит у них. Вы чрезвычайно полезная личность, Дик, и дешево обходитесь — выставишь вам кое-когда скромное угощение, тем дело и ограничивается. Я еще не решил окончательно, но, может быть, мне имеет смысл сообщить этому джентльмену о ваших расчетах на Нелли и таким образом втереться к нему в доверие. Там будет видно, а пока, с вашего разрешения, мы останемся самыми лучшими друзьями.

Раздумывая обо всем этом и скаля по привычке зубы, мистер Квилп снова переехал Темзу и уединился в своем холостяцком особняке, который показался бы людям более привередливым не совсем уютным, по той простой причине, что недавно поставленная в нем печка гнала весь дым не наружу, а внутрь помещения. Однако эта неприятность не только не отвратила карлика от его нового жилья, но даже пришлась ему по душе. Он съел роскошный обед, принесенный из кухмистерской, раскурил трубку и запыхтел ею наперегонки с печной трубой, так что через некоторое время в конторе совсем ничего не стало видно, кроме его воспаленных красных глаз да изредка головы, когда он, трясясь от судорожного кашля, немного разгонял вокруг себя густые космы дыма. В этой удушливой атмосфере, оказавшейся бы смертельной для всякого другого живого существа, мистер Квилп прекрасно провел вечер, не оставляя без внимания трубки и фляги и время от времени развлекаясь протяжным воем, что сходило у него за пение, но не имело ничего общего ни с одним из творений человека в области музыки инструментальной и вокальной. Так он забавлялся почти до полуночи, а потом, чрезвычайно довольный собой, улегся в гамак.

Первое, что коснулось слуха карлика утром, когда он только-только открыл глаза и, увидев себя так близко от потолка, вообразил спросонья, будто его превратили за ночь не то в муху, не то в жужелицу, — были звуки приглушенных рыданий и всхлипываний. Осторожно заглянув вниз и увидев миссис Квилп, он несколько минут молча смотрел на нее и вдруг крикнул, да так громко, что она подскочила на месте со страху: — Ау-у!

— О Квилп! — воскликнула несчастная женщина, глянув вверх. — Как вы меня испугали!

— А я нарочно! У-у, беспутница! — рявкнул карлик. — Что вам здесь надо? Ведь я утонул!

— Квилп, прошу вас, умоляю, вернитесь домой! — сквозь слезы проговорила она. — Больше это никогда не повторится. И в конце концов ведь мы беспокоились! Потому все так и вышло.

— Вы беспокоились? — с усмешкой повторил карлик. — Конечно, беспокоились… как бы я не остался в живых. Нет! Я вернусь домой, когда мне заблагорассудится. Захочу — останусь, захочу — опять уйду. Я буду эдаким блуждающим огоньком — то здесь, то там, и вечно буду плясать вокруг вас, появляться в самые неожиданные минуты, так, чтобы вы жили в постоянном страхе и волнении. Ну, уберетесь вы отсюда или нет?

Миссис Квилп с безмолвной мольбой протянула к нему руки.

— Нет и нет! — крикнул карлик. — И еще раз нет! А если вы посмеете ходить сюда без зова, я наставлю здесь капканов, я заведу цепных собак, которые будут рычать и кусаться, заведу самопалы с секретом, которые откроют пальбу, как только вы наступите на проволоку, и разнесут вас в мелкие куски! Убирайтесь отсюда вон!

— Простите меня! Вернитесь домой! — горячо воскликнула его жена.

— Не-ет! — взревел Квилп. — Я вернусь, когда найду нужным, и буду уходить и приходить, не спрашивая у вас позволения. Вон там дверь — видите? Убирайтесь отсюда!

Мистер Квилп отдал это приказание таким повелительным тоном и сопроводил свои слова таким резким взмахом руки, явно свидетельствующим о его намерении выпрыгнуть из гамака и — как есть, в ночном колпаке гнать жену по улицам до самого дома, что она стрелой вылетела из конторы. Вытянув шею, карлик до тех пор провожал ее глазами, пока она не выбежала со двора, а потом, весьма довольный тем, что ему лишний раз удалось утвердить свою волю и отстоять свой замок, разразился громовым хохотом и снова улегся спать.

Глава LI

Великодушный и ласковый хозяин холостяцкого особняка спал долго, услаждаемый во сне дождем, слякотью, сыростью, туманом и крысиной возней, а проснувшись, вылез из гамака с помощью своего лакея Тома Скотта, велел ему приготовить завтрак и стал одеваться. Когда же туалет его был закончен и завтрак съеден, он снова отправился на улицу Бевис-Маркс.

На этот раз мистер Квилп собирался нанести визит не мистеру Свивеллеру, а его патрону и другу, мистеру Самсону Брассу. Однако в конторе не оказалось ни этих джентльменов, ни столпа и светоча юриспруденции мисс Салли, тоже отлучившейся куда-то со своего поста. Об их одновременном отсутствии посетителей оповещала засунутая за ручку дверного колокольчика записка мистера Свивеллера, которая, не сообщая читателям никаких сведений о том, когда ее здесь оставили, содержала в себе лишь несколько туманное и неопределенное уведомление, что этот джентльмен «вернется через час».

— Служанка-то все-таки должна быть дома, — сказал карлик и постучался. — Мне этого вполне достаточно.

После довольно долгого ожидания дверь приотворилась и из-за нее послышался чей-то слабенький голосок: — Пожалуйста, будьте так добры, оставьте карточку, или, может, передать на словах?

— Э-э? — недоуменно протянул Квилп, глядя на маленькую служанку сверху вниз — угол зрения для него, карлика, совершенно необычный.

Но девочка твердила одно и то же, как и в первую свою встречу с мистером Свивеллером: — Пожалуйста, будьте так добры, оставьте карточку, или, может, передать на словах?

— Я напишу письмо, — сказал карлик и, оттолкнув ее, прошел в контору. — Передай его хозяину сразу, как только он вернется, слышишь? — И мистер Квилп вскарабкался на высокую табуретку, а маленькая служанка, наученная, как вести себя в подобных случаях, уставилась на него во все глаза, готовясь, если он вздумает прикарманить хотя бы одну облатку, выбежать на улицу и позвать полицию.

Складывая свое послание (написать которое ему было недолго, по причине его краткости), мистер Квилп поймал на себе взгляд маленькой служанки. Он ответил ей взглядом долгим и внимательным.

— Как поживаешь? — спросил карлик, смачивая языком облатку и корча при этом страшные рожи.

Маленькая служанка, вероятно, испуганная его гримасами, только шевельнула губами, но по их беззвучному движению можно было догадаться, что она повторяет про себя заученную формулу насчет карточки или передачи на словах.

— Плохо с тобой здесь обращаются? Хозяйка, наверно, фурия? — с усмешкой спросил Квилп.

Услышав последний вопрос, маленькая служанка плотно сжала губы кружочком и часто-часто закивала, а взгляд ее, хоть и по-прежнему испуганный, стал в то же время хитрым-прехитрым.

Пленил ли мистера Квилпа этот безмолвный, но полный лукавства ответ, заинтересовало ли его по каким-нибудь другим причинам выражение лица девочки, захотелось ли ему просто из озорства смутить ее — неизвестно. Как бы то ни было, он поставил локти на стол, подпер щеки кулаками и вытаращил глаза.

— Ты откуда взялась? — спросил он после долгого молчания, поглаживая подбородок.

— Не знаю.

— Как тебя зовут?

— Никак.

— Не мели вздора, — отрезал Квилп. — Когда хозяйке что-нибудь нужно, как она тебя называет?

— Чертовкой, — ответила девочка и выпалила одним духом, точно опасаясь дальнейших расспросов: — Пожалуйста, будьте так добры, оставьте карточку, или, может, передать на словах?

Эти странные ответы, казалось, должны были бы только разжечь любопытство Квилпа. Однако он не вымолвил больше ни слова, еще задумчивее потер подбородок, нагнулся над письмом и, делая вид, будто с особой тщательностью и скрупулезностью выводит на конверте имя и фамилию адресата, украдкой бросал на маленькую служанку пытливые взгляды из-под своих лохматых бровей. Кончив этот тайный осмотр, карлик закрыл лицо ладонями и затрясся от беззвучного смеха, так что жилы у него на шее вздулись — того и гляди лопнут. Потом он надвинул шляпу на нос, чтобы скрыть от девочки свое веселое настроение и багровую физиономию, швырнул ей письмо и быстро вышел из конторы.

На улице карлик неизвестно почему прыснул со смеху, схватился за бока, снова прыснул, нагнулся к пыльной решетке подвального окна и до тех пор заглядывал вниз, стараясь еще раз увидеть девочку, пока не выбился из сил. Покинув, наконец, свой наблюдательный пост, он отправился прямым путем в «Дебри», которые находились на расстоянии ружейного выстрела от его холостяцкой обители, и велел поближе к вечеру подать в беседку чая на три персоны, так как и визит его в контору и письмо преследовали одну цель — пригласить мисс Салли Брасс вместе с Самсоном принять участие в этом пиршестве.

Погода в тот день не слишком-то располагала к чаепитию в беседке, тем более в такой, которая дошла до крайней степени ветхости и в часы отлива открывала вид на илистые береговые откосы Темзы. Тем не менее мистер Квилп заказал легкую закуску с чаем именно в этом уютном уголке и под его дырявой, протекающей крышей принял мистера Самсона и мисс Салли.

— Вы же большой любитель природы, — сказал карлик, ухмыляясь во весь рот. — Очаровательное местечко, Брасс! Не правда ли, в нем есть что-то своеобразное, нетронутое, первобытное?

— Действительно, здесь прелестно, сэр, — ответил стряпчий.

— Не жарко? — продолжал Квилп.

— Н-не очень, сэр, — сказал Брасс, лязгая зубами.

— Может, чуть сыровато? Может, вас трясет?

— Такая сырость только поднимает настроение, сэр, — отвечал Брасс. — Пустяки, сэр, сущие пустяки.

— А Салли? — спросил восхищенный карлик. — Салли здесь нравится?

— Понравится, когда она выпьет чаю, — отрезала эта твердокаменная особа. — Велите, чтобы скорей подавали, нечего зря болтать.

— Прелестная Салли! — воскликнул Квплп, открывая ей объятия. — Кроткая, очаровательная, упоительная Салли!

— Поразительный человек! — пробормотал Брасс самому себе. — Трубадур![72] Ну, как есть трубадур!

Однако эти комплименты были высказаны без должной живости и горячности, так как несчастный стряпчий, схвативший где-то простуду, успел к тому же изрядно промокнуть дорогой и теперь охотно понес бы материальные издержки, лишь бы перенестись из этой сырой конуры в теплую комнату, где можно было бы высушиться у огня. А Квилп, на этот раз не только потворствовавший своим сатанинским прихотям, но и сводивший счеты с Самсоном за его участие в тризне, неприметным свидетелем которой был он сам, с безграничным восторгом ловил всякое проявление беспокойства на лице стряпчего и получал от своей затеи такое удовольствие, какое вряд ли доставил бы ему самый пышный банкет.

Следует также отметить для более полной обрисовки характера мисс Салли Брасс, что сама она не стала бы так легко мириться с неудобствами «Дебрей» и, по всей вероятности, ушла бы оттуда без чая. Однако, догадавшись, как плохо приходится ее брату и какие он испытывает тайные муки, эта девица почувствовала мрачное удовлетворение и решила веселиться на свой собственные лад. Дождевые капли просачивались сквозь крышу и капали им на голову, но мисс Брасс без единого слова жалобы, с непоколебимым самообладанием председательствовала за чайным столом. Мистер Квилп, в буйном порыве гостеприимства забравшийся на бочку из-под пива, провозгласил «Дебри» самым прелестным и уютным уголком на всем земном шаре и, подняв стакан, выпил за их следующую пирушку в этом увеселительном заведении; мистер Брасс, в чашку которого лило прямо с крыши, тщетно бодрился, стараясь глядеть молодцом; Том Скотт вертелся в дверях беседки под дырявым зонтиком и хохотал до упаду — так его потешали муки стряпчего, а мисс Салли Брасс, не удостаивавшая вниманием дождь, орошавший ее женственный стан и нарядный туалет, торчала за столом, прямая как палка, и преспокойно созерцала страдания брата, выказывая полное равнодушие к собственным неудобствам и, видимо, намереваясь просидеть здесь всю ночь, столь высокое наслаждение доставляла ей пытка, которую Самсон претерпевал совершенно безропотно из-за своей рабской угодливости и алчности. Характеристика мисс Салли будет неполной, если мы не отметим тут же, что злорадство злорадством, а она первая разгневалась бы, если бы мистер Самсон вздумал в чем-нибудь перечить их клиенту.

В самый разгар веселья мистер Квилп вдруг услал своего подручного бесенка с каким-то поручением, потом спрыгнул с бочки и, сразу став самим собой, тронул стряпчего за рукав.

— Два слова, — сказал он, — а потом опять продолжим наш пир. Салли, обрати ко мне слух.

Мисс Салли придвинулась к нему вплотную, зная по опыту, что при переговорах с этим клиентом не следует доверяться даже воздуху.

— Есть дельце, — продолжал Квилп, переводя взгляд с брата на сестру. — Весьма деликатного свойства. Обсудите его между собой на досуге.

— Слушаю, сэр, — сказал Брасс, вынимая из кармана записную книжку и карандаш. — С вашего позволения, я сейчас же запишу все по пунктам. Редкостные документы! — добавил стряпчий, возводя очи к потолку. — Просто редкостные! Он излагает свои мысли с такой четкостью, что слушать его одно удовольствие. Я не знаю ни одного парламентского акта, равного этим документам по четкости изложения.

— На сей раз придется лишить вас этого удовольствия, — сказал Квилп, — спрячьте карандаш. Обойдемся без документов. Итак… Есть мальчишка по имени Кит.

Мисс Салли кивнула, подтверждая, что она его знает.

— Кит! — сказал мистер Самсон. — Кит! Гм! Я как будто слышал это имя, но не могу вспомнить, когда и ври каких…

— Вы медлительны, как черепаха, а тупостью перещеголяете носорога, — нетерпеливо махнув рукой, огрызнулся любезный клиент мистера Брасса.

— Вот шутник! — воскликнул угодливый стряпчий. — А какое знание естественной истории! Буффон, прямо Буффон![73] Мистер Брасс явно хотел сказать комплимент, и есть все основания предполагать, что он имел в виду естествоиспытателя Бюффона[74], да только переврал первую гласную. Как бы то ни было, Квилп не дал ему времени исправить ошибку, но, заметив ее сам, тронул, а если выражаться точнее, огрел его зонтиком по голове.

— Не будем препираться, — сказала мисс Салли, удерживая карлика за руку. — Вы поняли, что я знаю этого мальчишку, чего же вам еще надо!

— Она кого угодно за пояс заткнет! — воскликнул Квилп, похлопывая ее по спине и презрительно глядя на Самсона. — Салли, мне Кит не нравится.

— Мне тоже, — сказала мисс Брасс.

— И мне тоже, — подхватил Самсон.

— Значит, все в порядке! — воскликнул Квилп. — Половина дела уже сделана. Этот Кит принадлежит к тому сорту людей, которые называются порядочными, честными. Хитрый, пронырливый щенок, вот он кто! Ханжа! Соглядатай! Трусливая собака! Лижет руку тому, кто его ласкает и кормит, а на всех прочих скалит зубы и лает как пес!

— Какое потрясающее красноречие! — воскликнул Брасс и чихнул. — Дрожь берет слушать!

— Ближе к делу, — сказала мисс Салли. — Не тратьте лишних слов.

— Салли опять права! — согласил с Квилп, снова бросив презрительный взгляд на Самсона. — Она нас обоих за пояс заткнет! Так вот, этот наглый щенок никому не дает прохода, а пуще всех мне. Короче говоря, у меня с ним давние счеты.

— Этого достаточно, сэр, — сказал Самсон.

— Нет, этого мало, сэр! — с издевательской усмешкой перебил его Квилп. — Дайте договорить до конца. У меня с ним давние счеты, а сейчас он стал мне поперек дороги и мешает одному делу, которое может озолотить нас всех. Кроме того, этот мальчишка вообще мне не по нутру, я его ненавижу. Вот, теперь вы знаете более или менее все, а об остальном извольте догадаться. Придумайте способ, как нам разделаться с ним, и действуйте. Ну, беретесь?

— Беремся, сэр, — ответил мистер Брасс.

— Тогда по рукам, — сказал Квилп. — Салли, душенька, вашу лапку! Я полагаюсь на вас так же, как на Самсона, если не больше. А, да вот и Том Скотт с фонарем, трубками, грогом! Кутим всю ночь!

Они не обменялись больше ни словом, ни взглядом, ни хотя бы намеком на то, ради чего была устроена сегодняшняя встреча. Эта троица привыкла действовать заодно, и общность интересов, взаимная выгода связывали их такими тесными узами, что они обходились без лишних разговоров. Квилп как ни в чем не бывало вернулся к своему буйному веселью и в мгновение ока предстал перед ними прежним горластым, бесшабашным дьяволом.

Было уже десять часов вечера, когда добрая Салли выволокла из «Дебрей» своего любимого и любящего братца, который к этому времени мог двигаться, только опираясь на ее воздушную фигурку, ибо походка у него (неизвестно почему) стала далеко не твердой, а ноги то и дело подгибались, причем большей частью на ровном месте.

Умаявшись за последние дни так, что ему не помог и долгий утренний сон, карлик, не теряя времени, пробрался в свой изысканно обставленный домик и вскоре уснул в гамаке. Оставим его теперь во власти сновидений, в которых, может быть, не последнее место занимают и те двое, кого мы покинули на паперти старой церкви, и вернемся к ним, пока они тихо сидят там, поджидая своего Друга.

Глава LII

Прошло немало времени, прежде чем учитель появился у кладбищенской калитки и быстро зашагал к ним, позванивая на ходу связкой ржавых ключей. Он подошел к паперти совсем запыхавшись и в первую минуту не мог выговорить ни слова, а только показал на древние строения, которые девочка так внимательно разглядывала без него.

— Видишь вон те два старых домика? — спросил он, наконец.

— Да, — ответила Нелл. — Я почти не сводила с них глаз, пока вас не было.

— Они заинтересовали бы тебя еще больше, если бы ты знала, с какой новостью я вернусь, — сказал ее друг. Один из этих домиков будет мой.

Не добавив больше ни слова, не дав девочке ответить ему, учитель взял ее за руку и с сияющим лицом вывел за калитку.

Они остановились перед низкой дверью первого домика. Перепробовав несколько ключей, учитель, наконец, подобрал один, подходивший к огромному замку, — замок открылся со скрипом и впустил их внутрь.

Перед ними была сводчатая комната, богато изукрашенная в давние времена искусной рукой резчика и еще сохранившая следы своего былого великолепия в прекрасных линиях арок и в ажурной резьбе каменных карнизов. Растительный орнамент, который мог бы поспорить совершенством с самой природой, напоминал о том, что, сколько бы раз ни сменялась листва на деревьях за этими стенами, его не касались никакие перемены. Поддерживающие каминную доску фигуры из камня, хоть и порядком искрошившиеся, все еще хранили свой первоначальный вид — не в пример кладбищенскому праху и печально высились у пустого камина, словно живые существа, что давно пережили свой век и теперь оплакивают выдавшее им на долю медленное угасание.

В древние времена — ибо в этом древнем доме даже перемены уходили в глубокую древность — часть комнаты была отделена перегородкой, и за ней помещалось нечто вроде алькова с маленьким окном или нишей, прорубленной в глухой стене. Дубовая перегородка и две дубовые скамьи у камина, вероятно, стояли в прошлые века в монастыре или в церкви; приспособленные на скорую руку для новых нужд, они не претерпели почти никаких изменений и на них еще осталась тонкая резьба.

Открытая дверь вела в маленькую каморку или келью, свет в которую еле проникал сквозь окошко, сплошь увитое плющом; других комнат в этом доме не было. Стояла здесь и кое-какая мебель: несколько кресел с тонкими, словно иссохшими от старости ручками и ножками; стол — вернее, его жалкое подобие; огромный сундук, в котором хранился когда-то церковный архив; другие, столь же причудливые предметы домашнего обихода и запас растопки на зиму. Все это свидетельствовало о том, что не так давно здесь кто-то жил.

Девочка оглядывалась по сторонам с тем благоговейным чувством, которое охватывает нас, когда мы видим перед собой следы веков, капля за каплей канувших в океан вечности. Старик тоже вошел сюда следом за ними, и первые минуты они все трое стояли затаив дыхание, словно боясь нарушить окружающую тишину.

— Как здесь красиво! — чуть слышно проговорила девочка.

— А мне показалось, что тебе не нравится! — воскликнул учитель. — Ты вздрогнула, когда мы вошли сюда, будто испугавшись холода и мрака.

— Нет, это не так. — Нелл с легкой дрожью обвела взглядом комнату. — Я не могу вам объяснить, что со мной, но когда я смотрела на эти домики с церковной паперти, меня охватило то же чувство… Может быть, потому, что они такие старые, ветхие.

— Вот где можно спокойно жить, правда? — сказал ее друг.

— Да, да! — воскликнула девочка, взволнованно сжав руки. — Тихий, мирный уголок — такой уголок, где можно спокойно жить и спокойно ждать смерти! — Она хотела сказать что-то еще, но голос у нее дрогнул и перешел в прерывистый шепот.

— Здесь можно жить и жить, окрепнув духом и телом, — сказал учитель. — И так оно и будет, потому что этот дом ваш.

— Наш! — воскликнула девочка.

— Да, — радостно ответил учитель. — Ваш на долгие веселые годы. Я устроюсь по соседству — совсем рядом, а этот дом отдан вам.

Сообщив свои поразительные новости, учитель сел, усадил Нелли рядом с собой и стал рассказывать ей, что в этом ветхом доме долгие годы, чуть ли не до ста лет, жила старушка, которая хранила ключи от церкви, открывала ее в часы службы и водила по ней посетителей; что она умерла с месяц назад, а на ее место еще никого не нашли; что, узнав все это из беседы с кладбищенским сторожем, прикованным к постели ревматизмом, он решился намекнуть на свою спутницу этому представителю местной власти; что тот принял намек весьма благосклонно и посоветовал ему поговорить о Нелли с самим священником. Короче говоря, хлопоты его увенчались успехом, и хотя завтра Нелл с дедом еще следует сходить к священнику, можно считать, что место останется за ней, так как он хочет посмотреть на них просто для порядка.

— Жалованье, правда, небольшое, — продолжал учитель, — но в таком захолустном местечке его хватит. Мы станем складывать свои доходы и заживем на славу! Можешь в этом не сомневаться!

— Да благословит вас бог! — сквозь слезы проговорила Нелл.

— Аминь, дитя мое! — весело воскликнул ее друг. — Благословение господне будет и со мной и с вами. Господь не оставит нас и впредь, как не оставлял все те дни, когда рука его посреди стольких страданий и горестей указывала нам путь к безмятежной жизни. Но надо еще посмотреть мое жилье! Пойдемте!

Они поспешили к другому дому, как и в первый раз перепробовали несколько ключей, наконец нашли подходящий и открыли источенную червем дверь. Комната здесь оказалась тоже сводчатой, но менее просторной и всего лишь с одной примыкающей к ней каморкой. Нетрудно было догадаться, что учителю предназначался первый дом и что в своем попечении о старике и девочке он уступил более удобное жилье им. Из вещей здесь тоже было лишь самое необходимое и тоже лежал запас растопки на зиму.

Теперь им предстояла приятная задача — сделать оба дома обитаемыми и устроиться в них как можно уютнее. И вот через несколько минут веселый огонь уже пылал и потрескивал в обоих каминах и заливал выцветшие дряхлые стены здоровым румянцем. Нелл взяла иголку, заштопала рваные оконные занавески и починила ветхий коврик, так что он снова стал хоть куда. Учитель выровнял и подмел площадку перед дверью, подрезал высокую траву, оправил побеги запущенного плюща и вьюнка, уныло клонившиеся к земле, и дом сразу повеселел снаружи, приобрел обжитой вид. Старик, помогавший то учителю, то внучке, беспрекословно выполнял их поручения и был счастлив. Соседи, вернувшись домой с работы, тоже предлагали им свои услуги или присылали детей с разными мелочами — в долг или в подарок, и как раз с такими, какие и были нужны этим новым жителям их деревушки. День выдался хлопотливый; наступил вечер, и учитель с девочкой сокрушались, что так быстро стемнело, а впереди еще столько всяких дел.

К ужину они собрались в доме, который отныне можно называть домом Нелл, перешли после трапезы к камину и, чуть ли не шепотом, чтобы не нарушить своей тихой радости, принялись обсуждать планы на будущее. Прежде чем уйти к себе, учитель прочел молитву, и, полные благодарности и счастья, они расстались на ночь.

Старик мирно уснул, все вокруг стихло, и в этот безмолвный час девочка еще долго не отходила от остывающего камина, вспоминая недавнее прошлое как миновавший сон. Отсветы слабого огня на дубовых панелях, на резном их верхе, чуть видневшемся под сумрачными сводами потолка; древние стены, по которым при каждой вспышке пламени пробегали странные тени; дух тления, не пощадивший даже неодушевленные и, казалось бы, такие прочные вещи; торжественное присутствие смерти совсем близко, за порогом ее дома, — все это погружало девочку в глубокое раздумье, чуждое, однако, всякой тревоге, всякому страху. За последние дни, полные страданий и одиночества, в Нелли произошла незаметная перемена. По мере того как силы ее убывали, а воля крепла, в ней рождались светлые мысли и надежды — достояние немногих, пожалуй, только тех, кто слаб и немощен. Никто не видел, как тоненькая, хрупкая фигурка девочки скользнула от камина к окну, и она задумчиво облокотилась на подоконник. Никто, кроме звезд, не мог взглянуть на это обращенное к небу личико и прочесть написанную на нем повесть. Старый церковный колокол грустно отбивал часы, будто опечаленный тем, что ему приходится говорить только с мертвыми, ибо живые не слышат его предостерегающего голоса; зашуршали опавшие листья; колыхнулась трава на могилах; все остальное безмолвствовало и покоилось во сне.

Эти спящие, чей сон не знал сновидений, лежали кто возле церкви, у самых ее стен, словно ища в ней утешения и защиты; кто в изменчивой тени деревьев; кто поближе к тропинке, так чтобы слышать шаги живых; кто среди детских могил. Некоторым захотелось лечь в ту самую землю, по которой они бродили при жизни изо дня в день; другим — там, где заходящее солнце будет светить на их ложе, или там, куда упадут его лучи на утренней заре. Видимо, ни одна душа, расставаясь с земным пленом, не могла отрешиться от своей бренной оболочки, а если и отрешалась, то любовь к ней не оставляла ее, подобно той любви, что чувствует узник к своей темнице, медля на ее пороге, после долгих лет заключения.

Прошло немало времени, прежде чем девочка закрыла окно и подошла к кровати. И снова то же ощущение будто ее обдало холодом, и снова что-то похожее на страх, но мимолетный, не оставивший после себя и следа. А во сне она опять увидела маленького школьника, и будто крыша у нее над головой разверзлась, и в сиянии, поднимающемся до самого неба, как на старинной картинке из библии, сонм светлых ликов смотрел на нее, спящую. Какой это был мирный, сладостный сон! Тишина, стоявшая за стенами дома, оставалась нерушимой, хотя в воздухе звучала музыка и слышался шелест ангельских крыльев. Вот среди могил появились рука об руку и сестры, которых она издали сопровождала на прогулках. А потом сновидение потускнело и растаяло бесследно.

Яркое, веселое утро снова вернуло девочку к работе, начатой вчера, и приятным мыслям и вдохнуло в нее радость, бодрость, надежды. Все втроем они дружно трудились до полудня, приводя в порядок свое жилье, а потом пошли к священнику.

Священник был простодушный, кроткий старичок, много лет назад отрешившийся от мирской жизни и весь ушедший в себя. Его жена умерла в доме, где он жил и по сию пору, отгороженный его стенами от всех житейских помыслов и надежд.

Священник принял их ласково и, сразу же заинтересовавшись Нелли, стал расспрашивать, как ее зовут, сколько ей лет, откуда она родом и что ее привело сюда. Учитель еще вчера рассказал ему все о своих спутниках. У них нет ни дома, ни близких, пояснил он, а сюда они пришли вместе с ним, разделить его участь. Он любит эту девочку, как родную дочь.

— Ну, что ж, — сказал священник. — Пусть будет по-вашему. Но ведь она еще совсем ребенок.

— Не по летам умудренный тяжкими испытаниями и горем, — последовал ответ.

— Боже милостивый! Так пусть отдохнет у нас и забудет все свои прошлые беды! — сказал священник. — Но тебе покажется тоскливо и скучно в нашей старой церкви, дитя мое.

— Нет, нет, сэр! — воскликнула Нелл. — Никогда!

— Я бы, разумеется, предпочел, — продолжал священник, гладя ее по голове и печально улыбаясь, — чтобы ты танцевала по вечерам на лужайке, а не сидела под сумрачными, ветхими сводами. Смотрите, чтобы она не загрустила у вас среди наших величественных развалин. Ваша просьба уважена, друг мой.

Выслушав от священника ласковые напутственные слова, они оставили его, пошли в дом Нелли и только начали обсуждать свою удачу, как вдруг к ним пожаловал еще один благожелатель.

Это был тоже старик, живший у священника (как они узнали позднее) уже пятнадцать лет, со смерти его жены. Они дружили долгие годы, еще со школьной скамьи, и когда священника постигло горе, старый друг сразу же приехал успокоить, утешить его и с тех пор не разлучался с ним. Он стал душой здешних мест всеобщим советчиком, посредником, зачинщиком веселья, он улаживал все ссоры, распределял среди бедных даяния своего друга, добавляя к ним немалую толику и собственных денег. Простодушные поселяне не потрудились узнать, как его зовут, а кто и знал, тот забыл. За ним утвердилось прозвище «бакалавр», — может быть, благодаря смутным слухам, передававшимся из уст в уста в первые дни после его появления в деревне, — слухам об отличиях, которые он будто бы получал в колледже. Прозвище ему понравилось или же показалось не хуже всякого другого, и так он и стал зваться с тех пор бакалавром. И, добавим кстати, что не кто иной, как этот самый бакалавр, и натаскал собственными руками растопку, которую наши странники нашли каждый в своем новом жилище.

Итак, бакалавр (оставим ему это прозвище) приотворил дверь, высунул из-за нее свою добродушную круглую физиономию и вошел в комнату, в которой ему, вероятно, приходилось бывать и раньше.

— Вы мистер Мартон, наш новый учитель? — спросил он, здороваясь с другом Нелл.

— Да, это я, сэр.

— Нам рекомендовали вас с самой лучшей стороны, и я очень рад с вами познакомиться. Мне бы следовало прийти еще вчера, но я был в отъезде, возил письмо от одной больной старушки к ее дочери в другую деревню, и вернулся только сейчас. А это наша юная привратница? Вы прекрасно сделали, друг мой, что привели с собой ее и этого старичка. Вы сердечный человек, а значит, должны быть и хорошим учителем.

— Она только что оправилась после болезни, сэр, сказал учитель, в ответ на внимательный взгляд, которым их гость окинул Нелли, прежде чем поцеловать ее в щеку.

— Да, да, я знаю! — воскликнул бакалавр. — Страдания, душевная боль — это она все испытала.

— И полной мерой, сэр.

Бакалавр посмотрел на старика, снова перевел взгляд на Нелли и ласково сжал ей руку.

— Здесь тебе будет хорошо, — сказал он, — уж мы позаботимся об этом. А ты, я вижу, начала наводить порядок в доме. И все сама, своими руками?

— Да, сэр.

— Ну, что ж, мы продолжим твою работу… правда, не так искусно, но возможностей для этого у нас больше, чем у тебя, — сказал бакалавр. — Сейчас посмотрим, посмотрим.

Нелл повела его в другую комнату, потом в соседний дом, и, обнаружив тут и там нехватку многих необходимых вещей, он взялся пополнить их хозяйство из собственных запасов всякого добра, видимо отличавшихся большим разнообразием, так как там попадались предметы самые неожиданные. Подарки были доставлены к Нелли без малейшего промедления — бакалавр ушел и минут через десять вернулся со старыми полками, ковриком, одеялами и прочими предметами домашнего обихода, да еще в сопровождении мальчика, нагруженного тяжелой ношей. Все было свалено в общую кучу на полу и потребовало разборки, сортировки и распределения по местам, причем бакалавр, занимавшийся этой работой с огромным увлечением, проявил большую живость и распорядительность. Когда вещи были прибраны, он велел мальчику сбегать за его школьными товарищами, чтобы новый учитель познакомился с ними и произвел им торжественный смотр, — Прекрасные ребята, Мартон! Лучших, пожалуй, и не сыщешь, — сказал бакалавр, как только мальчик убежал. — Но им и невдомек, что я о них такого мнения. Зачем? Это лишнее.

Посланный вскоре вернулся во главе длинной вереницы мальчиков, и больших и маленьких, которые при виде бакалавра, встретившего их в дверях, начали срывать с головы картузы и шапки, сминать их в комок, отвешивать поклоны и расшаркиваться, а бакалавр улыбался, кивал головой, с величайшим удовольствием взирая на все эти судорожные проявления вежливости. Откровенно говоря, свое мнение об этих мальчиках он скрывал не столь тщательно, как мистер Мартон мог бы заключить из его же собственных слов, и оно то и дело проскальзывало в разных замечаниях на их счет, которые отпускались доверительным шепотом, но так, что всем все было слышно.

— Вот этого ученика, Мартон, зовут Джон Оуэн, говорил бакалавр. — Способный мальчик, сэр, правдивый, честный, но ветрогон, шалун, сорвиголова, каких свет не видал. Этот мальчик, уважаемый сэр, так и норовит сломать себе шею и лишить своих родителей сына — их главной утехи в жизни. Но, между нами говоря, когда школьники будут играть в зайцы и собаки и вы увидите, как он прыгает через изгороди и канаву возле дорожного столба и спускается по скату каменоломни, это зрелище навсегда останется у вас в памяти. Оно просто бесподобно!

Отчитав Джона Оуэна хоть и шепотом, но так, что тот все слышал, бакалавр взялся за другого мальчика.

— Теперь, сэр, обратите внимание вон на того ученика, — продолжал он. — Это Ричард Эванс, сэр. Способности просто поразительные, память отличная, быстро все усваивает, а кроме того, наделен прекрасным голосом и слухом — он у нас лучше всех поет псалмы. Тем не менее, сэр, мальчик этот плохо кончит и умрет не своей смертью. Он всегда клюет носом на проповедях. Впрочем, если говорить по совести, мистер Мартон, со мной случалось то же самое в его годы, и я ничего не мог с собой поделать — видно, все зависит от натуры.

Многообещающий ученик выслушал эти суровые попреки, и после него настала очередь следующего.

— Но если уж говорить о пагубных примерах, — про должал бакалавр, — если указывать на мальчиков, которые должны служить предостережением и пугалом для своих товарищей, — то обратите внимание вон на того юношу и отнеситесь к нему со всей строгостью. Вон он, сэр, вон тот белокурый, с голубыми глазами… Если бы вы знали, как он плавает, сэр, как ныряет! Бог ты мой! Этот ученик, сэр, совершил однажды безумный поступок — бросился одетый в реку в том месте, где глубина не меньше восемнадцати футов, и вытащил собачонку нищего слепца, которая шла ко дну, потому что на ней была тяжелая цепь с ошейником. А ее хозяин стоял тут же на берегу и, ломая руки, оплакивал своего верного друга и поводыря. Я как только узнал об этом, так сразу же послал мальчугану две гинеи, разумеется, тайком, сэр, — добавил бакалавр громким шепотом. — Только, ради бога, не проговоритесь! Он понятия не имеет, что эти деньги от меня.

Когда с третьим преступником было покончено, бакалавр перешел к четвертому, пятому и так перебрал всю шеренгу, с особой язвительностью отмечая те черты характера мальчиков, очевидно с целью их обуздания, которые казались ему всего милее и были несомненно плодом его уроков и личного примера. Убежденный, что выказанная им строгость повергла школьников в уныние, он сунул им какую-то мелочь и отпустил с миром, напоследок велев расходиться по домам чинно, не скакать, не драться и с дороги никуда не сворачивать, а сам тут же признался учителю внятным шепотом, что в их годы ему не удалось бы выполнить такой приказ, даже если б от этого зависела его жизнь.

Составив себе ясное представление о взглядах бакалавра и поняв, что его собственные взгляды на воспитание юношества не встретят здесь отпора, учитель счел себя счастливейшим из смертных и простился со своим новым другом, полный бодрости и самых радужных надежд. К ночи окна обоих старых домиков снова осветились изнутри веселым огнем, горевшим в их каминах, и, возвращаясь с вечерней прогулки, бакалавр со священником посмотрели в ту сторону, вполголоса заговорили о девочке и со вздохом оглянулись на кладбище, которое лежало позади.

Глава LIII

На следующий день Нелл встала рано, справилась со всеми хозяйственными делами, прибрала в доме учителя (впрочем, против желания этого добряка, не хотевшего утруждать ее) и, сняв с гвоздя у камина маленькую связку ключей, которую бакалавр торжественно вручил ей накануне, пошла в старую церковь.

Небо было безмятежно ясное; в чистом воздухе, напоенном ароматом опадающей листвы, чувствовалась благодатная свежесть. Речка искрилась на солнце и с мелодичным журчаньем струила вдаль свои воды; зеленые холмики поблескивали росой, словно слезами, пролитыми добрыми духами по умершим.

На кладбище, среди могил, играла в прятки веселая компания ребятишек. Кто-то из них принес сюда грудного младенца, и они уложили его спать на детскую могилку, устроив ему мягкую постель из листьев. Насыпь была совсем свежая — под ней, должно быть, покоился какой-нибудь малыш, который еще не так давно сидел здесь, слабенький, хилый, и терпеливо следил за играми своих товарищей. И для них он, верно, был теперь все такой же, как и раньше.

Нелл подошла к ребятишкам и спросила, чья это могила. Один мальчуган ответил ей, что она ошибается: это садик, садик его брата. Он зеленее всех других садов на свете, и птицы любят прилетать сюда, потому что братец всегда кормил их. Кончив говорить, мальчуган улыбнулся Нелл, стал на колени, прижался щекой к зеленому дерну и через минуту весело убежал прочь.

Нелл прошла мимо церкви, поглядев на ее древнюю колокольню, отворила калитку и вышла на деревенскую улицу. Дряхлый кладбищенский сторож, который стоял, опираясь на костыль, у дверей своего коттеджа, поздоровался с ней.

— Как вы себя чувствуете — лучше? — спросила девочка, подходя к нему.

— Лучше, — ответил старик. — Благодарение богу, гораздо лучше.

— А скоро совсем поправитесь.

— С божьей помощью да набравшись терпения как-нибудь поправлюсь. Зайди ко мне, зайди.

Старик заковылял к двери и, предупредив Нелл, что нужно шагнуть вниз на одну ступеньку, с немалым трудом одолел это препятствие сам.

— У меня всего одна комната. Есть еще вторая наверху, да я в нее редко заглядываю — последние годы трудновато стало подниматься по лестнице. Однако к лету думаю туда перебраться.

Девочка удивилась, что этот седовласый старец, к тому же могильщик по ремеслу, так уверенно говорит о будущем. А он поймал ее взгляд, обращенный к заступам, висевшим на гвоздях вдоль стены, и улыбнулся.

— Ты, наверно, думаешь, что это все для рытья могил?

— Да. Но зачем так много?

— Много-то много. Да ведь я, кроме всего прочего, и садовник. Копаюсь в земле, сажаю в нее то, что будет жить, тянуться кверху. Не с одним же тленом и прахом мне иметь дело. Видишь вон тот заступ в самой середке?

— Такой старый, зазубренный? Да, вижу.

— Вот этим роют могилы, и он изрядно послужил на своем веку. Люди у нас крепкие, здоровые, а все-таки потрудиться ему пришлось немало. Если б этот заступ вдруг заговорил, он порассказал бы, какая у нас с ним иной раз бывала работа, — такая, что никто не ждал и не гадал. Я-то уж многое позабыл — память никуда не годится. Впрочем, это моя давняя беда, — поспешно добавил старик. — Тут ничего нового нет.

— Цветы и кустарники могут порассказать о другой вашей работе.

— Правильно! И цветы и высокие деревья. Но они тоже имеют касательство к нашему ремеслу — и гораздо больше, чем ты думаешь.

— Вот как!

— Да, для меня одно от другого неотделимо, — сказал старик. — И это мне очень помогает. Вот, предположим, попросил меня какой-нибудь человек посадить дерево. Потом человек умер, а дерево стоит и напоминает мне о нем. Посмотришь на его густую листву, вспомнишь, каким оно было при жизни хозяина, и подсчитаешь приблизительно, когда рыл этому человеку могилу.

— Но то же самое дерево может напомнить вам и живых людей, — сказала девочка.

— Зато живой напомнит мне двадцать покойников, — ответил старик. — У кого жена умерла, у кого муж, родители, братья, сестры, дети, друзья, — десятка два насчитаешь, не меньше. Вот потому-то могильные заступы бывают такие сточенные, зазубренные. Надо завести новый — к лету.

Девочка быстро взглянула на него, думая, что он подшучивает над своей дряхлостью и немощью, но могильщик говорил совершенно серьезно.

— Да-а… — сказал он, помолчав немного. — Люди ничего знать не хотят. Никакая наука им не впрок. Только мы, кто постоянно копается в земле, там, где все тлеет и ничто не растет, задумываемся о таких вещах и судим о них правильно. Ты была в церкви?

— Я иду туда, — ответила девочка.

— Там есть старый колодец, — продолжал могильщик, — под самой колокольней — глубокий, темный, гулкий. Сорок лет назад стоило только размотать веревку до первого узла, и ведро уже плескалось в холодной черной воде. Мало-помалу она начала убывать, и пришлось завязать второй узел — пониже, иначе ведро болталось пустое. Прошло десять лет, вода опять убыла, завязали третий узел. А еще через десять колодец совсем пересох. Теперь если размотать веревку до отказа, ведро загремит, ударившись о сухое дно, да на такой глубине, что сердце екнет и невольно отшатнешься, чтобы не упасть туда.

— Как там, наверно, страшно ночью! — воскликнула девочка, напряженно вглядываясь в старика и ловя каждое его слово. Ей казалось, будто она сама стоит у того колодца.

— Ведь такой колодец все равно что могила! — продолжал ее собеседник. — Самая настоящая могила! А кто из наших стариков призадумался над тем, что и у нас силы убывают с каждой весной и жизни остается все меньше и меньше? Никто!

— А сколько лет вам самому? — невольно спросила девочка.

— Стукнет семьдесят девять — будущим летом.

— И вы все еще работаете, когда позволяет здоровье?

— Работаю ли? Ну, еще бы! Посмотрела бы ты, какие я здесь сады развел. Взгляни в окно. Вот этот клочок земли я перекопал и засадил собственными руками. К будущей осени деревья так разрастутся, что неба не увидишь. Да и зимой дел у меня тоже хватает.

С этими словами он открыл шкаф, стоявший рядом с его стулом, и достал оттуда несколько маленьких деревянных шкатулок, украшенных несложной резьбой.

— Любители старины покупают у меня эти безделушки на память о нашей церкви и наших развалинах. Я делаю их из того, что есть под рукой, — из обрезков дуба, а то из старых гробов, уцелевших в склепах. Вот как раз такой сундучок — видишь кованые уголки? На это пошли медные надгробные дощечки, на которых и надписи нельзя было прочесть. Сейчас у меня мало этих вещиц, а к лету все полки ими заставлю.

Восхищенная его работой, девочка похвалила ее и вскоре ушла, раздумывая по пути, почему же этот старик, почерпнувший из своей работы и из всего, что его окружало, такую суровую мораль, не хочет применить ее к себе и, твердя о бренности человеческой жизни, как будто не сомневается в собственном бессмертии. Впрочем, вдумавшись, она поняла, что таким сотворило человека милосердное провидение и что старый кладбищенский сторож, строящий планы на будущее лето, ничем не отличается от других людей.

Погруженная в свои мысли, Нелл подошла к церкви. Подобрать в связке ключ от ее дверей оказалось нетрудно, так как все они были с надписанными ярлычками из пожелтевшего пергамента. Ключ повернулся в замке с глухим звоном, и когда Нелл затворила за собой дверь и робкими шагами вошла в церковь, гулкое эхо, прокатившееся под высокими сводами, заставило ее вздрогнуть.

Если тишина и покой скромной деревушки так глубоко проникли в сердце Нелл потому, что путь сюда, который измерили ее слабеющие ноги, был тяжел и мрачен, то как же взволновалась девочка, очутившись одна в торжественном безмолвии этого храма, где дневной свет, проникающий в глубокие проемы окон, казался седым от старости, где в воздухе стоял запах земли и плесени — еле уловимый запах тления, реющего под этими сводами и между колонн, словно дыхание минувших веков! Нелл увидела здесь щербатые плиты, так давно истертые ногами благочестивых паломников, что время, кравшееся по их стопам, успело стереть эти следы и искрошить самый камень. Она увидела здесь гнилые стропила, обрушившиеся арки, обнаженную кладку стен, скромную могильную насыпь, горделивую гробницу, на которой уже нельзя было разобрать эпитафии. И все это — мрамор, камень, железо, дерево и прах, — все служило как бы общим памятником разрушению и гибели. Творения бога и человека — и лучшие и худшие, и самые простые и самые пышные, и величественные и убогие все делило общую участь, все говорило сообща об одном и том же.

В одном из приделов церкви была когда-то рыцарская часовня, и там, опоясанные мечами, закованные в латы, как и при жизни, сложив на груди руки, скрестив ноги, покоились на каменных ложах статуи рыцарей — участников крестовых походов. Около некоторых гробниц на ржавых крюках висело рыцарское вооружение, шлемы, кольчуги. Поломанные, ветхие, они все еще сохраняли свою былую грозность. Так, кровавые деяния людей переживают их, и тяжкие следы войн и насилий остаются на земле и после того, как люди, творившие это зло, давно превратились в прах и тлен.

Девочка села среди застывших в неподвижности надгробных фигур, которые, мнилось ей, сообщали такую тишину этой древней часовне, какой не было больше нигде, — с чувством благоговейного страха, смягченного восхищением, осмотрелась по сторонам и поняла, что теперь ее осенит счастье и покой. Она взяла библию с полки, прочитала несколько страниц, потом опустила книгу на колени и стала думать о грядущих весенних днях, о веселой летней поре, о косых лучах солнца, которые тронут эти спящие фигуры, о листьях, которые будут трепетать в окнах и играть с собственной тенью на освещенных плитах пода, о пении птиц, о распускающихся на воле почках и бутонах, о легком ветерке, который залетит сюда и осторожно шелохнет ветхие хоругви у нее над головой. Часовня наводила на мысли о смерти. Ну что ж! Пусть люди умирают — часовня эта останется. Все, что здесь видит глаз, что слышит ухо, будет и дальше жить с такой же безмятежностью. И разве покоиться здесь сном так уж мучительно?

Девочка медленными шагами, часто оборачиваясь, вышла на воздух, подошла к низенькой двери, которая, очевидно, вела на колокольню, и стала взбираться в темноте по винтовой лестнице, то заглядывая вниз в узкие амбразуры, то поднимая голову к пыльным колоколам, тускло поблескивающим в вышине. Наконец последняя ступенька, и она очутилась на самом верху колокольни.

О, этот внезапный разлив света! Эти чистые краски лесов и полей, убегающих вдаль до голубой линии горизонта! Стада на пастбищах, дым между деревьями, поднимающийся будто откуда-то из-под земли, дети, по-прежнему поглощенные своей игрой, — сколько красоты и мирного счастья было во всем этом! Глядишь, и словно возвращаешься от смерти к жизни и словно ощущаешь свою близость к небу!

Когда она спустилась на паперть и заперла церковные двери, детей на кладбище уже не было. Из школы доносился оживленный гул голосов — ее друг приступил к занятиям в тот день. Вот голоса послышались громче; она оглянулась и увидела, как мальчики гурьбой высыпали на улицу и с веселыми криками разбежались кто куда. «Я рада, что они проходят мимо церкви по дороге в школу. Это очень хорошо», — подумала девочка и, остановившись, представила себе, как их голоса, проникая в часовню, будут постепенно замирать вдали.

В тот день она еще и еще раз украдкой пробралась в церковь почитать все ту же книгу и посидеть наедине со своими спокойными мыслями. И когда сумерки сгустились, когда тени надвигающейся ночи придали еще больше торжественности этой древней обители, она, ничего не боясь, продолжала сидеть в темноте, словно прикованная к месту. Там беглянку и разыскали и увели домой. Весь этот вечер личико у нее было счастливое, хоть и бледное, но когда учитель нагнулся поцеловать ее на ночь, ему показалось, будто он ощутил вкус слез у себя на губах.

Глава LIV

Для бакалавра, погруженного во множество самых разнообразных дел, древние монастырские развалины служили предметом живейшего интереса и неиссякаемым источником радостей. Гордясь ими, подобно многим людям, которые всегда готовы превозносить достопримечательности своего маленького мирка, он взялся за изучение истории этой церкви и проводил не один летний день в ее стенах, не один зимний вечер у камина в доме священника, с увлечением знакомясь со здешними преданиями и легендами.

Поскольку бакалавр не принадлежал к числу беспощадных педантов, срывающих с прекрасной истины даже самые легкие покровы, которые время и пылкая людская фантазия любят набрасывать на эту богиню и которые подчас бывают ей весьма к липу, ибо они, словно воды из ее родника, придают новое очарование прелестям, наполовину утаенным, наполовину угаданным, и пробуждают в человеке интерес и пытливость, а не чувство скуки и равнодушия, — итак, поскольку нашему бакалавру, в противоположность этим суровым и черствым буквоедам, приятно было видеть истину увенчанной скромными полевыми цветами, которые сплетает ей в гирлянды изустное предание и которые обычно чем безыскусственнее, тем свежее, — он осторожно ступал по пыли веков, осторожно касался этой пыли руками, чтобы не разрушить ни одного из воздвигнутых над ней воздушных чертогов, служивших пристанищем добрым, любовным чувствам. Так, например, когда речь однажды зашла о древней каменной гробнице, где, согласно легенде, лежали кости некоего барона, который, опустошив огнем, и мечом многие чужеземные страны, вернулся умирать домой, преисполненный скорби и раскаяния, бакалавр не внял новейшим домыслам ученых археологов, утверждавших, будто бы в этой гробнице схоронен кто-то другой, а тот барон якобы сложил голову на поле брани со скрежетом зубовным и со страшными проклятиями на устах, — нет! он не внял этому и продолжал отстаивать свое, говоря, что легенда не грешит против истины, и что, покаявшись в грехах, барон творил потом много добра и мирно испустил дух, и если только баронам не заказан вход в рай, то, значит, и этот обрел там покой. Точно так же, когда ученые мужи доказывали и утверждали, будто бы потайной склеп в церкви хранит останки отнюдь не той старушки, которая была повешена и четвертована по повелению славной королевы Бесс за то, что она утолила голод и жажду горемычного монаха[75], упавшего без сил у ее порога, бакалавр торжественно и во всеуслышание заявлял, что их церковь приняла прах этой злосчастной старушки и что останки ее, собранные ночью у четырех городских ворот, были тайком доставлены сюда и здесь преданы погребению. Больше того — бакалавр (приходивший в крайнее волнение, как только об этом заходила речь) отрицал величие королевы Бесс и воздавал славу женщине, может быть и самой незаметной во всех королевских владениях, но наделенной отзывчивым и добрым сердцем. Что же касается утверждения, будто бы под надгробной плитой возле паперти похоронен вовсе не тот скряга, который лишил наследства своего единственного сына, а деньги оставил церкви на новые колокола, бакалавр охотно соглашался с этим и даже высказывал сомнение, мог ли такой человек быть родом из здешних мест. Короче говоря, ему хотелось, чтобы каждая надгробная плита, каждая медная дощечка с эпитафией увековечивали память только тех людей, чьи деяния должны были пережить их самих. Обо всех прочих он предпочитал не вспоминать. Пусть лежат в этой освященной земле, но лежат глубоко, так, чтобы мир никогда больше не услыхал их имен.

Устами такого наставника и были преподаны Нелл ее несложные обязанности. Девочка, и без того глубоко потрясенная спокойным величием церкви и мирной прелестью окружающих ее мест — древние развалины среди вечно юной природы, — внимательно слушала его рассказы и проникалась уверенностью, что здесь все овеяно добром и благостной чистотой. Это был мир, куда не имели доступа ни грех, ни горе, — безмятежный приют, где не было места злу.

Познакомив Нелл с историей чуть ли не каждой могилы и каждой надгробной плиты, бакалавр повел ее в древнюю подземную часовню, от которой остались теперь только унылые голые стены, и рассказал, как она освещалась в прежние времена, когда здесь был монастырь, и как среди подвешенных к потолку светильников, среди кадил с благовонными курениями, среди блистающих золотом и серебром парчовых одеяний, среди изображений святых и блеска драгоценных каменьев, под этими низкими сводами звучал в полуночный час хор старческих голосов, и монахи в капюшонах, преклонив колена, шептали молитвы и перебирали четки. Из подземелья он снова вывел Нелл наверх и показал ей высокие узкие галереи вдоль стен, где монахини, еле различимые снизу в своих темных одеждах, скользили бесшумными шагами и, словно мрачные тени, останавливались и прислушивались к песнопениям. Он рассказал ей, как рыцари, статуи которых покоились на гробницах, носили доспехи, ржавеющие теперь по стенам возле их могил, вот это шлем, это щит, это латная рукавица, — и как они, взяв меч в обе руки, размахивали им над головой, и как убивали с одного удара вот такими железными булавами. Девочка запомнила каждое слово из его рассказов, и ей часто снилось все это, и, просыпаясь среди ночи, она поднималась с постели и смотрела на церковь в смутной надежде, что в этих темных окнах вспыхнет свет и ветер донесет до нее величавые раскаты органа и звуки молитвенных напевов.

Дряхлому сторожу скоро полегчало, и он снова стал выходить. От него девочка тоже узнала много нового для себя, хотя рассказы этого старика были несколько иного порядка. Работать он еще не мог, но однажды, когда на кладбище понадобилась свежая могила, пришел посмотреть, как ее роют. В тот день старику, видно, хотелось поболтать, и Нелл вступила с ним в разговор, сначала стоя рядом, а потом сев на траву и подняв к нему свое серьезное личико.

Человек, выполнявший на этот раз работу кладбищенского сторожа, был немного старше его и все же казался гораздо бодрее. Правда, он плохо слышал, и когда сторож (которому, наверно, потребовалось бы целых полдня, чтобы пройти милю, да и то лишь в случае крайней нужды), когда сторож заговорил с ним, девочка уловила в его словах оттенок не то раздражения, не то жалости к немощам товарища, точно сам он был невесть какой молодец и здоровяк.

— Мне грустно смотреть на вашу работу, — сказала Нелл, подходя к ним. — Я не знала, что у нас кто-то умер.

— Покойница из другой деревни, милочка, — ответил сторож. — За три мили отсюда.

— Она была молодая?

— Д-да… — сказал он. — Года шестьдесят четыре, что ли. Дэвид, сколько ей? Ведь не больше шестидесяти четырех?

Дэвид, усердно налегавший на заступ, не расслышал вопроса. Сторож не мог ни дотянуться до своего подручного костылем, ни встать без посторонней помощи и, чтобы привлечь его внимание, бросил горсть земли и угодил ему прямо в красный ночной колпак.

— Ну, что еще? — буркнул Дэвид, подняв голову.

— Сколько лет было Бекки Морган? — спросил сторож.

— Бекки Морган? — повторил Дэвид.

— Да, — сказал сторож, добавив негромко соболезнующим и вместе с тем брюзгливым тоном: — Глохнешь ты, Дэви, совсем глохнешь!

Дэвид распрямил спину, вынул из кармана специально припасенный черепок и задумчиво провел им по заступу, счищая с него прах бог знает скольких Бекки Морган.

— Дай сообразить, — проговорил он. — Я видел вчера надпись на гробе… Семьдесят девять, что ли?

— Быть того не может! — воскликнул сторож.

— Нет, верно, — со вздохом сказал Дэвид. — Я еще подумал: а ведь она наша ровесница. Да… семьдесят девять.

— А ты не перепутал? — спросил сторож, заметно заволновавшись.

— Что? Повтори, я не расслышал.

— Экий глухарь! Как есть глухарь! Я говорю, ты цифру правильно запомнил?

— Конечно, — ответил Дэвид. — Чего тут не запомнить?

— Начисто оглох, — пробормотал сторож себе под нос. — И скоро совсем из ума выживет.

Девочка удивилась, почему он вдруг пришел к такому выводу, ибо, по правде говоря, Дэвид казался ничуть не глупее и уж во всяком случае гораздо крепче его. Но сторож больше ничего не сказал, и она заговорила о другом.

— Вы рассказывали, что вам приходится и садовничать. А здесь вы сажали что-нибудь?

— Где, на кладбище? — спросил он. — Избави боже!

— Откуда же тут цветы и кустарник? Вон хотя бы на тех могилах? Я думала, это вы посадили… правда, растут они плохо.

— Растут как бог велит, — сказал сторож, — а он милостив, не дает им цвести здесь.

— Почему? Я вас не понимаю.

— А потому, что цветы эти посажены на могилах тех, у кого были верные, любящие друзья.

— Так я и думала! — воскликнула девочка. — И это очень хорошо!

— Подожди, — остановил ее сторож. — Ты сначала посмотри на них. Головки-то они повесили, чахнут, вянут. Догадываешься почему?

— Нет.

— Потому, что память о тех, кто лежит в этих могилах, живет недолго. Посадят люди здесь какие-нибудь растения, и на первых порах холят их, присматривают за ними и утром, и днем, и вечером. Потом, глядишь, стали захаживать сюда раз в день, потом раз в неделю, раз в месяц, потом когда придется, а там и вовсе след их простыл. Такие знаки памяти недолговечны. Летние цветы и те живут дольше.

— Как горько это слышать! — сказала девочка.

— Вот и приезжие господа тоже так говорят, — продолжал старик, покачивая головой. — А по-моему, напрасно. Бывало, скажут мне: «Какой у вас здесь красивый обычай — засаживать могилы цветами! Но на них грустно смотреть — почему они сохнут, умирают?» А я им отвечаю: «Прошу меня извинить, но, по моему разумению, это хороший признак: значит, живым неплохо живется». И это верно. Такова уж природа человеческая.

— А может быть, живые смотрят на голубое небо днем и на звезды ночью и думают, что мертвые там, а не в могилах, — проникновенным голосом сказала девочка.

— Может быть, — неуверенно ответил сторож. — Может, и так.

«Так или не так, — мысленно сказала себе девочка, — пусть на этих могилах будет мой сад. Кому помещает, если я стану ухаживать за ними, а сколько радости это принесет мне!» Кладбищенский сторож не заметил, как вспыхнуло ее лицо, как увлажнились глаза, и, повернувшись к старику Дэвиду, окликнул его. Возраст Бекки Морган явно не давал ему покоя, хотя девочка не могла понять, почему.

Дэвид внял зову только после второго или третьего оклика. Бросив работу, он оперся о заступ и поднес ладонь к уху.

— Ты меня звал?

— А я все думаю, Дэви, — заговорил сторож, — ведь ей, — он показал на могилу, — пожалуй, больше было, чем нам с тобой.

— Семьдесят девять, — ответил Дэвид, грустно опустив голову. — Говорю тебе, я сам видел.

— Мало что ты видел! — проворчал сторож. — Женщины часто скрывают свои года.

— А ведь правда! — воскликнул Дэвид, и глаза у него заблестели. — Бекки Морган, наверно, старше!

— Ну, еще бы! Ты вспомни, какая она была дряхлая. Мы с тобой казались перед ней мальчишками.

— Дряхлая, дряхлая! — подхватил Дэвид. — Правильно! Совсем дряхлая!

— И ведь она долгие годы такая была. Вот ты и сообрази, неужто же ей всего только семьдесят девять исполнилось? Выходит, наша ровесница?

— Лет на пять была старше по крайней мере!

— На пять? Клади все десять. Ей добрых восемьдесят девять было. Я-то помню, когда ее дочь померла. Восемьдесят девять верных, а туда же — целый десяток себе скинула. Вот она суета-то человеческая!

Его товарищ не поскупился подбавить собственных размышлений на эту благодарную тему, и, приводя одно веское доказательство за другим, они договорились до того, что покойнице, по их подсчетам, выходило уже не восемьдесят девять лет, в чем и сомнений быть не могло, а чуть ли не все сто. Когда вопрос этот был окончательно выяснен к их обоюдному удовольствию, сторож встал с помощью своего товарища.

— Еще простудишься здесь, а мне надо поберечься… до будущего лета, — сказал он и заковылял прочь.

— Что? — спросил Дэвид. — Совсем, бедняга, оглох! — воскликнул сторож. — Прощайте!

— Эх! — вздохнул Дэвид, глядя ему вслед. — Сдает старик, быстро сдает — не по дням, а по часам.

И с этими словами они расстались — каждый в полной уверенности, что товарищ дряхлее его, и оба чрезвычайно довольные своей бесхитростной выдумкой насчет Бекки Морган, кончина которой больше не будет служить им неприятным напоминанием о собственном возрасте по крайней мере еще лет десять.

Девочка постояла несколько минут, глядя, как глухой Дэвид выбрасывает заступом землю из могилы, и часто останавливается, чтобы откашляться и перевести дух, послушала, как он бормочет, посмеиваясь, что кладбищенский сторож совсем никуда не годится, потом повернулась в раздумье, пошла в глубь кладбища и вдруг увидела учителя, который сидел на зеленом могильном холмике, с книгой в руках.

— Ты, Нелл? — весело крикнул он, закрывая книгу. — Как приятно тебя видеть на воздухе, под лучами солнца. Я боялся, что ты опять сидишь в церкви.

— Боялись? — переспросила девочка, садясь рядом с ним. — А разве это плохо?

— Нет, нет! — сказал учитель. — Но иной раз надо же и развлечься… Не качай головой, не смотри на меня с такой грустной улыбкой.

— Грустной? Нет, я не грущу. Если бы вы знали, как мне хорошо! Счастливее меня нет никого на свете!

В порыве благодарности девочка взяла его руку в свои и нежно сжала ее.

— В этом воля божия, — помолчав, сказала она.

— В чем?

— Во всем! Во всем, что мы видим вокруг себя. Но кто из нас загрустил теперь? Смотрите — я улыбаюсь.

— Я тоже, — сказал учитель. — Улыбаюсь при мысли о том, сколько раз мы с тобой еще будем весело смеяться, гуляя здесь. Ты с кем-то разговаривала сейчас?

— Да, — ответила девочка.

— И этот разговор навел тебя на печальные мысли? Наступило долгое молчание.

— Почему? — мягко спросил учитель. — Расскажи, поделись со мной.

— Мне больно… мне очень больно… — сквозь слезы проговорила девочка, — что память об умерших исчезает так быстро.

— Неужели ты думаешь, — сказал учитель, поймав ее взгляд, скользнувший по кладбищу, — что неприбранные могилы, засохшие деревья, увядшие цветы говорят о равнодушии, о холодном пренебрежении? Неужели ты думаешь, что далеко отсюда не совершаются дела, которые служат лучшим памятником умершим? Нелл, Нелл! Может быть, в эту самую минуту зреют высокие мысли и творятся благие деяния в честь тех, кто погребен в этих забытых, как нам кажется, могилах.

— Довольно, довольно! — быстро проговорила девочка. — Я все поняла! Как я могла не почувствовать этого раньше, зная вас!

— Все то чистое, доброе, что уносит смерть, никогда не забывается, никогда! — воскликнул учитель. — Во что же иначе нам верить, как не в это! Дети, невинные младенцы, с первым лепетом на устах умирающие в колыбели, будут жить в людских помыслах и добрых поступках, даже если их тела испепелил огонь, поглотила морская пучина. Каждый ангел, умноживший собой небесное воинство, творит добро на земле руками тех, кто любил его при жизни. Забвение! О, если бы мы могли знать, какие источники питают добрые поступки людей, смерть показалась бы нам прекрасной, ибо сколько милосердия, сколько благодеяний и светлых душевных порывов расцветает на могилах!

— Да, да! — прошептала девочка. — Это правда, я знаю. И может ли быть иначе, если ваш маленький ученик живет во мне новой жизнью! Друг мой! Добрый, дорогой друг! Как вы меня утешили!

Учитель не проронил ни слова и молча склонился к ней, потому что сердце его было переполнено.

Они все еще сидели вдвоем на том же могильном холмике, когда к ним подошел дед Нелли, — но тут на колокольне пробили часы, и учитель ушел в школу, успев обменяться с ним только несколькими словами.

— Хороший человек, — сказал старик, глядя ему вслед. — Добрый человек. Он нас не обидит. Наконец-то нам ничто не грозит — правда, Нелл? Мы никуда отсюда не уйдем.

Девочка покачала головой и улыбнулась.

— Ей надо отдохнуть, — продолжал старик, гладя внучку по щеке. — Бледная… такая бледная. Раньше была совсем другая, — Когда? — спросила девочка.

— Правда… когда? — пробормотал он. — Сколько недель назад? Хватит ли у меня пальцев на руках, чтобы подсчитать? Нет, лучше не думать об этом. Что прошло, то прошло.

— И хорошо, что прошло, — сказала девочка. — Мы забудем то время, а если и вспомним когда-нибудь, то лишь как о дурном сне, который давно миновал.

— Те!.. — шепнул старик, быстро протянув к ней руку, и оглянулся через плечо. — Не вспоминай о том сне, что принес нам столько горя. Здесь такие сны не снятся. Им нет места среди мира и тишины. Не надо думать о снах, не то они снова будут мучить нас. Глубоко запавшие глаза… худое личико… дождь, стужа, холод… и это еще не самое страшное… Нет, забудем, забудем все, иначе мы и здесь не найдем покоя!

«Боже! Благодарю тебя! — мысленно воскликнула девочка. — Благодарю, что перемена в нем совершилась!» — Останемся здесь, — продолжал старик, — и ты не услышишь от меня ни слова жалобы, я буду покорен тебе во всем. Только не прячься, не бросай меня одного! Позволь мне всегда быть с тобой, Нелл! Верь мне!

— Я прячусь, бросаю тебя одного? — сказала девочка, заставив себя рассмеяться. — Да ты шутишь! Дедушка, милый! Посмотри вокруг себя — вот это будет наш сад. Тут хорошо, правда? И мы завтра же примемся с тобой за работу.

— Как ты славно придумала! — воскликнул он. — Смотри же не забудь, — завтра!

Кто мог бы радоваться больше старика, когда на следующий день они принялись за работу? Кто, кроме него, мог бы не сознавать, на какие мысли наводит это место! Они принялись очищать могилы от зарослей бурьяна и крапивы, пропалывать чахлые ростки и кустики, сметать с дерна засохшие листья и траву. В самый разгар работы Нелл подняла глаза и увидела бакалавра, который сидел неподалеку, на перелазе у изгороди, и молча наблюдал за ними.

— Доброе дело, — сказал он, кивком отвечая на реверанс девочки. — И вы столько успели за одно утро?

— Это только начало, сэр, — ответила она, потупившись.

— Доброе дело, доброе дело! — повторил бакалавр. — Но вы убираете лишь те могилы, где схоронены дети, юноши и девушки?

— Постепенно дойдем и до остальных, сэр, — чуть слышно проговорила Нелл, не глядя на него.

Само по себе это как будто ничего не значило и могло объясняться чистой случайностью или же бессознательной любовью Нелл ко всему юному. Но старика, не замечавшего раньше, чьи могилы они убирают, поразили слова бакалавра. Он быстро оглядел кладбище, потом перевел взор на внучку, привлек ее к себе и стал уговаривать, чтобы она отдохнула. Какие-то давно забытые мысли шевельнулись у него в мозгу. Они не исчезали, подобно многим другим, может быть, более тяжелым, но появлялись снова и слова и весь этот день и следующий. Как-то раз, когда они вместе были на кладбище, Нелл заметила, что дед поминутно бросает на нее тревожные взгляды, точно борясь с какими-то мучительными сомнениями или стараясь сосредоточиться на какой-то мысли, и спросила, что с ним. Но он ответил: «Нет, ничего», — и, прижав внучку к груди, стал гладить ее бледные щеки и приговаривать вполголоса, что его Нелл день ото дня крепнет, набирается сил и скоро будет совсем взрослой девушкой.

Глава LV

С той поры старик был полон неустанных забот о внучке, и думы о ней не покидали его ни на минуту. Есть струны в сердце человека — неожиданные, странные, которые вынуждает зазвучать иной раз чистая случайность; струны, которые долго молчат, не отзываясь на призывы самые горячие, самые пылкие, и вдруг дрогнут от непреднамеренного легкого прикосновения. В умах самых косных или по-детски неразвитых спят мысли, и, пожалуй, никакое уменье, никакая опытность не вызовут их к жизни, если они не проявятся сами, подобно тем великим истинам, что ненароком открываются исследователю, когда он ставит перед собой наиболее ясную и наиболее простую цель. С той поры старик уже не забывал о беззаветной преданности внучки, стоившей ей стольких сил. В тот день, отмеченный, казалось бы, таким незначительным событием, он, мирившийся раньше с тем, что девочка терпит лишения и невзгоды, он, видевший в ней лишь товарища по злоключениям, которые заставляли его сокрушаться над своей долей не меньше, чем над долей внучки, — в тот день он понял, скольким обязан ей, понял, до чего страдания довели ее! И с тех пор и до самого конца ни разу, ни единого разу не отвлекся он себялюбивыми заботами и попечениями о собственном благополучии от мыслей о дорогом ему существе.

Он ходил за ней всюду, дожидаясь, когда она захочет отдохнуть, опершись на его руку; он сидел в уголке у камина, не сводя с нее глаз, ловя миг, когда она поднимет голову и улыбнется ему, как встарь; он выполнял тайком ту несложную работу по дому, которая так утомляла ее; он вставал холодными, темными ночами и мог подолгу сидеть, сгорбившись, у ее кровати, держа ее руку в своей, прислушиваясь к ее сонному дыханию. И лишь тот, кому ведомо все, знал, какая горячая любовь, какие надежды и опасения таились в расстроенном уме несчастного старика и какая перемена произошла в нем за эти дни.

Недели бежали одна за другой, и слабеющая девочка иногда проводила целые вечера, на кушетке у камина, хотя теперь ничто не утомляло ее. Учитель приносил книги и читал ей вслух, и редкий вечер проходил без того, чтобы бакалавр не заглянул к ним и не сменил чтеца. Старик сидел тут же и слушал, плохо улавливая смысл повествования, но не отрывая взгляда от девочки, и когда на губах ее появлялась улыбка, лицо светлело, он хвалил прочитанное и проникался нежным чувством даже к самой книге. Если же бакалавр начинал рассказывать что-нибудь и рассказ его забавлял девочку (впрочем, иначе не могло и быть), старик мучительно старался запомнить каждое слово, а иной раз украдкой выходил за бакалавром и смиренно просил повторить то или иное место, чтобы получше сохранить его в памяти и заслужить потом улыбку Нелл.

Но, к счастью, такие вечера были редкостью, потому что девочка стремилась на воздух, в свой торжественно тихий сад. Ей приходилось также водить посетителей, приезжавших осматривать церковь. И те, кто побывал здесь, рассказывали другим о юной привратнице, и эти рассказы привлекали сюда все больше и больше народу, так что даже в это время года в деревню почти каждый день наезжали гости. Старик следовал за ними поодаль, прислушиваясь к дорогому ему голосу, а когда посетители, простившись с Нелли, выходили из церкви, подступал к ним поближе или стоял с непокрытой головой у калитки, ловя обрывки их разговоров.

Все хвалили девочку за ее ум и красоту. И как же старик гордился внучкой! Но что же эти посторонние люди часто добавляли к своим похвалам, разрывая ему сердце на части, почему он так горько плакал, забившись куда-нибудь в темный угол? Увы! Даже посторонние, те, кто любовался ею лишь минуту и, уехав отсюда, на другой же день забывал о ее существовании, — даже они видели это, даже они скорбели о ней, даже они сочувственно прощались со стариком и, уходя, перешептывались между собой.

И жители деревушки, среди которых не было ни одного, кто не успел бы полюбить бедняжку Нелл, относились к ней так же: с нежностью, с сочувствием, возраставшим со дня на день. Даже школьники — беспечные, легкомысленные школьники — души не чаяли в этой девочке. Самые озорные из них вешали нос, если им не удавалось повстречать Нелл по дороге в школу, и сворачивали с пути, чтобы справиться о ней у решетчатого окошка. И когда Нелл сидела в церкви, они, случалось, осторожно заглядывали в отворенные двери, но никогда не заговаривали с ней первые, а дожидались, пока она сама не выйдет к ним. В этой девочке чувствовалось что-то такое, что поднимало ее надо всеми.

И каждое воскресенье повторялось одно и то же. Здешние прихожане были все из бедных поселян, так как в замке, давно превратившемся в развалины, никто не жил и на семь миль кругом стояли только скромные деревушки. В церкви, в дни служб, Нелл привлекала к себе всеобщее внимание. На паперти вокруг девочки собиралась толпа; дети цеплялись за ее платье; старики и старухи ласково здоровались с ней, отвлекаясь от своих пересудов. Все они, и стар и млад, считали своим долгом обратиться к девочке с дружеским словом привета. Многие, кто жил мили за три, за четыре отсюда, приносили ей маленькие подарки; те, кто был победнее, попроще, ограничивались добрыми пожеланиями.

Нелл разыскала детей, игравших на кладбище в тот день, когда она впервые посетила его. Мальчик, который рассказывал о своем брате, особенно полюбился ей, и они часто сидели рядышком в церкви или поднимались вдвоем на колокольню. Мальчик помогал ей всем, чем мог, — во всяком случае так ему думалось, — и вскоре между ними завязалась крепкая дружба.

Как-то днем, когда Нелл сидела на своем обычном месте в церкви, погруженная в чтение, этот малыш прибежал туда весь в слезах, положил ей руки на плечи, минуту пристально смотрел на нее, потом вдруг порывисто обнял за шею.

— Что с тобой? — спросила Нелл, гладя его по голове. — Что случилось?

— Она еще не такая! — крикнул мальчик и прижался к ней еще теснее. — Не такая! Нет, нет!

Девочка с изумлением посмотрела на него, откинула ему волосы со лба и, целуя, спросила, что все это значит.

— Не уходи к ним, Нелли! — взмолился мальчик. Их никто не видит. Они не могут ни поиграть, ни поговорить с нами. — Оставайся такой, как есть! Такая ты лучше!

— Я не понимаю тебя, — сказала девочка. — Объясни.

— Все говорят, — начал он, заглядывая ей в глаза, — будто ты станешь ангелом, прежде чем птицы опять запоют весной. Скажи! Ведь это неправда! Нелл, не уходи от нас! Я знаю, там, на небе, так светло, но все равно, не уходи, не уходи туда!

Девочка поникла головой и закрыла лицо руками.

— Она сама не хочет! — сквозь слезы радостно воскликнул мальчик. — Ты никуда не уйдешь! Ты же знаешь, как мы будем жалеть тебя! Скажи, что останешься с нами, Нелл! Скажи, скажи!

Он молитвенно сложил руки и опустился перед ней на колени.

— Посмотри на меня, Нелл! Скажи, что не уйдешь! Тогда я буду знать, что это все неправда, и перестану плакать. Скажи «да», Нелл!

Но голова девочки была по-прежнему опущена, лицо закрыто ладонями — она молчала… слышались только ее рыдания.

— Добрые ангелы будут рады, что ты не ушла к ним, а осталась среди нас, — снова заговорил мальчик, пытаясь завладеть ее руками. — Вилли ушел туда, но он никогда бы так не сделал, если б знал, как мне скучно без него в нашей кроватке.

И все же девочка не могла вымолвить ни слова ему в ответ и плакала так, будто сердце у нее разрывалось на части.

— Зачем тебе уходить, Нелл? Ты же сама будешь горевать, когда услышишь, что мы плачем здесь. Все говорят, будто Вилли теперь на небе и будто там вечное лето, но я-то знаю, как ему грустно, когда я ложусь на его могилку, а он не может поцеловать меня. Если ты все-таки уйдешь, Нелл, — он прижался к ней щекой и погладил ее по лицу, — будь ласкова с ним, ради меня. Скажи ему, что я люблю его по-прежнему, скажи, как я любил тебя. И если вам будет хорошо там вдвоем, я постараюсь не плакать и никогда ничем не огорчу вас.

Наконец он отвел ее руки от лица и обвил ими свою шею. Наступило молчание, оба они плакали; но вот Нелл улыбнулась ему и тихим, мягким голосом сказала, что никуда не уйдет и останется его другом, до тех пор пока господь позволит им быть вместе. Он радостно захлопал в ладоши, повторяя: «Спасибо, спасибо, Нелл!» — и когда она попросила его молчать о том, что произошло между ними, твердо пообещал никому ничего не рассказывать.

И, насколько девочка знала, он исполнил свое обещание и, став с тех пор ее неизменным спутником во всех прогулках, молчаливым свидетелем ее раздумий, не напоминал ни единым словом о том разговоре, который, как он чувствовал, почему-то причинил ей боль. Но сомнения все-таки не покидали его, и он часто приходил к дому Нелл даже темными вечерами, не переступая порога, робко справлялся о ней, а когда ему предлагали войти, садился на низенькую скамейку у ее ног и сидел тихо-тихо до тех пор, пока за ним не прибегали из дому. Спозаранку он уже появлялся у ее окошка и спрашивал, здорова ли она, и потом с утра до вечера ходил за ней по пятам, забывая и товарищей и свои игры с ними.

— Верный у тебя дружок, — сказал ей как-то кладбищенский сторож. — А как он убивался, когда у него помер старший брат… Старший! Чудно и называть так семилетнего малыша!

Девочка вспомнила свой разговор с учителем и почувствовала, что правда, заключавшаяся в его словах, осеняет и этого ребенка.

— С тех пор он хоть иной раз и развеселится, а все больше тихий, смирный, — продолжал сторож. — Бьюсь об заклад, что вы с ним уже побывали у старого колодца!

— Нет, — ответила девочка. — Мне незнакома та часть церкви, я боюсь и близко туда подходить.

— Пойдем со мной, — сказал он. — Я там с малых лет все знаю. Пойдем!

Они сошли по узкой лестнице в подземелье и остановились под его мрачными темными сводами.

— Вот это место, — сказал сторож. — Ну-ка, открой крышку да держись за меня, не то упадешь. Мне самому трудно нагибаться — годы не позволяют… то есть не годы, а ревматизм.

— Как здесь темно и страшно! — воскликнула девочка.

— А ты туда посмотри, — сказал старик, показывая вниз.

Девочка заглянула в колодец.

— Будто могила, — сказал старик.

— Да… могила, — ответила девочка.

— По-моему, он только для того и был вырыт, чтобы здесь стало еще страшнее и чтобы монахи усерднее молились богу. Скоро его закроют наглухо, замуруют.

Девочка стояла, задумчиво глядя в глубь колодца.

— Посмотрим, чьи беззаботные головы покроет земля к тому времени, когда здесь будет непроглядная тьма. Замуруют его… будущей весной.

«Весной снова запоют птицы, — думала Нелл, стоя у своего окошка и не сводя глаз с заходящего солнца. — Весна! Какая это прекрасная и радостная пора!»

Глава LVI

Дня через два после чаепития, устроенного Квилпом в «Дебрях», мистер Свивеллер в положенный час вошел в контору Самсона Брасса, удостоверился, что, кроме него, в этом Храме Прямодушия[76] никого нет, швырнул шляпу на стол и, вынув из кармана узкий лоскутик черного крепа, начал прикреплять его к тулье поверх ленты. Приладив это дополнительное украшение, он полюбовался своей работой и снова надел шляпу — несколько набекрень, чтобы придать себе еще более траурный вид, потом, чрезвычайно довольный собой, сунул руки в карманы и размеренным шагом стал прохаживаться по конторе.

— Со мной всегда так случается, — говорил мистер Свивеллер, — всегда! Мечты мои косил злой рок, таков удел мой с детских лет — взлелеешь нежный ты цветок, и он увял, цветка уж нет. Пленит ли сердце мне газель, лаская взор мой красотой, я поднесу к устам свирель[77], — а глядишь, эта газель взяла да и выскочила замуж за какого-нибудь огородника.

Удрученный такими мыслями, мистер Свивеллер остановился у кресла для клиентов и упал в его распростертые объятия.

— По-видимому, такова жизнь, — сказал Ричард с покорной усмешкой. — Ну, разумеется! Чему же тут удивляться? Меня это вполне устраивает. Я буду носить, — добавил он, опять снимая шляпу и глядя на нее так свирепо, словно только соображения меркантильного порядка мешали ему дать ей пинка ногой, — я буду носить эту эмблему женского вероломства в память о той, кто одарила меня счастьем, увы, мимолетным, за кого я уже не буду поднимать чашу с вином искрометным и по чьей милости мне до конца моих недолгих дней суждена разлука с морфеем благодатным. Ха-ха-ха!

Здесь необходимо отметить следующее, на тот случай, если такое завершение монолога покажется кому-нибудь несуразным: мистер Свивеллер рассмеялся отнюдь не весело и не радостно (это действительно шло бы в разрез с его мрачными мыслями); находясь в несколько взвинченном состоянии, он исполнил то, что именуется в мелодрамах «сатанинским хохотом», ибо этот самый сатана, по-видимому, всегда хохочет по слогам и всегда ровно в три слога, ни больше ни меньше, о чем мы и считаем нужным упомянуть особо, поскольку это является отличительной чертой всего сатанинского племени.

Зловещие звуки едва успели стихнуть, и мистер Свивеллер все еще сидел, насупившись, в кресле для клиентов, как вдруг в конторе затренькал колокольчик, или, скажем лучше, применяясь к ощущениям нашего героя, раздался похоронный колокольный звон. Бросившись со всех ног отпирать дверь, мистер Свивеллер увидел за ней выразительную физиономию мистера Чакстера и обменялся с ним братским приветствием.

— Вы дьявольски рано осчастливили своим присутствием сие злачное место! — сказал этот джентльмен, балансируя на одной ноге и непринужденно потряхивая другой.

— Да, раненько, — согласился Дик.

— Раненько? — повторил мистер Чакстер, с той изящной небрежностью, которая так шла к нему. — Ну еще бы! Да известно ли вам, любезный мой друг, который час? Половина десятого утра, минута в минуту.

— Может, зайдете? — спросил Дик. — Я в одиночестве. Свивеллер соло. Теперь пора…

— Ночного колдовства…

— Когда гробы стоят отверсты…

— И по кладбищам бродят мертвецы.[78] Закончив этот обмен цитатами, оба джентльмена величественно выпрямились, после чего перешли на прозу и удалились в контору. Такие поэтические взлеты, свойственные всем Блистательным Аполлонам, связывали их между собой тесными узами и помогали им хотя бы ненадолго отрываться от холодной скучной земли.

— Ну, как поживаете, мой прекрасный? — спросил мистер Чакстер, садясь на табуретку. — Мне надо было заехать в Сити по одному личному делу, и я не мог пройти мимо, не заглянув к вам, хотя, клянусь честью, не ожидал застать вас здесь в такую несусветную рань.

Мистер Свивеллер выразил ему свою признательность за столь лестное внимание, и, когда из дальнейшей беседы выяснилось, что он чувствует себя превосходно и что мистер Чакстер тоже не может пожаловаться на нездоровье, оба джентльмена, по обычаю древнего братства, к которому они принадлежали, исполнили припев популярного дуэта «Все отменно хорошо»[79], закончив его длинной трелью.

— Что новенького? — осведомился Ричард.

— В городе тишь да гладь, друг мой, как на поверхности голландской печки, — ответил мистер Чакстер. — Новостей нет. Кстати, ваш жилец в высшей степени странная личность. Перед ним пасует самый острый ум. Первый раз такого вижу.

— А что он натворил? — поинтересовался Дик.

— Клянусь вам, сэр! — воскликнул мистер Чакстер, вынимая из кармана табакерку, крышку которой украшала лисья голова, искусно вырезанная из меди. Этот человек — полнейшая загадка, сэр! Представьте, он подружился с нашим практикантом! Наш Авель существо совершенно безвредное, но мямля и размазня, каких свет не создавал. Тебе захотелось водить с кем-нибудь компанию — допустим. Так почему же не сойтись с человеком который разбирается в кое-каких вопросах и от которого можно понабраться и ума и хороших манер? У меня есть свои недостатки, сэр…

— Бросьте, бросьте! — перебил его мистер Свивеллер.

— Нет, есть! И никто другой не отдает себе такого полного отчета в своих недостатках, как ваш покорный слуга. Но, — подчеркнул мистер Чакстер, — я не робкого десятка. Мои злейшие враги — а у кого их нет, сэр? никогда не упрекали меня в робости. И скажу вам по чести, сэр, если бы мне было отпущено судьбой столько же привлекательных качеств, сколько их есть у нашего практиканта, я украл бы где-нибудь головку честерского сыра, привязал бы ее себе на шею и утопился. Жил, покрытый позором, так и умирай позорной смертью! Вот как я на это смотрю, сэр!

Мистер Чакстер умолк, постучал указательным пальцем по лисьему носу, взял понюшку табаку и в упор посмотрел на мистера Свивеллера, словно говоря: «Думаете, я чихну? Жестоко ошибаетесь!» — И ваш жилец не только подружился с Авелем, — продолжал мистер Чакстер, — но завел знакомство с его отцом и матерью. Как вернулся из этой своей сумасбродной поездки, так прямо к ним — к ним домой! Кроме того, ваш жилец благоволит к пройдошливому юнцу, и он теперь наверняка повадится ходить сюда чуть не каждый день, в чем вы сами убедитесь. Со мной же, помимо обычных «здрасте, прощайте», за все время не сказал и двух слов. И доложу вам, сэр, — заключил мистер Чакстер, сокрушенным покачиванием головы давая понять, что всякому долготерпению есть предел, — от всего этого решительно отдает дурным тоном, и если бы не мой патрон, который без меня как без рук, я счел бы за лучшее порвать с конторой. Это был бы самый правильный выход из положения.

Мистер Свивеллер, сидевший на табуретке против своего друга, в знак сочувствия помешал кочергой в камине, но промолчал.

— Что же касается пройдошливого юнца, сэр, — пророческим тоном продолжал мистер Чакстер, — то он плохо кончит, вот увидите. Наше ремесло научило нас разбираться в людях; помяните мое слово — мальчишка, который прибегает отработать шиллинг, еще покажет себя в истинном свете — и в самом недалеком будущем. Он презренный вор, вот он кто! Иначе и быть не может.

Разволновавшийся мистер Чакстер мог бы еще долго говорить на эту тему в еще более резких выражениях, если бы в дверь не постучали, а так как стук этот, по-видимому, возвещал о деловом визите, он сразу оробел, что несколько противоречило его недавнему заявлению. Мистер Свивеллер, тоже услышавший стук в дверь, как был, с кочергой в руках, заставил свою табуретку совершить полный оборот на одной ножке и, очутившись лицом к столу, сунул кочергу в ящик, после чего крикнул: «Войдите!» И кто же появился в конторе, как не тот самый Кит, который навлек на себя гнев мистера Чакстера! При виде его к мистеру Чакстеру в мгновение ока вернулось мужество, и он принял чрезвычайно свирепый вид. Мистер Свивеллер выпучил на Кита глаза, потом вскочил с табуретки, рванул из ящика кочергу и, став в позитуру, произвел по всем правилам несколько яростных выпадов, точно в руках у него была рапира.

— Джентльмен у себя? — спросил Кит, несколько удивленный столь странным приемом.

Мистер Чакстер не дал мистеру Свивеллеру ответить и поспешил высказать свое крайнее возмущение таким вопросом, находя его неуважительным и заносчивым по тону, ибо двое джентльменов налицо, следовательно, посланный должен был бы справиться о третьем джентльмене или назвать предмет своих поисков по имени, предоставив двоим джентльменам самим определить общественное положение этой личности, поскольку не исключена возможность, что оно не из высоких. Далее мистер Чакстер заявил, что заданный в такой форме вопрос в частности оскорбителен и для него, но он не из тех, с кем можно вольничать, и некоторые пройдохи (распространяться о которых у него нет ни малейшей охоты) когда-нибудь почувствуют это на своей собственной шкуре.

— Я спрашивал о джентльмене со второго этажа, — сказал Кит, поворачиваясь к Ричарду Свивеллеру.

— А что? — заинтересовался Дик.

— У меня письмо к нему.

— От кого?

— От мистера Гарленда.

— Ах, вот как! — чрезвычайно вежливо сказал Дик. — В таком случае, оставьте его у меня, сэр. А если вам надо подождать ответа, сэр, пройдите в прихожую, сэр, Это помещение у нас хорошо проветривается, и воздух там свежий, сэр.

— Благодарю вас, — сказал Кит. — Но мне велено передать письмо в собственные руки.

Беспримерная дерзость такого ответа поразила мистера Чакстера и пробудила в нем нежную заботу о чести своего друга, вследствие чего он заявил, что расправился бы с Китом на месте, да вот только место здесь не совсем подходящее, и что такая расправа, принимая во внимание чудовищный характер нанесенного оскорбления, встретила бы полное сочувствие английского суда присяжных, который вынес бы вердикт «убийство при оправдывающих вину обстоятельствах», и присовокупил бы к нему благоприятный отзыв о высоких моральных качествах мстителя. Мистер Свивеллер, настроенный совсем не так воинственно, был несколько смущен горячностью приятеля и, видимо, не знал, как ему поступить (ибо Кит хранил свое обычное спокойствие и миролюбие), но в эту минуту на лестнице вдруг послышался громкий голос одинокого джентльмена.

— Разве это не ко мне пришли? — крикнул он.

— К вам, сэр, — подтвердил Ричард. — Совершенно верно, сэр.

— Так где же он? — взревел одинокий джентльмен.

— Он здесь, сэр, — ответил мистер Свивеллер. — Молодой человек, вас просят подняться наверх, вы разве не слышите? Оглохли, что ли?

Кит решил не вдаваться в дальнейшие пререкания и, взбежав по ступенькам, оставил обоих Блистательных Аполлонов молча глазеть друг на друга.

— Что я вам говорил? — сказал мистер Чакстер. — Ну, как вам это покажется?

Мистер Свивеллер, будучи по натуре малым добродушным, не усмотрел в поведении Кита особого злодейства и поэтому смолчал, не зная, что ответить приятелю.

Его вывел из затруднения приход мистера Самсона и мисс Салли, при виде которых мистер Чакстер удалился с должной поспешностью.

Мистер Брасс и его очаровательная сестрица должно быть, обсуждали какой-то интересный и важный вопрос за своим скромным завтраком. В таких случаях они появлялись в конторе на полчаса позднее обычного, сияя улыбками, словно интриги и злоумышления вносили мир в их душу и озаряли светом их труженический путь. На сей раз и братец и сестрица явились в особенно радужном настроении; физиономия у мисс Салли была елейная, а мистер Брасс потирал руки с чрезвычайно игривым и беззаботным видом.

— Ну-с, мистер Ричард, — начал Брасс, — какое у нас сегодня самочувствие? Хорошее, бодрое, сэр? А, мистер Ричард?

— Ничего, сэр, — ответил Дик.

— Вот и чудесно! — сказал Брасс. — Ха-ха! Будем веселиться, мистер Ричард; что нам мешает веселиться? Мир, в котором мы живем, сэр, прекрасен, просто прекрасен! В нем попадаются дурные люди, мистер Ричард, но не будь дурных людей, не было бы и хороших стражей закона. Ха-ха! Получены какие-нибудь письма с утренней почтой? А, мистер Ричард?

Мистер Свивеллер ответил отрицательно.

— Ха! — воскликнул Брасс. — Это не суть важно. Если сегодня мало дел, значит завтра привалит больше. Довольство малым услаждает наше существование, мистер Ричард. Кто-нибудь заходил?

— Только мой друг, — ответил Дик. — «Пусть нас друзья…

— …не забывают, — быстро подхватил Брасс. — Пусть льется за столом вино». Ха-ха! Ведь, кажется, так говорится в песне? Славная песенка, мистер Ричард, совершенно в моем духе. Одобряю чувства, которые в ней воспеваются. Ха-ха! А ваш друг — тот самый молодой человек, что служит в конторе Уизердена, не так ли?.. Да… «Пусть нас друзья..,» И больше никого не было, мистер Ричард?

— Приходили к жильцу, — ответил мистер Свивеллер.

— Ах, вот как! — воскликнул Брасс. — Приходили к жильцу? Ха-ха! «Пусть нас друзья не забывают, пусть льется…» Значит, приходили к жильцу, а, мистер Ричард?

— Да, — сказал Дик, несколько озадаченный игривостью своего патрона. — И сейчас у него.

— И сейчас у него! — повторил Брасс. — Ха-ха! Желаем счастья им, веселья, и тру-ля-ля, и тру-ля-ля! Да, мистер Ричард? Ха-ха!

— Разумеется, — ответил Дик.

— А кто, — Продолжал Брасс, перебирая бумаги на столе, — кто посетил нашего жильца — надеюсь, не дама? А, мистер Ричард? Строгие нравы улицы Бевис-Маркс, сэр… «Когда прелестница склоняется к безумствам…»[80] и прочее, тому подобное. А, мистер Ричард?

— Другой молодой человек, тоже от Уиэердена — во всяком случае, имеет к нему какое-то касательство. Его зовут Кит.

— Кит? — воскликнул Брасс. — Странное имя… Кит, кит, рыба-кит. Да, мистер Ричард? Ха-ха! Значит, у него в гостях Кит? Так-с!

Дик взглянул на мисс Салли, удивляясь, что ей мешает пресечь болтовню Самсона, но поскольку она не собиралась делать это и, судя по ее физиономии, слушала его с молчаливым одобрением, он решил, что братец с сестрицей только что надули кого-то и готовятся получить по счету.

— Мистер Ричард, — сказал Брасс, беря со стола письмо, — не будете ли вы так любезны отнести вот это на Пикем-Рай? Ответа не требуется, но письмо важное и его надо вручить лично. Обратный проезд запишите за счет конторы. Контору жалеть нечего, дери с нее сколько можно — вот девиз писца. А, мистер Ричард? Ха-ха!

Мистер Свивеллер с торжественной медлительностью стащил с себя спортивную куртку, облачился в полуфрак, снял шляпу с вешалки, сунул письмо в карман и удалился. Немедленно вслед за его уходом поднялась с места и мисс Салли; она сладко улыбнулась брату (он кивнул ей, щелкнув себя пальцем по носу) и тоже покинула контору.

Оставшись в одиночестве, Самсон Брасс распахнул настежь дверь, уселся за стол как раз напротив нее, так чтобы держать под наблюдением лестницу и прихожую, и начал бойко, с величайшим усердием писать, одновременно напевая отнюдь не мелодичным голосом какие-то обрывки музыкальных фраз, которые, по-видимому, имели непосредственное отношение к союзу церкви и государства, ибо они представляли собой мешанину из вечерних псалмов и гимна «Боже храни короля».

И так стряпчий с улицы Бевис-Маркс сидел, писал и напевал себе под нос довольно долго, лишь изредка отрываясь от своего занятия, чтобы прислушаться с вороватым видом, не идет ли кто, и после каждой такой паузы принимался напевать все громче и громче, а водить пером все медленнее и медленнее. Наконец дверь в комнате жильца отворилась и снова захлопнулась, и кто-то стад спускаться по лестнице. Тогда он бросил писать и запел во весь голос, не выпуская пера из рук, покачивая головой из стороны в сторону и улыбаясь ангельской улыбкой, с видом человека, совершенно упоенного музыкой.

К этому трогательному зрелищу ступеньки и сладкие звуки и привели Кита, после чего мистер Брасс пение свое прекратил, но улыбаться не бросил и, усиленно закивав головой, помахал пером в воздухе.

— Кит! — сказал мистер Брасс приятнейшим голосом. — Ну, как поживаешь?

Кит, несколько оробевший в присутствии этого новоявленного благожелателя, ответил как полагается и взялся за ручку двери, но мистер Брасс негромко подозвал его к себе.

— Не уходи, Кит, прошу тебя, — проговорил стряпчий таинственным и в то же время деловым тоном. — Вернись, будь так любезен. Ах! Боже мой, боже! — продолжал он, поднимаясь с табуретки и становясь спиной к камину. — Смотрю я на тебя, Кит, и вспоминаю одно нежное личико, милее которого мне и видеть не приходилось. Ты ведь прибегал туда раза два, когда мы описывали у них имущество. Ах, Кит, дорогой Кит! Людям нашего ремесла частенько приходится выполнять такие тяжелые обязанности, что ты нам не завидуй, — нечему тут завидовать.

— Я не завидую, сэр, — сказал Кит, — хотя не мне судить о вашем ремесле.

— В чем состоит наше единственное утешение, Кит? — продолжал стряпчий, в глубокой задумчивости глядя на него. — В том, что если мы не в силах предотвратить бурю, то все же смягчаем ее, так сказать, умеряем ее порывы, гибельные для стриженых овечек. «Вот уж правда, стриженые овечки! — подумал Кит. — Наголо остриженные!» — но вслух он ничего не сказал.

— По тому делу, Кит, о котором я сейчас упомянул, мне пришлось выдержать бой с мистером Квилпом, чтобы добиться для них кое-каких послаблений (ведь мистер Квилп — человек суровый). Я мог лишиться клиента, но вид страждущей добродетели вдохновил меня, и победа осталась за мной.

«А он, верно, не такой уж плохой человек», — подумал простодушный Кит, глядя, как стряпчий жует губами, словно борясь с нахлынувшими на него чувствами.

— Я уважаю тебя, Кит, — взволнованно проговорил Брасс. — Я помню, как ты себя вел в те дни, и с тех пор уважаю тебя, хотя положение ты занимаешь невысокое и живешь в бедности. Но я смотрю не на жилет — мне важно сердце. Клетчатый жилет — это решетка, а сердце — пташка, что томится за ней. Но сколько есть таких пташек, которые постоянно — чуть что, меняют оперение и клюют своих ближних, просовывая клювик между прутьями!

Восприняв этот поэтический образ, как прямой намек на свой собственный клетчатый жилет, Кит окончательно растрогался, чему немало способствовали также выражение лица и голос мистера Брасса, ибо он разглагольствовал с видом кроткого, отрешившегося от земной суеты пустынника, и ему не хватало только вервия на его рыжем сюртуке да черепа на камине, чтобы окончательно закрепиться на этом поприще.

— Н-да, — протянул Самсон, улыбаясь мягкой улыбкой добрячка, снисходящего к слабостям — своим, а может быть, и чужим. — Однако мы с тобой отвлеклись. Вот, будь любезен, возьми это. — И он показал на две монеты по полукроне каждая, которые лежали на столе.

Кит взглянул на них, потом на Самсона и замялся.

— Это тебе, — сказал Брасс.

— От кого?

— От кого, неважно, — ответил стряпчий. — Ну, допустим, от меня. У нас наверху живут чудаковатые друзья, Кит, и лишние вопросы, лишние разговоры совсем не нужны. Ты ведь сам все понимаешь. Бери деньги, и дело с концом, и, между нами говоря, они, по-моему, не последние, — ты еще не раз будешь кое-что получать здесь. До свидания, Кит, до свидания!

Рассыпаясь в благодарностях и не переставая упрекать себя за то, что дурно думал о человеке, который, как выяснилось при первом же разговоре с ним, совсем того не заслуживал, Кит взял деньги со стола и поспешил домой. А мистер Брасс так и остался проветриваться у горящего камина и сразу же возобновил свои вокальные упражнения и ангельские улыбки.

— Можно войти? — спросила мисс Салли, выглянув из за двери.

— Прошу, прошу! — крикнул ей братец.

— Кхэ? — вопросительно кашлянула мисс Брасс.

— Да, — ответил Самсон. — Могу доложить, что дело идет на лад.

Глава LVII

Предчувствия мистера Чакстера и гнев, которые они пробуждали в нем, имели под собой некоторые основания. Он оказался прав — дружба, зародившаяся между одиноким джентльменом и мистером Гарлендом, не только не охлаждалась, но день ото дня крепла и расцветала. Они часто виделись и поддерживали постоянную связь друг с другом, а за последнее время, когда одинокий джентльмен немного прихворнул, что, вероятно, было вызвано разочарованием и волнениями, которые ему недавно пришлось перенести, их переписка и встречи еще более участились, и на улицу Бевис-Маркс чуть ли не ежедневно приезжал кто-нибудь из обитателей коттеджа «Авель» в Финчли.

К этому времени пони, окончательно оставив всякое притворство и не считая больше нужным ни кривить душой, ни церемониться, наотрез отказывался подчиняться кому-либо, кроме Кита, так что, кто бы ни приезжал к одинокому джентльмену — сам ли мистер Гарленд или мистер Авель, Кит неизменно сопутствовал им. Тому же Киту по роду его службы приходилось доставлять сюда письма и выполнять другие поручения, и следовательно, пока одинокий джентльмен болел, он появлялся на улице Бевис-Маркс почти каждое утро с регулярностью почтальона.

Мистер Самсон Брасс, который, видимо, имел какие-то основания быть начеку, скоро научился издали распознавать рысцу пони и стук колес маленького фаэтона. Лишь только эти звуки достигали его слуха, он немедленно бросал перо и принимался ликующе потирать руки.

— Ха-ха! — восклицал мистер Брасс. — Опять пони к нам пожаловал! Замечательный пони, такой послушный, понятливый! А, мистер Ричард? А, сэр?

Дик отделывался сухим ответом, а мистер Самсон, став на нижнюю перекладину табурета, выглядывал на улицу поверх занавески и смотрел, кто приехал.

— Опять старый джентльмен, — говорил он. — Чрезвычайно почтенный старичок, мистер Ричард, такое приятное выражение лица… в чертах такая благостность… осанка, полная достоинства, сэр. Вот таким мне всегда представлялся король Лир, пока он еще стоял у кормила власти, мистер Ричард, — тот же спокойный нрав, те же седины и маленькая плешь, та же беззащитность перед людским коварством. Ах! Сколь поучительно созерцать такую добродетель, сэр!

Лишь только мистер Гарленд вылезал из фаэтона и поднимался наверх, Самсон начинал кивать и улыбаться Киту из окна, потом выходил на улицу пожать ему руку, и между ними завязывалась беседа наподобие нижеследующей: — Какой он у тебя холеный. Кит! — Мистер Брасс поглаживает пони по спине. — Хвала тебе и честь. Так и лоснится! Ну, будто его лаком покрыли с головы до ног!

Кит поднимает руку к шляпе, улыбается, сам поглаживает своего Вьюнка и выражает твердую уверенность, что второго такого пони мистер Брасс вряд ли где увидите.

— Спору нет, красивый конек, — продолжает Брасс. — И ведь, наверно, смышленый?

— Господи помилуй! — говорит Кит. — Да ему что ни скажи, он все поймет — как человек!

— Быть того не может! — восклицает Брасс; он слышал то же самое, на том же самом месте, из тех же самых уст и в тех же самых выражениях по меньшей мере десять раз и все же удивлен до крайности. — Ай-яй-яй!

— Сначала, сэр, — говорит Кит, польщенный горячим интересом, который проявляет стряпчий к его любимцу, я и не думал, что мы с ним будем такими друзьями.

— Ax! — вздыхает мистер Брасс, для пущей назидательности, а также от полноты чувств. — Не пренебрегай таким прелестным предметом для размышлений. Тебе есть с чем поздравить себя, есть чем гордиться, Кристофер. Честность — лучший нам указчик, поверь моему личному опыту. Не далее как сегодня утром я поплатился сорока семью фунтами и десятью шиллингами, и только из-за своей честности. Но это мне не в убыток, отнюдь не в убыток!

Мистер Брасс исподтишка щекочет себе нос пером и устремляет на Кита слезящиеся глаза. Кит думает: недаром говорят, что внешность обманчива, — к кому же это и отнести, как не к Самсону Брассу!

— Человеку, — продолжает Самсон, — человеку, который ухитряется потерять за одно утро сорок семь фунтов десять шиллингов, можно лишь позавидовать. Будь это восемьдесят фунтов, радость моя не имела бы границ. Каждый потерянный фунт во сто крат увеличил бы мое блаженство. Чуть слышный тоненький голосок, Кристофер, — с улыбкой восклицает Брасс, ударяя себя в грудь, — напевает вот здесь веселые песенки, и на душе у меня светло и радостно!

Кит, умиленный столь поучительной беседой, готов подписаться под каждым словом мистера Брасса, и ему тоже хочется высказать что-нибудь эдакое, но тут на улице появляется мистер Гарленд. Мистер Самсон Брасс угодливо подсаживает старичка в фаэтон; пони несколько раз встряхивает головой, стоит минуты три-четыре в полной неподвижности, будто ноги у него приросли к земле и он решил никуда отсюда не двигаться — здесь жить и здесь умереть! — потом вдруг без всякого предупреждения берет с места и несется по улице со скоростью двенадцати миль в час. Тогда Самсон и его сестрица (уже давно выглядывающая из-за двери) обмениваются улыбкой, странной и не слишком приятной улыбкой, и присоединяются к мистеру Свивеллеру, который в их отсутствие услаждал себя разнообразными гимнастическими упражнениями и теперь сидит за столом весь потный, красный и старательно выскабливает на бумаге сломанным перочинным ножом несуществующую кляксу.

Когда же Кит приходил один, пешком, Самсон Брасс всякий раз вспоминал о важных делах, требующих отправки мистера Свивеллера если не на Пикем-Рай, то в какое-нибудь другое, не менее отдаленное место, откуда этот джентльмен мог вернуться часа через два, через три, а то и позже, так как, по чести говоря, он не считал нужным спешить в таких случаях и затягивал свои отлучки до пределов возможного. Вслед за мистером Свивеллером исчезала и мисс Салли. Тогда мистер Брасс отворял настежь дверь конторы и принимался беззаботно напевать все тот же мотивчик и улыбаться ангельской улыбкой. Лишь только Кит сходил вниз, его подманивали к столу, услаждали приятной, поучительной беседой, иной раз даже просили побыть в конторе минутку, пока мистер Брасс сбегает через улицу, а потом одаривали полукроной или кроной — как придется. Это повторялось довольно часто, и Кит, не сомневаясь, что деньги идут от одинокого джентльмена, который в свое время весьма щедро вознаградил миссис Набблс за ее труды, восхищался добротой своего покровителя и покупал дешевые гостинцы матери, Джейкобу, малышу, а также и Барбаре, и каждый божий день тот или другой из них уж обязательно получал от него в подарок какой-нибудь пустячок.

Пока все вышеописанные дела и события происходили в стенах и за стенами конторы Самсона Брасса, Ричард Свивеллер, которому теперь частенько случалось корпеть за своим столом в полном одиночестве, томился скукой, не зная, как убить время. Для того чтобы сохранить жизнерадостность и умственные способности, он обзавелся доской и колодой карт и стал играть в криббедж с болваном, причем ставки у них были по двадцать, тридцать и даже по пятьдесят тысяч фунтов, не говоря уже о рискованных пари, которые заключались на довольно солидные суммы.

Так как игра обычно велась в полной тишине, несмотря на ее широкий размах, мистеру Свивеллеру начало почему-то казаться, будто в те вечера, когда мистера и мисс Брасс не бывало дома (а они теперь часто уходили куда-то), за дверью в контору слышится не то сопенье, не то фырканье, и после недолгих размышлений он решил, что в этом скорее всего повинна маленькая служанка, которая вечно страдала насморком, простужаясь в холодной кухне. Однажды вечером мистер Свивеллер пригляделся попристальнее и в самом деле увидел чей-то глаз, поблескивавший и мерцавший в замочной скважине; убедившись в правильности своих догадок, он тихонько подкрался к двери и сцапал девочку, прежде чем она успела заметить его приближение.

— Ой! Я ничего дурного не делаю, честное слово не делаю, — закричала маленькая служанка, отбиваясь от него с такой силой, какая была бы впору служанке, более рослой. — Мне одной скучно на кухне. Только не жалуйтесь на меня хозяйке! Я вас очень прошу!

— Не жаловаться? — сказал Дик. — Ты что же, развлекаешься таким образом, ищешь общества?

— Да, да! — ответила она.

— И давно ты эдак свой глаз проветриваешь?

— С тех пор как вы стали играть в карты, и еще раньше.

Смутные воспоминания о довольно-таки фантастических пантомимах, которые освежали его в перерывах между трудами и, следовательно, проходили на виду у маленькой служанки, несколько опечалили мистера Свивеллера, но ненадолго, потому что он не принимал таких вещей близко к сердцу.

— Ну, что ж, входи, — сказал Ричард после минутного раздумья. — Садись… буду, учить тебя играть в криббедж.

— Ой, что вы, разве можно! — вскричала маленькая служанка. — Мисс Салли меня убьет, если узнает, что я была наверху.

— А очаг на кухне горит? — спросил Дик. — Самую чуточку, — ответила она.

— Меня мисс Салли не убьет, если узнает, что я был внизу, следовательно пошли туда, — сказал Ричард, засовывая колоду в карман. — Эх! Какая ты худенькая! Это что же значит?

— Я не виновата.

— Говядину с хлебом есть будешь? — осведомился Дик, берясь за шляпу. — Да? Так я и думал. А пиво когда-нибудь пробовала?

— Разок хлебнула, — ответила маленькая служанка.

— Что тут делается! — завопил мистер Свивеллер, возводя очи к потолку. — Она не ведает вкуса пива! Разве его распробуешь с одного глотка! Да сколько тебе лет?

— Я не знаю.

Мистер Свивеллер широко открыл глаза и на минутку задумался, потом попросил девочку присмотреть за конторой до его прихода и немедленно исчез.

Вернулся он через несколько минут в сопровождении мальчика из кухмистерской, несшего в одной руке тарелку с хлебом и отварной говядиной, а в другой окутанную аппетитными клубами пара большую кружку с каким-то ароматичным напитком, который оказался подогретым пивом с примесью джина и был изготовлен по рецепту, полученному в кухмистерской от самого мистера Свивеллера в ту пору, когда последний, забирая там в долг, всячески старался снискать расположение ее хозяина. Освободив мальчика от его ноши и велев маленькой служанке на всякий случай запереть дверь, мистер Свивеллер последовал за ней на кухню.

— Вот! — сказал Ричард, ставя тарелку на стол. — Первым делом управься с этим, а что будет дальше, увидишь.

Маленькая служанка не заставила себя просить и мигом очистила тарелку.

— Теперь, — продолжал Дик, подставляя ей кружку, — приложись вот к этому, но только умеряй свои порывы — тут нужна привычка. Ну, как — вкусно? — Ух! Еще бы не вкусно! — сказала она. Мистер Свивеллер пришел в совершенно неописуемый восторг от такого ответа и сам надолго припал к кружке, устремив на маленькую служанку выразительный взгляд. Когда же со всеми предварительными церемониями было покончено, он начал обучать ее криббеджу, и она постигла эту науку довольно быстро, будучи девицей понятливой и вострой.

— Ну-с, — сказал мистер Свивеллер, сдав карты, оправив жалкий огарок и положив на блюдце две монеты по шести пенсов, — вот это наш банк. Если ты выиграешь, все твое. Если я выиграю — мое. А чтобы было веселей и больше похоже на всамделишную игру, я буду звать тебя маркизой. Поняла?

Маленькая служанка молча кивнула.

— Итак, маркиза, — сказал мистер Свивеллер, — шпарьте!

Маркиза крепко зажала карты в обеих руках, соображая, с какой пойти, а мистер Свивеллер, напустив на себя непринужденно светский вид, соответствующий обществу, в котором он находился, сделал еще один глоток из кубка и стал ждать первого хода своей партнерши.

Глава LVIII

Мистер Свивеллер и его партнерша с переменным успехом играли роббер за роббером до тех пор, пока проигрыш восемнадцати пенсов вкупе с постепенным убыванием пива и боем часов, ударивших десять раз, напомнили этому джентльмену о быстром беге времени и о необходимости удалиться отсюда до прихода мистера Самсона и мисс Салли Брасс.

— Преисполненный сих намерений, маркиза, — величественно произнес мистер Свивеллер, — я попрошу у вашей светлости разрешения сунуть доску в карман, осушить этот кубок до дна и откланяться, добавив напоследок, маркиза, что жизнь наша потока быстрее, пусть мчится, пусть мчится она, покуда невинная фея вином угощает меня. Маркиза, ваше здоровье! Надеюсь, вы меня извините, что я не снимаю шляпы, но ваш дворец малость сыроват, а мраморные полы у вас, если дозволено так выразиться, склизкие от грязи.

Оберегая себя от этого последнего неудобства, мистер Свивеллер уже давно сидел, задрав ноги на решетку очага, и в такой позе он и приносил маркизе свои извинения, медленно допивая последние капли нектара.

— Итак, барон Самсоно Брассо и его прелестная сестрица в храме муз? — громовым голосом произнес мистер Свивеллер, тяжело опершись левой рукой на стол и подняв правую ногу, как это принято у разбойников в мелодрамах.

Маркиза кивнула.

— Ха! — воскликнул мистер Свивеллер, грозно насупив брови. — Прекрасно! Маркиза!.. Впрочем, нет. Эй, там! Подать вина! — Эти театральные реплики сопровождались соответствующей пантомимой: он подал сам себе кубок — раболепно, принял его — надменно, осушил жадно и причмокнул губами — смачно.

Маленькая служанка, в противоположность мистеру Свивеллеру, не могла похвалиться дотошным знанием сценических условностей, ибо она не только не была ни на одном представлении, но даже не могла судить о них с чужих слов, если не считать отрывочных сведений, подслушанных ею у дверных щелей и в других запретных местах. Поэтому она порядком струхнула при виде такого лицедейства и столь откровенно выразила свой испуг, что мистер Свивеллер счел нужным сменить разбойничьи повадки на более скромные, под стать нашей обыденной жизни.

— А часто они удаляются в храм славы и оставляют вас одну? — спросил он.

— Еще как часто! — ответила маленькая служанка. — Мисс Салли — она гуляка.

— Что? — удивился Дик.

— Она гуляка, — повторила маркиза.

После минутного раздумья мистер Свивеллер пренебрег своей обязанностью одернуть маркизу и решил выслушать ее до конца, чувствуя, что пиво развязало ей язык и что при тех ограниченных возможностях общения, какие у нее имелись, она не посчитается со столь короткой паузой.

— А еще они ходят к мистеру Квилпу, — продолжала маленькая служанка, бросив на него хитренький взгляд, — да не только к нему, мало ли куда их носит.

— Значит, мистер Брасс тоже гуляка? — спросил Дик.

— Ну-у, до мисс Салли ему далеко, — ответила маленькая служанка, замотав головой. — Какое там! Он без нее шагу не ступит.

— Да? Вот как? — сказал Дик.

— Он у мисс Салли по струнке ходит — чуть что, так к ней за советом. А уж достается ему от нее — ух, достается!

— Они, должно быть, вечно друг с другом шушукаются, — сказал Дик, — и много о ком говорят… например, обо мне, — а, маркиза?

Маркиза что есть мочи закивала.

— Лестные отзывы? — осведомился Дик. Маркиза изменила движение головы и, еще не перестав кивать, замотала ею из стороны в сторону, да так быстро, что чуть не свернула себе шею.

— Гм! — хмыкнул Дик. — Будет ли это нарушением оказанного вам доверия, маркиза, если вы сообщите мне, как именно они отзываются о скромной личности, которая сейчас имеет честь…

— Мисс Салли говорит, что вы чудила, — ответила его приятельница.

— Ну что ж, маркиза, — сказал мистер Свивеллер. — В этом нет ничего обидного. Веселый нрав, маркиза, не унижает человека. Старый дедушка Коль был веселый король[81], если верить тому, что записано на страницах истории.

— А еще она говорит, — продолжала маленькая служанка, — будто на вас нельзя положиться.

— Знаете, маркиза, — задумчиво пробормотал мистер Свивеллер, — точно такого же мнения обо мне придерживались некоторые другие леди и — джентльмены, правда не из этого сословия, а из торгового, сударыня, торгового. Один невежественный человек — содержатель кухмистерской, что через улицу, выразил серьезные опасения в том же духе, когда я заказывал ему наш сегодняшний банкет. Это предубеждение разделяют многие, маркиза, а почему — неизвестно, так как в свое время мне доверяли крупные суммы. И, клянусь вам, я никогда, никогда не обманывал своих кредиторов, — это они обманывались во мне. Мистер Брасс, очевидно, склоняется к тому же мнению?

Маленькая служанка снова кивнула и лукаво посмотрела на мистера Свивеллера, точно намекая, что в своих суждениях по этому вопросу мистер Брасс заходит гораздо дальше, чем его сестра, потом вдруг спохватилась и добавила умоляющим голосом: — Только не жалуйтесь им, не то они изобьют меня до смерти!

— Маркиза, — сказал мистер Свивеллер, вставая из-за стола. — Слово джентльмена не менее надежно, чем его расписка, а иной раз даже надежнее, как, например, в данном случае, когда расписка может оказаться весьма сомнительным документом. Я ваш друг, и, надеюсь, мы с вами сыграем еще не один роббер в этой гостиной. Но знаете, маркиза, — добавил вдруг Ричард, не дойдя до двери и медленно поворачиваясь на каблуках лицом к маленькой служанке, которая провожала его со свечой, — я прихожу к выводу, что у вас уже вошло в привычку торчать у замочной скважины, — иначе откуда бы взяться такой осведомленности?

— Я только хотела подглядеть, — ответила дрожащая маркиза, — куда они прячут ключ от чулана, и если б он отыскался, я бы много не взяла, а лишь бы не сосало под ложечкой.

— Значит, не отыскался? — сказал Дик. — Ну, конечно, нет, в противном случае вы были бы малость поупитанней. Спокойной ночи, маркиза. Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай[82], и советую вам, маркиза, для безопасности наложить цепочку на дверь.

С этим прощальным наставлением мистер Свивеллер вышел на улицу и, чувствуя, что на сегодняшний день им выпито ровно столько, сколько полезно для его организма (так как подогретое пиво с джином оказалось весьма крепкой и сильно действующей смесью), благоразумно решил пойти домой и немедленно же завалиться спать. Домой мистер Свивеллер и отправился, а поскольку его жилье (величавшееся по-прежнему во множественном числе — апартаментами) находилось недалеко от конторы, то через несколько минут он уже сел на кровать у себя в спальне, снял один сапог и, забыв о существовании второго, погрузился в глубокое раздумье.

— Эта маркиза, — говорил мистер Свивеллер, скрестив руки на груди, — существо в высшей степени странное… Она овеяна тайной, не имеет понятия о вкусе пива, не ведает собственного имени (впрочем, последнее менее удивительно) и обладает узким жизненным кругозором, ограниченным замочными скважинами. Что это козни завистливого рока? Или, может быть, кто-то неизвестный вмешивается в веления судьбы? Непостижимая, умопомрачительная загадка!

Когда размышления мистера Свивеллера достигли таких плодотворных результатов, он вспомнил о втором сапоге и стал снимать его с чрезвычайно торжественным видом, мрачно покачивая головой и испуская тяжелые вздохи.

— Эти робберы, — продолжал мистер Свивеллер, надевая ночной колпак так же, как он всегда надевал шляпу, то есть набекрень, — эти робберы невольно наводят меня на мысли о семейном очаге. Супруга Чеггса играет в криббедж, а также в безик и, вероятно, бросается теперь от одной игры к другой. И полон день ее забав, ей не дают всплакнуть, слезинку вдруг ее поймав, забудь, твердят, забудь! Ан нет, не забудет! Я уверен, — добавил Ричард, поворачиваясь в профиль и с чувством удовлетворения разглядывая в зеркале бакенбарды, чуть видневшиеся у него на щеке, — я уверен, что теперь нож уже вошел в ее сердце. И поделом ей!

Ожесточение и суровость мистера Свивеллера постепенно растаяли, перейдя в возвышенную, нежную грусть, тогда он начал слегка стонать, заметался по комнате и даже сделал вид, будто собирается драть на себе волосы, но ограничился тем, что оторвал кисточку с ночного колпака, после чего с мрачной решимостью разделся и лег в постель.

Очутившись в таком отчаянном положении, другой на его месте пристрастился бы к вину, но для мистера Свивеллера в этом не было бы ничего нового, а потому, узнав, что Софи Уэклс утрачена им навсегда, он решил пристраститься к игре на флейте, так как это вполне добропорядочное, солидное, унылое занятие не только отвечало его собственным печальным мыслям, но было способно пробудить братские чувства и в сердцах соседей по дому. Итак, верный своему решению, мистер Ричард пододвинул к кровати маленький столик, при строил на нем поудобнее свечу и узкую нотную тетрадку, вынул флейту из футляра и стал исторгать из нее до невозможности унылые звуки.

Репертуар его состоял из песенки «Гони тоску»[83] пиесы, которая, будучи исполнена на флейте в постели, в очень медленном темпе, да еще джентльменом, не сов сем освоившим этот инструмент и повторяющим одну ноту бессчетное количество раз, прежде чем нащупать следующую, — производила довольно тяжелое впечатление. Однако мистер Свивеллер, то лежа на спине и глядя в потолок, то свешиваясь по пояс с кровати и проверяя себя по нотной тетрадке, дудел и дудел эту злосчастную песенку до полуночи, если не дольше, с короткими перерывами, которые употреблялись на то, чтобы перевести дух, поразглагольствовать о маркизе и с удвоенными силами приняться за игру. И лишь тогда, когда все темы для размышлений были у него исчерпаны, когда флейта приняла в себя без остатка все чувства, навеянные ему пивом, а жильцы этого дома, двух соседних и одного через улицу дошли почти до умопомешательства, — лишь тогда мистер Свивеллер захлопнул нотную тетрадь, потушил свечку, повернулся к стене и с легкостью на душе и сердце уснул.

Утром он встал, со свежими силами поупражнялся с полчаса на флейте и, благосклонно выслушав требование съехать с квартиры, которым встретила его хозяйка, торчавшая с этой целью на лестнице с раннего утра, отправился в контору, где прелестная Салли уже восседала на своем месте, излучая ликом кроткое сияние, подобное тому, что льет на землю девственная луна.

Мистер Свивеллер почтил мисс Брасс коротким кивком и сменил полуфрак на спортивную куртку, на что обычно у него уходило немало времени, так как влезть в нее, вследствие узости рукавов, можно было только после целой серии довольно резких телодвижений. Справившись, наконец, с этой трудной задачей, он сел за стол.

— Послушайте, — промолвила вдруг мисс Брасс, нарушая молчание, царившее в конторе. — Вам не попадался сегодня утром серебряный пенал?

— Попадались по дороге, но редко, — ответил мистер Свивеллер. — Один, правда, мне запомнился, — толстяк довольно почтенного вида. Но поскольку он шел с пожилым перочинным ножом и юной зубочисткой и вел с ними оживленную беседу, я постеснялся остановить его.

— Нет, в самом деле! — сказала мисс Брасс. — Я серьезно спрашиваю.

— Какой же вы олух, если можете серьезно задавать мне такие вопросы! — воскликнул мистер Свивеллер. — Ведь я же только что пришел!

— Так или иначе, — сказала мисс Салли, — пенала нигде нет, а исчез он на днях с моего стола, куда я сама его положила.

«Эге-ге! — подумал Ричард. — Надеюсь, это не маркизины делишки?» — Кроме пенала, был еще серебряный ножик, — продолжала мисс Салли. — То и другое мне подарил отец много лет тому назад, и ножик тоже пропал. У вас у самого все цело?

Мистер Свивеллер невольно хлопнул себя по бокам, точно проверяя, что на нем — куртка или длиннополый полуфрак, и, убедившись в наличии своего единственного на улице Бевис-Маркс движимого имущества, ответил утвердительно.

— Пренеприятная история, Дик, — сказала мисс Брасс, вынимая из кармана жестяную табакерку и освежаясь понюшкой табака. — Я делюсь с вами как с другом, и это, конечно, между нами, потому что если Сэмми узнает, разговорам не будет конца. С некоторых пор из конторы стали пропадать и деньги. Я, например, уже третий раз не досчитываюсь по полукроне.

— Быть того не может! — воскликнул Дик. — Не бросайтесь словами, старина, это дело серьезное. Вы уверены, что это так? Нет ли тут какой ошибки?

— Это все так, и никакой ошибки тут нет, — веско проговорила мисс Брасс.

«Ну, кончено, — мысленно сказал Ричард, откладывая перо в сторону, — пропала моя маркиза!» Чем больше Дик размышлял над этим, тем больше убеждался, что преступница не кто иная, как несчастная маленькая служанка. А когда он вспомнил, как приходится голодать этой всеми заброшенной девочке, в каком невежестве она живет, когда подумал, что лишения и нужда только обострили ее природное лукавство, сомнения его почти исчезли. И ему стало так жалко ее, так не хотелось, чтобы этот случай положил конец их необычно завязавшемуся знакомству, что он сказал себе — и сказал вполне искренне: я бы не пожалел пятидесяти фунтов наличными, лишь бы маркиза оказалась невиновной.

Мистер Свивеллер еще долго предавался этим глубоким и серьезным размышлениям; мисс Салли еще долго сидела, насупившись, и с чрезвычайно многозначительным видом покачивала головой, как вдруг в прихожей послышался голос ее брата Самсона, напевающего какой-то веселенький мотивчик, и через минуту этот джентльмен, сияя благостной улыбкой, вошел в контору.

— С добрым утром, мистер Ричард, сэр! Вот мы с вами опять начинаем новый день, сэр, окрепнув телом после сна и завтрака и возвеселившись духом. Вот мы с вами опять, мистер Ричард, поднялись вместе с солнцем и ступили на свою скромную стезю — стезю долга, сэр, и, подобно небесному светилу, проведем день в трудах, кои окажут честь нам самим и послужат на благо нашим ближним. Очаровательный предмет для размышлений, сэр, просто очаровательный!

Обращаясь с этими словами к писцу, мистер Брасс с подчеркнутой тщательностью разглядывал на свет бумажку в пять фунтов, которая была у него в руках.

Мистер Ричард выслушал излияния своего патрона без всякого восторга, и Самсон, переведя взгляд на его лицо, сразу заметил на нем печать озабоченности.

— Вы не в духе, сэр, — сказал он. — Мистер Ричард, за работу надо приниматься весело, зачем впадать в отчаяние? Нам надлежит, сэр…

Тут целомудренная Сара испустила громкий вздох.

— Боже мой! — воскликнул мистер Самсон. — И ты тоже? Что случилось? Мистер Ричард, сэр..

Скосив глаза на мисс Салли, Дик увидел, что она знаками просит его посвятить брата в их недавний разговор. Поскольку положение самого мистера Свивеллера было не из приятных, пока этот вопрос оставался неразрешенным, он так и сделал, и мисс Брасс подтвердила его слова, угощаясь из своей табакерки с совершенно несвойственной ей расточительностью.

Физиономия у Самсона вытянулась и приняла испуганное выражение. Но вместо того чтобы горестно оплакивать пропажу, как ожидала мисс Салли, он на цыпочках подошел к двери, отворил ее и, выглянув в прихожую, снова затворил, потом так же на цыпочках вернулся назад и сказал шепотом: — Странная история, мистер Ричард, и в высшей степени неприятная, сэр, в высшей степени неприятная! У меня тоже пропадали небольшие суммы из стола, я молчал об этом, надеясь, что преступник как-нибудь случайно обнаружится, но он не обнаружился, увы, увы! Салли… мистер Ричард… прискорбный случай, сэр, ах, какой прискорбный!

Говоря это, Самсон в рассеянии бросил банковый билет на стол, заваленный бумагами, и сунул руки в карманы. Ричард Свивеллер показал на деньги и посоветовал ему спрятать их.

— Нет, мистер Ричард, ни за что! — горячо воскликнул Брасс. — Я не стану прятать этот банковый билет! Пусть тут и лежит, сэр! Спрятав его, я тем самым выразил бы сомнение в вашей честности, мистер Ричард, но мое доверие к вам безгранично, сэр! С вашего разрешения, сэр, мы оставим деньги здесь и никуда их отсюда не переложим. — С этими словами мистер Брасс самым дружеским образом похлопал Дика два или три раза по плечу и сказал, что полагается на его порядочность, как на свою собственную.

В другое время мистер Свивеллер счел бы такой комплимент весьма сомнительным, но сейчас ему приходилось только радоваться, что его ни в чем не подозревают. Он ответил своему патрону как подобало, тот стиснул ему руку и, по примеру мисс Салли, погрузился в мрачное молчание. Ричард тоже сидел задумчивый, боясь вот-вот услышать, как маркизу обвинят в воровстве, и не в силах отогнать от себя мысль, что она действительно повинна в этом.

Так они просидели несколько минут, и вдруг мисс Салли, громко стукнув кулаком по столу, вскрикнула: — Авось не промахнусь! — и не только не промахнулась, а даже отколола от него порядочную щепку. Впрочем, восклицание ее имело совсем другой смысл.

— Ну! — заволновался Брасс. — Говори, что же ты молчишь!

— Скажите мне, пожалуйста, — с торжествующим видом начала его сестрица, — разве некто не повадился ходить к нам в контору чуть не каждый день за последние три-четыре недели? Разве этот некто не оставался здесь частенько совсем один — все по твоей же милости? А теперь ты будешь утверждать, что этот некто не вор?

— Какой такой некто? — вскипел Брасс. — Да этот, как его… Кит!

— Молодой человек от мистера Гарленда?

— Вот именно.

— Нет! — крикнул Брасс. — Нет! Слышать не желаю! Не смей и заикаться об этом! — Он мотал головой, поводил руками, точно отмахиваясь от облепившей его густой паутины. — Ни за что не поверю! Нет, нет!

— А я тебе говорю, — повторила мисс Брасс, беря понюшку табаку, — что он вор.

— А я тебе говорю, — яростно вскричал Самсон, — что он не вор! Что это в самом деле! Да как ты смеешь? Разве можно наговаривать на людей! Разве ты не знаешь, что этот юноша сама честность, сама порядочность, что его имя ничем не запятнано! Прошу, прошу!

Однако последние слова, произнесенные тем же негодующим тоном, что и предшествующая им тирада, относились не к мисс Салли, а к тому, кто в эту минуту постучал в дверь, и не успели они замереть на устах мистера Брасса, как в конторе собственной персоной появился Кит.

— Разрешите спросить, сэр, джентльмен у себя?

— Да, Кит, — ответил Брасс, все еще пылая благородным негодованием и сердито косясь на сестру из-под насупленных бровей. — Да, Кит, он наверху. Очень рад тебя видеть, Кит, просто счастлив тебя видеть. На обратном пути загляни ко мне, Кит. Чтобы этот юноша, — воскликнул Брасс, когда Кит вышел из конторы, — этот юноша с таким открытым, честным лицом был грабителем! Да я бы доверил ему горы золота! Мистер Ричард, сэр, будьте любеэны сейчас же отправиться к Рэспу и Кь, что на Броуд-стрит, и узнать, есть ли у них полномочия выступать в суде по делу Керкема и Пойнтера. Чтобы этот юноша был грабителем! — И распаленный гневом Самсон презрительно хмыкнул. — Что я, ослеп, оглох, поглупел, перестал разбираться в людях? Кит-грабитель! Пфа!

Бросив в лицо мисс Салли это заключительное междометие, полное насмешки и невыразимого пренебрежения, Самсон Брасс сунул голову в открытое бюро, чтобы глаза его не видели мира, в котором возможна такая подлость, и, держа крышку на весу, вызывающе фыркнул из-под нее.

Глава LIX

Когда Кит, выполнив хозяйское поручение, минут через двадцать вышел от одинокого джентльмена и спустился вниз, стряпчий был в конторе один. Он не напевал, как обычно, и не сидел за столом. Кит увидел в отворенную дверь, что мистер Самсон Брасс стоит спиной к камину с таким странным лицом, будто ему вдруг стало плохо.

— Что-нибудь случилось, сэр? — спросил Кит.

— Нет! — воскликнул Брасс. — Ничего не случилось! А что?

— Вы такой бледный, — ответил Кит, — Вас просто не узнать.

— Пустяки! Тебе просто почудилось! — воскликнул Брасс и нагнулся подбросить угля в камин. — Я здоров и бодр как никогда. И на душе весело. Ха-ха! А как себя чувствует наш друг с верхнего этажа — а, Кит?

— Ему гораздо лучше, — ответил мальчик. — Рад это слышать, — сказал Брасс. — Благодарение богу! Прекрасный джентльмен! Достойный, великодушный, щедрый джентльмен! И удобный жилец — не причиняет нам никаких беспокойств. Ха-ха! А мистер Гарленд? Надеюсь, он здоров, Кит? А пони? Ты же знаешь, мы с ним друзья — закадычные друзья. Ха-ха!

Кит заверил стряпчего, что самочувствие членов маленького семейного круга в коттедже «Авель» не оставляет желать лучшего. Мистер Самсон, который на сей раз слушал почему-то невнимательно, даже нетерпеливо, забрался на табуретку и, подозвав его к себе, взял за пуговицу.

— А я все думаю. Кит, — начал стряпчий, — как бы увеличить доходы твоей матушки. Ведь у тебя есть матушка? Мне будто помнится, ты сам говорил…

— Да, сэр, как же, как же!

— И, кажется, вдова, трудолюбивая вдова?

— Такой работящей женщины и нежной матери во всем свете не найдешь, сэр!

— Ах — вздохнул Брасс. — Как это трогательно, поистине трогательно! Бедная вдова выбивается из сил, чтобы одеть, обуть и прокормить своих сироток, — какой восхитительный пример человеческой добродетели!.. Положи куда-нибудь шляпу, — Кит.

— Благодарю вас, сэр, мне пора идти.

— Все равно положи, пока не ушел, — сказал Брасс и, взяв шляпу у него из рук, освободил для нее место на столе, среди вороха бумаг. — Знаешь, о чем я думал, Кит? Мы часто сдаем дома по поручению наших клиентов, а для присмотра за ними нанимаем людей, и люди эти сплошь и рядом оказываются ненадежными, не заслуживающими никакого доверия. Так вот — что, если мы поселим в одном из таких домов человека, на которого можно положиться, и в то же время сделаем доброе дело? Что, если мы возьмем в услужение такую достойную женщину, как твоя матушка? Тут ей и работа будет, и квартира почти круглый год — квартира неплохая, к тому же бесплатная. Жалованье каждую неделю. Да она заживет припеваючи, Кит, не то, что сейчас. Ну, так как же ты полагаешь? Есть у тебя какие-нибудь возражения? Я хочу только одного — сослужить тебе службу, Кит, так что ты брось стесняться, признавайся прямо. — Говоря это, Самсон несколько раз перекладывал шляпу Кита с места на место и искал что-то среди бумаг.

— Какие же тут могут быть возражения, сэр! — от всей души воскликнул Кит. — Я не знаю, как мне благодарить вас, сэр, за вашу доброту, право не знаю!

— Стало быть, — сказал Брасс, вдруг круто повернувшись к Киту и приблизив к нему лицо с такой отврати тельной улыбкой, что Кит испуганно отпрянул от благожелательного стряпчего, — стало быть, дело сделано. Кит растерянно смотрел на него.

— Сделано! — повторил Самсон, потирая руки и снова напуская на себя прежнюю елейность. — Ха-ха! Ты еще в этом убедишься, Кит, сам убедишься! Однако куда это мистер Ричард запропастился? Вот копун, сладу с ним нет! Ты побудешь здесь, пока я поднимусь наверх? Всего одну минутку. Я тебя не задержу, Кит, ни в коем случае не задержу.

С этими словами мистер Брасс выбежал из конторы и вскоре вернулся. Почти следом за ним пришел и мистер Свивеллер, а когда Кит, стараясь наверстать упущенное время, быстрыми шагами выходил из конторы, в дверях ему встретилась сама мисс Брасс.

— А-а! — насмешливо протянула Салли, провожая его взглядом. — Твой любимчик, — да, Сэмми?

— Да! — ответил Брасс. — Мой любимчик, если тебе так угодно. Честнейший юноша, мистер Ричард, сэр, достойнейший юноша!

— Кхэ! — кашлянула мисс Брасс.

— А ты так и знай, болван ты эдакий, что я за него головой ручаюсь! — воскликнул разгневанный Самсон. — Прекратятся когда-нибудь эти разговоры или нет? Долго ты еще будешь изводить и терзать меня своими грязными подозрениями? Неужели ты, низкая душонка, не уважаешь истинной добродетели? Да если уж на то пошло, так я скорее усомнюсь в твоей честности!

Мисс Салли вынула из кармана жестяную табакерку и медленно втянула носом щепотку табаку, не сводя глаз с брата.

— Она способна довести человека до белого каления, мистер Ричард, сэр! — говорил Брасс. — Она извела меня, замучила! Я горячусь, волнуюсь — знаю, сэр, знаю! Мы, деловые люди, должны владеть собой, держать себя в руках, сэр, но ведь она кого угодно выведет из терпения!

— В самом деле, оставьте вы его в покое! — сказал Дик.

— Что вы, сэр, как можно! — не унимался Брасс. — Да для нее самое большое удовольствие досаждать мне на каждом шагу. Она без этого зачахнет, сэр! Но пусть, пусть измывается! Все равно моя возьмет! Я доказал на деле свое доверие этому юноше. Сегодня он опять сторожил контору. Ха-ха! У-у, аспид!

Обольстительная дева взяла еще одну понюшку и сунула табакерку в карман, по-прежнему с ледяным спокойствием глядя на брата.

— Сегодня он опять сторожил контору, — торжествующим тоном повторил Брасс. — Я ему доверяю и впредь буду доверять. Он… что такое… где же…

— Что вы ищете? — осведомился мистер Свивеллер.

— Боже мой! — воскликнул Брасс, ощупывая один за другим все свои карманы, шаря в столе, на столе, под столом, судорожно расшвыривая на нем бумаги. — Банковый билет, мистер Ричард, сэр, банковый билет в пять фунтов стерлингов… Куда же он делся? Господи помилуй! Я же сам его сюда положил!

— Ага! — крикнула мисс Салли, вскакивая с места, хлопая в ладоши и подкидывая ногой бумаги, разлетевшиеся по полу. — Хватился все-таки! Чья была правда? Кто стащил твои деньги? Что такое пять фунтов? Стоит ли беспокоиться из-за пяти фунтов? Он же честный-пречестный! Его заподозрить? Фу! Какая низость! Не вздумай бежать за ним! Что ты, что ты, разве можно!

— Неужто нигде нет? — спросил Дик, и неизвестно, кто из них был бледнее, он или Брасс.

— Клянусь вам, мистер Ричард! — ответил стряпчий, в волнении шаря по карманам. — Боюсь, что тут дело нечисто. Да, нигде нет, сэр. Как же теперь быть?

— Только не вздумай бежать за ним, — повторила мисс Салли, снова беря понюшку табаку. — Разве это можно? Дай ему время спустить деньги с рук. Не изобличать же его в самом деле!

Мистер Свивеллер и Самсон Брасс перевели растерянный взгляд с мисс Салли друг на друга, потом, движимые единым порывом, схватились за шляпы, выбежали из конторы и, сметая все препятствия на своем пути, помчались посредине улицы с такой быстротой, точно от этого зависела их жизнь.

Кит, как нарочно, тоже бежал, правда, медленнее, чем его преследователи, но по сравнению с ними у него было преимущество в несколько минут. Однако, сразу выбрав правильную дорогу, они вскоре нагнали его — как раз в тот миг, когда он, переведя дух, снова пустился бегом.

— Стой! — крикнул Самсон и ухватил его за одно плечо, а мистер Свивеллер вцепился ему в другое. — Полегче, сударь! Ты что, спешишь?

— Да, спешу, — ответил Кит, в изумлении глядя на них обоих.

— Я… я еще сам этому не верю, — задыхаясь, проговорил Самсон. — Но в конторе обнаружена пропажа. Ты, конечно, не знаешь, какая?

— Помилуйте, мистер Брасс! Откуда же мне знать? — воскликнул Кит, дрожа всем телом. — Неужели вы думаете…

— Нет, нет! — заторопился стряпчий. — Я ничего не думаю и ничего такого тебе не говорю — запомни это. Надеюсь, ты вернешься с нами в контору добровольно?

— Конечно, вернусь, — сказал Кит. — Почему же мне не вернуться?

— В самом деле! — воскликнул Брасс. — Почему не вернуться? Это вопрос вполне законный. Если б ты только знал, Кристофер, как я за тебя заступался сегодня утром и чего мне это стоило, тебе бы стало стыдно!

— Это вам будет стыдно, сэр, что вы в чем-то меня заподозрили, — сказал Кит. — Пойдемте! Пойдемте скорее!

— Правильно! — воскликнул Брасс. — Чем скорее, тем лучше. Мистер Ричард, будьте любезны, сэр, взять его под руку, а я с этой стороны. Идти троим в ряд не очень удобно, но сейчас ничего другого не придумаешь, сэр. С этим надо примириться.

Когда они подхватили Кита с двух сторон, он вспыхнул, потом побледнел, потом снова вспыхнул и даже подумал было оказать сопротивление своим конвоирам, но, быстро овладев собой и сообразив, что в таком случае его, чего доброго, потащат за шиворот по людным улицам, решил покориться и только со слезами на глазах снова сказал Брассу, как бы ему не пришлось пожалеть обо всем этом. На обратном пути мистер Свивеллер, весьма тяготившийся своей ролью, улучив минутку, шепнул Киту на ухо, что, если он во всем признается, хотя бы кивком головы, и пообещает никогда больше так не делать, он, Свивеллер, не воспрепятствует ему лягнуть Самсона Брасса и скрыться в ближайшую подворотню. Но поскольку Кит с негодованием отверг это предложение, Ричарду не оставалось ничего другого, как крепко держать его под руку до тех пор, пока они не дошли до улицы Бевис-Маркс и не предстали все трое перед очаровательной Сарой, которая из предосторожности немедленно заперла за ними дверь на ключ.

— Теперь я должен сказать тебе следующее, Кит, — начал Брасс. — По-видимому, это один из тех случаев, когда разбор дела приведет к оправданию ответчика, следовательно подробное ознакомление со всеми фактами и в твоих и в наших интересах. А посему, если ты согласишься на обследование, — и, подвернув обшлага, он показал, какое обследование имеется в виду, — это послужит к нашему обоюдному удовольствию и успокоению.

— Обыщите меня, — гордо сказал Кит и поднял руки, — но попомните мое слово, сэр, вам до конца ваших дней будет стыдно, что вы так обошлись со мной.

— Да, это весьма неприятно, — со вздохом проговорил Брасс, забираясь в один из карманов Кита и извлекая оттуда целую пригоршню разных мелочей. — Весьма неприятно… Здесь ничего нет, мистер Ричард, содержимое этого кармана вполне меня удовлетворяет, сэр. Здесь тоже. В жилетном кармане ничего не обнаружено, мистер Ричард, так же как и в заднем. Пока что мне остается только радоваться!

Ричард Свивеллер с живейшим интересом наблюдал за всей этой процедурой, держа шляпу Кита, и на лице его появился тончайший намек на улыбку, когда Самсон, прищурив один глаз, заглянул в рукав бедняги, точно в телескоп. Но тут стряпчий вдруг быстро повернулся и сказал: — Обследуйте шляпу.

— Обнаружен носовой платок, — доложил Ричард.

— Вещь вполне безобидная, сэр. — Брасс заглянул в другой рукав и продолжал медленно, с расстановкой, точно все его внимание было поглощено открывшейся перед ним бесконечной перспективой. — Носовой платок вещь совершенно безобидная, сэр. Правда, лица медицинского сословия считают ношение платка в шляпе вредным для здоровья, мистер Ричард… Я слышал, будто бы это парит голову… но со всех других точек зрения тут нет ничего предосудительного… решительно ничего пре…

Восклицание, вырвавшееся одновременно у Ричарда Свивеллера, у мисс Салли и у самого Кита, заставило стряпчего остановиться на полуслове. Он круто повернулся и увидел в руках у Дика банковый билет.

— В шляпе? — взвизгнул Брасс.

— 3а подкладкой, под носовым платком, — ответил Дик, потрясенный своей находкой.

Мистер Брасс перевел взгляд с него на сестру, на стены, на потолок, на пол — куда угодно, только не на Кита, который стоял в полном оцепенении, не в силах сдвинуться с места.

— Вот!! — возопил Самсон, заламывая руки. — Вот он, мир, что вертится вокруг собственной оси, испытывает на себе воздействие луны, участвует в коловращении вселенной и совершает тому подобные штуки! Вот она, человеческая природа! О, природа, природа человеческая! И вот он, злодей, которого я хотел облагодетельствовать по мере своих слабых сил и которого мне все-таки жалко, так жалко, что я готов был бы отпустить его на свободу! Но, — тут мистер Брасс призвал на помощь все свое мужество, — я сам стряпчий и должен блюсти закон моей достославной родины, подавая пример другим. Салли, душенька, не сердись и придержи его с той стороны. Мистер Ричард, сэр, будьте любезны сбегать за полисменом. С минутной слабостью покончено, она преодолена, сэр, стойкость духа вернулась ко мне. Итак, попрошу привести полисмена, сэр!

Глава LX

Кит стоял в оцепенении, уставившись в пол широко открытыми глазами, не ощущая у себя за воротом ни дрожащих пальцев мистера Брасса, ни более уверенной хватки мисс Салли, хотя последнее представляло собой немалое неудобство, ибо эта упоительная женщина так крепко вцепилась в него и время от времени так больно вдавливала ему кулаки в шею, что, несмотря на всю свою растерянность и весь свой ужас, он не мог отделаться от неприятного чувства удушья. В таком положении, стиснутый с обеих сторон Самсоном и Салли, он покорно простоял до тех пор, пока мистер Свивеллер не ввел в контору полисмена.

Этот представитель власти, привыкший к подобным сценам, относившийся ко всякого рода хищениям, начиная с мелкого воровства и кончая кражами со взломом и разбоем на большой дороге, как к делам самым обыденным, и видевший в преступниках всего лишь клиентов тех, кого надлежало обслуживать в оптово-розничных предприятиях уголовного права, где он дежурил за стойкой, выслушал мистера Брасса с таким же интересом и удивлением, какие мог бы проявить гробовщик, если бы ему начали обстоятельно рассказывать о последних днях покойника, который ждет от него услуг чисто профессионального характера. Итак, полисмен выслушал мистера Брасса и преспокойно взял Кита под стражу.

— Что ж, доставим его в судебную камеру, благо судья еще там, — сказал этот низший служитель правосудия. — А вам, мистер Брасс, придется отправиться вместе с нами — вам… и… — Он посмотрел на мисс Салли, видимо недоумевая, что это такое — грифон или какое-нибудь другое мифологическое чудовище.

— И этой леди? — пришел ему на помощь Самсон.

— Что? Да, и этой леди, — ответил полисмен. — А также молодому человеку, который обнаружил деньги.

— Мистер Ричард, — скорбным голосом проговорил Брасс. — Печальная необходимость. Но что поделаешь, сэр! На алтарь отечества, сэр…

— Вы, наверно, карету наймете? — не дал ему докончить полисмен и небрежно взял Кита (уже отпущенного его прежними стражами) за руку, чуть выше локтя. — Тогда пошлите за ней кого-нибудь.

— Дайте мне сказать хоть слово! — вырвалось вдруг у Кита, и, подняв голову, он обвел их всех умоляющим взглядом. — Хоть одно слово! Я ни в чем не виноват! Клянусь вам! Я — вор? Мистер Брасс, вы же знаете меня, и как знаете! Это не хорошо с вашей стороны!

— Констебль, я даю вам слово… — начал было Самсон, но тут полисмен провозгласил основное конституционное положение: «На слова плевать!», добавив от себя, что слова — это манная кашка для младенцев, тогда как людям взрослым нужна более питательная пища, а именно — клятвенные заверения.

— Не возражаю, констебль, — тем же скорбным голосом проговорил Брасс. — Вы совершенно правы. Так вот, клянусь вам, констебль, до рокового разоблачения, то есть еще несколько минут тому назад, я так полагался на этого юношу, что доверил бы ему… Карету, мистер Ричард! Чего же вы мешкаете, сэр?

— Разве люди, которые меня знают, откажут мне в доверии! — воскликнул Кит. — Спросите любого из них разве они когда-нибудь сомневались в моей порядочности? Разве я обсчитал кого-нибудь хоть на фартинг? Разве я совершил хоть один нечестный поступок, когда жил в бедности и голодал? Так неужели же я свернул на эту дорогу теперь? Подумайте, что вы делаете, какое страшное обвинение на меня возводите! Смогу ли я теперь показаться на глаза своим друзьям, добрее которых не сыщешь на свете!

Мистер Брасс возразил, что арестованному следовало бы призадуматься над этим раньше, и собрался было отпустить какое-то другое, не менее суровое замечание, но тут на лестнице послышался громкий голос — это одинокий джентльмен спрашивал, что у них происходит и почему в доме такой шум и переполох. Кит невольно метнулся к двери, спеша объяснить ему все, но полисмен успел перехватить его, и несчастный арестант с болью в сердце увидел, как Самсон Брасс выбежал из конторы со своим собственным докладом.

— Ему тоже не верится, — сказал Самсон, вернувшись. — Да и кто этому поверит? Я очень бы хотел, чтобы мои чувства обманывали меня, но, увы! их свидетельство неопровержимо. Мне нет нужды подвергать допросу глаза, — он прищурился и протер их рукой, — они твердо отстаивают и будут отстаивать свое первое показание. Сара! Карета подъехала. Надень шляпку и пойдем. В какой печальный путь мы отправляемся! Будто душу хоронишь, собственную душу!

— Мистер Брасс, — сказал Кит. — Уважьте мою просьбу. Отвезите меня сначала к мистеру Уизердену. Самсон нерешительно покачал головой.

— Прошу вас, — настаивал Кит. — Там сейчас мой хозяин. Ради всего святого, отвезите меня сначала туда.

— Не знаю, право, как и быть, — промямлил Брасс, но у него, вероятно, имелись причины, в силу которых он желал предстать перед нотариусом в наиболее выгодном свете. — Что скажете, констебль? Есть у нас время? Полисмен, который в продолжение этого разговора с философским спокойствием жевал соломинку, ответил ему, что если они выедут сейчас же, то времени у них хватит, а если будут тянуть еще невесть сколько, то придется ехать прямо в резиденцию лорд-мэра, и напоследок добавил: — Вот так-то, и не о чем тут больше толковать. Поскольку мистер Ричард Свивеллер, подкативший к дому в карете, так и остался в ней, заняв самое удобное место, лицом к лошадям, мистер Брасс попросил полисмена удалить арестованного из конторы и сказал, что последует за ними. По-прежнему держа Кита чуть повыше локтя и легонько подталкивая вперед, так чтобы между ними сохранялось некоторое расстояние (согласно установленному способу вождения преступников), полисмен вывел его на улицу, усадил в карету и залез туда сам. Следующей села мисс Салли, и так как внутри все четыре места были теперь заняты, Самсон забрался на козлы и велел вознице трогать.

Все еще не оправившись от столь внезапно обрушившегося на него удара, Кит молча глядел в окно кареты с тайной надеждой увидеть на улице что-нибудь совершенно сверхъестественное, что-нибудь такое, что дало бы ему возможность считать все случившееся каким-то кошмарным сном. Но, увы! — улица жила своей обычной жизнью: те же переулки, те же дома, те же людские толпы, двигающиеся встречными потоками по тротуарам, те же вереницы подвод и экипажей на мостовой, те же примелькавшиеся товары в окнах лавок… Закономерность во всем, даже в суете, в шуме, — закономерность не мыслимая ни в каком кошмаре. Нет! То, что случилось с ним, случилось в действительности, хотя эта действительность и похожа на кошмар. Он обвинен в краже, в которой не виноват ни сном, ни духом, у него нашли деньги и теперь его везут под конвоем к мистеру Уизердену.

Погруженный в эти мучительные раздумья, сокрушаясь в сердце своем о матери и о маленьком Джейкобе, предчувствуя, что даже сознание собственной невиновности не поможет ему, если его друзья усомнятся в нем, и все больше и больше приходя в уныние по мере того, как они приближались к конторе нотариуса, бедный Кит сосредоточенно смотрел в окно кареты, ни на чем не останавливаясь взглядом, и вдруг перед ним, словно по волшебству, возникло лицо Квилпа.

Какая же ухмылка играла на этом лице! Оно выглядывало из открытого окна трактира, ибо карлик лежал на подоконнике, широко расставив локти, подпирая голову руками, и поза ли была этому виной, или то обстоятельство, что его распирало от сдерживаемого хохота, но он казался распухшим, раздувшимся чуть ли не вдвое против своих обычных размеров. Увидев его, мистер Брасс немедленно велел вознице придержать лошадь. Карета остановилась как раз напротив трактира, и карлик, сорвав с головы шляпу, приветствовал всю их компанию с отвратительной шутовской учтивостью.

— Хо-хо! — заорал он. — Куда держите путь, Брасс? Куда вас несет? И Салли с вами — прелестная Салли? И Дик — веселый Дик? И Кит — честный Кит?

— Жизнерадостный джентльмен, — сообщил Брасс вознице. — На редкость жизнерадостный! Ах, сэр! Плохи, плохи дела! Забудьте, что на свете были когда-то честные люди, сэр!

— Почему? — крикнул карлик. — Почему, крючкотвор? Я спрашиваю, почему?

— У нас пропали пять фунтов, сэр, — ответил Брасс, покачивая головой. — Обнаружены у него в шляпе, сэр… оставался в конторе без присмотра. Сомнений быть не может, сэр — все улики против него — все до одной.

— Ка-ак? — возопил карлик, до пояса вывешиваясь из окна. — Кит — воришка? Кит — воришка? Ха-ха-ха! Да таких страшных воришек за деньги и то не увидишь! Да, Кит, да? Ха-ха-ха! Кит еще не успел прибить меня, а его уже сцапали! Да, Кит, да?

Карлик разразился оглушительным хохотом, к ужасу возницы, и показал на высокий шест у красильного заведения, на котором болталось мужское платье, имевшее некоторое сходство с человеком, вздернутым на виселицу.

— Неужто дело к тому идет, Кит? — крикнул карлик, яростно потирая руки. — Ха-ха-ха! Какое же разочарование постигнет маленького Джейкоба и его дражайшую матушку! Брасс! Позовите проповедника из Маленькой скинии, пусть он успокоит и утешит своего агнца. Да, Кит? Возница, трогай, дружок, трогай! Прощай, Кит! Всего тебе хорошего! Не падай духом! Мой нижайший поклон Гарлендам — обоим, и старичку и старушке! Скажи, что я справлялся о их самочувствии — слышишь? Дай им бог здоровья, и им, и тебе, и всем прочим, а заодно и всему свету. Кит!

Квилп скороговоркой выпаливал им вслед эти добрые пожелания и напутствия, но лишь только карета скрылась у него из виду, втянул голову в окно и повалился на пол, вне себя от восторга.

Когда они подъехали к дому мистера Уизердена (что произошло через несколько минут, ибо карлик встретился им в одном из соседних переулков), мистер Брасс слез с козел и, с похоронным видом открыв дверцу кареты, попросил сестру сопровождать его, чтобы подготовить почтенных людей к ожидающему их горестному известию. Мисс Салли согласилась исполнить просьбу брата, после чего он позвал за собой и мистера Свивеллера. И вот они вошли туда втроем — мистер Самсон под руку с сестрой, мистер Свивеллер позади них, без пары.

Нотариус стоял в приемной комнате у камина, беседуя с мистером Авелем и мистером Гарлендом, а мистер Чакстер строчил что-то у себя за конторкой, ловя те крохи их беседы, которые долетали до него. Все это мистер Брасс установил сразу, сквозь стеклянную дверь, и, убедившись, что нотариус узнал его, принялся покачивать головой и глубоко вздыхать, хотя стекло еще отделяло их друг от друга.

— Сэр! — Самсон снял шляпу и, поднеся к губам два пальца правой руки в касторовой перчатке, послал воз душный поцелуй мистеру Уизердену. — Моя фамилия Брасс — Брасс с улицы Бевис-Маркс, сэр. Я имел когда-то удовольствие и честь выступать против вас в суде по поводу одного духовного завещания, Здравствуйте, сэр.

— Если вы пришли по делу, мистер Брасс, с вами займется мой писец, — сказал нотариус, отворачиваясь от него.

— Благодарю вас, сэр, благодарю. Разрешите мне, сэр, представить вам мою сестру, — так сказать, наш коллега, хоть и принадлежит к слабому полу. Она оказывает мне большую помощь в делах, сэр, смею вас заверить в этом. Мистер Ричард, будьте любезны выступить вперед, сэр… Нет, позвольте, сэр, позвольте! — оскорбленным тоном воскликнул Брасс, преграждая нотариусу путь к двери кабинета. — Сделайте мне такое одолжение, выслушайте меня!

— Мистер Брасс, — твердым голосом сказал мистер Уизерден. — Вы же видите, я занят вот с этими джентльменами. Сообщите о своем деле мистеру Чакстеру, и он выслушает вас с должным вниманием.

— Джентльмены! — Брасс приложил руку к жилетке, с угодливой улыбкой обращаясь к Гарлендам — отцу и сыну. — Я взываю к вам, джентльмены, внемлите моей просьбе! Перед вами представитель юридической корпорации. Парламентским актом мне даровано право называться джентльменом, и мой патент стоит, ни много ни мало, двенадцать фунтов стерлингов в год! Я не какой-нибудь шарманщик, балаганный лицедей, сочинитель или живописец, я не принадлежу к этой братии, которая присваивает себе положение в обществе, никак не узаконенное в нашей стране! Я не бродяга, не бездельник! Если кто вздумает затеять со мной тяжбу, в исковом заявлении меня следует именовать джентльменом, иначе это будет пустая бумажка, не имеющая никакой силы. Я взываю к вам, джентльмены! Посудите сами — позволительно ли подобное обращение с человеком! Помилуйте, джентльмены!

— Хорошо, мистер Брасс, в таком случае будьте любезны изложить мне свое дело, — сказал нотариус.

— Сию минуту, сэр, — сказал Брасс. — Ах, мистер Унзерден! Если бы вы знали… Но я не позволю себе отклоняться в сторону, сэр. Если не ошибаюсь, один из этих джентльменов носит фамилию Гарленд?

— Оба, — сказал нотариус.

— Ах, вот как! — залебезил Брасс. — Впрочем, сходство между ними настолько разительно, что я сам мог бы об этом догадаться! Почитаю за счастье и за честь представиться двум таким джентльменам, хотя наше знакомство происходит при чрезвычайно прискорбных обстоятельствах. Один из вас, джентльмены, держит слугу, которого зовут Кит.

— Оба, — ответил нотариус.

— Как, у них два Кита? — улыбнулся Брасс. — Боже милостивый!

— Один Кит, сэр, — сердито оборвал его мистер Уизерден. — Кит, который служит у них обоих. Ну-с, дальше?

— А дальше вот что, сэр, — сказал Брасс, многозначительно понижая голос. — Этот молодой человек, сэр, к которому я питал беспредельное, безграничное доверие, к которому я относился, как к равному, — этот молодой человек совершил сегодня утром кражу у меня в конторе и был почти уличен на месте преступления.

— Это ложь! — воскликнул нотариус.

— Этого не может быть! — сказал мистер Авель.

— Никогда этому не поверю! — подхватил мистер Гарленд.

Мистер Брасс обвел их кротким взглядом и сказал: — Мистер Уизерден, ваши слова дают повод для судебного преследования, и будь я человек низкого звания и положения, человек, который не мог бы допустить подобного урона для своей репутации, мне бы не оставалось ничего другого, как притянуть вас к ответу за клевету. Но я презираю ваш выпад. Чистосердечную горячность другого джентльмена можно только уважать, и я скорблю от всей души, что принес ему такое неприятное известие. Мне, конечно, не следовало бы ставить себя в столь затруднительное положение, но молодой человек сам захотел, чтобы его привезли прежде всего сюда, и я уступил ему. Мистер Чакстер, сэр, будьте любезны постучать в окно полисмену, — он дожидается нас в карете.

При этих словах трое джентльменов недоуменно переглянулись, а мистер Чакстер вскочил с табуретки с лицом вдохновенного пророка, предсказания которого сбылись в положенный час, и распахнул дверь перед несчастным пленником.

Какая же это была волнующая сцена, когда Кит появился на пороге и, воодушевившись наконец-то чувством собственной правоты, с бесхитростным красноречием призвал небо в свидетели, что он ни в чем не повинен, что он сам не понимает, откуда деньги попали к нему в шляпу! Какой нестройный хор голосов звучал в конторе, в то время как все это рассказывалось и подкреплялось доказательствами! И какая наступила мертвая тишина, когда трое друзей Кита выслушали всех по порядку и обменялись изумленными и полными сомнений взглядами!

— А не могло ли получиться так, — после долгой паузы заговорил мистер Уизерден, — что банковый билет попал в шляпу случайно — например, когда вы перебирали бумаги на столе?

— Нет, этого никак не могло быть. Мистер Свивеллер, хоть и с большой неохотой, а все же показал самым наглядным образом, что деньги нашлись там, куда их можно было только спрятать.

— Все это весьма печально, — сказал Брасс, — в высшей степени печально. На суде я почту за счастье просить о помиловании ему и сошлюсь на его прежнее хорошее поведение. Правда, деньги пропадали у меня и раньше, однако это еще не значит, что брал их именно он. Обстоятельства говорят против него, явно против, но ведь мы, как-никак, христиане?

— А может, кто-нибудь из вас, джентльмены, замечал, не сорил ли он деньгами последнее время? — заговорил полисмен, оглядывая их всех по очереди. — Вот, например, вы, сэр?

— Деньги у него действительно водились, — ответил мистер Гарленд, — но он всегда говорил мне, что получает их от самого мистера Брасса.

— Да, да, правильно! — с жаром воскликнул Кит. — Вы подтвердите это, сэр?

— Что? — вскричал Брасс, переводя недоуменный взгляд с одного лица на другое.

— Деньги, деньги! Те полукроны, что вы мне давали — помните? По поручению жильца, — сказал Кит.

— Ай-яй-яй! — Брасс хмуро насупил брови и закачал головой. — Это никуда не годится, совсем никуда не годится.

— Как! Разве вы не передавали ему денег по чьей-то просьбе? — встревоженным голосом спросил мистер Гарленд.

— Я передавал деньги, сэр? — повторил Брасс. — Ну, знаете, это уж такая наглость! Констебль, пойдемте отсюда, друг мой!

— Что же это? — крикнул Кит. — Неужели он от всего откажется? Спросите его, ради бога! Спросите, давал он мне деньги или нет?

— Давали, сэр? — спросил нотариус.

— Знаете что, джентльмены, — угрожающим тоном сказал Брасс. — Все эти ухищрения ни к чему не приведут, и если его судьба вам не безразлична, посоветуйте ему придумать что-нибудь другое в свою защиту. Давал ди я деньги? Да никогда в жизни!

— Джентльмены! — воскликнул вдруг прозревший Кит, — Хозяин, мистер Авель, мистер Уизерден! Слушайте меня все! Он сам это подстроил! Что я ему сделал плохого, не знаю, но он задумал погубить меня! Это он все нарочно, джентльмены, клянусь вам! Одному богу известно, чем это кончится, но я до последнего издыхания буду говорить, что он сам подсунул мне деньги в шляпу! Взгляните на него, джентльмены, — видите, как он побледнел? Кто из нас больше похож на виноватого он или я?

— Вы слышите, джентльмены, слышите? — с улыбкой сказал Брасс. — Не кажется ли вам, что дело принимает весьма неприятный оборот? Как по-вашему, что это такое, — самое обычное воровство или же оно сопряжено со злоумышлением против меня? Если бы вам пришлось услышать все это не из его собственных уст, а узнать с моих слов, вы, джентльмены, может статься, не поверили бы мне, а, джентльмены?

Этими миролюбивыми шуточками мистер Брасс полностью опроверг возведенную на него грязную клевету, но добродетельная Сара, верная блюстительница фамильной чести, да к тому же существо пылкое, вдруг отскочила от брата и с бешеной злобой накинулась на арестованного. Глаза Кита несомненно сильно пострадали бы, но, к счастью, бдительный полисмен вовремя оттолкнул его в сторону и, следовательно, — поскольку ярость слепа, подобно любви и року, подверг немалой опасности мистера Чакстера. Этот джентльмен, стоявший рядом с Китом, принял атаку на себя, так как обольстительная Салли бросилась на него с кулаками и успела оторвать ему пристегивающийся воротничок, а также взлохматить волосы, прежде чем общими усилиями ей удалось внушить, что она совершила ошибку.

Опасаясь повторения этой отчаянной атаки и сообразив, вероятно, что в интересах правосудия арестованного не мешало бы доставить по месту назначения здравым и невредимым, а не разорванным на клочки, полисмен без дальнейших проволочек усадил Кита в карету и потребовал, чтобы мисс Брасс пересела на козлы. Очаровательная дева согласилась выполнить это требование лишь после злобной перепалки с ним и заняла место своего брата Самсона, а ему волей-неволей пришлось усесться внутри. Когда размещение было закончено, они быстро поехали в судебную камеру, нотариус же и оба его друга последовали за ними в другом экипаже. В конторе оставили одного мистера Чакстера — к его крайнему неудовольствию, ибо он считал свои свидетельские показания против Кита (как Кит вернулся отработать шиллинг) весьма существенными для разоблачения этого ханжи и пройдохи и был убежден, что пренебрежение к ним граничит чуть ли не с пособничеством преступнику.

В судебной камере они встретили одинокого джентльмена, который проехал из дому прямо туда и ждал их вне себя от нетерпения и тревоги. Но и пятьдесят одиноких джентльменов вместе взятых не могли бы помочь несчастному Киту. Ровно через полчаса он был обвинен в краже и по дороге в тюрьму узнал от словоохотливого конвоира, что вешать нос ему не следует, ибо судебная сессия[84] скоро начнется, и что такое пустяковое дело разобрать недолго, а как разберут недельки через две, так сразу же, не теряя времени, в лучшем виде препроводят его на каторгу.

Глава LXI

Пусть моралисты и философы судят по-своему, а мы все же позволим себе сомневаться, что настоящий преступник мог бы испытать такие муки, какие испытал в ту ночь ни в чем не повинный Кит. Общество, совершающее одну несправедливость за другой, иной раз слишком склонно утешать себя мыслью, что, если у жертв его вероломства и бессердечия совесть чиста, они выдержат все испытания и как-нибудь докажут свою правоту. «В таком случае, хоть он и маловероятен, — говорят люди, засадившие своего ближнего за решетку, никому это не доставит большей радости, чем нам». А между прочим, обществу не мешало бы призадуматься над тем, что для благородного и разумного существа несправедливость сама по себе является оскорблением предельно мучительным, предельно тяжким, таким, какое труднее всего снести, и что по этой причине много чистых сердец было разбито, много светлых душ предстало перед другим судом, не дождавшись суда людского, ибо сознание собственной правоты лишь усиливает незаслуженные страдания и делает их нестерпимыми.

Впрочем, в случае с Китом общество упрекать не следует. Тем не менее Кит был невиновен, и, сознавая это, чувствуя, что лучшие друзья сомневаются в нем, что мистер и миссис Гарленд называют его неблагодарным чудовищем, что Барбаре он кажется теперь самым отъявленным злодеем и преступником, что пони думает, будто он его бросил, и что даже мать может поверить уликам и счесть сына негодяем, — зная и чувствуя все это, Кит был в таком отчаянии, какого не опишешь словами, и метался по тесной, запертой на замок камере, почти обезумев от горя.

Когда же страдания его немного стихли и он стал успокаиваться, в голову ему пришла новая мысль, вряд ли менее мучительная. Девочка — путеводная звезда этого скромного юноши, девочка, чей образ постоянно возвращался к нему, словно светлое видение, та, что озаряла счастьем самые безрадостные дни его жизни, та, что всегда была так заботлива, нежна, добра, — если эти слухи дойдут и до нее, что она скажет о нем? И лишь только Кит подумал об этом, как стены тюрьмы словно растаяли перед ним, и вместо них он увидел лавку древностей, зимний вечер, горящий очаг, стол, накрытый к ужину, плащ, шляпу, палку старика, приотворенную дверь в маленькую комнату. И сама Нелл была там, а рядом с ней он, и они весело смеялись, как встарь… И когда эта картина встала перед глазами Кита, силы изменили ему, он бросился на убогую тюремную койку и зарыдал.

Наступила ночь, и она тянулась так долго, точно ей не было конца; все же Кит спал, и ему снилось, будто он гуляет на свободе то с одним, то с другим из своих близких, — но сны эти пронизывал смутный страх, что его снова посадят в тюрьму — в какую-то иную, хоть это была и не тюрьма вовсе, а лишь ощущение связанного с ней горя и тоски, ощущение чего-то гнетущего, беспросветного. Наконец забрезжило утро, и Кит проснулся в тюрьме — холодной, темной, страшной, и не воображаемой, а настоящей.

Впрочем, пока что его, слава богу, предоставили самому себе. От тюремщика, который отпер утром камеру и показал ему, где умыться, он узнал, что может гулять в положенное время по маленькому мощеному двору, что для свиданий отведен определенный час и что если к нему кто-нибудь придет, его отведут вниз, к решетке. Сообщив Киту все это и поставив перед ним жестяную миску с завтраком, тюремщик снова запер камеру и побрел прочь, громыхая сапогами по каменному полу, отворяя и затворяя множество других дверей, и громкие отголоски этих звуков долго раскатывались по всей тюрьме, словно они тоже сидели здесь взаперти и никак не могли вырваться на волю.

По словам того же тюремщика, Кита и еще нескольких человек поместили отдельно от других арестантов, так как они не считались закоренелыми, неисправимыми преступниками и впервые проживали на этой квартире. Обрадовавшись такому снисхождению, Кит углубился в чтение катехизиса (хоть он и знал его назубок с детства) и читал до тех пор, пока ключ снова не загремел в замке.

— Ну, — сказал тюремщик, появляясь на пороге. — Пойдем.

— Куда, сэр? — спросил Кит.

Тюремщик буркнул: «К тебе пришли», взял его повыше локтя, так же как накануне полисмен, повел какими-то закоулками, отпирая одну железную дверь за другой, наконец вывел в коридор и, поставив перед решеткой, сам удалился. За этой решеткой, на расстоянии четырех-пяти футов была вторая, точно такая же. Между ними сидел новый тюремщик, читавший газету, а когда Кит посмотрел на ту решетку, сердце у него дрогнуло, так как за ней он увидел свою мать с малышом на руках, мать Барбары с ее неизменным зонтиком и беднягу Джейкоба, который таращил глаза в ожидании какой-нибудь птицы или дикого зверя и, вероятно, думал, что присутствие людей за этими прутьями чистая случайность, поскольку им здесь было совсем не место.

Но лишь только маленький Джейкоб увидел своего брата и, потянувшись обнять его, убедился, что брат не сделал ни шагу вперед и стоит держась за решетку, опустив голову на руки, он разразился жалобным плачем, после чего мать Кита и мать Барбары, которые до сих пор кое-как сдерживались, залились слезами и зарыдали с новой силой. Бедняга Кит не стерпел и тоже заплакал, и несколько минут никто из них не мог выговорить ни слова.

Во время этой печальной паузы тюремщик продолжал с довольной ухмылкой читать газету (очевидно, добравшись до юмористической статейки), потом вдруг поднял от нее глаза, чтобы прочувствовать какую-то особенно замысловатую остроту, и тут впервые обнаружил, что рядом с ним плачут.

— Сударыни, сударыни! — сказал он с удивлением. — Советую вам не терять времени попусту, его у вас не так уж много. Я мальчугана уймите, чтобы не ревел. Это здесь не полагается.

— Я его несчастная мать, сэр, — с рыданием в голосе проговорила миссис Набблс, смиренно приседая перед суровым стражем. — А это его брат, сэр. О господи, господи!

— Ну, что ж поделаешь, — сказал тюремщик, складывая газету на коленях, чтобы приступить к следующему столбцу. — Ваш сын не первый и не последний сюда попал. И нечего вам голосить попусту.

С этими словами он снова углубился в чтение. Тюремщик этот был вовсе не плохой и не жестокосердный человек. Просто у него выработалась привычка смотреть на уголовные преступления как на своего рода болезнь, вроде скарлатины или рожи, — кто заразился, а кто нет, все дело случая.

— Кит! Сыночек! — воскликнула миссис Набблс, когда мать Барбары предупредительно освободила ее от малыша. — Вот где мне довелось тебя увидеть!

— Мама! Неужто ты веришь тому, в чем меня обвиняют? — прерывающимся голосом проговорил Кит.

— Я? — вскрикнула несчастная женщина. — Чтобы я этому поверила? Да кому знать, как не мне, что ты за всю свою жизнь не сказал ни одного лживого слова, не совершил ни одного дурного поступка! Да разве мой сынок заставил меня пролить хоть одну слезу, если не считать тех слез, что я проливала от жалости к нему, когда он голодал, — но опять же как голодал — без единой жалобы, никогда духом не падал и так обо мне сам заботился, что я, бывало, забуду про свою нищету, радуясь его доброму детскому сердцу! Кит! Да никогда в жизни я этому не поверю! — Ну, мама, — воскликнул Кит и с такой силой схватился за решетку, что она затряслась, — тогда, что бы со мной ни случилось, я все снесу и у меня останется хоть капля утешения — вспоминать твои слова!

Тут несчастная женщина снова зарыдала; глядя на нее, расплакалась и мать Барбары, и к ним чуть слышно присоединился маленький Джейкоб, который к этому времени успел справиться с путаницей в мыслях и понял более или менее отчетливо, что Кит при всем своем желании не сможет пойти погулять с ним и что за этой решеткой нет ни птиц, ни львов, ни тигров, ни других диковинок животного царства, а есть только посаженный туда брат.

Вытерев глаза (и в то же время еще больше увлажнив их), мать Кита подняла с пола маленькую корзинку и обратилась в тюремщику со смиренной просьбой выслушать ее. Тюремщик, который как раз смаковал какую-то особенно интересную шутку, предостерегающе поднял руку, чтобы ему, упаси боже, не помешали, и не опустил ее до тех пор, пока не дочитал статейки до конца. Некоторое время он сидел молча, ухмыляясь во весь рот и словно говоря: «Ну и шутник этот писака, ну и забавник!», и, наконец, спросил, что миссис Набблс угодно.

— Я принесла ему поесть, — ответила она. — Можно, сэр?

— Можно. Это не запрещается. Когда будете уходить, оставьте корзинку мне, а я велю снести ее к нему в камеру.

— Нет, сэр, уж будьте настолько любезны… не сердитесь, сэр. Ведь я его мать, а у вас тоже была когда-то матушка… мне бы самой посмотреть, как он будет есть, тогда я бы ушла отсюда хоть немного успокоившись.

И опять из глаз у матери Кита, и у матери Барбары, и у Джейкоба хлынули слезы, тогда как малыш заворковал и засмеялся что было сил, явно уверенный в том, что всю эту веселую игру затеяли с одной-единственной целью — доставить ему удовольствие.

Тюремщик, видимо, счел такую просьбу несколько странной и даже из ряда вон выходящей, но тем не менее отложил газету в сторону, подошел к матери Кита, взял корзину и, посмотрев, что там находится, отдал ее Киту, после чего вернулся обратно на свое место. Как мы легко можем себе представить, арестанту было не до еды, но он сел прямо на пол и стал уписывать принесенные гостинцы за обе щеки, а мать провожала каждый кусок, отправляющийся к нему в рот, всхлипываниями и слезами, правда не такими уж горькими, потому что это зрелище все же принесло ей некоторое удовлетворение.

А Кит ел и, волнуясь, расспрашивал мать о хозяевах — как они отзывались о нем? Но ему удалось узнать лишь то, что накануне вечером, уже совсем поздно, мистер Авель сам приехал к его матери, очень осторожно и мягко рассказал ей все, однако насчет того, виновен Кит или нет, не обмолвился ни словом. Бедняга только набрался храбрости спросить мать Барбары о Барбаре, как вдруг рядом с ним появился тот тюремщик, что привел его сюда, второй вырос позади его гостей, а третий, сидевший между решетками, выпалил единым духом: «Пера кончать! Следующий!», и снова уткнулся в газету. Кит тут же вышел, унося с собой прощальное благословение матери и пронзительный вопль маленького Джейкоба, а когда он пересекал тюремный двор в сопровождении своего конвоира, к ним подошел другой местный страж с кружкой пива в руках.

— Это Кристофер Набблс, которого посадили вчера за кражу? — спросил он.

Конвоир подтвердил, что это тот самый молодчик и есть.

— Тогда вот тебе пиво. Ну, чего глаза вытаращил? Оно не стреляет.

— Простите, сэр, — сказал Кит. — Кто же его мне прислал?

— Твой приятель, — ответил страж. — Он распорядился, чтобы тебе каждый день выдавали по кружке. И будем выдавать, пока не перестанут платить.

— Мой приятель? — повторил Кит.

— У тебя, я вижу, совсем ум за разум зашел, — сказал тюремщик. — Вот еще записка от него. Получай.

Кит взял и записку и, когда его снова заперли в камере, прочел следующее: «Приложи сию чашу к устам. В каждой капле найдешь ты спасенье от зол и от бед. Вспомни, вспомни о кубке, что искрился в длани Елены.[85] То был лишь плод воображенья, а это настоящее (фирма Барклей и Кь). Если посмеют присылать выдохшееся, советую обратиться с жалобой к смотрителю. Р.С.».

— Р.С., — после некоторого раздумья сказал Кит. — Наверно, это мистер Ричард Свивеллер. Ну что ж, большое ему спасибо за его доброту!

Глава LXII

Слабый красноватый огонек на пристани Квилпа, моргавший точно глаз, воспаленный ночным туманом, уведомил мистера Самсона Брасса, который осторожными шагами пробирался к дощатой конторе, что ее блистательный владелец, а его уважаемый клиент, сидит у себя и, по всей вероятности, со свойственной ему кротостью терпеливо ждет минуты свидания, назначенного с мистером Брассом в этой светлой обители.

— Проклятое место! Самый раз шататься тут по ночам! — пробормотал Самсон, в двадцатый раз споткнувшись о валявшиеся повсюду доски и потирая ушибленную ногу. — Этот мальчишка, наверно, с вечера раскидывает тут всякий хлам, и каждый раз по-новому, чтобы люди ушибались да калечились. А если не он, так его хозяин, что даже более вероятно. Терпеть не могу приходить сюда без Салли. С ней спокойнее, она одна стоит десятка мужчин.

Воздав должное своей обольстительной сестрице, мистер Брасс остановился и неуверенно посмотрел сначала на освещенное окно конторы, потом назад, в темноту.

— Любопытно, чем он сейчас занят? — пробормотал стряпчий себе под нос, вставая на цыпочки и стараясь разглядеть, что происходит в конторе, хотя на таком расстоянии сделать это было просто невозможно. — Пьет, наверно, поддает сам себе жару, распаляет свою злобу и коварство. Побаиваюсь я приходить сюда без провожатых, когда у него накапливается большой счет. Ему ничего не стоит придушить меня и тихонько спустить в реку во время прилива — все равно что крысу убить. Пожалуй, еще радоваться будет: вот, мол, как подшутил!..

Стой! Поет, кажется?

И действительно, мистер Квилп услаждал себя пением, хотя это было не столько пение, сколько монотонное бормотанье скороговоркой одной и той же фразы, последнее слово которой он растягивал по слогам, повышая голос до оглушительного рева. Содержание этой арии не имело ни малейшего отношения ни к любви, ни к ратным подвигам, ни к вину, ни к верности, ни к каким-либо другим излюбленным темам песен и касалось предмета, который не часто кладется на музыку и обычно в балладах не воспевается. Слова ее были таковы: «Заявив, что арестованному будет трудно убедить присяжных в выдвигаемой им версии, достопочтенный судья вынес решение предать его суду, на ближайшей сессии, по обвинению в уголовном пре-ступ-ле-нии!» Доходя до этого заключительного слова, в которое он вкладывал всю мощь своего голоса, Квилп разражался визгливым хохотом и начинал сызнова.

— Как это неосторожно с его стороны! — пробормотал стряпчий, в третий раз выслушав доносившиеся из конторы песнопения. — Просто черт знает что! Хоть бы у него язык отнялся! Хоть бы он оглох! Хоть бы он ослеп! А, чтоб ему пусто было! — вскрикнул Брасс, когда Квилп завыл опять. — Хоть бы он подох!

Высказав это дружеское пожелание по адресу клиента, мистер Самсон напустил на себя свою обычную елейность и, лишь только очередной вопль Квилпа стих, подошел к дощатой лачуге и постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул карлик.

— Здравствуйте, сэр! — сказал Самсон, заглядывая в контору. — Ха-ха-ха! Как поживаете, сэр? Бог мой! Ну, что за шутник! Просто диву даешься, на вас глядя!

— Входите, дурень вы эдакий! — огрызнулся карлик. — Нечего трясти башкой и скалить зубы! Входи, лжесвидетель, клятвопреступник, входи, продажная душонка, входи!

— Какой у него юмор! — возопил Брасс, притворяя за собой дверь. — Ну что за комик! Но не слишком ли это неосмотрительно, сэр?

— Что неосмотрительно? — спросил Квилп. — Говори, Иуда, — что?

— Иуда! — повторил Брасс. — Какой он сегодня веселый! Игривость его ума не поддается описанию! Иуда! Прелестно, просто прелестно! Ха-ха-ха!

Тараторя все это, Самсон потирал руки и с ошалелым, испуганным видом смотрел на огромную пучеглазую, тупоносую фигуру с бушприта какого-нибудь пущенного на слом корабля, приткнутую в угол возле печки и похожую на домового или на идола, которому, быть может, поклонялся карлик. Бесформенная деревянная нашлепка у нее на голове, имевшая весьма отдаленное сходство с треуголкой, некоторое подобие звезды на левой стороне груди и эполеты свидетельствовали о том, что фигура эта изображала одного из прославленных в истории адмиралов, но, не будь на ней вышеупомянутых атрибутов, ее вполне можно было бы принять за памятник какому-нибудь почтенному водяному или другому обитателю морской пучины. Так как пропорции этой статуи совершенно не соответствовали помещению, которое она теперь украшала, нижняя половина ее была отпилена по талию. Бодро подавшись вперед с той несколько назойливой угодливостью, которая свойственна фигурам с корабельных бушпритов, она даже в укороченном виде возвышалась до самого потолка и сокращала все вокруг себя до совершенно лилипутских размеров.

— Узнаете? — спросил карлик, проследив направление взгляда мистера Брасса. — На кого похож?

— На кого? — повторил стряпчий, откинув голову несколько набок и назад, как это принято у любителей изящных искусств. — Действительно, если приглядеться, так… да, очень напоминает, особенно улыбка… и все же, клянусь честью, я…

Откровенно говоря, Самсон, в жизни не видевший никого и ничего такого, что хотя бы отчасти напоминало эту махину, находился в большом затруднении, не зная, усмотрел ли в ней мистер Квилп сходство с самим собой и потому приобрел ее в качестве фамильного портрета, или же она похожа на кого-нибудь из его врагов. Впрочем, сомневаться ему пришлось недолго, ибо, пока он созерцал статую с тем многозначительным видом, который напускают на себя люди, тщетно стараясь узнать чей-нибудь портрет, карлик швырнул на пол газету, снабдившую его материалом для песнопений, и, схватив ржавый лом, заменявший в конторе кочергу, с такой силой съездил адмирала по носу, что тот зашатался.

— Разве это не вылитый Кит, разве это не его портрет, не его образина, не его двойник! — выкрикивал Квилп, обрушивая град ударов на бессмысленную адмиральскую физиономию и покрывая ее глубокими вмятинами. — Это же его точная копия! Скажете, не похож, собака, не похож, не похож? — И, сопровождая каждый свой вопрос взмахами лома, он колотил и колотил огромную куклу до тех пор, пока крупные капли пота не выступили у него на лице.

Это зрелище могло бы показаться очень забавным, если бы смотреть на него с безопасного места, например из райка, — ведь бой быков тоже доставляет радость тем, кто не на арене, и пожар интереснее всякого спектакля для тех, кто живет не по соседству с горящим домом, но, видя, в какое неистовство пришел Квилп, его ученый советчик начинал подумывать, что контора слишком мала и стоит слишком далеко от человеческого жилья, чтобы зритель мог испытывать полное удовольствие от таких увеселений. Поэтому он забился в самый дальний угол, весьма жалобным голосом выражая свой восторг, а когда Квилп, наконец, в полном изнеможении опустился на стул, залебезил перед ним пуще прежнего.

— Прелестно! — воскликнул Самсон. — Хи-хи! Браво, сэр! Вы знаете? — И он оглянулся, словно обращаясь к покалеченному адмиралу. — Это поразительный человек, просто поразительный!

— Садитесь, — сказал карлик. — Я купил этого урода вчера, а сегодня только и делаю, что ковыряю его буравчиком, втыкаю ему вилку в глаза и вырезаю на нем свое имя и фамилию. Завтра ему конец — сожгу!

— Ха-ха-ха! — закатился Брасс. — Как это интересно!

— Подойдите ближе, — сказал Квилп, поманив его пальцем. — Ну, так что вы считаете неосмотрительным, а?

— Ничего, сэр, ничего. О таких пустяках и говорить не стоит… Но мне подумалось, что эта песенка… сама по себе чрезвычайно комичная… может быть, несколько…

— Ну? — сказал Квилп. — Несколько?..

— Что исполнение ее граничит с неосмотрительностью — разумеется, в самой отдаленной степени, или… если дозволено так выразиться, не лишено некоторого оттенка неосмотрительности, сэр, — ответил Брасс, опасливо поглядывая на карлика, глаза которого, обращенные к печке, отражали в себе красноватые отблески огня.

— Почему? — спросил Квилп, не поворачивая головы.

— Да знаете ли, сэр, — Брасс решил перейти на более фамильярный тон, — по-моему, не стоит так открыто говорить о вполне безобидных дружеских соглашениях, которые сами по себе заслуживают только похвалы, но по закону именуются сговорами. Вы меня понимаете, сэр? Об этом лучше молчать.

— Э? — проронил Квилп, переводя на него совершенно безучастный взгляд. — О чем это вы?

— Правильно, сэр! Осторожность прежде всего! — воскликнул Брасс, усиленно кивая Толовой. — Молчок, сэр, молчок! Даже здесь, между друзьями, — вы меня поняли, сэр?

— Я вас понял? Вот наглое чучело! — вскричал Квилп. — Что вы несете о каких-то дружеских соглашениях? Уж не я ли их с вами заключал? Да разве мне что-нибудь известно о ваших соглашениях?

— Нет, нет, сэр! Разумеется, нет! Боже упаси! — А если вы будете тут подмигивать и кивать, — продолжал карлик, оглядываясь по сторонам, как бы в поисках кочерги, — я сейчас подпорчу вам вашу обезьянью рожу! Видит бог, подпорчу!

— Не волнуйтесь, сэр, прошу вас, — мгновенно спохватился Брасс. — Вы правы, сэр, совершенно правы! Напрасно я начал об этом. Зачем? Это лишнее. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Салли передавала мне, что вы справлялись о нашем жильце. Он еще не вернулся, сэр.

— Вот как? — Квилп не сводил глаз с маленькой кастрюльки, которую держал над углями, следя, чтобы налитый в нее ром не убежал через край. — Все еще не вернулся?

— Нет, сэр, — начал Брасс. — Он… Господи помилуй, мистер Квилп!

— Что такое? — сказал карлик и остановился, не донеся кастрюльку до рта.

— Вы забыли подлить воды, сэр! — вскричал Брасс.И… простите меня, сэр, но ведь так можно ошпарить горло.

Мистер Квилп ответил на это предостережение не словом, но делом, а именно — поднес раскаленную кастрюлю к губам и не спеша выпил ее содержимое, равнявшееся примерно полупинте и минуту назад кипевшее ключом. Проглотив этот легкий, бодрящий напиток и погрозив адмиралу кулаком, он разрешил мистеру Брассу продолжать.

— Впрочем, — добавил Квилп со своей неизменной ухмылкой, — сначала вы должны тоже хлебнуть глоточек рому — самый маленький, живительный и согревающий душу глоточек!

— Благодарю вас, сэр, — ответил Брасс, — но… но мне бы разбавить его хоть ложечкой воды, если вас это не затруднит.

— Я такой дряни здесь не держу! — рявкнул карлик. — Стряпчему — и вдруг вода понадобилась! Вы спутали! Вам требуется расплавленный свинец и сера, кипящая смола и деготь! Вот самый подходящий напиток для вашего брата! Правильно я говорю?

— Ха-ха-ха! — закатился мистер Брасс. — От ваших шуток не поздоровится, сэр, и в то же время они смешат, как щекотка.

— Пейте! — крикнул карлик, успевший подогреть еще одну порцию. — Пейте залпом, до дна, ошпарьте себе глотку и возвеселитесь духом!

Самсон сделал два-три маленьких глотка; ром немедленно превратился в жгучие слезы и после такой перегонки ручьями сбежал у него по щекам и снова в кастрюлю, воспламенив ему нос и веки и вызвав страшный приступ кашля, что все же не помешало несчастному крикнуть с упорством непоколебимого в своей вере мученика; «Прелестно, „прелестно!“ Не дожидаясь, когда он преодолеет эти поистине невыразимые мучения, карлик опять вернулся к прерванному разговору.

— Итак, жилец… — сказал Квилп. — Что вы там про него начали?

— Наш жилец, сэр, — пролепетал Брасс между приступами кашля, — все еще гостит у Гарлендов. С того самого дня, сэр, как мы изловили известного вам преступника, он побывал у себя только раз и заявил мистеру Ричарду, сэр, что наш дом ему опостылел, что пребывание под нашей крышей гнетет его и что он считает себя в какой-то мере виновным во всей этой истории. Прекрасный жилец, сэр! Нам очень бы не хотелось расставаться с ним.

— У-у, выжига! — крикнул карлик. — Только о своем благе и думает! Почему же вы тогда не проявляете бережливости, не сокращаете расходов, не скаредничаете, не урезываете себя во всем?

— Помилуйте, сэр! — возопил Брасс. — Да второй такой скареды, как моя Сара, днем с огнем не сыщешь! Уж поверьте мне,, мистер Квилп!

— А ну-ка, промочите гордо, хватите еще глоточек, пригубьте чарочку! — сказал Квилп. — Вы сделали мне одолжение и взяли в контору писца.

— Рад вам служить, сэр, всегда, в любое время,, ответил Самсон. — Да, сэр, это так и было.

— А теперь можете уволить его, — сказал Квилп. — Вот ваши расходы сразу и сократятся.

— Уволить мистера Ричарда, сэр? — вскричал Брасс.

— Уймитесь вы, попугай! Да, его, его самого. Разве у вас несколько писцов?

— Простите, сэр, — пробормотал Брасс. — Но я этого никак не ожидал.

— Что же тут удивительного? — фыркнул карлик. — Я сам этого не ожидал. Когда же вы, наконец, поймете, что я подсунул вам этого молодчика, чтобы следить за жильцом, чтобы глаз с него не спускать! Ведь у меня же было задумано одно дельце, составлен один презабавный план, а вся соль и суть его заключалась в том, что ваш писец вкупе со своим бесценным другом считали богачом старика (который, к слову сказать, будто сквозь землю провалился вместе с внучкой), тогда как на самом деле он был беден, как церковная мышь.

— Понимаю, сэр, — сказал Брасс. — Все понимаю.

— Ах, так, сэр! Значит, вы понимаете и то, что теперь они далеко не бедняки, что этого и быть не может, если такие люди, как ваш жилец, разыскивают их и рыщут за ними по всей стране?

— Разумеется, сэр, — сказал Самсон.

— Ах, разумеется! — злобно оборвал его карлик. — Так вы, разумеется, должны понять и то, что мне теперь плевать на этого молодчика! Вам, разумеется, должно быть ясно, что нам с вами он теперь не нужен!

— Я сам не раз говорил Cape, — ответил Брасс, — что от этого молодого человека нет никакой пользы. На него ни в чем нельзя положиться, сэр. Мне приходилось поручать ему кое-какие мелкие дела, и, представьте себе, сэр, он выбалтывал правду клиентам, несмотря на все мои просьбы. Сил наших больше нет с ним возиться! Но я вам стольким обязан, сэр, и питаю к вам такое уважение…

Смекнув, что если Самсона не остановить вовремя, он еще долго будет расточать любезности, мистер Квилп деликатно стукнул его кастрюлькой по голове и попросил замолчать — опять-таки из уважения к своему клиенту.

— Ощутимо, сэр, весьма ощутимо, — сказал Брасс, потирая затылок и улыбаясь. — Но в то же время забавно, чрезвычайно забавно!

— Вы намерены меня слушать? — крикнул Квилп. — Не то я вас так позабавлю, что не обрадуетесь!.. Его дружок и сообщник больше сюда не вернется. Бездельник попался в каком-то мошенничестве и удрал за границу. Пусть там и погибает!

— Вот именно, сэр! Правильно, совершенно правильно! И как метко сказано! — воскликнул Самсон, обращаясь к адмиралу, словно тот был третьим в их компании. — Чрезвычайно метко!

— Я этого прохвоста ненавижу, — сквозь зубы прошипел Квилп, — давно ненавижу. У меня с ним свои счеты — семейные. Но его можно было бы обломать, не будь он таким грубияном. Что же касается вашего писца, то этот пустобрех и шалопай мне больше не понадобится. Пусть накинет себе петлю на шею, утопится, подохнет с голоду — одним словом, пусть проваливает к черту!

— Пусть проваливает, сэр! — подхватил Брасс. — И как вы распорядитесь, сэр? Когда-хи-хи! — мне можно будет отправить его в столь приятную прогулку?

— Сразу же после суда, — ответил Квилп. — Как только с этим покончим, так скатертью ему дорожка, — Слушаю, сэр, — сказал Брасс. — Слушаю и повинуюсь. Для Сары это будет удар, но она умеет владеть своими чувствами. Ах, мистер Квилп, как я жалею, сэр, что вы и Сара не знали друг друга в молодости. Увы! Проведение судило иначе! А какие благие результаты могли бы проистечь из такого союза! Вам не приходилось встречаться с нашим дорогим батюшкой? Милейший был джентльмен! Сара была его усладой, его гордостью, сэр. Наш Старый Лис опочил бы с миром, если б мог подыскать дочке такого спутника жизни. Вы уважаете ее, сэр?

— Я ее обожаю! — проскрипел карлик.

— Вы очень добры, чрезвычайно добры, сэр! Не будет ли у вас каких-либо других распоряжений, ломимо тех, что касаются мистера Ричарда, сэр?

— Нет! — ответил карлик и схватил кастрюльку. — Выпьем за здоровье прелестной Сары!

— А нельзя ли сопроводить этот тост чем-нибудь похолоднее? — смиренно проговорил Брасс. — Когда я расскажу Саре, какую вы оказали ей честь, вряд ли она останется довольна, что за ее здоровье пили кипящий ром.

Но мистер Квилп не внял просьбе своего гостя. Пьяненькому Самсону пришлось сделать еще несколько глотков того же самого крепчайшего напитка, и он обнаружил, что эти возлияния не только не подбодрили его, но, напротив, возымели действие и на стены конторы: они вдруг начали кружиться и кружиться с невероятной быстротой, в то время как пол и потолок самым неприятным образом менялись местами. Очнувшись после короткого забытья, стряпчий увидел, что лежит частью под столом, частью под печкой. Поскольку положение это было не из самых удобных, он кое-как заставил себя подняться на ноги и, ухватившись за адмирала, стад искать глазами своего гостеприимного хозяина.

В первую минуту ему показалось, будто мистер Квилп ушел, оставив его одного и, может быть, даже заперев его здесь на всю ночь. Однако сильный запах табачного дыма навел стряпчего на новые мысли; он поднял голову и увидел, что карлик курит, лежа в гамаке.

— Прощайте, сэр, — умирающим голосом проговорил Брасс. — Прощайте!

— А вы разве не заночуете у меня? — спросил карлик, выглянув из гамака. — Заночуйте, прошу вас!

— Нет, сэр, не могу, — ответил Брасс, чуть живой от приступов тошноты и от спертого воздуха в конторе. — Если бы вы были настолько любезны и посветили мне фонарем, сэр, пока я не выйду со двора…

Квилп соскочил вниз в один миг — и не ногами вперед, не руками вперед, не головой вперед, а сразу всем телом.

— Пожалуйста, — сказал он, беря фонарь, единственный источник света на всей пристани. — Будьте осторожны, друг мой. Не споткнитесь о доски — они валяются гвоздями кверху, а гвозди-то все ржавые. В переулке собака. Вчера ночью она искусала мужчину, третьего дня женщину, а в прошлый вторник загрызла насмерть ребенка — правда, играючи. Держитесь от нее подальше.

— А где она, по какую сторону дороги? — с отчаянием в голосе спросил Брасс.

— Конура ее стоит по правую руку, — ответил Квилп, — но иной раз она подкарауливает прохожих и слева. 3а нее ручаться трудно. Берегитесь! Я никогда вам не прощу, если с вами что случится. Эх, фонарь погас! Ну, да ничего, вы же дорогу знаете. Идите все прямо, прямо!

Квилп незаметно повернул фонарь стеклом к себе и теперь трясся от хохота, с восторгом прислушиваясь к тому, как стряпчий спотыкается о доски и чуть ли не через каждые два-три шага тяжело валится на землю. Наконец несчастный Самсон выбрался в переулок, и во дворе все стихло.

Квилп запер дверь конторы на ключ и снова прыгнул в гамак.