Лавка древностей. Чарльз Диккенс

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава XI

Тишине и безлюдью больше не суждено было безраздельно царить под кровлей, осенявшей головку Нелли. У старика началась жестокая горячка, на следующее утро он впал в забытье и с того самого дня долгие недели боролся с недугом, грозившим ему смертью. Недостатка в уходе за ним теперь не было, но его окружали чужие люди — алчные сиделки, которые, отдежурив положенный срок у постели больного, пили, ели и веселились всей своей беспардонной компанией, ибо страдания и смерть были для них делом привычным.

Но, несмотря на шум и сутолоку в доме, девочка никогда еще не чувствовала себя такой одинокой, как в эти дни. Одинокой во всем — в своей любви к тому, кто таял, снедаемый горячкой, одинокой в своем непритворном горе и бескорыстном участии. День за днем, ночь за ночью просиживала она у изголовья бесчувственного страдальца, предупреждая малейшее его желание, прислушиваясь к тому, как он даже в бреду повторяет ее имя и не перестает думать и тревожиться только о ней.

Дом уже не принадлежал им. У них осталась только одна комната, где лежал больной, да и тy мистер Квилп соблаговолил предоставить прежним хозяевам лишь на время. Когда старик заболел, карлик чуть ли не на другой день вступил во владение лавкой и всем, что в ней было, основываясь на законных правах, в которых мало кто разбирался и которые никому не приходило в голову оспаривать. Утвердив свои позиции с помощью одного крючкотвора, он даже переехал сюда вместе с ним — на страх всем супостатам — и решил устроиться с удобствами в новом жилье, хотя понятия об удобствах у него были весьма своеобразные.

Итак, мистер Квилп обосновался в задней комнате, предварительно заколотив наглухо окно лавки и тем самым положив конец дальнейшей торговле. Он отобрал из старинной мебели самое красивое и покойное кресло (для собственных нужд) и самый уродливый и неудобный стул (для подручного, о котором тоже следовало позаботиться), велел перетащить их к себе и воссел на свой трон. Комната эта была далеко от спальни старика, но мистер Квилп, боясь заразиться горячкой, счел необходимым произвести здесь оздоровительное окуривание и не только сам дымил трубкой без малейшего перерыва, но заставил курить и своего ученого друга. Не удовлетворясь этим, он послал на пристань за уже знакомым нам акробатом, прибывшим немедленно, посадил его в дверях, снабдил большой трубкой, специально привезенной из дому, и ни под каким видом не разрешал ему вынимать ее изо рта дольше чем на минуту. 3акончив устройство на новом месте, Дэниел Квилп с довольным смешком огляделся по сторонам и сказал, что вот это и называется у него удобствами.

Ученый джентльмен с благозвучной фамилией Брасс охотно присоединился бы к мнению мистера Квилпа, но этому мешали два обстоятельства: первое — несмотря на все свои ухищрения, он никак не мог устроиться на стуле сидение у которого было жесткое, ребристое, скользкое и покатое; второе — табачный дым всегда был ему противен и вызывал у него всяческие внутренние пертурбации. Находясь, однако, в полной зависимости от мистера Квилпа и имея все основания угождать своему патрону, он выдавил из себя улыбку и одобрительно закивал головой.

Мистер Брасс, стряпчий с весьма сомнительной репутацией, проживал на улице Бевис-Маркс в городе Лондоне. Это был сухопарый дылда с круглым, похожим на шишку, носом, с нависшим лбом, бегающими глазками и огненно-рыжими волосами. Костюм его состоял из долгополого черного сюртука и черных штанов по щиколотку из-под которых виднелись сизо-голубые бумажные чулки и ботинки с ушками. Держался этот джентльмен подобострастно, но говорил весьма грубым голосом, а его приторные улыбочки вызывали такое чувство омерзения, что всякий, кто сталкивался с ним, предпочел бы, чтобы он злобно хмурился.

Квилп посмотрел на своего ученого советчика, заметил, что он щурит глаза от дыма, разгоняет его рукой и чуть ли не корчится от каждой затяжки, и, придя в неописуемый восторг, радостно потер ладони.

— Кури, собака! — скомандовал карлик, оглядываясь на мальчишку. — Набей трубку заново и всю ее выкури, не то я раскалю чубук на огне и прижгу тебе язык.

К счастью, у мальчишки имелся достаточный опыт в такого рода делах и ему ничего не стоило бы втянуть в себя содержимое небольшой печи для обжига извести, если бы его удостоили такого угощения. Поэтому он пробормотал наспех какую-то дерзость по адресу хозяина и сделал, как было приказано.

— Вам приятно, Брасс? Какой аромат, какие фимиамы! Вы, наверно, чувствуете себя по меньшей мере турецким султаном! — сказал Квилп.

Мистер Брасс подумал, что если у турецкого султана самочувствие бывает не лучше, то завидовать ему особенно нечего, однако не стал отрицать приятности своих ощущений и охотно приравнял себя к этому властелину.

— Курение — лучший способ уберечься от заразы, — сказал Квилп, — от заразы и от всех других бедствий, которые грозят нам на нашем жизненном пути. Пока не переберемся отсюда, так и будем дымить. Кури, собака, не то трубку проглотить заставлю!

— А мы надолго здесь, мистер Квилп? — спросил законник, выслушав это мягкое предостережение, относившееся к мальчишке.

— Да полагаю, пока старик не помрет, — ответил карлик.

— Хи-хи-хи! — закатился мистер Брасс. — Прелестно! Прелестно!

— Курите без передышки! — заорал Квилп. — Курить и разговаривать можно сразу. Не теряйте времени.

— Хи-хи-хи! — слабеньким голосом пискнул Брасс, снова беря в рот окаянную трубку. — А если ему полегчает, мистер Квилп?

— Если полегчает, тогда ни одной лишней минуты ждать не будем, — ответил карлик.

— Как это благородно с вашей стороны, сэр! — воскликнул Брасс. — Другие на вашем месте все бы распродали или вывезли при первой же возможности, поскольку закон на их стороне!.. Да, да! У других сердце гранит, кремень, сэр! Другие, сэр, на вашем месте…

— Другие на моем месте не стали бы слушать такого попугая, — пресек его карлик.

— Хи-хи-хи! — залился Брасс. — Вы шутник, сэр, шутник!

Но тут страж у двери прервал их беседу и пробормотал, не вынимая трубки изо рта: — Девчонка идет.

— Кто идет, собака? — спросил Квилп.

— Девчонка, — ответил страж. — Оглохли, что ли?

— О-о! — Карлик со смаком втянул воздух сквозь зубы, словно прихлебывая горячий суп. — Подожди, дружок, я с тобой разделаюсь! Такие тебя ждут оплеухи и затрещины, что ты у меня диву дашься! А! Нелли! Ну, как твой дедушка себя чувствует, цыпочка ты моя бриллиантовая?

— Ему очень плохо, — со слезами ответила она.

— До чего же ты хорошенькая, Нелл! — воскликнул Квилп.

— Очаровательна, сэр, очаровательна! — подхватил Брасс. — Просто красотка!

— А зачем Нелл сюда пришла? Посидеть у Квилпа на коленях? — спросил карлик, видимо полагая, что его умильный тон успокоит девочку. — Или она, бедненькая, хочет лечь в постельку у себя в комнатке? А, Нелли?

— Как он ласков с детьми! — пробормотал Брасс, доверительно обращаясь к потолку. — Заслушаешься! Честное слово, заслушаешься!

— Нет, я только на минутку, — испуганно ответила Нелли. — Мне надо кое-что взять тут, и больше… больше я сюда никогда не приду.

— А комнатка в самом деле не дурна! — сказал карлик, заглядывая через ее плечо. — Настоящее гнездышко! Так ты твердо решила, что не будешь жить здесь? Ты твердо решила не возвращаться сюда, Нелли?

— Да, — ответила девочка и, взяв платье и еще кое какие вещи, быстро вышла из своей комнаты. — Я больше сюда не вернусь, никогда не вернусь!

— Пугливая, — сказал карлик, глядя ей вслед. — Слишком уж пугливая, — а жаль! Кроватка-то как раз мне по росту. Пожалуй, это будет моя спаленка!

Идея эта, подобно всем идеям, исходившим из того же источника, заслужила одобрение мистера Брасса. Тогда карлик сразу же вошел в комнату Нелл, повалился на кровать с трубкой в зубах, задрыгал ногами и вскоре окружил себя клубами дыма. Мистер Брасс приветствовал это зрелище рукоплесканиями, и мистер Квилп, вполне оценив мягкость и удобство Неллиной кровати, заявил, что ночью будет спать на ней, а днем пользоваться ею как оттоманкой. Сказано — сделано! И карлик так и остался лежать, пока не выкурил трубки. Законник же, у которого к этому времени от дурноты начали путаться мысли (таково было действие табака на его нервную систему), воспользовался случаем и улизнул на свежий воздух, где ему вскоре настолько полегчало, что он вернулся обратно в довольно приличном виде. Впрочем, злокозненный карлик опять заставил его докуриться до прежнего состояния, после чего несчастный замертво рухнул на первую попавшуюся кушетку и проспал на ней до утра.

Таковы были начальные шаги нового владельца лавки древностей. Но в дальнейшем мистеру Квилпу не хватало времени на всяческие проделки и выдумки — его одолевали заботы: составление с помощью мистера Брасса подробнейшей описи имущества старика, а также другие дела, которые, к счастью, требовали его присутствия в Сити по нескольку часов в день. Однако бросать лавку па ночь ему не позволяла жадность и подозрительность, разыгрывавшиеся тем сильнее, чем дольше затягивалась болезнь старика, исхода которой — в ту или иную сторону — он ждал, не только не скрывая своего нетерпения, но без всяких церемоний заявляя об этом вслух.

Нелли старалась избегать разговоров с карликом и пряталась, едва заслышав его голос, но и улыбочки стряпчего вызывали в ней не меньшее отвращение, чем гримасы Квилпа. Живя в постоянном страхе, как бы не столкнуться с кем-нибудь из них на лестнице или в коридоре, она почти не отходила от деда, и только поздно вечером, когда в доме наступала тишина, пробиралась в пустые комнаты подышать воздухом.

Однажды ночью девочка, печальная, сидела на своем обычном месте у окна (старику было хуже в тот день), как вдруг ей послышалось, будто ее зовут. Она выглянула на улицу и увидела того, кто нарушил ее тяжкое раздумье. Это был Кит.

— Мисс Нелл! — негромко повторил мальчик.

— Да? — откликнулась она, не зная, позволительно ли ей общаться с этим преступником, но повинуясь чувству неизменной привязанности к нему. — Ты что?

— Я давно хочу поговорить с вами, — ответил мальчик, — да эти люди в лавке не пускают меня, гонят прочь. Неужели вы верите… да нет, быть того не может!.. Неужели вы верите, что я заслужил такое, мисс?

— Как же мне не верить? — сказала Нелли. — Ведь дедушка почему-то рассердился на тебя.

— Я сам не знаю почему, — сказал Кит. — Только не заслужил я этого ни от него, ни от вас. Честное слово, не заслужил! А теперь меня вдобавок ко всему гонят от двери, когда я только хочу справиться о своем старом хозяине!

— Я этого не знала! — воскликнула девочка. — Они мне ничего не говорили. Разве я позволила бы им так поступать!

— Спасибо, мисс, мне сразу полегчало от ваших слов. Я ведь не поверил, что это вы велели меня гнать, и так и сказал им.

— И хорошо сделал! — с живостью подхватила она.

— Мисс Нелл, — совсем тихо проговорил Кит, подойдя под самое окно. — В лавке новые хозяева. Теперь у вас все будет по-другому.

— Да, да…

— И у вас и у него, когда он поправится. — И Кит показал на комнату больного.

— Если поправится, — сквозь слезы прошептала Нелли.

— Что вы, что вы! Обязательно поправится! — сказал Кит. — Я ни минутки в этом не сомневаюсь. Не печальтесь, мисс Нелл! Не печальтесь, умоляю вас, не печальтесь!

Как ни бесхитростны и как ни скупы были эти слова утешения и сочувствия, но они тронули девочку, и она заплакала еще горше.

— Теперь дело обязательно пойдет на поправку, — взволнованно продолжал Кит. — Только вы сами-то крепитесь, а то, не дай бог, расхвораетесь, и ему станет хуже. А когда он совсем выздоровеет, поговорите с ним, мисс Нелл!.. Замолвите за меня словечко!

— Мне даже твое имя запретили произносить при нем, — сказала девочка. — Я ни за что не посмею этого сделать. Да и зачем тебе мое заступничество, Кит? Мы теперь совсем бедные. У нас на хлеб и то не будет хватать.

— Я не прощусь назад! — воскликнул мальчик, — Не для того мне нужно ваше доброе слово! Разве я затем вас поджидаю здесь который день, чтобы говорить о жалованье да о харчах! В такое-то время, когда у вас у самой большое горе!

Девочка взглянула на него ласково и с благодарностью, но промолчала, боясь прервать его.

— Нет, я о другом, — нерешительно продолжал Кит. — Совсем о другом. Да вот только боюсь, не сумею я все сказать как следует… Где мне! Но если бы вы убедили его, что я служил ему верой и правдой, старался изо всех сил и что ничего дурного у меня и в мыслях не было, может быть, он…

Тут Кит замолчал надолго, и, подождав с минуту, девочка напомнила ему, что время позднее, ей пора закрывать окно, и если говорить, пусть говорит скорее.

— …может быть, он не сочтет такой уж дерзостью с моей стороны, если… если я вот что предложу! — набравшись храбрости, продолжал Кит. — Вам в этом доме больше не жить! У нас с матерью домишко бедный, но все лучше, чем оставаться здесь, с чужими людьми. Вот и перебирайтесь к нам и живите, пока не подыщете себе чего-нибудь другого.

Девочка молчала, а Кит, обрадованный тем, что самое трудное позади, окончательно осмелел и пустился расписывать все преимущества своего плана.

— Вам, может, кажется, что у нас тесно и неудобно? Это, конечно, верно, но зато чистота какая! Вы, может, боитесь шума, и такого тихого двора, как наш, во всем городе не сыщешь. И ребятишки тоже не помешают. Маленького мы почти не слышим, а который постарше славный мальчуган; да уж я сам за ними послежу! От них никакого беспокойства не будет, ручаюсь! Попробуйте уговорить его, мисс Нелл! Ну, попробуйте! Верх у нас очень уютный. Оттуда, между трубами, и часы на колокольне видно, и по ним иногда даже время можно проверять. Мать говорит — это как раз для мисс Нелл комнатка, и так оно и есть. Мать будет прислуживать вам обоим, а я — если куда сбегать понадобится. Мы не из-за денег, упаси боже! Даже не думайте об этом! Мисс Нелл, вы попробуете с ним поговорить? Ну, скажите «да»! Убедите хозяина перебраться к нам; только сначала узнайте у него, в чем я провинился. Обещаете, мисс Нелл?

Но не успела девочка ответить на эту горячую мольбу, как входная дверь внизу отворилась, и мистер Брасс, высунув на улицу голову в ночном колпаке, сердито крикнул: «Кто там?» Кит немедленно исчез, а Нелл осторожно закрыла окно и отошла в глубь комнаты.

После второго или третьего окрика мистера Брасса из той же двери показалась другая голова, тоже в ночном колпаке. Мистер Квилп внимательно осмотрел улицу и все окна напротив. Однако ему никого не удалось обнаружить, и он вернулся в дом вместе со своим ученым другом, злобно ворча (девочка все слышала), что это чьи-то происки, что здесь орудует какая-то шайка, что воры днем и ночью рыщут около дома и обчистят, ограбят его до нитки, что он немедленно распродаст все вещи — хватит проволочек! — и вернется под свой мирный кров. Отведя душу этими угрозами, карлик снова завалился на детскую кровать, а Нелл крадучись поднялась по лестнице к себе.

Как и следовало ожидать, короткий, оборванный на полуслове разговор с Китом взволновал ее и снился ей в ту ночь, а потом долго, долго вспоминался. Живя среди черствых кредиторов да корыстных сиделок и не встречая никакого сочувствия, никакого участия к себе даже со стороны женщин, которые были теперь в доме, она всем своим нежным детским сердцем откликнулась на призыв доброй и благородной души, обитающей в столь неприглядном храме. Возблагодарим же небо за то, что храмы таких добрых душ не сложены руками человека и что лучшим их украшением служат убогие лохмотья, а не пурпур и виссон!

Глава XII

Наконец кризис миновал, и старик начал выздоравливать. Медленно, постепенно к нему возвращалась и память, но разум его ослабел. Его ничто не раздражало, ничто не беспокоило. Он мог часами сидеть в задумчивости, отнюдь не тягостной, и легко отвлекался от нее, увидев зайчика на стене или потолке; не жаловался на длинные дни и томительные ночи и, судя по всему, не испытывал ни тревог, ни скуки, утеряв всякое представление о времени. Маленькая рука Нелл подолгу лежала в его руке, и он то перебирал ее пальцы, то вдруг гладил по голове или целовал в лоб, а заметив слезы у нее на глазах, озирался по сторонам, недоумевая, что же могло огорчить внучку, и тут же забывал об этом.

Нелл часто вывозила его на прогулки по городу; старик сидел в кэбе, обложенный подушками, девочка рядом с ним; и как всегда — они были рука об руку. На первых порах уличная сутолока и шум утомляли его, но он воспринимал все это равнодушно, ничем не интересуясь, ничему не радуясь, не удивляясь. Когда внучка показывала ему что-нибудь и спрашивала: «Помнишь ли ты это?», он отвечал: «Да, да! Как же! Конечно, помню», — а потом вдруг вытягивал шею и долго смотрел вслед какому-нибудь прохожему, но на вопрос, что его так заинтересовало, обычно не отвечал ни слова.

Как-то днем, когда они сидели у себя в комнате старик в кресле, Нелл на табуретке возле него, — за дверью послышался мужской голос: просили разрешения войти; — Войдите, — совершенно спокойно ответил старик. — Это Квилп. Теперь Квилп здесь хозяин. Пусть войдет. И Квилп вошел.

— Очень рад, любезнейший, видеть вас снова в добром здоровье, — начал карлик, усаживаясь напротив него. — Ну, как вы себя чувствуете, хорошо?

— Да, — чуть слышно ответил старик. — Да.

— Мне не хочется вас торопить, любезнейший. — Карлик повысил голос, опасаясь, что его не расслышат. — Но чем скорее вы устроитесь где-нибудь, тем лучше.

— Правильно, — сказал старик. — Это для всех лучше — и для вас и для нас.

— Дело в том, — продолжал Квилп после небольшой паузы, — что, когда отсюда все вывезут, какое же вам здесь будет житье, в пустом доме?

— Да, это верно, — согласился старик. — А Нелл! Ей-то, бедняжке, каково бы пришлось!

— Вот именно! — во весь голос рявкнул карлик и закивал головой. — Совершенно справедливое замечание. Так вы об этом подумаете, любезнейший?

— Да, непременно, — ответил старик. — Мы здесь не останемся.

— Я сам так предполагал, — сказал карлик. — Имущество ваше продано. Выручил я за него гораздо меньше, чем рассчитывал, но все же достаточно, вполне достаточно. Сегодня у нас вторник. Так когда же будем вывозить? Торопиться некуда… может, сегодня днем?

— Лучше в пятницу утром.

— Прекрасно, — сказал карлик. — Так и порешим, но только с одним условием, любезнейший, — больше не откладывать ни под каким видом.

— Хорошо. В пятницу. Я запомню.

Мистера Квилпа озадачил этот странный, как будто совершенно безучастный тон, но поскольку старик, кивнув, повторил еще раз: «Я запомню. В пятницу утром», у него не было никаких оснований задерживаться здесь, и он простился, не скупясь на сердечные излияния и комплименты по поводу прекрасного вида своего любезнейшего друга, после чего отправился вниз — сообщить мистеру Брассу о только что состоявшихся переговорах.

И этот день и весь следующий старик провел как во сне. Он бродил по дому, заглядывал то в одну, то в другую комнату, словно прощаясь с ними, но ни единым словом не касался ни своего утреннего разговора с карликом, ни того, что теперь им надо подыскивать себе какое-то новое пристанище. Смутная мысль все же маячила где-то в глубине его сознания: внучка несчастна, о ней надо позаботиться. И он нет-нет да прижимал ее к груди и утешал, говоря, что они всегда будут неразлучны. Но отдать себе ясный отчет в том, каково их положение, он, видимо, не мог и проявлял все ту же безучастность и апатию, которые оставил в нем недуг, поразивший не только его тело, но и разум.

Мы говорим про таких людей, что они впали в детство, но это все равно, что сравнивать смерть со сном. Какое неуместное уподобление! Кто видел в тусклых глазах слабоумных стариков светлый, жизнерадостный блеск, веселье, не знающее удержу, искренность, не боящуюся холодной острастки, неувядающую надежду, мимолетную улыбку счастья? Кто находил в застывших безобразных чертах смерти безмятежную красоту сна, который вознаграждает нас за прожитый день и сулит мечты и любовь дню грядущему? Сличите смерть со сном — и кто из вас сочтет их близнецами? Посмотрите на ребенка и слабоумного старика и постыдитесь порочить самую светлую пору нашей жизни сравнением с тем, в чем нет ни малейшей прелести, ни малейшей гармонии.

Наступил четверг; с утра старик был все такой же вялый, но вечером, когда они с Нелли молча сидели у себя, в нем произошла какая-то перемена.

В маленьком дворике, куда выходило их окошко, росло дерево — довольно зеленое и ветвистое для такого унылого места, — и листья его, трепеща на ветру, отбрасывали зыбкую тень на белые стены комнаты. Старик смотрел на ее кружевной узор до самого захода солнца. Наступил вечер, на небо медленно выплыла луна, а он все сидел и сидел у окошка.

Ему, протомившемуся столько дней в постели, приятно было видеть и эти зеленые листья и этот спокойный свет — правда, льющийся из-за крыш и дымовых труб. Они наводили на мысли о тихом местечке где-нибудь далеко-далеко отсюда, на мысли об отдыхе и покое.

Девочка чувствовала, что в душе старика что-то происходит, и боялась нарушить молчание. Но вот слезы полились у него из глаз — слезы, при виде которых ей сразу полегчало, — и он взмолился: — Прости меня!

— Простить? Зa что? — воскликнула Нелл, не давая ему упасть перед собой на колени. — Дедушка, за что я должна тебя простить?

— 3а все что было, за все, что ты выстрадала, Нелл! За все, что я сделал, когда мною владел этот дурной сон!

— Не надо! — сказала она. — Прошу тебя, не надо! Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Да, лучше о другом… О том, о чем мы говорили давным-давно… несколько месяцев назад… месяцев, или недель, или дней?.. Когда это было, Нелл?

— Я не понимаю тебя, дедушка.

— Сегодня мне все вспомнилось, и я сидел тут с тобой и думал. Да благословит тебя за это господь, Нелл!

— Дедушка, милый, за что?

— За твои слова в тот день, когда на нас обрушилась нищета, Нелл. Только давай говорить тихо! Тес! Если Эти люди там, внизу, услышат нас, они скажут, что я лишился разума, и тебя отнимут у меня, Нелл! Мы больше не останемся здесь, ни одного дня. Мы уйдем далеко-далеко!

— Да, уйдем отсюда! — твердо сказала девочка. — Оставим этот дом и никогда больше не вернемся сюда, никогда больше не вспомним о нем. Лучше исходить босиком весь мир, чем жить здесь!

— Да, да! — воскликнул старик. — Мы будем странствовать по полям и лесам, по берегам рек — там, где незримо обитает господь, и положимся во всем на его волю! Лучше ночевать под открытым небом, — вон оно посмотри, какое чистое! — чем задыхаться в душных комнатах, в плену забот и тяжелых сновидений. Мы с тобой еще узнаем радость и счастье, Нелл, и забудем прошлое, словно его и не было.

— Мы еще узнаем счастье! — повторила девочка. — Но только не здесь!

— Да, только не здесь… только не здесь, это верно! — согласился старик. — Давай уйдем завтра утром, пораньше, так чтобы никто нас не увидел, никто не услышал… уйдем и никому не скажем куда, не оставим никаких следов. Бедняжка моя, Нелл! Какая ты бледная! Сколько слез пролили твои глаза, сколько ты провела бессонных ночей — и все из-за меня! Да, да! Из-за меня! Но подожди! Мы уйдем отсюда, и ты снова оживешь, снова повеселеешь. Завтра утром, родная, чуть свет, мы покинем эти печальные места и будем свободны и счастливы, как птицы.

И старик сомкнул руки над ее головой и проговорил срывающимся голосом, что отныне они всегда будут вместе и не разлучатся до тех пор, пока смерть не у несет одного из них.

Сердце девочки загорелось надеждой и верой. Мысли о холоде, голоде, жажде и страданиях не тревожили ее.

Она видела впереди только тихие радости, конец тягостному одиночеству, избавление от бессердечных людей, омрачавших своим присутствием и без того тяжелую для нее пору, надеялась на то, что к старику снова вернется здоровье и душевный покой и жизнь их снова будет полна безмятежного счастья. Солнце, ручейки, луга, летние дни — вот что рисовалось ее воображению, и ни одного темного пятна не было на этой радужной картине!

Старик уснул крепким сном, а она занялась приготовлениями к побегу: уложила в корзинку одежду для себя и для деда, взяв на дорогу что похуже — как им, бездомным странникам, и подобало теперь. Не забыла и палку — подспорье для старческих ног. Но это было не все, — оставалось еще в последний раз обойти дом.

Как непохоже оказалось это прощание на то, которое она ждала и так часто рисовала себе мысленно! Да и можно ли было думать, что эта минута принесет ей чувство торжества! Разве воспоминание о прошлых днях пусть печальных и одиноких — не переполнило теперь до краев ее сердце, укоряя его в черствости! Она села к окну, где провела столько вечеров, гораздо более мрачных, чем сегодняшний, — и все былые надежды, все мимолетные радости, посещавшие ее здесь, ожили сами собой, мгновенно стерев и былую тоску и былую печаль.

А маленькая каморка, где она так часто молилась по ночам, призывая в своих молитвах то счастье, которое, кажется, забрезжило сейчас! Ее маленькая каморка, где она так мирно спала и видела такие светлые сны! Как тяжело, что туда нельзя даже зайти, нельзя окинуть ее признательным взглядом и поплакать на прощанье. Там остались кое-какие вещи — жалкие безделушки, но ей так хотелось бы взять их с собой! Увы! Теперь это невозможно!

И тут она вспомнила свою птичку и залилась горькими слезами; но вдруг, сама не зная почему, решила, что ее бедная любимица обязательно попадет к Киту, а он сбережет ее ради своей бывшей хозяйки и, может, будет думать, что она нарочно оставила ему такой подарок в знак благодарности. Эта мысль успокоила, утешила ее, и она пошла спать, не чувствуя прежней тяжести на сердце.

Ей снилось, как они с дедом бродят по прекрасным, залитым солнцем полям, но все эти сновидения пронизывала смутная тоска по чему-то недостижимому, и она проснулась среди ночи когда звезды еще поблескивали в небе. Наконец занялось утро, звезды потускнели и угасли одна за другой. Убедившись, что день близок, девочка поднялась и оделась в дорогу.

Она решила не беспокоить старика раньше времени и разбудила его в последнюю минуту, но он собрался быстро — так ему хотелось поскорее уйти из этого дома.

Рука об руку они осторожно спускались по лестнице, замирая от страха, когда ступеньки скрипели у них под ногами, останавливаясь на каждом шагу и прислушиваясь. Но вдруг старик хватился забытой котомки, куда была сложена его легкая поклажа, за ней пришлось вернуться, и эти две-три минуты задержки показались им нескончаемыми.

Наконец они ступили в коридор в нижнем этаже, где уже слышалось страшное, как львиный рык, храпенье мистера Квилпа и его ученого друга. Ржавые засовы заскрежетали, несмотря на все предосторожности, но когда Нелл отодвинула их, дверь оказалась запертой и, что всего хуже, ключа в замке не было. И тут она вспомнила, как одна из сиделок говорила ей, что Квилп сам запирает на ночь и переднюю и заднюю дверь, а ключи кладет на стол в спальне.

Немало волнений и страха пришлось испытать девочке, когда она, скинув туфли и тенью проскользнув через комнату, загроможденную антикварными вещами, среди которых самым чудовищным экземпляром был спящий на тюфяке мистер Брасс, вошла в свою маленькую спальню.

Увидев мистера Квилпа, она в ужасе замерла на пороге. Карлик спал, так низко свесившись с кровати, что казалось, будто он стоит на голове. Зубы у него были оскалены — то ли по свойственной ему милой привычке, то ли от неестественного положения, — в горле что-то клокотало и булькало, из-под приоткрытых век виднелись белки (вернее, мутные желтки) глаз, заведенных под самый лоб. Но у Нелли не было времени справляться о его самочувствии, и, окинув комнату беглым взглядом, она схватила со стола ключ, миновала распростертого на полу мистера Брасса и благополучно вернулась к деду.

Они бесшумно отперли дверь, вышли на улицу и остановились.

— Куда? — спросила девочка.

Старик бросил нерешительный, беспомощный взгляд сначала на нее, потом по сторонам, потом снова на нее и покачал головой. Было ясно, что наступила минута, когда его вожатым и его советчицей должна стать она. И, сразу почувствовав это, девочка не испугалась, не усомнилась в себе, а протянула ему руку и бережно повела прочь от дома.

Было раннее июньское утро. Синева неба не омрачалась ни единым облачком, и оно сияло ослепительным светом. Прохожие на улицах встречались редко, дома и лавки были еще закрыты, и благотворный утренний ветерок веял над спящим городом словно дыхание ангелов.

Старик и девочка шли сквозь эту блаженную тишину, полные радости и надежд. Одни, снова одни! Все вокруг — такое чистое, свежее — только по контрасту напоминало им гнетущее однообразие жизни, оставшейся позади. Колокольни и шпили, такие темные и хмурые в другое время дня, сейчас искрились и светились на солнце; невзрачные улицы и закоулки ликовали в его лучах, а небосвод, таявший в немыслимой высоте, слал свою безмятежную улыбку всему, что расстилалось под ним.

Все дальше и дальше, стремясь скорее выбраться из погруженного в дремоту города, уходили двое бедных странников — уходили, сами не зная, куда лежит их путь.

Глава XIII

Дэниел Квилп с Тауэр-Хилла и Самсон Брасс с улицы Бевис-Маркс в Лондоне (джентльмен, поверенный ее величества при Суде Королевской Скамьи и Суде Общих Тяжб в Вестминстере, он же адвокат при Канцлер ском суде[24]) как ни в чем не бывало мирно почивали каждый на своем месте до тех пор, пока стук во входную дверь (вначале скромный и осторожный, но постепенно превратившийся в настоящую канонаду, залпы которой следовали один за другим почти без всякого перерыва) не заставил Квилпа принять горизонтальное положение и устремить в потолок бессмысленный, сонный взор, ясно свидетельствовавший о том, что вышеупомянутый Дэниел Квилп услышал грохот и даже несколько удивился ему, но не счел это обстоятельство достойным своего внимания. Однако грохот не только не пощадил его дремоты, но даже усилился и стал еще назойливее, будто задавшись целью во что бы то ни стало помешать ему снова погрузиться в сон, поскольку он кое-как открыл глаза. И тогда мысль о том, что это стучат в дверь, медленно забрезжила в сознании Дэниела Квилпа, и он мало-помалу вспомнил, что сегодня пятница и что миссис Квилп было приказано явиться к супругу с самого утра.

Мистера Брасса несколько раз скрючило весьма странным образом, лицо у него перекосилось, веки сморщились, точно от вкушения неспелого крыжовника, после чего он тоже проснулся и, увидев, что мистер Квилп уже успел облачиться в свой каждодневный наряд, поспешил сделать то же самое, причем напялил сначала башмаки, а потом чулки, сунул ноги в рукава вместо брюк и совершил еще кое-какие промахи подобного же рода, как это часто случается с теми, кто бывает вынужден одеваться второпях и не может сразу очухаться после неожиданного пробуждения.

Увидев, что карлик усиленно шарит под столом, проклиная на чем свет стоит и самого себя и весь род людской, а заодно и всю неодушевленную природу, Брасс решился, наконец, спросить: — Что случилось?

— Ключ, — сказал карлик, бросив на него злобный взгляд. — Ключ пропал, вот что случилось! Вы не знаете, где он?

— Откуда же мне это знать, сэр? — огрызнулся мистер Брасс.

— Откуда вам знать? — язвительным тоном повторил Квилп. — А еще стряпчим называетесь! У-у, болван!

Не собираясь разъяснять карлику, бывшему явно не в духе, что, если кто-то другой потерял ключ, это никак не может способствовать умалению его (Брасса) познаний в области юридических наук, мистер Брасс скромно спросил: а не оставлен ли ключ с вечера в его родной стихии — то есть в замке? Несмотря на твердое убеждение в противном, основанное на личных воспоминаниях, мистер Квилп был вынужден признать, что это вполне возможно, и, ворча, пошел к двери, где и обнаружил пропавшую вещь.

Но только он дотронулся до ключа и, к немалому своему удивлению, увидел отодвинутые засовы, как стук возобновился с новой, поистине возмутительной силой, а дневной свет, проникавший в замочную скважину, исчез, загороженный снаружи человеческим глазом. Карлик окончательно вышел из себя и решил выскочить на улицу, чтобы сорвать злобу на миссис Квилп и достойным образом вознаградить ее за такое усердие. Осторожно, без малейшего шума, повернув ручку двери, он рывком распахнул ее и, головой вперед, растопырив руки и ноги, лязгая зубами от ярости, ринулся на того, кто стоял с молотком, занесенным для очередной серии ударов.

Однако ни отступления, ни мольбы о пощаде не последовало. Мистер Квилп очутился в объятиях человека, принятого им за жену, и тот угостил его для начала двумя оглушительными тумаками по голове и двумя столь же крепкими — в грудь, а когда удары посыпались уже без счета, карлику стало ясно, что он находится в искусных и опытных руках. Нисколько не обескураженный такой неожиданностью, мистер Квилп самозабвенно рвал зубами, лупил кулаками своего противника, и тому удалось взять верх минуты через две, не раньше. Тогда, и только тогда, Дэниел Квилп, всклокоченный и разгоряченный борьбой, увидел, что сам он валяется посреди улицы, а мистер Ричард Свивеллер исполняет вокруг него нечто вроде танца, справляясь время от времени: «Не угодно ли еще?» — У нас этого товару хоть отбавляй, — приговаривал мистер Свивеллер, то наскакивая на карлика, то отступая, но держа кулаки наготове. — Богатый выбора, на все вкусы! Иногородние заказы выполняются по первому требованию. Мы служить всегда готовы, — просим не стесняться, сэр!

— Я обознался, — проговорил Квилп, потирая плечо. — Почему вы не сказали, кто вы такой?

— Вы бы лучше сами сказали, кто вы такой, — отрезал Дик, — вместо того чтобы вылетать из дому этаким буйнопомешанным!

— А кто… кто стучал? — спросил карлик и, охнув, приподнялся с земли. — Вы, что ли?

— Я стучал, — ответил Дик. — Собственно говоря, начала вот эта леди, но у нее получалось так деликатно, что я решил прийти ей на помощь. — И он показал на миссис Квилп, которая, дрожа всем телом, стояла в нескольких шагах от них.

— Мм! — замычал карлик, метнув злобный взгляд на жену. — Так я и думал, что это все она. А вы, сэр, тоже хороши! Снимаете дверь с петель, будто вам неизвестно, что в доме больные!

— Черт вас побери! — крикнул Дик. — А я решил, что в доме все мертвые, потому и ломился!

— Вы, надо полагать, пришли по делу? — спросил Квилп. — Что вам угодно?

— Мне угодно знать, как здоровье старичка, — ответил мистер Свивеллер, — и побеседовать с Нелли. Я друг семьи, сэр… во всяком случае, друг одного из членов этой семьи, что, собственно, одно и то же.

— Тогда войдите, — сказал карлик. — Прошу вас, сэр, прошу. Пожалуйте и вы, миссис Квилп… а я за вами, сударыня.

Миссис Квилп колебалась, но мистер Квилп настаивал. Однако дело тут было не в соблюдении приличий и не в каких-нибудь галантностях — отнюдь нет! Она, бедняжка, прекрасно знала, почему супруг хочет проследовать в дом именно в таком порядке: чтобы иметь возможность щипать ее за руки, с которых и без того не сходили синие и лиловые отпечатки его пальцев. Мистер Свивеллер, ничего такого не подозревавший, был немало удивлен, когда услышал у себя за спиной приглушенный крик и, оглянувшись, увидел, что миссис Квилп одним прыжком догнала его. Впрочем, он не высказал вслух своего удивления и скоро забыл об этом происшествии.

— А теперь, миссис Квилп, — распорядился карлик, как только они вошли в лавку, — будьте любезны подняться наверх и сказать Нелли, что к ней пришли.

— Вы, я вижу, расположились здесь совсем как дома, — заметил Дик, не догадывавшийся, что мистер Квилп пребывает в лавке на положении хозяина.

— А это и есть мой дом, молодой человек, — ответил карлик.

Дик замолчал, озадаченный его словами, а еще больше — присутствием здесь мистера Брасса, но его размышления прервала миссис Квилп, которая быстро сбежала по лестнице и сказала, что наверху никого нет.

— Что вы чепуху городите! Вот дуреха! — крикнул карлик.

— Уверяю вас, Квилп, — дрожащим голосом залепетала его жена. — Я заглянула во все комнаты, там нет ни души.

— Ага-а, — многозначительно протянул мистер Брасс и даже хлопнул в ладоши, — это объясняет таинственное исчезновение ключа!

Квилп хмуро посмотрел на него, потом бросил такой же хмурый взгляд на жену, потом на Ричарда Свивеллера и, не получив ни от кого из них ответа на свой молчаливый вопрос, сломя голову бросился вверх по лестнице, а спустя несколько минут так же сломя голову сбежал вниз и подтвердил только что полученное сообщение.

— Странно! — сказал он, косясь на Свивеллера. — Очень странно! Уйти и даже не предупредить меня испытанного, близкого друга!.. Да он мне напишет или попросит, чтобы Нелли написала. Ну, разумеется! Нелли так меня любит! Очаровательная Нелл!

Мистер Свивеллер стоял, разинув рот от изумления. Продолжая поглядывать на него искоса, Квилп обратился к мистеру Брассу и заметил как бы между прочим, что это не должно помешать вывозу вещей.

— Ведь они сегодня и хотели уйти, — добавил он, только почему-то собрались тайком, ни свет ни заря. Впрочем, на то были свои причины, были!

— Куда же их понесло? — сказал недоумевающий Дик.

Квилп покачал головой и поджал губы, давая этим понять, что он прекрасно все знает, но вынужден хранить молчание.

— А почему вы вдруг вывозите вещи? — спросил Дик, глядя на беспорядок вокруг. — Это что значит?

— Это значит, что я их купил, сэр, — отрезал Квилп. — Ну что — съели?

— Неужели этот старый хитрец загреб все свои денежки и удалился под мирный кров в тени лесов, где в отдаленье плещет море? — растерянно проговорил Дик.

— И держит в тайне свое местопребывание, чтобы охранить себя от слишком частых визитов любящего внука и его преданных друзей! — добавил карлик, крепко потирая руки. — Я ни на что не намекаю, но вы, кажется, именно это имеете в виду? А?

Ричард Свивеллер был совершенно ошеломлен неожиданным оборотом событий, грозившим полным крахом тому замыслу, в котором ему отводилась столь видная роль, и всем его надеждам на будущее. Узнав о болезни старика только накануне вечером от Фредерика Трента, он пришел справиться о его здоровье и выразить Нелл свое соболезнование, а заодно и преподнести ей первую порцию тех обольщений, которые должны были в конце концов воспламенить ее сердце. И вот, поди ж ты! теперь, когда он приготовил в уме самые изысканные и тонкие комплименты и предвкушал, как страшное возмездие будет медленно подкрадываться к Софи Уэклс, теперь Нелли и старик со всеми его богатствами исчезли, растаяли, скрылись неизвестно куда, словно проведав о составленном против них заговоре и решив, пока еще не поздно, уничтожить его в самом зародыше.

Что касается Дэниела Квилпа, то в глубине души он был крайне озадачен и встревожен этим бегством. От его проницательного взгляда не скрылось, что беглецы захватили с собой самое необходимое из одежды, а зная, в каком состоянии находится старик, он не мог себе представить, как ему удалось заручиться согласием девочки на такой шаг. Не следует думать, будто мистер Квилп терзался бескорыстным страхом за их судьбу (это было бы по отношению к нему явной несправедливостью). Нет! Его мучило опасение: вдруг у старика были припрятаны где-то деньги, а он, Квилп, ничего не знал об этом? И мысль, что деньги эти могли ускользнуть из его когтей, наполнила сердце мистера Квилпа чувством горькой обиды и досады на самого себя.

Что ж тут удивительного, если он испытывал некоторое облегчение, глядя на Ричарда Свивеллера, который тоже был огорчен и разочарован бегством старика, вероятно имея на то какие-то особые причины! Совершенно ясно, решил карлик, что этот молодчик подослан своим приятелем, с тем чтобы лестью или угрозами выманить у старика, которого они считают богачом, хоть несколько шиллингов. И мистер Квилп с величайшим удовольствием принялся распалять воображение Дика рассказами о сокровищах, накопленных хитрым стариком, особенно подчеркивая ловкость, с которой тот скрылся от назойливых вымогателей.

— Ну, что ж, — сказал Ричард Свивеллер, тупо глядя прямо перед собой. — Пожалуй, мне нет никакого резона здесь оставаться.

— Ни малейшего, — подтвердил карлик.

— Вы, может, передадите им, что я заходил? Мистер Квилп склонил голову и пообещал выполнить это поручение при первой же возможности.

— И скажите еще, — добавил Дик, — скажите им, сэр, что я прилетел сюда как вестник мира, что я намеревался заступом дружбы выкорчевать корни раздора и обоюдного озлобления и взрастить на их месте побеги всеобщего благоденствия. Я полагаю, вы не откажетесь выполнить мою просьбу, сэр?

— Разумеется, выполню, — сказал Квилп.

— Передайте им так же мой адрес, сэр, — продолжал Дик, вынимая из кармана маленькую потрепанную карточку. — Он здесь указан, а дома меня можно застать каждое утро. Два громких удара молотком — и служанка сразу же отопрет дверь. Мои близкие друзья, сэр, имеют обыкновение чихать при входе, давая ей понять, что они — друзья и стремятся меня увидеть не из каких-либо меркантильных соображений. Виноват, сэр! Позвольте, я взгляну на эту карточку еще раз.

— Пожалуйста! — воскликнул Квилп.

— Произошла небольшая и легко объяснимая ошибка, сэр, — сказал Дик, заменяя карточку другой. — Я вручил вам членский билет вакхического общества Аполлонов Ведьведерских, доступного только для избранных, — Пожизненным Великим Мастером которого ваш покорный слуга имеет честь состоять. Теперь все в порядке, сэр. Разрешите откланяться.

Квилп пожелал ему всего хорошего. Пожизненный Великий Мастер общества Аполлонов Вельведерских приподнял шляпу в знак почтения к миссис Квилп, потом небрежно надвинул ее набекрень и эффектно удалился со сцены.

Тем временем к лавке подъехали фургоны для перевозки вещей, и могучие мужи в суконных шапках уже выносили на голове комоды и тому подобные мелочи, а также совершали другие геркулесовы подвиги, от чего у них сильно менялся цвет лица. Не довольствуясь ролью наблюдателя, мистер Квилп принимал живейшее участие во всей этой суматохе и трудился с поразительным рвением — бегал взад и вперед, ко всем придирался, как сатана, задавал миссис Квилп совершенно непосильные и невыполнимые задачи, без всякой натуги поднимал страшные тяжести, при каждом удобном случае лягал мальчишку с пристани и как бы невзначай пребольно задевал своими ношами мистера Брасса, который, стоя на крыльце, делал то, что было по его части, а именно — отвечал на расспросы любопытных соседей. Присутствие и личный пример карлика поддавали такого жару его подручным, что через час-другой из дома все как вымело, если не считать рваных циновок, пивных кружек да клочьев соломы.

Постелив одну такую циновку в гостиной и усевшись на ней эдаким африканским царьком, карлик угощался хлебом, сыром и пивом и вдруг (он будто и не глядел в ту сторону) увидал в дверях лавки какого-то мальчика. Не сомневаясь в личности этого любопытного, хотя опознать его можно было только по носу, ибо ничего другого не было видно, Квилп окликнул Кита по имени, после чего тот вошел в комнату и спросил, что мистеру Квилпу угодно.

— Поди, поди сюда, любезный, — сказал карлик. — Ну-с, значит, твои хозяева ушли?

— Куда? — спросил Кит, озираясь по сторонам.

— А ты будто не знаешь? — огрызнулся Квилп. — Говори, куда они ушли?

— Я не знаю, — ответил Кит.

— Ну, хватит! — крикнул Квилп. — Они ушли тайком, чуть свет, а тебе будто ничего не известно?

— Ничего не известно, — сказал мальчик в явном недоумении.

— Так-таки и не известно? А кто шнырял тут вечером, точно воришка? А? Будто тебе ничего тогда не сказали?

— Ничего не сказали, — ответил мальчик.

— Так-таки и не сказали! А о чем же с тобой беседовали?

Кит, не видевший теперь никакой необходимости хранить в тайне свой разговор с Нелли, признался, зачем приходил и о чем просил ее.

— Ага… — пробормотал карлик после некоторого раздумья. — Ну, тогда они еще придут к вам.

— По-вашему, придут? — обрадовался Кит.

— Должны прийти, — сказал карлик. — И ты сейчас же дай мне знать об этом — слышишь? Сейчас же дай знать, а уж я тебя как-нибудь отблагодарю. Я им хочу добро сделать, а как им сделаешь добро, когда ведать не ведаешь, где они. Понял?

Кит мог бы ответить на это много такого, что пришлось бы не по вкусу его сварливому собеседнику, но в эту минуту мальчишка с пристани, рыскавший по комнате в надежде на какую-нибудь поживу, вдруг крикнул: — Эх, да тут птица! Что с ней делать?

— Свернуть шею, — сказал Квилп.

— Нет, не надо! — воскликнул Кит, выступив вперед. — Отдайте ее лучше мне!

— Ишь чего захотел! — заорал мальчишка. — Не трогай, тебе говорят, не трогай! Я сейчас ей шею сверну. Он сам так велел. Пусти клетку! — Подать птицу мне! Мне! — взревел Квилп, — Деритесь, собаки, — кто победит, тому и достанется. Не то я сам с ней расправлюсь!

Мальчики не заставили просить себя дважды и ринулись в бой, а Квилп, держа в одной руке клетку, в другой — нож, в азарте то и дело всаживал его в половицы, кричал, улюлюкал и еще пуще распалял драчунов. Силы у них были более или менее равные, и они не на шутку лупили друг друга, клубком катаясь по полу. Но вот Кит угостил своего противника метким ударом в грудь, высвободился из его объятий, в одну секунду вскочил на ноги, выхватил клетку у Квилпа из рук и скрылся со своей добычей.

Домой он добежал бегом, без единой передышки; и там его окровавленная физиономия привела всех в ужас и даже исторгла отчаянные вопли из уст среднего братца.

— Господи помилуй! Кит! Что случилось? Что с тобой? — воскликнула миссис Набблс.

— Ничего, мама! — ответил ее сын, утирая лицо полотенцем, висевшим за дверью. — Не пугайся, это все пустяки. Я дрался за птицу, и она досталась мне. Джейкоб, перестань! Ну что за рева, в жизни таких не видел!

— Дрался за птицу? — переспросила миссис Набблс.

— Ну да! За птицу! — ответил Кит. — Вот за эту самую. Это птичка мисс Нелл, мама, а они хотели свернуть ей шею. Да где им! Ха-ха-ха! Разве я позволю! Не на таковского напали, мама! Ха-ха-ха!

Кит отнял полотенце от своей разбитой, вспухшей физиономии и расхохотался так весело, что, глядя на него, захохотал Джейкоб, за ним захохотала и мать, а малыш успокоение заворковал и задрыгал ножками; и голоса их слились воедино, ибо все они вместе с Китом радовались его победе и, кроме того, очень любили друг друга. Когда взрывы хохота прекратились, Кит похвастался птицей перед обоими братьями, точно эта бедная коноплянка была невесть каким ценным и редкостным приобретением, потом оглядел стены в поисках гвоздя, соорудил помост из стола и стула и с торжеством вырвал обнаруженный гвоздь руками.

— Ну-с, так! — сказал он. — Повесим ее на окно, ей там будет веселее на свету, а если запрокинет голову, то и небо увидит. А уж какая певунья, просто заслушаешься!

Помост перенесли на другое место. Кит снова забрался на него, вооружившись кочергой вместо молотка, вбил гвоздь и повесил клетку на окно к неописуемому восторгу всей семьи. Примерив ее и так и эдак, попятившись назад, чтобы полюбоваться ею издали, и угодив ненароком в камин, Кит, наконец, убедился, что его старания увенчались полным успехом.

— А теперь, мама, — сказал он, — прежде чем устраиваться на отдых, пойду посмотрю — может, кому надо лошадь посторожить. Получу денег, куплю конопляного семени и тебе принесу чего-нибудь повкуснее.

Глава XIV

Киту не стоило большого труда убедить себя, что лавка древностей ему по пути (поскольку выбор этого пути только от него и зависел) и что взглянуть на нее еще раз — его прямая, хоть и неприятная обязанность, от которой никуда не денешься. Впрочем, люди и более образованные и более обеспеченные, чем Кристофер Набблс, частенько потворствуют своим желаниям (иной раз весьма сомнительным) и, придавая им видимость тяжкого долга, гордятся собственной готовностью идти на жертвы.

На этот раз осторожность была излишней, и Кит мог не бояться, что его заставят дать реванш мальчишке Дэниела Квилпа. В доме не было ни души, и он казался таким грязным, запущенным, точно стоял нежилым долгие месяцы. На входной двери висел ржавый замок, в полуоткрытых верхних окнах уныло колыхались на ветру выцветшие занавески и шторы, а неровные прорези в ставнях нижнего этажа зияли черной пустотой. В том самом окне, на которое Кит так часто смотрел раньше, в утренней суматохе и спешке выбили стекло, и эта комната казалась особенно мрачной и голой. Крыльцом завладели уличные мальчишки: кто ударял молотком дверь и, замирая от сладкого ужаса, прислушивался к гулким раскатам, раздававшимся в пустом доме; кто заглядывал в замочную скважину, не то в шутку, не то всерьез подкарауливая «привидение», легенду о котором уже успели родить вечерние сумерки и тайна, окружавшая прежних обитателей лавки древностей. Стоя посреди шумной улицы, она являла картину полного мрака и запустения, и Кит, помнивший, какой веселый огонь горел в ее очаге зимними вечерами и какой веселый смех звенел под ее крышей, грустно побрел прочь.

Здесь уместно заметить, ибо этого требует от нас справедливость, что Кит отнюдь не страдал излишней сентиментальностью; да он, бедняга, может, никогда и не слышал такого слова. Это был славный, добрый мальчик, не отличавшийся ни благовоспитанностью, ни изысканностью манер. И следовательно, вместо того чтобы нести свое горе домой, набрасываться на мать и колотить ребятишек (ибо утонченные натуры частенько отравляют жизнь окружающим, когда бывают не в духе), он поставил перед собой цель более низменную, а именно — решил потрудиться на пользу семье.

Боже мой! Сколько джентльменов разъезжало верхом по улицам, и как мало было среди них таких, кому требовалось посторожить лошадь! Глядя на этих гарцующих всадников, опытный биржевик или член парламентской комиссии высчитал бы с точностью до одного пенни, какие суммы зарабатываются в Лондоне, в течение года охраной лошадей. Мы не сомневаемся, что сумма эта оказалась бы огромной, если бы только одной двадцатой части всех джентльменов, не сопровождаемых грумами, случалось во время прогулок слезать с седла. Но в том-то и дело, что случается это редко, а такие непредвиденные обстоятельства часто сводят на нет самые безупречные расчеты.

Кит бродил по улицам, то ускоряя, то замедляя шаг, то останавливаясь, когда какой-нибудь всадник натягивал поводья и оглядывался по сторонам, то пускался бежать во все лопатки, завидев в конце переулка еще одного наездника, ленивой рысцой трусившего по теневой стороне с явным намерением задержаться если не у этой двери, так у следующей. Но все они, один за другим, проезжали мимо, и у Кита ничего не наклевывалось. «А интересно, — думал мальчик, — если б кто-нибудь из этих джентльменов узнал, что у нас в буфете ни крошки, неужели они не остановились бы нарочно, будто по делу, только чтобы дать мне заработать?» Устав от ходьбы, а больше всего от стольких разочарований, Кит присел отдохнуть на первое попавшееся крыльцо, как вдруг из-за угла с грохотом выкатил маленький четырехколесный фаэтон об одной маленькой косматой лошадке-пони (по-видимому, очень норовистой), которой правил маленький толстенький старичок с безмятежно-спокойным выражением лица. Рядом с маленьким старичком сидела маленькая старушка, такая же спокойная и пухленькая. Пони выбирал аллюр исключительно по собственному усмотрению и вообще делал все, что ему вздумается. Если старичок дергал вожжами, стараясь усовестить его, пони в ответ на это дергал головой. Судя по всему, самое большее, на что он соглашался, — это возить своих хозяев по тем улицам, по которым им уж очень хотелось проехать, но в уплату за такое снисхождение требовал полной свободы действий, грозя в противном случае вовсе не сдвинуться с места.

Когда этот маленький экипаж поравнялся с Китом, он грустно посмотрел на него, и старичок перехватил его взгляд. Кит поднял руку к шляпе; старичок сразу же дал понять своему коньку, что им не мешало бы остановиться, и тот (охотнее всего выполнявший свой долг именно в этой его части) милостиво согласился уважить просьбу хозяина.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Кит. — Мне очень совестно, что вы из-за меня задержались. Я думал, может, за вашей лошадкой нужно присмотреть.

— Мы остановимся на следующей улице, — ответил старичок. — Если ты не прочь пробежаться — пожалуйста, я дам тебе заработать.

Кит поблагодарил его и с радостью принял это предложение. Тут пони повернул под острым углом, решив осмотреть фонарь на другой стороне улицы, потом ринулся по диагонали к другому фонарю у противоположного тротуара. Убедившись, что оба они совершенно одинаковые и по форме и по материалу, он остановился на полном ходу и погрузился в размышления.

— Ну, как, сударь, вы намерены продолжать путь? — серьезным тоном спросил его старичок. — Или хотите, чтобы мы опоздали по вашей милости?

Пони хранил полную неподвижность.

— Ах, Вьюнок, ну что ты за неслух! — сказала старушка. — Стыдись! Краснеть за тебя приходится!

Пони, очевидно, внял голосу хозяйки, взывавшей к его лучшим чувствам, так как он сразу же взял с места и не останавливался до тех пор, пока не подъехал к двери, на которой была прибита дощечка с надписью: «Нотариус Уизерден». Старичок вылез из фаэтона, помог сойти старушке и вынул из-под сиденья букет, напоминавший размером и формой большую жаровню, только без ручки. Старушка с величественным видом понесла букет в дом, а старичок, у которого одна нога была короче другой, отправился следом за ней.

Судя по голосам, они вошли в ту комнату, что смотрела окнами на улицу и, видимо, служила нотариусу приемной. Так как день стоял теплый и на улице было тихо, окна в приемной держали открытыми настежь, и сквозь спущенные жалюзи было слышно все, что там говорилось и делалось.

Сначала произошел обмен рукопожатиями, сопровождавшийся усердным шарканьем ног, затем, вероятно, последовало преподношение букета, так как чей-то громкий голос, который принадлежал, должно быть, нотариусу мистеру Уизердену, воскликнул несколько раз подряд: «Какая роскошь! Какое благоухание!», и чей-то нос, несомненно принадлежащий тому же джентльмену, шумно и с явным наслаждением втянул в себя воздух.

— Я привезла букет, чтобы отметить это торжественное событие, сэр, — пояснила старушка.

— Поистине событие, сударыня! И поистине торжественное! — подтвердил мистер Уизерден. — Событие, которое делает мне честь, великую честь! У меня в ученье было много молодых джентльменов, сударыня, очень много. Некоторые из них, сударыня, теперь купаются в золоте, забыв о своем старом патроне и учителе; другие до сих пор навещают меня. И знаете, что они говорят? «Мистер Уизерден, приятнейшие часы нашей жизни протекли вот в этой конторе, сэр, — вот на этой самой табуретке!» Многие из них пользовались моим расположением, сударыня, но ни на кого не возлагал я таких надежд, как на вашего единственного сына!

— Ах, боже мой! — воскликнула старушка. — Нам так приятно это слышать!

— Я, как честный человек, говорю от всей души, сударыня, — продолжал мистер Уизерден. — А по словам одного поэта, венец творенья — честный человек[25]. И поэт совершенно прав! Мы знаем и величественные Альпы и крохотную птичку колибри, — но что они рядом с таким совершенным созданием, как честный человек честный мужчина… и честная женщина — да, и честная женщина!

— Все отзывы мистера Уизердена обо мне, — послышался чей-то тихий, тоненький голос, — я могу вернуть ему с процентами.

— И какое совпадение, поистине счастливое совпадение! — снова заговорил нотариус. — Ведь как раз сегодня ему исполнилось двадцать восемь лет! Мне это особенно приятно! И я полагаю, мистер Гарленд, что нам с вами, уважаемый сэр, есть с чем поздравить друг друга.

Старичок полностью согласился с мистером Уизерденом. В приемной, видимо, последовал новый обмен рукопожатиями, и когда он был закончен, старичок сказал, что хотя ему и не пристало говорить об этом, но ни один сын не приносил своим родителям большего утешения, чем Авель Гарленд.

— Я и его матушка, сэр, ждали долгие годы, так как средства не позволяли нам сочетаться браком; и господь уже на склоне наших лет благословил нас единственным ребенком, который никогда не отказывал родителям в сыновней почтительности и любви. О, мы считаем себя большими счастливцами, сэр!

— В чем не может быть никаких сомнений, — прочувственным голосом подхватил нотариус. — Всякий раз, как мне приходится созерцать такое счастье, я не перестаю оплакивать свою холостяцкую долю. Было время, сэр, когда одна молодая девица, отпрыск весьма почтенной фирмы, торгующей предметами мужского туалета… но я, кажется, расчувствовался. Чакстер, принесите бумаги мистера Авеля.

— Видите ли, мистер Уизерден, — сказала старушка. — Авель воспитывался совсем по-другому, чем большинство юношей. Он всегда дорожил нашим обществом и всегда проводил время с нами. Авель не отлучался из дому ни на один день за всю свою жизнь. Ведь правда, голубчик?

— Правда, душенька, — подтвердил старичок. — Если только не считать его поездки на побережье, в Маргет[26], со школьным учителем мистером Томкинли. Они уехали в субботу и вернулись в понедельник, — но вы помните, душенька, сколько здоровья ему это стоило?

— Потому что не привык к таким отлучкам, — сказала старушка. — Он там совсем истосковался без нас ни поговорить, ни душу отвести не с кем.

— Совершенно верно, матушка, — снова послышался тот же тихий, тоненький голос. — Мне было так не по себе, так одиноко! Подумать только — ведь нас с вами разделяло море! Никогда не забуду, как я страдал, поняв, что между нами лежит море!

— Что вполне понятно, — заметил нотариус. — Такие чувства делают честь натуре мистера Авеля, и вашей натуре, сударыня, и натуре его отца, и вообще человеческой натуре. И то же самое благородство души проявляется во всем его поведении, столь сдержанном и скромном. А сейчас, как вы изволите увидеть, я поставлю под этим документом свою подпись, которую засвидетельствует мистер Чакстер, затем прижму пальцем вот эту голубую облатку с зазубренными краями и произнесу внятным голосом — не пугайтесь, сударыня, так уж полагается, — что документ сей обладает законной силой. Мистер Авель распишется под другой облаткой, произнесет те же кабалистические слова, и на том дело и кончится. Ха-ха-ха! Видите, как все просто!

Наступила короткая пауза, во время которой мистер Авель, вероятно, проделывал то, что от него требовалось, после чего снова произошел обмен рукопожатиями, послышалось шарканье ног, потом звон бокалов, — и все заговорили разом. Минут через пятнадцать в дверях появился мистер Чакстер (с пером за ухом и с пылающей от винных паров физиономией), который сначала изволил пошутить, назвав Кита «пройдошливым юнцом», а затем сообщил ему, что гости сейчас выйдут.

И они действительно не замедлили выйти. Мистер Уизерден — круглолицый, цветущего вида живчик с весьма галантными манерами — вел старушку, а за ними, под руку, следовали отец с сыном. Мистер Авель, до странности старообразный молодой человек, выглядел почти одних лет с отцом и был удивительно похож на него и лицом и фигурой, хотя вместо отцовского бьющего через край благодушия в нем чувствовалась какая-то робость и сдержанность. Во всем же остальном — в опрятности костюма и даже в хромоте — они были точной копией друг друга.

Усадив старушку в фаэтон, мистер Авель помог ей оправить накидку и положить поудобнее корзиночку, служившую неотъемлемой частью ее туалета, потом сел на заднее сиденье, вероятно, специально для него приспособленное, и улыбнулся всем по очереди, начиная с матушки и кончая пони. Тут поднялась страшная возня: пони никак не хотел закинуть голову и взять в рот мундштук, — но, наконец, даже с этим было покончено; старичок забрался на свое место и, переложив вожжи в левую руку, сунул правую в карман — за шестипенсовиком для Кита.

Но такой монеты не нашлось ни у него самого, ни у старушки, ни у мистера Авеля, ни у нотариуса, ни у мистера Чакстера. Старичку казалось, что шиллинга будет много, но разменять монету было негде, и он отдал ее Киту.

— Вот, получай. В понедельник я приеду сюда в это же время, и чтобы ты был на месте, дружок. Придется тебе отработать шесть пенсов, — сказал он с улыбкой.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Кит. — Я обязательно приду.

Он говорил совершенно серьезно, но все весело рассмеялись над ним, а мистер Чакстер — тот просто зашелся от хохота, восхищенный столь остроумной шуткой. Пони бодрой рысью тронул с места, почувствовав, что теперь можно и домой, или же решив про себя никуда больше не возить хозяев (что, собственно, было одно и то же), и Кит, не успев объясниться толком, пошел своей дорогой. Он потратил свои сокровища до последнего пенни, зная, чего не хватает у них в хозяйстве, не забыл купить и корма для драгоценной птицы и помчался домой в таком упоении от своей удачи, что ему уже начинало казаться, будто Нелл с дедом пришли к ним и сейчас ждут его возвращения.

Глава XV

В то первое утро после ухода из дому, пока они шли безмолвными городскими улицами, девочка то и дело вздрагивала от смешанного чувства надежды и страха, когда в какой-нибудь фигуре, едва различимой в ясной дали, ее воображение улавливало сходство с верным Китом. Но хотя она с радостью протянула бы ему руку и поблагодарила бы его за сказанные напоследок слова, все же ей становилось легче, как только выяснялось, что приближающийся прохожий не Кит, а совсем незнакомый человек. И не только потому, что ее пугала мысль о встрече дедушки с Китом, — нет, ей было бы сейчас тяжело всякое прощание, а особенно прощание с тем, кто так верно и преданно служил им. Довольно и того, что позади оставались безгласные вещи и предметы, не ведающие ни ее любви, ни ее горя. Прощание с единственным другом на пороге этого безрассудного путешествия разбило бы ей сердце.

Почему нам всегда легче примириться с расставанием мысленно, чем на деле? И почему, решившись на него с должным мужеством, мы боимся сказать слово «прости» вслух? Как часто накануне многолетней разлуки или долгого путешествия люди, нежно привязанные друг к другу, обмениваются обычным взглядом, обычным рукопожатием, словно еще надеясь на завтрашнее свидание, тогда как каждый из них прекрасно знает, что это всего лишь жалкая уловка, чтобы уберечься от боли, которую влекут за собой слова прощания, и что предполагаемой встрече не бывать. По-видимому, неизвестность страшнее действительности? Ведь никто из нас не сторонится умирающих друзей, и сознание, что нам не удалось по-настоящему проститься с тем, кого в последний раз мы оставили, полные любви и нежности, способно иногда отравить нам остаток наших дней.

Город радовался утреннему свету; места, казавшиеся ночью такими подозрительными и страшными, теперь будто улыбались, а ослепительные солнечные лучи, танцующие на оконных стеклах и пробирающиеся сквозь шторы и занавески к глазам спящих, заливали золотом даже сновидения и гнали прочь ночные тени. Птицы в душных комнатах, наглухо укрытые от света, почувствовали наступление утра и беспокойно заметались в своих маленьких темницах; востроглазые мыши попрятались в норки и робко сбились там в кучку; холеная кошка, забыв об охоте, сидела и щурилась на золотые полоски, протянувшиеся сквозь замочную скважину и дверную щель, и ей не терпелось шмыгнуть на волю и погреться на солнце. Более благородные звери, запертые в клетках, стояли не двигаясь и не сводили глаз, в которых еще жило отражение дикой лесной чащи, с солнечных бликов, играющих в маленьком оконце под самой крышей, и с трепещущей за ним листвы, а потом принимались беспокойно ходить взад и вперед по доскам, истоптанным их плененными ногами, и снова замирали в неподвижности, глядя за решетку. Узники в тюремных казематах расправляли онемевшие от холода руки и ноги и проклинали камень, который не прогреть даже ясному солнцу. Цветы, спавшие ночью, открывали свои кроткие глаза и обращали их навстречу дню. Свет — разум творения был повсюду, и животворная сила его сообщалась всему.

Двое странников молча продолжали свой путь, то пожимая друг другу руку, то обмениваясь улыбкой или бодрым взглядом. Несмотря на приветливо льющийся свет, что-то торжественное чувствовалось в длинных безлюдных улицах, лишенных своего обычного выражения и характера, словно это были тела, погруженные в мертвый сон, стирающий всякое различие между ними. В этот ранний час кругом стояла такая тишина, что двое-трое бледных прохожих, попавшихся им навстречу, были так же неуместны здесь, как и непотушенные кое-где под слеповатые фонари, казавшиеся беспомощными и жалкими по сравнению с великолепием солнца.

Они еще не успели проникнуть в самый лабиринт людского жилья, который отделял их от городских окраин, как облик улиц начал мало-помалу меняться, покоряясь шуму и суете. Первыми нарушили чары подводы и грохочущие дилижансы; сначала они появлялись поодиночке, потом все чаще и чаще, экипажей все прибывало, и, наконец, улицы заполнились ими. На первых порах каждое открытое окно лавки привлекало к себе внимание путников, но скоро стали редкостью закрытые; потом из труб медленно повалил дым, поднялись оконные рамы, впуская свежий воздух в комнаты, распахнулись двери, и служанки, лениво поглядывающие куда угодно, только не на свои метлы, начали вздымать тучи бурой пыли прямо в глаза шарахающимся в сторону прохожим или с грустным видом слушали рассказы молочников о сельских ярмарках и о том, что через час-другой с извозчичьих дворов выедут фургоны с парусиновыми навесами и прочими удобствами да еще с любезными кавалерами в придачу.

Миновав эту часть города, дед и внучка вступили в более оживленные кварталы — святилище коммерции и бойкой торговли, куда стекалось множество людей и где деловая жизнь была уже в разгаре. Старик бросал по сторонам испуганные, растерянные взгляды, ибо этих-то мест ему и хотелось избежать. Прижав палец к губам, он повел девочку извилистыми переулками и узкими дворами и, когда эти места остались далеко позади, все еще оглядывался и бормотал, что погибель и разорение, таящиеся здесь за каждым углом, увяжутся за ними, учуяв их следы, а поэтому отсюда надо бежать как можно скорее.

Но вот и эта часть города пройдена, и они вошли в беспорядочно раскинувшееся предместье, где убогие, поделенные на маленькие квартиры домишки и заклеенные бумагой, заткнутые тряпками окна говорили о том, что здесь ютится армия бедноты. Здесь лавки торговали теми товарами, какие покупают только неимущие; продавцы и покупатели одинаково погибали в тисках нужды. Обитатели многих улиц, бедняки из благородных, загнанные в каморки, все еще пытались бороться за свое утлое существование на этом зыбком островке с помощью тех скудных крох, что остались им после кораблекрушения. Но сборщики податей и заимодавцы бывали и тут частыми гостями, и нищета, еще кое-как боровшаяся, вряд ли менее бросалась в глаза своим убожеством, чем та, которая давно сдалась и вышла из игры.

Эта была длинная, очень длинная дорога, но вид ее оставался неизменным, ибо тот скромный люд, что плетется следом за роскошью, разбивает свои шатры на много миль вокруг ее стана. Сырые, в пятнах плесени дома — многие с наклейками о сдаче внаем, многие еще в лесах, многие недостроенные, но уже разрушающиеся; каморки и углы, которые нищие жильцы снимают у таких же нищих хозяев, так что трудно сказать, кто из них больше заслуживает сожаления; на каждой улице копошащиеся в пыли полуголодные оборвыши-дети; сердитые матери в стоптанных туфлях, гоняющиеся за ними с громкой бранью; худо одетые, хмурые отцы, спешащие на работу, которая дает им «хлеб их насущный», а больше, пожалуй, ничего; мелкие лавочники, прачки, гладильщицы, сапожники, портные, расположившиеся со своим ремеслом в жилых комнатах, кухнях, чуланах, на чердаках и сплошь и рядом ютящиеся скопом под одной крышей; кирпичные заводы, между ними грядки с овощами, огороженные клепками от старых бочек или украденными где-нибудь поблизости, на пожарище, обгорелыми досками с вздувшимися от огня пузырями краски; целые насыпи из устричных раковин, перепревшего сорняка, бурьяна и крапивы; маленькие диссидентские часовни, вещающие, не испытывая недостатка в наглядных примерах, о горести земного существования, и много новеньких церквей, слишком пышных для того, чтобы указывать путь на небеса.

Наконец и эти улицы мало-помалу кончились, сошли на нет; их сменили небольшие огороды, незнакомые с побелкой лачуги из старого теса или обломков рассохшихся барж, зеленых, как растущие по соседству тугие капустные кочны, и усыпанных по швам лишаями плесени и накрепко присосавшимися улитками. Вслед за этим показались бойкие коттеджи — парами, при них садики с выведенными по линейке клумбами, жестким буксовым бордюром и узкими дорожками, по которым, очевидно, не ступала человеческая нога. Потом появилась харчевня с чайными столиками на воздухе и лужайкой для игры в шары. Харчевня была свежевыкрашена в зеленую и белую краску и взирала свысока на своего дряхлого соседа — постоялый двор с колодой у коновязи; за харчевней — луга, а затем коттеджи побольше и посолиднее, стоявшие поодиночке, каждый сам по себе, с газонами, а некоторые даже со сторожкой привратника. Потом шлагбаум; за ним снова луга, на них копны сена и кое-где деревья, потом холм… и путник, остановившись на его вершине и взглянув сначала на окутанный дымом древний собор св. Павла[27] с крестом, играющим в лучах солнца (если день был ясный), а потом вниз, на Вавилон, породивший этот собор, мог проследить границы воинственного царства извести и кирпича — вплоть до отдаленных его форпостов, один из которых вырвался к самому подножью холма, — и, окинув все это взглядом, сказать: «Теперь мои счеты с Лондоном покончены».

Неподалеку от такого места старик и его маленький вожатый (если, не зная, куда лежит их путь, девочка могла служить ему вожатым) сели отдохнуть на веселой лужайке. Перед уходом из дому Нелли уложила в корзинку несколько кусков хлеба и мяса, и теперь они приступили к своему скромному завтраку.

Свежесть утра, пение птиц, колеблемая ветром трава, темно-зеленые кроны деревьев, полевые цветы и множество тончайших запахов и звуков, плывущих в воздухе, какую великую радость приносит все это большинству из нас, а особенно тем, кто всегда окружен шумной толпой или же, напротив, живет одиноко и чувствует себя в большом городе словно в бадье, затонувшей на дне колодца! И как глубоко проникло все это в сердце наших странников, как утешило их! Девочка еще ранним утром прочла свои безыскусственные молитвы, может быть впервые в жизни так вникая в их смысл, но сейчас они опять сами собой полились из ее уст. Старик молча снял шляпу. Где ему было помнить слова! Он мог только похвалить их и сказать «аминь».

Дома на полке у них стояла потрепанная книжка с диковинными картинками — «Путь паломника»[28], над которой девочка часто засиживалась по вечерам, размышляя, правда ли все то, что в ней написано, и где находятся эти далекие страны с такими причудливыми названиями. Задумавшись о покинутом доме, она вдруг вспомнила одну главу из этой книги.

— Дедушка, милый, — сказала она, — здесь гораздо лучше и красивей, чем в том месте, которое нарисовано в книжке, и все-таки мне кажется, что мы с тобой, точно Христиан[29], сложили на траву все наши заботы и горести и никогда больше не поднимем их.

— Да… и никогда больше не вернемся туда… никогда не вернемся! — подхватил старик, махнув рукой по направлению к городу. — Теперь мы с тобой свободны, Нелл. Больше нас туда не заманят.

— Ты не устал? — спросила девочка. — Ты не заболеешь после такой долгой дороги?

— Мы ушли оттуда — значит, я больше никогда не заболею, — последовал ответ. — Нам надо уйти дальше, как можно дальше. Еще рано останавливаться, рано отдыхать. Пойдем!

На лугу был небольшой чистый пруд, где девочка вымыла руки, лицо и ноги, прежде чем пускаться в дальнейший путь. Ей хотелось, чтобы дед тоже освежился; она усадила его на траву и, черпая воду пригоршнями, умыла ему лицо и утерла его своим платьем.

— Я сам теперь ничего не могу, — пробормотал старик. — Не знаю, как это получилось… Раньше все делал сам, но то время прошло. Не оставляй меня, Нелл! Скажи, что не оставишь! Моя любовь к тебе не угасла, верь мне! Если я и тебя потеряю, радость моя, мне останется только одно — умереть!

Он уронил голову ей на плечо и жалобно застонал. Случись это раньше — каких-нибудь несколько дней назад, — девочка не удержалась бы от слез и заплакала бы вместе с ним. Но сейчас она принялась мягко и нежно утешать деда, улыбкой разогнала его страх перед будто бы грозящей им разлукой и обратила его слова в шутку. Старик скоро успокоился и, напевая что-то вполголоса, заснул, словно маленький ребенок.

Он проснулся бодрый, и они двинулись дальше. Дорога шла полями и прекрасными пастбищами, над которыми жаворонок напевал свою веселую песенку, замерев высоко-высоко в прозрачно-голубом поднебесье. Ветер прилетал полный ароматов, собранных по пути, и пчелы, подхваченные этой благовонной волной, вились вокруг, сонным жужжаньем выражая свое удовольствие.

В этих местах, среди открытых полей, жилье встречалось редко, иной раз на расстоянии нескольких миль одно от другого. Время от времени попадались теснившиеся кучками скромные домики; кое-где в открытых дверях был поставлен стул или положена низкая перекладина, чтобы дети не выбегали на дорогу; другие стояли запертые, так как хозяева всей семьей работали в поле. Такие домики часто служили началом маленькой деревушки, и вскоре вслед за ними показывалась мастерская колесника или кузница, потом богатая ферма, во дворе которой дремали коровы, а лошади смотрели через низкую каменную стену на дорогу и, чуть завидя своих сородичей в упряжке, галопом уносились прочь, словно гордясь дарованной им свободой. Были здесь и свиньи, которые взрывали землю в поисках лакомств и недовольно похрюкивали, слоняясь с места на место и натыкаясь друг на друга. Голуби, распушив перья, осторожно семенили вдоль края крыши и горделиво выступали по карнизам; гуси и утки, мнившие себя куда более грациозными по сравнению с голубями, вперевалку расхаживали по берегу пруда или бойко скользили по его поверхности. Ферма оставалась позади, показывалась маленькая гостиница, за ней такая же скромная пивная и деревенская лавочка, потом дома стряпчего и пастора, чьи грозные имена повергали пивную в дрожь; потом из рощицы скромно выглядывала церковь, еще несколько маленьких домиков, а за ними арестный дом, загон для скота, а нередко и глубокий пересохший колодец у придорожной насыпи. Потом и справа и слева начинались обнесенные живой изгородью поля и между ними вновь вилась широкая дорога.

Странники шли весь день, а ночь провели в маленьком коттедже, где сдавались койки. Утро застало их уже на ногах, и хотя первое время идти им было трудно, все же они вскоре побороли усталость и быстро продолжали свой путь. Они часто останавливались, но не надолго, и снова шли дальше, несмотря на то, что с утра им удалось только раз подкрепиться едой. Было уже около пяти часов пополудни, когда они поравнялись с группой крестьянских домиков, и девочка стала грустно заглядывать в каждый по очереди, не зная, где можно попроситься отдохнуть и купить немного молока.

Сделать выбор оказалось нелегко, потому что она робела, боясь получить отказ. В одном доме плакал ребенок, в другом раскричалась на кого-то хозяйка. Тут слишком убого, там слишком людно. Наконец она остановилась у дома, где вся семья собралась за столом, — остановилась главным образом потому, что увидела старика, сидевшего в мягком кресле ближе всех к очагу, и подумала, что он, верно, тоже дед и сжалится над ее спутником.

Кроме старика, за столом сидели хозяин с женой и трое ребятишек, загорелых и румяных, как яблочки. Просьбу Нелл сейчас же уважили. Старший мальчик побежал за молоком, второй притащил к дверям две табуретки, а самый младший вцепился матери в юбку и уставился на незнакомцев, держа загорелую ручонку козырьком у глаз.

— Да хранит вас бог, добрый человек! — дрожащим, тоненьким голосом проговорил старик. — И далеко вынуть держите?

— Да, сэр, далеко, — ответила Нелли, так как дед молча взглянул на нее.

— Из Лондона? — спросил старик.

Девочка ответила утвердительно.

А! Он тоже часто бывал в Лондоне — ездил туда с подводами. Последний раз года тридцать два назад, — говорят, с тех пор там все изменилось. Что ж, очень возможно! Его самого тоже не узнать. Тридцать два года немалый срок, а восемьдесят четыре — немалый возраст, хотя он знавал людей, которые доживали до ста, и здоровье у них было не такое крепкое, как у него, — куда там, и сравнивать нельзя!

— Садитесь, добрый человек, вот сюда, в кресло, — сказал старик, изо всех своих слабых сил постучав палкой по каменному полу. — Возьмите понюшку из моей табакерки. Я сам редко этим балуюсь, очень уж дорог табак, но иной раз вот как подкрепишься! Ведь вы по сравнению со мной совсем юноша. У меня сын был бы такой, доживи он до ваших лет, да завербовали его в солдаты, и вернулся он домой без ноги. Бедный мой сынок все просил, чтобы его схоронили у солнечных часов, на которые он лазал еще мальчишкой. Вот и сбылось его желание, можете сами посмотреть могилу. Мы следим за ней, подстригаем траву.

Старик покачал головой и, обратив к дочери слезящиеся глаза, сказал, что больше он не обмолвится об этом ни словом и, стало быть, нечего ей тревожиться. Он никого не хочет огорчать, а если кто-нибудь огорчился, пусть не взыщет, вот и все.

Принесли молоко, девочка взяла свою корзинку, выбрала что повкуснее для деда, и они сытно поужинали. Убранство комнаты было, разумеется, очень скромное несколько простых стульев и стол, угольный буфет с фаянсовой и глиняной посудой, пестро расписанный поднос, на котором была изображена дама в ярко-красном платье, прогуливающаяся под ярко-голубым зонтиком, по стенам и над камином обычные цветные литографии в рамках на темы из священного писания, старенький пузатый комод, часы с восьмидневным заводом да несколько ярко начищенных кастрюль и чайник. Но все это содержалось в порядке и чистоте; и, оглядевшись по сторонам, девочка почувствовала здесь довольство и уют — то, от чего она давно отвыкла.

— А далеко отсюда до какого-нибудь города или деревни? — спросила она хозяина.

— Все пять миль будет, милочка, — последовал ответ. — Да ведь вы не пойдете на ночь глядя?

— Нет, пойдем, пойдем, Нелл, — заторопился ее дед, сопровождая свои слова знаками. — Будем в пути хоть до полуночи. Чем дальше уйдем, дорогая, тем лучше.

— Тут неподалеку есть теплый сарай, — сказал хозяин, — а то можно переночевать в гостинице «Борона и плуг». Не в обиду вам будь сказано, но, по-моему, вы оба устали. Куда вам смешить?..

— Нет, мы спешим, — волнуясь, прервал его старик. — Пойдем, Нелл! Прошу тебя, пойдем!

— Нам правда нужно идти, — сказала девочка, подчиняясь желанию деда. — Большое вам спасибо, но мы остановимся где-нибудь дальше. Дедушка, я готова.

Однако хозяйка заметила по походке маленькой странницы, что у нее стерта нога, и, будучи женщиной, а к тому же и матерью, она до тех пор не отпустила девочку, пока не промыла ей больное место и не смазала его каким-то простым домашним снадобьем. Все это было сделано так заботливо и с такой нежностью — пусть заскорузлой и огрубевшей рукой, — что переполненное благодарностью сердце Нелл не позволило ей сказать ничего другого, кроме трепетного «да благословит вас бог». Она оглянулась лишь тогда, когда домик остался позади, и, оглянувшись, увидела, что вся семья, не исключая и дряхлого старика, стоит посреди дороги, глядя им вслед. Приветливо кивая друг другу и махая рукой (причем с одной стороны это прощанье вряд ли обошлось без слез), они расстались.

Шагая с трудом и гораздо медленнее, чем раньше, дед и внучка прошли около мили, но вот позади послышался стук колес, и они увидели быстро нагонявшую их повозку. Поравнявшись с ними, возница придержал лошадь и внимательно посмотрел на Нелли.

— Это не вы останавливались отдохнуть вон в том доме? — спросил он.

— Да, сэр, — ответила девочка.

— Так вот, меня просили подвезти вас, — сказал возница. — Нам по дороге. Дайте руку, хозяин, взбирайтесь сюда.

Это было большим облегчением для измученных, еле передвигавших ноги путников. Тряская повозка показалась им роскошным экипажем, а самая езда восхитительной. Нелли не успела устроиться на соломе в задке, как тут же заснула — впервые за весь день.

Она открыла глаза, когда повозка остановилась у поворота на проселочную дорогу. Не поленившись спрыгнуть, возница помог ей слезть и сказал, что город вон в той стороне, где деревья, и что к нему надо идти тропинкой, которая ведет через кладбище. Туда они и пошли усталым, медленным шагом.

Глава XVI

Когда они подошли к кладбищенской калитке, откуда начиналась тропинка, солнце уже садилось и, подобно дождю, который кропит праведных и неправедных[30], бросало свои теплые блики даже на место успокоения мертвых, обещая им, что утром оно засияет снова. Церковь была старая, замшелая, сплошь увитая по стенам и у паперти плющом. Сторонясь памятников, плюш взбирался на могильные холмики, где спал скромный бедный люд, и сплетал ему венки — первые, полученные им венки, которые увянут не так скоро и, может статься, будут гораздо долговечнее тех, что глубоко высечены на камне или мраморе и прославляют добродетели, почему-то стыдливо замалчиваемые в течение многих лет и открывшиеся только душеприказчикам и убитым горем наследникам усопших.

Лошадь священника глухо постукивала копытами среди могил и щипала траву во славу покойных прихожан, а также в подтверждение текста о бренности плоти, легшего в основу последней воскресной проповеди. Тощий осел, который, не будучи приобщен к церковному причту, все же был не прочь и сам дать собственное толкование этому тексту, стоял один в загоне и, навострив уши, не сводил голодных глаз со своей причисленной к духовному званию товарки.

Старик и девочка свернули с усыпанной гравием дорожки и пошли между могилами, где их усталым ногам было легче ступать по мягкой земле. Зайдя за церковь, они услышали неподалеку голоса, а вскоре увидели и тех, кому эти голоса принадлежали.

Два человека, удобно расположившиеся на траве, так были поглощены своим делом, что не сразу заметили подошедших. Люди эти видимо, принадлежали к братству бродячих комедиантов — к той их разновидности, которая показывает проделки Панча, ибо сей герой с крючковатым носом, и подбородком, и сияющей физиономией, скрестив ноги, восседал на памятнике позади них. Невозмутимость нрава этого персонажа, может быть, никогда еще не проявлялась с большей очевидностью, потому что привычная улыбка не сходила с его уст, хотя сидел он в крайне неудобной позе, поникнув всем своим бесформенным, хлипким телом и свесив длинный колпак на несуразно тонкие ноги, с риском каждую минуту потерять равновесие и упасть вниз головой.

Остальные действующие лица лежали кто на траве у ног своих хозяев, кто вповалку в продолговатом плоском ящике. Супруга и единственное чадо Панча, лошадка на палочке, лекарь, иностранный джентльмен, который по незнанию языка объясняется во время спектаклей только при помощи слова «шалабала», повторяемого троекратно, сосед-радикал, не желающий считаться с тем, что жестяный колокольчик — это все равно что орган, палач и дьявол — все были здесь. Их хозяева, видимо, пришли сюда, чтобы произвести необходимую починку реквизита, так как один из них связывал ниткой развалившуюся виселицу, а другой, вооружившись молотком и гвоздиками, прилаживал новый черный парик на оплешивевшую от побоев голову соседа-радикала.

Когда старик и его маленькая спутница подошли к ним, они бросили работу и с любопытством уставились на незнакомцев. Первый, по всей вероятности кукольник, — маленький человечек с веселой физиономией, лукавыми глазками и красным носом, — судя по всему, перенял кое-какие черты характера у своего героя. Второй — он, должно быть, собирал деньги с публики — производил впечатление человека недоверчивого и очень себе на уме, что, может статься, тоже объяснялось родом его занятий.

Маленький кукольник первый приветствовал подошедших кивком головы и, поймав взгляд старика, устремленный на кукол, высказал предположение, что ему, наверно, никогда еще не приходилось видеть Панча вне сцены. (Кстати сказать, Панч показывал в эту минуту кончиком колпака на велеречивую эпитафию и потешался над ней от всей души.) — А почему вы пришли с починкой именно сюда? — спросил старик, опускаясь рядом на траву и с нескрываемым восхищением глядя на кукол.

— Да понимаете ли, — ответил маленький человечек, — у нас сегодня представление в здешнем трактире, и не годится, чтобы наши актеры ремонтировались у всех на виду.

— Не годится? — воскликнул старик, знаками приглашая Нелл слушать. — А почему не годится? Почему?

— Потому что тогда не останется никакой иллюзии, а без иллюзии смотреть будет неинтересно, — последовал ответ. — Вот, скажем, если бы лорд-канцлер принимал вас запросто, без парика, — питали бы вы к нему почтение? Разумеется, нет!

— Правильно! — Старик боязливо дотронулся до одной из кукол и, засмеявшись дребезжащим смешком, тотчас же отдернул руку. — значит, сегодня вечером у вас будет представление? Да?

— Таковы наши намерения, почтеннейший, — подтвердил маленький балагур. — И, если я не ошибаюсь, Томми Кодлин в эту самую минуту подсчитывает, во сколько нам обойдется встреча с вами. Ничего, Томми, не унывай, убыток будет небольшой!

И кукольник подмигнул, ясно давая понять, какого он мнения о финансах обоих путников.

Мистер Кодлин — личность угрюмая и ворчливая рывком снял Панча с надгробного памятника и, швырнув его в ящик, ответил: — Одним фартингом больше, одним меньше — мне все равно, но меру-то надо знать! Постоял бы с мое перед занавесом да посмотрел на публику, тогда научился бы разбираться в людях.

— Эх, Томми, сгубило тебя твое новое ремесло! — возразил ему товарищ. — Играл ты привидения в настоящем театре на ярмарках — и во все верил, кроме привидений. А теперь кругом изверился. Переменился человек, просто не узнать!

— Ну и пусть! — сказал мистер Кодлин философически-разочарованным тоном. — Зато я набрался ума-разума, хоть подчас и сам об этом жалею.

Он перешвырял всех кукол в ящике с таким видом, точно они не вызывали у него никаких других чувств, кроме презрения, и, вынув одну, показал ее своему приятелю.

— Вот, полюбуйся! Джуди опять вся в лохмотьях. Иголки с ниткой у тебя, конечно, не найдется?

Кукольник покачал головой и сокрушенно почесал в затылке, посмотрев на примадонну, представшую перед ним в столь неприглядном виде. Девочка поняла всю затруднительность их положения и робко сказала: — У меня в корзинке есть иголка и нитки, сэр. Дайте я починю. Мне это легче сделать, чем вам.

Мистер Кодлин и тот не нашел что возразить против предложения, которое пришлось так кстати. Опустившись на колени перед ящиком, Нелли сразу же принялась за работу и справилась со своей задачей на славу.

Пока она возилась с куклой, маленький балагур с интересом присматривайся к ней, и интерес этот ничуть не уменьшался, когда его взгляд падал на ее беспомощного спутника. Как только Нелли кончила починку, он поблагодарил ее и спросил, куда они идут.

— Сегодня мы, пожалуй… дальше не пойдем, — ответила девочка, глядя на деда.

— Если вы ищете, где переночевать, — сказал кукольник, — советую вам остановиться в той же гостинице, где и мы. Видите низенький белый дом? Там дешево берут.

Несмотря на усталость, старик готов был всю ночь просидеть здесь со своими новыми знакомцами, но такой совет пришелся ему по душе. Они поднялись и все вместе вышли с кладбища; старик, как очарованный, держался поближе к ящику с куклами, висевшему у маленького балагура на лямке через плечо, Нелли вела деда за руку, а мистер Кодлин медленно плелся сзади и по привычке, выработавшейся у него во время городских гастролей, бросал взгляды то на колокольню, то на верхушки деревьев, точно выискивая окна гостиных и детских, под которыми стоило бы поставить раек.

Содержатели гостиницы — тучный старик и его жена — не отказались пустить новых постояльцев я, сразу же почувствовав расположение к Нелли, стали наперебой восхищаться ее миловидностью. Кроме двоих кукольников, в кухне никого не было, и девочка благословила случай, приведший их в такое хорошее место. Хозяйка удивилась, узнав, что они пришли пешком из Лондона, и стала допытываться о цели их путешествия, по Нелли не стоило большого труда отделаться от этих расспросов, так как старушка сразу почувствовала, насколько они неприятны ей, и заговорила о другом.

— Джентльмены просили подать им ужин через час, — сказала она, подводя Нелли к стойке, — и я советую вам поесть вместе с ними. А пока тебе надо немного подкрепиться, ведь, наверно, умаялась за день. Да не беспокойся ты о своем старичке! Выпей вот это сама, а потом и его угостим.

Но так как девочку никакими силами нельзя было заставить уйти от деда или полакомиться чем-нибудь, не отдав ему первому большей доли угощения, старушке пришлось угостить сначала его. Они подкрепились и вместе со всеми обитателями гостиницы поспешили в пустую конюшню, где стоял раек и где при свете нескольких свечей, налепленных на подвешенный к потолку обруч, должно было состояться представление.

И вот наш мизантроп, мистер Томас Кодлин, надудевшись на губной гармонике до полной потери сил, стал по правую сторону от пестрого занавеса, скрывающего кукольника, засунул руки в карманы и приготовился отвечать на вопросы и замечания Панча, прикидываясь, что его связывают с этой личностью теснейшие приятельские отношения, что нет границ его вере в своего закадычного друга, который наслаждается жизнью в этой храмине и в любое время и при любых обстоятельствах сохраняет столь пленительную веселость и бойкость ума. Мистер Кодлин исполнял свою роль с видом человека, приготовившегося ко всему самому худшему и полностью положившегося на волю судьбы, что не мешало ему после каждой своей, хотя бы и мимоходом брошенной реплики медленно обводить глазами публику и с особенным вниманием присматриваться к хозяину и хозяйке, проверяя, какое впечатление производит спектакль на них, ибо это могло иметь немаловажные последствия в смысле ужина.

Но мистер Кодлин беспокоился напрасно: публика горячо аплодировала актерам, а щедрость, с какой поступали добровольные взносы, еще больше свидетельствовала о всеобщем восторге. Чаще и громче всех смеялся старик. Голоса Нелл совсем не было слышно, — она, бедняжка, склонилась к деду на плечо и так крепко уснула, что все его попытки разбудить ее и убедить повеселиться вместе с ним ни к чему не привели.

Ужин был очень вкусный; но она и есть не могла от усталости, и все-таки продолжала сидеть рядом со стариком, дожидаясь, когда его можно будет увести спать и поцеловать на ночь. А он, не чувствуя ни ее забот, ни ее тревоги, с блуждающей улыбкой восторженно ловил каждое слово своих новых друзей и согласился уйти наверх лишь тогда, когда те, громко зевая, отправились спать.

Деду и внучке отвели на ночь чердак, перегороженный пополам, но они и этому были рады. Старик долго не мог уснуть и попросил Нелл посидеть рядом с ним, как она сиживала раньше. Девочка сейчас же откликнулась на его зов и не отходила от него до тех пор, пока он не забылся сном.

В ее уголке чердака было крохотное слуховое оконце, и она подошла к нему, дивясь царившей вокруг тишине. Старая церковь, могилы, освещенные луной, перешептывающиеся между собой деревья — все это навевало на нее множество мыслей. А потом она закрыла окно и, сев на кровать, задумалась о том, что ждет их впереди.

Денег у нее осталось немного — совсем немного. Скоро они кончатся, и им придется просить милостыню. Есть, правда, один золотой, и может настать время, когда его ценность возрастет для них во сто крат. Золотой этот лучше припрятать, оставить про черный день, когда надеяться уже будет не на что.

И она зашила золотую монету в платье, успокоившись, легла в постель и уснула глубоким сном.

Глава XVII

Ясный день, занявшийся в маленьком оконце, смело заявил о своем родстве с такими же ясными глазами Нелли и разбудил се. Девочка в испуге приподняла голову с подушки, недоумевая, каким образом она очутилась в этой незнакомой комнате после того, как заснула, казалось бы, только вчера вечером, у себя дома. Но не про шло и минуты, как ей вспомнилось все, и она вскочила с кровати, полная надежды и веры в будущее.

Час был ранний, старик еще спал, и Нелли вышла и долго гуляла по кладбищу, стряхивая на ходу росинки с высокой травы и то и дело сворачивая в сторону, в густые заросли, чтобы не ступать по могилам. Она испытывала странное удовольствие, бродя по этой обители мертвых, читая эпитафии на могильных плитах, под которыми покоились добрые люди (а здесь было похоронено много добрых людей), и со все возрастающим интересом переходила от одной могилы к другой.

На кладбище было очень тихо, как и подобает такому месту. Тишину его нарушало только карканье грачей, свивших себе гнезда на высоких старых деревьях и перекликавшихся друг с другом в вышине. Сначала каркнула одна глянцевито-черная птица, описывавшая круги над своим нескладным жильем, которое покачивалось из стороны в сторону на ветру, — каркнула сдержанно, видимо невзначай, как бы разговаривая сама с собой. Ей ответила другая, и тогда первая каркнула громче; потом в разговор вступила третья, за ней четвертая; и первая, возмущенная тем, что ей осмелились перечить, продолжала настаивать на своем, с каждым разом все упорнее и упорнее. Птицы, молчавшие до сих пор, подали голос с нижних, верхних, средних веток, справа и слева и с самых верхушек деревьев. Другие подоспели к ним с обомшелых церковных башенок, с карнизов старой колокольни и присоединились к общему гомону, который то разгорался, то затихал, то поднимался с новой силой, то опять шел на убыль, но не прекращался ни на минуту. И эта оглушительная перепалка сопровождалась полетами взад и вперед, непрестанной переменой мест, перепархиванием с ветки на ветку, точно птицы издевались и над былой неугомонностью тех, кто недвижно покоился теперь под дерном и мхом, и над бесцельной борьбой, на которую человек кладет все свои силы.

То и дело поднимая глаза на деревья, откуда шли эти Звуки, и чувствуя, что они сообщают такой покой кладбищу, какого не могла бы придать ему самая глубокая тишина, девочка медленно переходила от могилы к могиле, заботливой рукой оправляла плети ежевики, не дававшие зеленым холмикам осыпаться, и заглядывала сквозь оконную решетку в церковь, где на пюпитрах лежали почти истлевшие молитвенники, а с деревянных перил, обнажая доски, свисало сукно, когда-то зеленое, теперь же покрытое пятнами плесени. Она видела скамьи, такие же высохшие и пергаментно-желтые от времени, как те убогие старики и старухи, которые сиживали на них из года в год, видела покоробленную купель, в которой младенцы получали имя при крещении, бедный алтарь, у которого они преклоняли колена, став взрослыми людьми, простые, покрашенные черной краской носилки, которые принимали на себя их тяжесть, когда прохладная, тихая старая церковь в последний раз оказывала им гостеприимство. Все здесь было изношенное, все незаметно, медленно увядало. Даже веревка, спускавшаяся в придел с колокольни, была вся обтрепанная и седая от старости.

Нелл смотрела на скромный надгробный камень с надписью, говорившей о том, что здесь покоится молодой человек двадцати трех лет, умерший пятьдесят пять лет назад, как вдруг позади послышались чьи-то нетвердые шаги, и, оглянувшись, она увидела сгорбленную, дряхлую старуху; та подошла к ней и попросила прочесть ей вслух эпитафию. Когда Нелл кончила читать, старуха поблагодарила ее и сказала, что она давным-давно заучила эти слова наизусть, но разобрать их теперь сама не может.

— Вы его мать? — спросила девочка.

— Я была его женой, дитя мое. Как! Это — жена двадцатитрехлетнего человека? Да, правда! Ведь с тех пор прошло пятьдесят пять лет!

— Тебе странно это слышать, — сказала старуха, покачивая головой. — Ну, что ж, не ты первая, постарше тебя люди удивлялись. Да, я была его женой. Смерть меняет нас не больше, чем жизнь, дитя мое.

— А вы часто приходите сюда? — спросила девочка.

— Летом часто, — ответила старуха. — Приду, посижу… Раньше все ходила погоревать, поплакать около могилы, но это было давным-давно, господи, твоя воля! Маргаритки отсюда ношу домой, когда они распускаются, — продолжала она после недолгого молчания. За последние пятьдесят пять лет я ни одни цветы так не любила. Да… годы прошли немалые, состарили они меня.

И, обрадовавшись новому слушателю, хоть и ребенку, старуха пустилась рассказывать, как она со слезами и стенаниями вымаливала себе смерть, когда муж у нее умер, и как надеялась, придя сюда впервые молодой женщиной, полной безграничной любви и безграничного горя, что сердце ее на самом деле разорвется от тоски. Те дни давно миновали, и хотя печаль никогда не оставляла ее, все же с годами мучительная боль утихла, и посещение кладбища стало для нее долгом — но долгом приятным. Теперь, спустя пятьдесят пять лет, она говорила о покойном, словно он — юноша во цвете лет, приходился ей сыном или внуком, и превозносила его мужественность и красоту, сетуя на свою дряхлость и немощность. И в то же время она говорила о нем как о муже, ушедшем от нее будто только вчера, говорила о их грядущей встрече в ином мире и, отрешаясь от своего настоящего, вспоминая себя совсем юной, вновь переживала счастье той миловидной молоденькой женщины, которая, казалось, умерла вместе с ним.

Нелли оставила ее собирать цветы, росшие на могиле, и в задумчивости пошла назад в гостиницу.

Старик уже встал и оделся к ее приходу. Мистер Кодлин, по-прежнему обреченный иметь дело с прозаической стороной жизни, укладывал в свой узелок с бельем огарки, оставшиеся после вчерашнего представления, а его товарищ выслушивал комплименты от своих почитателей, толпившихся у конюшни, ибо те, не умея провести должную грань между ним и несравненным Панчем, отводили ему первое место после этого веселого разбойника и любили его ничуть не меньше. Приняв дань всеобщего поклонения, он явился в гостиницу, и они сели за завтрак все вместе.

— Куда же вы сегодня пойдете? — спросил маленький кукольник, обращаясь к Нелли.

— Я, право, не знаю… мы еще сами не решили, — ответила девочка.

— А мы собираемся на скачки, — сказал он. — Если вам с нами по пути и если вы не гнушаетесь нашим обществом, давайте пойдем вместе. А хотите одни странствовать, так и говорите, никто вас неволить не будет.

— Мы пойдем с вами, — сказал старик. — Нелл! С ними пойдем, с ними!

Девочка минуту подумала и, вспомнив, что ей скоро надо будет просить милостыню и что вряд ли найдется более подходящее место для этого, чем скачки, куда приезжает поразвлечься и повеселиться столько богатых леди и джентльменов, решила до поры до времени не отставать от кукольников. Она поблагодарила маленького балагура и, бросив застенчивый взгляд на его приятеля, согласилась идти с ними до города — если никто не будет возражать.

— Возражать? — воскликнул маленький балагур. — Ну, Томми! Прояви любезность хоть раз в жизни и скажи, что тебе хочется идти вместе с ними. Я же знаю, что хочется! Надо быть любезным, Томми!

— Коротыш! — сказал мистер Кодлин, который имел обыкновение говорить медленно, а есть быстро и жадно, что часто бывает свойственно философам и мизантропам. — Ты ни в чем не знаешь меры.

— Да кому это может повредить? — не унимался тот.

— На сей раз, пожалуй, никому, — ответил мистер Кодлин, — но само по себе это опасно. Как я тебе уже говорил, ты ни в чем не знаешь меры.

— Ну, хорошо. Идти им с нами или нет?

— Пусть идут, — сказал мистер Кодлин. — Только напрасно ты не повернул дело так, будто это одолжение с нашей стороны.

Фамилия маленького кукольника была Гаррис, но постепенно она уступила место менее благозвучному наименованию — Коротыш с приставкой Шиш, каковому он был обязан своими короткими ногами. Однако такое сложное прозвище оказалось неудобным в дружеском обиходе, и джентльмен, к которому оно относилось, был известен в кругу приятелей как просто Шиш или просто Коротыш, а полностью — Шиш-Коротыш — именовался только в официальной обстановке и в особо торжественных случаях. Так вот. Шиш — или Коротыш, как читателю будет угодно — ответил на замечание своего друга, мистера Кодлина, шуткой, рассчитанной на то, чтобы умерить недовольство этого джентльмена, и, с аппетитом набросившись на холодную говядину, чай и хлеб с маслом, стал убеждать своих сотрапезников последовать его примеру. Впрочем, мистер Кодлин не нуждался ни в каких уговорах, так как он уже успел вместить сколько мог и теперь услаждал свою плоть крепким элем, молча, но с явным наслаждением отхлебывая этот напиток и никого не угощая им, что лишний раз указывало на мизантропический склад его ума.

Как только завтрак был съеден, мистер Кодлин пожелал расплатиться и, отнеся эль за счет всей компании (прием, тоже в какой-то мере объясняющийся мизантропией), по справедливости разделил всю сумму на две равные части, одна из которых пришлась на долю их кукольников, а другая на долю девочки и старика. Когда все было уплачено полностью и сборы закончены, они простились с хозяевами и отправились в путь-дорогу.

И вот тут-то стало совершенно очевидным, какое ложное положение занимал в обществе мистер Кодлин и как это растравляло ему душу, ибо всего лишь накануне он слышал от мистера Панча почтительное обращение «хозяин» и старался внушить зрителям, что держит при себе этого молодца исключительно ради удовольствия, потворствуя своей прихоти, а сегодня ему приходилось сгибаться под тяжестью храмины этого самого Панча и тащить ее на спине в душный день по пыльной дороге. Ухмыляющийся Панч, вместо того чтобы развлекать патрона неугасимым огнем острот или расправой со своими родственниками и знакомыми при помощи дубинки, весь обмякший, без малейших признаков позвоночника, валялся в темном ящике, закинув ноги за шею, и ничем не напоминал прежнего острослова и весельчака.

Мистер Кодлин медленно тащился по дороге, изредка обмениваясь двумя-тремя словами с Коротышом, и время от времени останавливался отдохнуть и поворчать. Коротыш выступал впереди с плоским ящиком, с узелком (отнюдь не обременительным), в который были увязаны личные пожитки их обоих, и с медным рожком, болтавшимся у него за спиной. Нелл и ее дед шли по правую и по левую руку от него, а Томас Кодлин замыкал шествие.

Когда они подходили к какому-нибудь городу, или деревне, или даже к одиноким, зажиточным на вид домам, Коротыш трубил в медный рожок и разудалым голосом, который свойствен Панчам и их спутникам. исполнял один-два куплета своей песенки. Если в окнах показывались любопытные, мистер Кодлин ставил раек на землю и, быстро спустив занавес, прятал за ним Коротыша, а сам принимался истерически дудеть на губной гармонике. Представление начиналось немедленно; ответственность за него лежала на мистере Кодлине, который решал самолично, оттянуть или ускорить окончательную победу героя над врагом рода человеческого, в зависимости от того, какой предполагался денежный урожай обильный или скудный. Когда же он был собран до последнего фартинга, мистер Кодлин снова взваливал свою ношу на спину, и они шли дальше.

Им приходилось показывать Панча за переход моста или вместо платы паромщику, а однажды они сделали привал у шлагбаума, так как сборщик, который скрашивал свою одинокую жизнь вином, не пожалел шиллинга и заказал представление для себя одного. В следующем небольшом, но многообещающем местечке все их надежды на большой сбор рухнули, потому что в одном из главных действующих лиц спектакля, щеголявшем в камзоле с золотыми брыжами и отличавшемся крайним тупоумием и назойливостью, местные власти усмотрели прямой выпад против церковного старосты и потребовали немедленного изгнания Панча. Но обычно кукольникам оказывали хороший прием, а проводы редко когда обходились без того, чтобы толпы уличных ребятишек не бежали с криками за ними по пятам.

Несмотря на такие задержки, за день они проделали немало миль, и луна, показавшаяся на небе, застала их все еще в пути. Шиш коротал время песнями и шутками, умея находить приятную сторону во всем, что бы с ними ни случалось, мистер же Кодлин проклинал свою судьбу, а заодно и всю пустопорожнюю дребедень на свете (в особенности Панча), и ковылял по дороге с райком на спине, терзаясь своими горькими мыслями.

На отдых расположились под дорожным столбом у перекрестка, и мизантропический мистер Кодлин опустил занавес на райке, залез в него и уселся там на самое дно, выражая этим полное презрение к своим ближним, как вдруг с поворота дороги, по которой они только что шли, на них стали надвигаться две чудовищные тени. Девочка испугалась долговязых великанов, величественно выступавших под придорожными деревьями, но Коротыш успокоил ее и тут же исполнил туш на рожке, на который ему ответили веселыми криками.

— Грайндеровская братия? — громко осведомился он.

— Да! Да! — откликнулось сразу несколько голосов.

— Подходите, — сказал Коротыш. — Дайте на себя полюбоваться. Я так и думал, что это вы.

«Грайндеровская братия» поспешила на его зов и скоро поравнялась с ними.

Труппа мистера Грайндера, именуемая запросто «братией», состояла из юного джентльмена, юной леди на ходулях и самого мистера Грайндера, который пользовался в целях передвижения данными ему от природы ногами и тащил на спине барабан. Молодежь была одета в костюмы шотландских горцев, как во время выступлений перед публикой, но, поскольку к вечеру становилось прохладно и сыро, юный джентльмен набросил поверх шотландской юбочки матросскую куртку с чужого плеча, доходившую ему до щиколоток, а голову прикрыл шляпой с круглыми полями. Девица же куталась в старенький бурнус и была повязана носовым платком. Их шотландские шапочки, украшенные иссиня-черными перьями, мистер Грайндер нес на своем инструменте.

— На скачки направляетесь, — сказал мистер Грайндер, тяжело переводя дух. — Мы тоже. Здравствуй, Коротыш! — И они обменялись дружеским рукопожатием. Молодые люди, вознесшиеся слишком высоко для обычных приветствий, поздоровались с Коротышом по-своему. Юный джентльмен поднял правую ходулю и похлопал его по плечу, а юная леди тряхнула тамбурином.

— Упражняются? — спросил Коротыш, показывая на ходули.

— Нет, — ответил Грайндер. — Просто не хотят тащить их на себе. Им больше нравится вот так шагать, и окрестности сверху лучше видно. Вы какой дорогой пойдете? Мы ближней.

— Мы, собственно говоря, шли самой дальней, — сказал Коротыш, — потому что думали остановиться на ночлег, до него не больше полутора миль. Но если выгадать сегодня две-три мили, на завтра меньше останется. Так что не отправиться ли нам вместе с вами?

— А где твой компаньон? — спросил Грайндер.

— Здесь он! — крикнул мистер Томас Кодлин, высунув голову на авансцену и скорчив такую физиономию, какую там не часто приходилось созерцать. — Здесь! И вот что он вам скажет: ему приятнее будет увидеть, как его компаньон заживо сварится в кипятке, чем тащиться дальше, на ночь глядя.

— Ну, ну! Вспомни, где ты сидишь! Разве можно говорить такие вещи на театральных подмостках. Театр привык к шуткам и веселью! — укоризненным тоном сказал Коротыш. — Надо соображаться с обстоятельствами, Томми, даже если ты не в духе.

— В духе я или не в духе, — крикнул мистер Кодлин, ударяя ладонью по маленькой приступке, на которой Панч показывает восхищенной публике свои стройные ноги, когда вспоминает, до чего они у него хороши в шелковых чулках, — в духе я или не в духе, а больше чем на полторы мили меня сегодня не хватит. Ночевать буду только у «Трех Весельчаков». Если хочешь, пойдем туда вместе. Если хочешь идти один, ступай один, — посмотрим, каково тебе придется без меня!

С этими словами мистер Кодлин ушел со сцены, в мгновение ока появился рядом с райком, взвалил его себе на плечи и с поразительной быстротой зашагал прочь.

Так как о продолжении спора не могло быть и речи, Коротышу пришлось расстаться с мистером Грайндером и его учениками и отправиться следом за своим брюзгливым компаньоном. Он постоял минуту у дорожного столба, глядя на проворно мелькавшие в лунном свете ходули и на мистера Грайндера, медленно тащившегося с барабаном позади них, потом протрубил им на прощанье и поспешил вдогонку за Томасом Кодлином. Дав свободную руку Нелл, он сказал ей, что идти осталось недолго, подбодрил старика и быстрым шагом повел их к ночлегу, достичь которого ему теперь хотелось и самому, так как луну затягивало тучами, а они грозили дождем.

Глава XVIII

«Три Весельчака» был маленький, насчитывающий не один десяток лет, придорожный трактир с вывеской, которая со скрипом раскачивалась на шесте по другую сторону дороги и являла взорам прохожих троих молодцов, подкрепляющих свое веселое расположение духа соответствующим количеством кружек с элем и мешков с золотым песком. Наши путники еще днем поняли, что до города, где должны были состояться скачки, уже недалеко, и мистер Кодлин начал опасаться, как бы у них не перехватили места в трактире, ибо им то и дело попадались по дороге цыганские таборы, фуры с палатками и всеми принадлежностями азартных игр и развлечений, странствующие комедианты всех родов, попрошайки и бродяги всех обличий, которые тянулись в одном и том же направлении. Тревога Томаса Кодлина росла по мере того, как расстояние между ним и «Тремя Весельчаками» сокращалось, и он все ускорял шаг, а к порогу трактира подбежал крупной рысью, несмотря на тяжелый груз на спине. Но тут мистер Кодлип не замедлил убедиться, к своему величайшему удовольствию, что все его опасения были напрасны, так как хозяин трактира стоял, прислонившись к дверному косяку, и от нечего делать смотрел на дождь, припустивший к этому времени как следует, а за дверью не слышалось ни звона надтреснутого колокольчика, ни громких криков, ни многоголосого хора шумной компании.

— Никого? — спросил мистер Кодлин, опуская на землю свою ношу и вытирая лоб.

— Пока никого, — ответил трактирщик и посмотрел на небо. — Но к ночи народу наберется порядочно. Эй, кто-нибудь! Снесите раек в сарай. Входи, Том, входи, не стой на дожде. Как стало накрапывать, я сразу же велел растопить очаг пожарче. Вот увидишь, как полыхает.

Мистер Кодлин охотно проследовал за хозяином на кухню и вскоре увидел, что тот не зря похвалялся своей предусмотрительностью. Жаркий огонь пылал в очаге и рвался в трубу с веселым ревом, к которому самым приятным образом примешивалось клокотанье и бульканье, исходившее из большого чугунного котла. По стенам кухни лежали красновато-алые отсветы, и когда трактирщик помешал в очаге кочергой и из-под нее вымахнули и взвились кверху язычки пламени, когда он снял крышку с котла и оттуда понеслись соблазнительные запахи, когда бульканье стало еще громче и басистее, а благоуханный пар повалил клубами и восхитительной дымкой повис у них над головой, — когда трактирщик проделал все это, сердце мистера Кодлина дрогнуло. Он сел в угол возле очага и улыбнулся.

Мистер Кодлин сидел, улыбаясь, возле очага и не сводил глаз с трактирщика, который с лукавым видом держал крышку в руке, как будто это было на пользу кушанью, а на самом деле для того, чтобы аппетитный пар пощекотал ноздри гостю. Блики огня переливались на его лысине, играли в его весело прищуренных глазках, на его увлажнившихся губах и прыщеватой физиономии, на всей его приземистой круглой фигуре. Мистер Кодлин утер рот обшлагом и чуть слышно спросил: — Что там?

— Тушеные рубцы, — ответил трактирщик, громко причмокнув, — с телячьими ножками, — чмок! — со свиной грудинкой, — еще раз чмок! — с говядиной, — в четвертый раз чмок! — Кроме того, там есть горошек, цветная капустка, молодая картошка и спаржица. И все тушится вместе, в одной подливке. Пальчики оближешь! — Дойдя до вершины своего повествования, трактирщик причмокнул губами несколько раз подряд, вдохнул всей грудью ароматы, носившиеся по кухне, и прикрыл котел крышкой с видом человека, закончившего свои труды на земном поприще.

— Когда будет готово? — расслабленным голосом спросил мистер Кодлин.

— Готово, так чтобы в самый раз, будет… — И трактирщик посмотрел на часы (а здесь даже часы пылали румянцем, проступавшим на их круглой белой мордочке, но только по таким часам и должны были проверять время «Три Весельчака»). — Готово будет без двадцати двух минут одиннадцать.

— Тогда, — сказал мистер Кодлин, — подай мне пинту подогретого эля и, чтобы до ужина сюда ничего съестного — ни даже сухарика — не вносили!

Мотнув головой в знак одобрения столь решительного и мужественного плана действий, трактирщик пошел нацедить эля и через минуту вернулся с оловянной кружкой цилиндрической формы, специально приспособленной, чтобы совать ее в самый огонь или ставить на горячие угли — что и было тут же сделано. Когда кружка перешла в руки мистера Кодлина, на ней была мелочно-белая шапка из пены, что является одной из самых приятных особенностей подогретого эля.

Смягчившись после вкушения этого освежающего напитка, мистер Кодлин вспомнил о своих спутниках и уведомил хозяина «Трех Весельчаков» о их скором прибытии. Дождь по-прежнему стучал в окна и потоками низвергался на землю, и можете себе представить, в каком благодушном настроении был мистер Кодлин, если он несколько раз выразил надежду, что у его спутников хватит ума, чтобы не промокнуть!

Но вот они появились — жалкие, мокрые с головы до пят, хотя Коротыш, стараясь по мере сил уберечь девочку от дождя, прикрывал ее своим плащом и шел так быстро, что его спутники совсем запыхались. Как только на дороге послышались шаги, трактирщик, нетерпеливо поджидавший у двери, кинулся обратно на кухню и снял крышку с котла. Это произвело магическое действие. Они вошли улыбаясь, несмотря на то, что с их одежды лились на пол струи воды, и Коротыш сразу же воскликнул: «Какой восхитительный запах!» Не так уж трудно забыть о дожде и слякоти у веселого камелька в ярко освещенной комнате. Новым гостям дали мягкие туфли и кое-что из одежды вдобавок к тому, что не успело промокнуть у них в узелках, и. наконец, все они, взяв пример с мистера Кодлина, уселись в теплом углу возле очага и вскоре забыли о своих недавних злоключениях, а если вспоминали о них, то лишь для того, чтобы еще больше оценить прелесть настоящей минуты. Разомлев в уюте и тепле и но в силах бороться с усталостью, Нелли и старик как только сели к очагу, так сразу и уснули.

— Кто они такие? — прошептал трактирщик. Коротыш покачал головой и сказал, что он сам не прочь бы это узнать.

— И ты не знаешь? — спросил трактирщик, поворачиваясь к мистеру Кодлину.

— Нет, — ответил тот. — Но добра от них не жди.

— И худа не жди, — сказал Коротыш. — Верь моему слову. И знаешь что?.. Старик-то, видно, не в своем уме.

— Если у тебя нет новостей посвежее, — зарычал мистер Кодлин и взглянул на часы, — давай лучше думать об ужине. Нечего отвлекаться посторонними вещами.

— Да ты послушай, что тебе говорят! — осадил его Коротыш. — Такая жизнь для них, верно, в новинку. Что же, по-твоему, эта красавица девочка привыкла бродить по дорогам, как они бродят последние три дня? Быть того не может!

— А кто же говорит, что она привыкла? — зарычал мистер Кодлин, снова взглянув на часы и потом на котел. — Ты бы лучше о чем другом побеседовал, а то несешь бог знает что, ни к селу ни к городу, и сам себе противоречишь.

— Хоть бы тебя накормили поскорей! — сказал Коротыш. — Ведь с тобой сладу нет, пока не поешь. Неужели ты не заметил, как старик торопится, все дальше и дальше его тянет? Неужели не заметил?

— Ну и что же из этого? — буркнул Томас Кодлин.

— А вот что! — сказал Коротыш. — Он дал тягу от своих родственников. Ты в это вникни! Дал тягу и подговорил девочку, которая в нем души не чает, бежать вместе с ним; а куда бежать — ему и самому невдомек. Нет! Я этого не потерплю!

— Он этого не потерпит! — вскипел мистер Кодлин и, снова бросив взгляд на часы, обеими руками вцепился себе в волосы, доведенный до исступления кто его знает чем — то ли словами своего компаньона, то ли медленной поступью времени, — Вот мука мученическая!

— Я этого не потерплю, — медленно и веско повторил Коротыш. — Я не допущу, чтобы такая славная девочка попала в дурные руки — к людям, с которыми ей так же пристало знаться, как им водить компанию с ангелами. Поэтому, когда старик задумает расстаться с нами, уж я не я буду, а задержу их обоих и верну родственникам. Они, наверно, залепили все стены в Лондоне объявлениями о своем безутешном горе.

— Коротыш! — Последние несколько минут мистер Кодлин сидел, опустив голову на руки, уперев локти в колени, и нетерпеливо раскачивался из стороны в сторону да еще время от времени притоптывал ногой по полу. Но теперь он встрепенулся и широко открыл глаза. — А ты. может статься, дело говоришь! Если действительно все так и есть и предвидится награда, не забудь, что мы с тобой во всем компаньоны.

Коротыш только успел подтвердить это бесспорное положение кивком головы, как девочка проснулась. Кукольники, сидевшие рядом во время предыдущего разговора, отскочили друг от друга в разные стороны и с безразличным видом завели речь о каких-то пустяках, но тут за дверью послышалось дробное топотанье, и в трактире появились новые гости.

На кухню одна за другой вбежали четыре весьма жалкие собачонки, во главе с криволапым старым псом, самым унылым из всей компании. Когда последняя из его спутниц перескочила через порог, он поднялся на задние лапы и оглядел их, и они тоже поднялись на задние лапы, являя собой крайне грустное и даже мрачное зрелище. Собачонки эти отличались еще и тем, что на всех на ник были цветные фраки, усыпанные потускневшими блестками, а одна щеголяла в шапочке, которая, несмотря на завязки, туго затянутые под мордой, съехала ей на нос и совершенно закрыла правый глаз. Добавьте к этому, что яркие фраки успели насквозь промокнуть и потемнеть от дождя и что обладатели их были забрызганы грязью, — и вы получите полное представление о новых, не совсем обычных постояльцах трактира «Три Весельчака».

Однако ни Коротыш, ни трактирщик, ни Томас Кодлин не выразили никакого удивления при виде собак и только сказали, что это труппа Джерри, — стало быть, его тоже надо ждать с минуты на минуту. Собачонки терпеливо стояли в тех же позах, не сводя глаз с бурлящего котла и напряженно моргая, до тех пор пока не появился сам Джерри, при виде которого они сразу же опустились на все четыре лапы, как им и полагалось от природы, и стали расхаживать по кухне. Впрочем, надо признаться, что мало кто из них выиграл от этого, так как их собственные хвосты и хвосты фраков — вещи сами по себе великолепные — плохо вязались друг с другом.

Дрессировщик танцующих собак, Джерри, высокий детина с черными как смоль бакенбардами, в плисовом пиджаке, был, по-видимому, хорошо известен трактирчику и обоим кукольникам, так как они поздоровались с ним весьма сердечно. Джерри освободился от шарманки, опустив ее на стул, оставил при себе только коротенькую плетку для устрашения своей труппы комедиантов, потом сел к очагу, чтобы немного подсохнуть, и вступил в разговор.

— Разве твои всегда ходят в костюмах? — спросил Коротыш, показывая на разодетых собак. — Ведь это накладно.

— Нет, — ответил Джерри, — не всегда. Это они только сегодня. Мы дали небольшое представление по дороге, а к скачкам у нас готов новый гардероб, вот я и решил, что раздевать их не стоит, — зачем время тратить! Куш, Педро!

Приказание относилось к собаке в шапочке — видимо, новичку в труппе, — которая, не твердо зная, в чем состоят ее обязанности, тревожно поглядывала на хозяина своим единственным глазом и то и дело пыталась стать на задние лапы, когда в этом не было никакой надобности.

— А вот тут есть у меня одна зверушка, — сказал Джерри, засовывая руку в бездонный карман пиджака, в самый его угол, и шаря там будто в поисках маленького апельсина, яблока или какой-нибудь другой мелочи, — есть у меня одна зверушка, которая должна быть Знакома тебе. Коротыш.

— Ну, ну! — воскликнул тот. — Покажи!

— Вот, — сказал Джерри, вытаскивая из кармана маленького терьера. — Не он ли у тебя Тоби играл?

В некоторых новейших вариантах драматического действа о Панче фигурирует маленькая собачка, которая считается собственностью мистера Панча и зовется неизменно Тоби. Этот Тоби в юности был украден у одного джентльмена и мошеннически продан доверчивому герою драмы, а тот, в простоте душевной, и не подозревает, что люди способны на такую подлость. Однако Тоби, храня светлое воспоминание о прежнем хозяине и не желая обзаводиться новыми покровителями, не только отказывается курить трубку, которую предлагает ему Панч, но подтверждает свою верность еще более решительным способом, а именно — хватает его за нос и с яростью треплет из стороны в сторону, вызывая у зрителей умиление столь ярким примером собачьей преданности. Такую роль и исполнял в кукольном театре вышеупомянутый маленький терьер; и если на этот счет могли быть какие-нибудь сомнения, то его образ действий разрешил их мгновенно, ибо он сразу признал Коротыша, а кроме того, так злобно залаял на плоский ящик, в котором, как ему было хорошо известно, скрывался картонный нос мистера Панча, что Джерри пришлось схватить его на руки и снова спрятать в карман, к великому облегчению всех присутствующих.

Но вот трактирщик стал накрывать на стол, и мистер Кодлин весьма любезно помог ему справиться с этим делом, положив собственную вилку и собственный нож на самое удобное место и усевшись за свой прибор. Когда все было готово, трактирщик в последний раз приоткрыл крышку, и по кухне распространились такие упоительные предвестия ужина, что, если бы он предложив закрыть котел или заикнулся бы об отсрочке трапезы, его несомненно предали бы закланию у принадлежащего ему очага.

Впрочем, трактирщик ничего такого не сделал, больше того — он помог дородной служанке переложить содержимое котла в большую миску, причем собаки, не боясь горячих брызг, попадавших им на носы, следили за этой процедурой с чрезвычайной серьезностью. Наконец миску поставили на стол, принесли кружки с элем, маленькая Челл по собственному почину прочла молитву, и все приступили к трапезе.

Бедные собачки опять стояли на задних лапах, проявляя поразительную выносливость. Сжалившись над ними, девочка, хоть ей и очень хотелось есть, решила бросить каждой по куску, прежде чем самой приниматься за ужин, но Джерри остановил ее.

— Нет, милочка, нет! Они ни крошки не посмеют взять из чужих рук, — сказал он и добавил страшным голосом, показывая на старого вожака: — Вот этот пес потерял сегодня полпенса. Он останется без ужина.

Злосчастный старикан сразу же опустился на все четыре лапы, завилял хвостом и устремил умоляющий взор на своего хозяина.

— Нельзя быть таким растяпой, сударь, — продолжал Джерри, преспокойно подходя к стулу, на котором лежала шарманка, и опуская на ней рычажок. — Поди сюда! Ну-ка, изволь играть, пока мы ужинаем. И посмей только бросить!

Пес немедленно начал крутить ручку, исторгая из шарманки в высшей степени унылые звуки. Пригрозив ему плеткой, Джерри вернулся к столу, подозвал к себе остальных собак, и по его команде они вытянулись перед ним, точно солдаты.

— Ну-с, джентльмены! — сказал он, пристально глядя на них. — Слушай команду. Кого кликну, тот хватай. Другим вперед не соваться. Карло!

Счастливчик, услышавший свою кличку, поймал на лету брошенный ему кусок, но остальные не дрогнули ни одним мускулом. Кормежка продолжалась тем же порядком, по усмотрению хозяина. А опальный пес старательно крутил шарманку, то убыстряя, то замедляя темп, но не бросая ручки ни на секунду. Когда стук ножей и вилок усиливался или же кто-нибудь из его собратьев получал особенно большой и жирный кусок, шарманщик начинал подвывать в такт музыке. Однако, как только Джерри оглядывался, вой стихал, и пес с удвоенным усердием принимался играть все тот же сотый псалом Давида.

Глава XIX

Ужин еще не был закончен, когда в «Трех Весельчаках» появились двое новых путников, которые прошагали под дождем не один час, стремясь к той же пристани, что и все, и теперь вошли на кухню вымокшие до нитки. Один из них оказался владельцем великана и безрукой, безногой карлицы, отправленных вперед в фургоне; другой весьма молчаливый джентльмен — снискивал себе пропитание карточными и всякими другими фокусами, вследствие чего несколько подпортил себе физиономию, так как наряду с прочими своими талантами он потешал публику тем, что всовывал в глаза небольшие свинцовые бляшки и вынимал их потом изо рта. Первого из новоприбывших звали Ваффин; второго (должно быть, в виде дружеской шутки, из-за его уродства) — Турецкий Боб. Трактирщик засуетился, стараясь услужить им, и вскоре оба джентльмена почувствовали себя здесь совсем как дома.

— Ну, что твой великан? — спросил Коротыш мистера Ваффина, когда они всей компанией уселись с трубками у очага.

— Да что-то ноги у него фальшат, — ответил тот. — Я уж начинаю побаиваться, не осел бы он в коленях.

— Плохо дело, — сказал Коротыш.

— Хуже некуда! — вздохнул мистер Ваффин и уставился на огонь. — Великаны — это такая штука… ослабеют ногами, и публику на них не заманишь. — все равно что гнилую кочерыжку показывать.

— Куда же они деваются, когда дряхлеют? — снова спросил Коротыш после некоторого раздумья.

— Оставляем их в труппе прислуживать лилипутам, — ответил мистер Ваффин.

— А ведь это, наверно, бьет по карману, если держать таких, которые не работают! — воскликнул Коротыш, вопросительно глядя на своего собеседника.

— А лучше будет, если они определятся на пособие от прихода или начнут нищенствовать? — возразил ему мистер Ваффин. — Великаны — это такая штука… приглядится к ним народ, и кончено дело, публику на них уже не заманишь. Вот взять хотя бы деревянные ноги. Если бы с деревяшкой был только один человек на свете, какой бы из него помер получился!

— Ну еще бы! — дружно подхватили Коротыш и трактирщик. — Что верно, то верно!

— Ты попробуй, — продолжал мистер Ваффин, — попробуй объявить, что у тебя будут представлять Шекспира на деревянных ногах. И шести пенсов не соберешь, помяни мое слово!

— Не соберешь! — согласился Коротыш. И трактирщик поддержал его.

— Значит, — мистер Ваффин взмахнул трубкой в подтверждение своих слов, — значит, правильно мы делаем, что держим отставных великанов в труппе, где у них и жилье и харчи — все даровое до самой смерти. Да они большей частью охотно на это идут. Несколько лет назад был один великан-негр. Ушел он из своей труппы и нанялся ходить по Лондону с расписанием дилижансов, намозолил всем глаза хуже метельщика. Ну и умер. Я ни на кого тени не набрасываю. — Мистер Ваффин обвел всех присутствующих весьма выразительным взглядом. — Но он подрывал нам коммерцию… вот и умер.

Трактирщик охнул и посмотрел на хозяина танцующих собак, а тот кивнул и хмуро пробормотал, что он тоже помнит этот случай.

— Я знаю, Джерри! — чрезвычайно многозначительным тоном проговорил мистер Ваффин. — Знаю, что ты помнишь, Джерри, и вообще мнение тогда было таково, что поделом ему. Да взять хотя бы старика Мондерса, он двадцать три труппы держал. Я помню, как у него дома на Спа-Филдс, в зимнее время, после конца сезона, каждый день садились за стол восемь лилипутов и лилипуток, а прислуживали им восемь старых великанов в зеленых камзолах, красных штанах, синих нитяных чулках и полусапожках. Один лилипут стал злобный на старости лет, и чуть только великан не угодит ему чем-нибудь, он раз его булавкой! Да все в икры метил, потому что выше дотянуться не мог. Честное слово! Мондерс мне сам рассказывал.

— А куда деваются лилипуты на старости лет? — поинтересовался трактирщик.

— Лилипут чем старее, тем ему цена больше, — ответил мистер Ваффин. — Если он седой да сморщенный, значит уж наверняка никакой подделки. А великан, у которого ноги фальшат, так что он даже не может вытянуться во весь рост, — эдакому место только в фургоне. Не вздумайте его публике показывать! Боже вас упаси! Ни на какие уговоры не поддавайтесь!

Пока мистер Ваффин и оба его приятеля покуривали трубочки и коротали время за такими разговорами, молчаливый джентльмен, сидевший в теплом уголке, глотал для практики, — а может быть, только делал вид, что глотает, — полупенсовые монеты в общей сумме на шесть пенсов, жонглировал перышком на носу и репетировал многие другие чудеса ловкости, будто не замечая своих соседей, и те тоже не обращали на него ни малейшего внимания. Измученная девочка в конце концов уговорила деда пойти отдохнуть, и они поднялись наверх, оставив честную компанию беседовать у очага, на почтительном расстоянии от которого крепко спали собаки.

Пожелав старику спокойной ночи, Нелл ушла к себе в комнату, но не успела она затвориться там, как в дверь к ней кто-то тихо постучал. Она сразу же отворила ее и вздрогнула при виде мистера Томаса Кодлина, который всего лишь несколько минут назад мирно дремал на кухне.

— Что случилось? — спросила Нелл.

— Ничего не случилось, милочка, — ответил нежданный гость. — Я тебе друг. Ты, может, этого и не думала, но друг-то я, а не он.

— Не он? Про кого это вы? — удивилась Нелл.

— Про Коротыша, милая. Ты так и знай, — продолжал Кодлин. — Он хоть и обходительный и тебе, наверно, этим нравится, зато я добрее, душевнее. С виду я, может, кажусь другим, но это не так.

Девочка встревожилась, решив, что мистер Коддин расхвастался под воздействием эля, ударившего ему в голову.

— Коротыш малый неплохой и будто добрый, — снова заговорил наш мизантроп. — Только он уж слишком выставляет свою доброту напоказ. А за мной этого не водится.

Что верно, то верно! Если в поведении мистера Кодлина и замечались какие-либо изъяны, то его можно было упрекнуть именно в том, что он прячет свои добрые чувства к окружающим, а не выставляет их напоказ. Девочка совсем растерялась и не знала, как ему ответить.

— Послушай моего совета, — продолжал Кодлин. — Но только ни о чем не расспрашивай. Пока вы с нами, держись ко мне как можно ближе. Не предлагай деду отстать от нас — ни в коем случае! Держись ближе ко мне и говори, что я ваш друг. Запомнишь, милочка? Скажешь, что другом-то всегда был я?

— Когда же это говорить? И кому? — простодушно спросила Нелл.

— Да, собственно, никому, — ответил Кодлин, видимо смешавшись. — Мне просто хочется, чтобы ты сама это знала и ценила меня по заслугам. Ты даже представить себе не можешь, как я вами интересуюсь. Вот взяла бы да и рассказала мне все — и про себя и про бедного старичка. Если надо советом помочь, лучше меня этого никто не сделает. А уж я вами так интересуюсь, так интересуюсь, куда больше, чем Коротыш… Там внизу будто расходятся… Ты Коротышу не рассказывай, о чем мы говорили. Ну, господь с тобой! Помни, кто вам друг: Кодлин — друг, а не Коротыш. Коротыш малый неплохой, но истинный друг — Кодлин, не Коротыш!

Произнеся эту речь, подкрепленную выразительными взглядами и пылкой жестикуляцией, Томас Кодлин удалился на цыпочках. Нелл в полной растерянности все еще раздумывала над его странным поведением, когда ступени и площадка ветхой лестницы заскрипели под ногами постояльцев, поднимавшихся наверх. Но вот их шаги стихли, все разошлись спать, и вдруг кто-то один вернулся назад, нерешительно потоптался в коридоре, точно не зная, в какую дверь постучать, и постучался к Нелл.

— Да! — откликнулась девочка.

— Это я, Коротыш, — послышался голос сквозь рамочную скважину. — Я только хочу сказать, милочка, что завтра надо выйти пораньше. Если мы не обгоним этих собак и фокусника, в деревнях ни пенни не соберешь. Вы с нами пойдете? Я утром постучу тебе.

Девочка ответила утвердительно, обменялась с ним пожеланием «спокойной ночи» и тут же услышала, как он крадучись отошел от двери. Заботливость этих людей внушала ей чувство тревоги, и тревога усилилась, когда она вспомнила их перешептыванье на кухне и явное замешательство при ее пробуждении. А кроме того, разве кукольники такие уж подходящие спутники для них? Но все эти беспокойные мысли были ничто по сравнению с ее усталостью, и она вскоре забылась сном.

На следующее утро Коротыш, верный своему слову, чуть свет тихонько постучал к ней в дверь с просьбой поторопиться, так как хозяин собак все еще храпит, а значит, если не терять времени, можно будет опередить и его и фокусника, который разговаривает во сне и, судя по его бормотанью, жонглирует ослом в своих сновидениях. Девочка сразу же встала, разбудила старика, и они собрались в путь, ни на минуту не задержав Коротыша, к неописуемому облегчению и восторгу этого джентльмена.

Покончив со скромным завтраком, собранным наспех и состоявшим в основном из грудинки, хлеба и пива, наши путешественники простились с трактирщиком и вышли за порог «Трех Весельчаков». Утро стояло ясное, теплое, земля под ногами хранила прохладу после вчерашнего дождя, живые изгороди повеселели и стали еще ярче, в чистом воздухе чувствовалась целительная свежесть. Идти в такое утро было легко и приятно.

Едва трактир остался позади, как девочку снова стало смущать странное поведение мистера Томаса Кодлина, который, вместо того чтобы с хмурым видом плестись в стороне от всех, держался сегодня рядом с ней и, пользуясь каждой минутой, когда его компаньон не смотрел на них, убеждал ее гримасами и кивками не доверять Коротышу, а полагаться только на Кодлина. Но, очевидно, этих знаков внимания ему было мало, ибо, когда она и дед шли рядом с вышеупомянутым Коротышом и маленький балагур, верный себе, без умолку болтал о всякой всячине, Томас Кодлин выражал свою ревность и подозрительность тем, что тащился за ней по пятам и время от времени пребольно тыкал ее в икры ножками ширм.

Все это, разумеется, настораживало Нелл, опасения ее росли; к тому же вскоре она заметила, что, когда Панч останавливался у деревенских пивных или в каком-нибудь другом месте, мистер Кодлин, исполняя свои обязанности во время представления, ухитрялся следить за ней и за ее дедом, а потом с подчеркнутой заботливостью, с дружеским участием, предлагал старику руку и не отпускал его от себя до тех пор, пока они не выходили на дорогу. Коротыш тоже стал какой-то другой; и хотя добродушие не изменяло ему, он явно старался все время держать их под своим наблюдением. Недоверие девочки к попутчикам увеличивалось с минуты на минуту, и она тревожилась и волновалась все больше и больше.

До города, где на другой день должны были начаться скачки, им, видимо, оставалось пройти всего несколько миль, так как, повстречав на своем пути немало цыганских таборов и отдельных пешеходов, сворачивавших на дорогу со всех тропинок и проселков, они мало-помалу влились в общий поток людей, которые шли возле крытых фургонов, или гнали впереди себя лошадей и ослов, или сгибались под тяжелыми ношами, все держа путь к одной и той же цели. Тихие, безлюдные трактиры остались далеко позади; в здешних было шумно, из их отворенных дверей валили наружу клубы табачного дыма, а за мутными стеклами виднелись чьи-то широкие багровые физиономии. На каждой луговине, на каждом пустыре уже усердствовали балаганщики, зычными голосами зазывавшие прохожих попытать счастья в игре. Толпа все прибывала и становилась все шумнее. Позолоченные имбирные пряники под навесами из одеял не таили своего великолепия от пыли, а кареты четверкой, то и дело с грохотом проносившиеся мимо, слепили все и вся тучами песка, которые вздымали их колеса.

Когда путники дошли, наконец, до города, уже стемнело. И какими же длинными показались им эти последние несколько миль! Здесь царила невообразимая сутолока и шум; по улицам двигались толпы людей; среди них было много приезжих, судя по тому, с каким интересом они озирались по сторонам; колокола вели свой оглушительный перезвон; на крышах и в окнах — всюду развевались флаги. Во дворах больших гостиниц, сталкиваясь друг с другом на бегу, сновали слуги, по неровному булыжнику цокали подковами лошади, с грохотом опускались подножки карет, и удушливый чад, тяжелой теплой водной лившийся из кухонь, раздражал обоняние. В трактирах поскромнее пиликали напропалую скрипки, подыгрывая заплетающимся ногам танцоров; пьянчуги, не сообразуясь с мелодией, подвывали им дикими голосами, заглушая треньканье слабенького колокольчика, и сами же сердились, что им так долго не подают пива; зеваки кучками толпились у дверей, глазея на бродячую плясунью, и их крики примешивались к визгу флажолета и оглушительному грохоту барабана.

Сквозь этот кромешный ад, где ее все пугало и отталкивало, девочка вела ошеломленного старика, а другой рукой крепко держалась за Коротыша, чтобы не потерять его в толпе и не остаться без провожатого. Стараясь поскорее выбраться из этой сутолоки и суматохи, они все прибавляли шагу и, наконец, вышли к ипподрому, который отстоял на добрую милю от городских окраин и был расположен на открытой со всех сторон возвышенности.

Несмотря на то, что здесь было множество людей, не блиставших ни красотой, ни нарядами, и все они суетились, разбивая палатки, вгоняя колышки в землю, бегали взад и вперед по пыли и переругивались между собой; несмотря на то, что здесь было множество ребятишек, которые, наплакавшись вволю, спали на охапках соломы под фургонами, и множество заморенных, тощих ослов и лошадей, щипавших траву тут же среди людских толп, среди домашнего скарба, разгоравшихся костров и оплывавших на ветру огарков, — несмотря на все это, девочка обрадовалась, что город остался позади, и вздохнула свободнее. После скудного ужина, сократившего ее сбережения до нескольких пенсов, которых могло хватить только еще на один завтрак, они с дедом легли в углу палатки и заснули, хотя кругом них всю ночь шли спешные приготовления к следующему дню.

Итак, настало время, когда им придется просить милостыню. После восхода солнца Нелл незаметно выскользнула из палатки, вышла на луг, тут же неподалеку, и стала собирать шиповник и другие столь же скромные цветы, с тем чтобы связать их в маленькие букетики для продажи нарядным леди, которые съедутся на скачки в каретах. За этим занятием мысль ее работала неустанно; вернувшись в палатку, она села рядом со стариком и занялась цветами, потом посмотрела украдкой на кукольников, спавших в другом углу, потянула деда за рукав и сказала ему шепотом: — Дедушка, не смотри на них и притворись, будто мы говорим с тобой вот об этих цветах. Помнишь, ты мне сказал перед уходом из дому, что, если кто-нибудь узнает о нашем побеге, тебя примут за сумасшедшего и разлучат со мной?

Старик повернулся к ней с выражением безграничного ужаса на лице, но она остановила его взглядом, сунула ему в руки цветы и, нагнув голову, будто связывая букет, зашептала: — Я помню твои слова. Не надо их повторять. Я все помню. Да разве это можно забыть? Дедушка, эти люди думают, будто мы убежали от родных, и хотят пойти с нами к кому-то, кто отправит нас обратно. Если у тебя будут так дрожать руки, тогда все пропало. Ты только успокойся, и мы как-нибудь уйдем от них.

— Но как? — прошептал старик. — Нелли, голубка моя, как? Меня бросят в холодный, темный подвал, Нелл, прикуют на цепь к стене, будут бить плетьми! И я тебя никогда больше не увижу!

— Вот ты опять дрожишь, — сказала девочка. — Будь все время рядом со мной. Не обращай на них внимания, не смотри на них, смотри только на меня. Я улучу минутку, когда можно будет бежать. И тогда иди за мной, не останавливайся, не отвечай им. Тс-с! Довольно!

— Что ты там делаешь, милочка? — громко зевая, спросил мистер Кодлин, потом приподнял голову, увидел, что его компаньон крепко спит, и добавил громким шепотом: — Ваш друг — Томас Кодлин! Помни! Не Коротыш, а Кодлин!

— Я вяжу букеты, — ответила девочка. — Хочу попробовать, может за эти три дня удастся продать их на скачках. Вот, возьмите один — в подарок, конечно!

Мистер Кодлин собрался было встать, но Нелли предупредила его и сама подала ему цветы. Он воткнул букетик в петлицу с поразительным для такого мизантропа благодушием, победоносно скосил глаза на мирно почивающего Коротыша и пробормотал, снова укладываясь: — Вот кто друг-то — Кодлин! Кодлин, черт побери! По мере того как близился полдень, палатки становились все пестрее и наряднее, а на широкую луговину, мягко шурша колесами, начали выезжать длинные вереницы карет. Люди, не снимавшие всю ночь холщовых блуз и кожаных гамаш, надели теперь атласные куртки, шляпы с перьями, пышные ливреи или добротное платье, превратившись соответственно кто в клоунов и жонглеров, кто в учтивых слуг при балаганах, кто в простачков фермеров, толпившихся для приманки там, где велись запрещенные азартные игры. Черноглазые цыганки в цветастых платках выискивали желающих погадать; тощие женщины с бледными, чахоточными лицами, стоя у палаток чревовещателей и фокусников и жадно поглядывая по сторонам, мысленно подсчитывали выручку задолго до того, как монеты попадали к ним в руки. Ребятишек, с которыми удалось справиться, убрали с глаз долой и вместе со всем, что изобличало убожество и нищету, запрятали среди повозок, лошадей и ослов; остальные же, пробравшись в самую гущу толпы, шныряли под ногами у людей, между колесами экипажей и выскакивали невредимыми из под лошадиных копыт. Танцующие собаки, ходули, карлица и великан и много других диковин — не говоря уже о несметном количестве шарманок и бесчисленных оркестрах — все вылезли из углов и щелей, где они ютились ночью, и теперь действовали, кто во что горазд.

Коротыш вел своих спутников по запруженной людьми и экипажами скаковой дорожке, трубя в медный рожок и балагуря пискливым голосом Панча, а Томас Кодлин шел за ним по пятам, как всегда с ширмами, и настороженно поглядывал на Нелли и ее деда, которые немного отставали от них. Девочка несла на руке маленькую корзинку с цветами и, останавливаясь у элегантных экипажей, застенчиво и скромно предлагала свои букетики. Но — увы! — здесь было столько попрошаек, гораздо более смелых, чем она, столько цыганок, суливших мужей, столько всяких других мастеров своего дела! И хотя некоторые леди, приветливо улыбаясь ей, отрицательно покачивали головой, или восклицали, обращаясь к своим кавалерам: «Посмотрите, какое хорошенькое личико!» никто из них не задерживался взглядом на этом хорошеньком личике и никто не замечал, какое оно усталое и как оно осунулось от голода.

Но нашлась одна леди, которая, по-видимому, поняла Нелли. Она сидела в красивой карете, а два молодых щеголя, только что вышедших из этой кареты, болтали и громко смеялись, словно забыв о своей спутнице. Вокруг было много других дам, однако они отворачивались от той и смотрели куда угодно — по сторонам или на молодых щеголей (на них — отнюдь не пренебрежительно), — только не на нее. А она отмахнулась от навязчивой цыганки, сказав, что ее судьба давно ей известна, Нелли же подозвала к себе, взяла цветы, положила несколько монет в протянутую к ней дрожащую руку и воскликнула: «Иди домой, заклинаю тебя! Твое место не здесь, а дома!» Кукольники и Нелли с дедом без конца бродили вдоль длинной вереницы карет, видя все, кроме лошадей и самих скачек, и каждый раз при звуке колокола, повелевавшего освободить скаковой круг, садились отдохнуть среди ослов и повозок и выходили снова только после очередного заезда. Панч раз за разом представал перед толпой во всем блеске своего остроумия, но Томас Кодлин все это время не спускал глаз со своих попутчиков, и убежать незамеченными они не могли.

Наконец, уже совсем к вечеру, мистер Кодлин выбрал еще одно подходящее местечко — и вскоре представление было в самом разгаре. Девочка сидела вместе со стариком позади ширм и думала: «Странно! Почему это лошади, такие красивые благородные существа, притягивают к себе всякий сброд?» — как вдруг громкий хохот, вызванный экспромтом Коротыша, имевшим прямое отношение к событиям этого дня, заставил ее очнуться от раздумья и оглядеться по сторонам.

Если уходить тайком, минута сейчас самая подходящая. Коротыш орудовал дубинкой и в пылу драки швырял своих героев по всей сцене, зрители со смехом следили за этой потасовкой, и даже лицо мистера Кодлина смягчилось мрачной улыбкой, когда его блуждающий взгляд скользнул по рукам, украдкой полезшим в жилетные карманы за шестипенсовыми монетами. Если уходить тайком, минута сейчас самая подходящая. Старик и девочка воспользовались ею и побежали.

Они пробирались между балаганами, экипажами и сквозь толпы людей, не останавливаясь, не оглядываясь назад. Зазвонил колокол. И когда до каната оставалось лишь несколько шагов, скаковой круг опустел. Но они нарушили его священную границу, словно не слыша свиста и криков, несшихся им вдогонку, крадучись обогнули крутой склон холма и побежали прямо в открытое поле.

Глава XX

Каждый день, возвращаясь домой после очередной попытки найти работу. Кит поднимал глаза на окно верхней комнаты, — той самой, которая предназначалась Нелли, в надежде увидеть там какие-нибудь знаки ее присутствия. Собственное горячее желание и слова Квилпа поддерживали в нем веру, что девочка все-таки придет под их скромный кров, и надежда, угасавшая в нем к вечеру, каждое утро возрождалась снова.

— Уж завтра-то они непременно придут, а, мама? — со вздохом сказал однажды Кит, усталым движением снимая шляпу. — Неделя как их нет. Не могут же они быть в отлучке больше недели!

Миссис Набблс покачала головой и напомнила сыну, что ему уже не в первый раз приходится испытывать разочарование.

— Да, — согласился Кит, — ты, мама, всегда правильно говоришь. Но, с другой стороны, побродили неделю, и хватит, этого вполне достаточно. Как ты думаешь?

— Достаточно, Кит, даже больше чем достаточно, а все-таки они могут и не вернуться.

Кит чуть было не рассердился на такой ответ, тем более что он ждал его и чувствовал, насколько мать права.

Но порыв этот прошел мгновенно, и его сердитый взгляд снова смягчился, так и не дойдя по адресу.

— Что же с ними сталось, как по-твоему? Неужто в море ушли?

— Матросами — вряд ли, — с улыбкой сказала миссис Набблс. — А не скрылись ли они в какую-нибудь другую страну, вот что мне думается.

— Мама! — воскликнул Кит, и лицо у него вытянулось. — Ну, зачем ты это говоришь!

— Боюсь, что так оно и есть, — сказала она. — И соседи так думают, а некоторые даже уверяют, будто их видали на корабле, и даже называют место, куда они уехали, но я, сынок, этого названия не выговорю, и не жди.

— Не верю! — воскликнул Кит. — Ни одному слову не верю! Болтают, сами не знают что! Делать им больше нечего!

— Может, и зря болтают, кто их разберет, — сказала миссис Набблс. — А может, это и правда, потому что ходят слухи, будто у старика были припрятаны кое-какие деньги и будто никто об этом не знал, даже тот — карлик… ну, страшилище, о котором ты мне рассказывал… как его, Квилп, что ли? Вот соседи и поговаривают, что старик и мисс Нелл уехали в другую страну, где деньги у них никто не отнимет и где им можно будет жить спокойно. Что ж, разве это не похоже на правду?

Кит грустно почесал в затылке, нехотя соглашаясь с матерью, потом дотянулся до гвоздя и снял с него клетку, решив почистить ее и насыпать корму птице. За этим занятием он вдруг вспомнил про старичка, который дал ему шиллинг, и спохватился, что сегодня — именно сегодня и чуть не в этот самый час — старичок будет ждать его у дома нотариуса. Вспомнив все это, Кит мигом повесил клетку на гвоздь, в двух словах объяснил матери, в чем дело, и со всех ног бросился к назначенному месту.

Он прибежал туда с опозданием минуты на две, так как контора мистера Уизердена была довольно далеко от их дома, но, к счастью, старичок еще не приезжал; во всяком случае, фаэтона нигде не было видно, а приехать и уехать за это время они, конечно, не могли. Убедившись с чувством огромного облегчения, что еще не поздно, Кит прислонился к фонарному столбу, чтобы перевести дух, и стал ждать пони и его седоков.

И действительно, не прошло и нескольких минут, как все тот же упрямый пони (а судя по его виду, он был упрямец из упрямцев) на легкой рыси появился из-за угла, не утруждая себя излишней спешкой и выбирая дорогу где почище, чтобы, упаси боже, не запачкать копыт. Позади пони сидел маленький старичок, а рядом с маленьким старичком сидела маленькая старушка с точно таким же букетом, как и в прошлый раз. Старичок, старушка, фаэтон и пони в полном согласии следовали своим путем, но за несколько домов до конторы нотариуса пони, введенный в заблуждение медной дощечкой, прибитой под молотком на двери портного, вдруг остановился и замер на месте, тем самым давая понять, что это именно тот дом, который им нужен.

— Ну, сударь, вы будете любезны везти нас дальше или нет? Нам не сюда, — сказал старичок.

Пони устремил внимательный взгляд налево и погрузился в созерцание пожарного крана.

— О господи! Какой он неслух, этот Вьюнок! — воскликнула старушка. — Так хорошо себя вел, хорошо бежал, и вдруг нате! Мне стыдно за него! Что с ним делать, просто ума не приложу!

Досконально изучив устройство пожарного крана, пони посмотрел куда-то вверх, в поисках своих исконных врагов — мух, и так как одна из них как раз в эту минуту пощекотала ему ухо, он дернул головой, махнул хвостом и вслед за этим погрузился в тихую, солидную задумчивость. Старичок, исчерпавший все доступные ему средства убеждения, вылез из фаэтона и хотел взять пони под уздцы, но пони, вероятно, счел такую уступку со стороны хозяина вполне достаточной, или же углядел вдали медную дощечку нотариуса, или же решил действовать назло — кто его знает. Во всяком случае, он ринулся вперед, увозя старушку, и остановился там, где и следовало, предоставив старичку догонять его, задыхаясь, на своих двоих.

Вот тут-то Кит и возник рядом с пони и, улыбаясь, поднес руку к шляпе.

— Господи помилуй! — воскликнул старичок. — Мальчик все-таки пришел! Вы видите, голубушка?

— Я же сказал, что приду, — ответил Кит, поглаживая Вьюнка по шее. — Надеюсь, вы приятно проехались, сэр? У вас такой хороший пони.

— Голубушка! — сказал старичок. — Это какой-то необыкновенный мальчик! Я уверен, что он прекрасный мальчик!

— Я тоже в этом уверена, — подхватила старушка. — Прекрасный мальчик и, должно быть, такой же прекрасный сын.

Выслушав эти слова, в которых было столько доверия к нему, Кит снова поднес руку к шляпе и густо покраснел. Старичок помог старушке вылезти из фаэтона, оба они посмотрели на Кита с одобрительной улыбкой и проследовали в дом, переговариваясь на ходу, причем Кит не мог не догадаться, что разговор идет о нем. Вскоре после этого мистер Уизерден подошел к окну и посмотрел на Кита, усиленно нюхая букет, потом к окну подошел мистер Авель и посмотрел на него, потом то же самое сделали старичок со старушкой, потом они подошли к окну все вместе, и все вместе посмотрели на него еще раз, а Кит, крайне смущенный этим, притворялся, будто ничего не замечает, и все поглаживал и поглаживал пони, который весьма благосклонно разрешал ему такую вольность в обращении с собой.

Не успели их лица исчезнуть, как на тротуаре в полном служебном облачении и в шляпе, по-видимому слетевшей ему на голову прямо с вешалки, — появился мистер Чакстер. Этот джентльмен передал Киту приглашение зайти в контору и посоветовал ему отправиться туда немедленно, а за фаэтоном, дескать, присмотрит он сам. Мистер Чакстер счел нужным добавить к этому, что вот разрази его гром, но ему невдомек, что он (Кит) за птица — то ли «больно прост», то ли «больно востер», и недоверчиво покрутил головой в знак того, что склоняется к последнему предположению.

Кит вошел в контору с трепетом, так как он не привык иметь дело с незнакомыми леди и джентльменами, а железные ящики и груды пыльных бумаг показались ему такими внушительными, такими грозными! Да и сам мистер Уизерден был очень уж суетливый и говорил быстро и громко, и все смотрели на Кита, а Кит стеснялся своей плохонькой одежонки.

— Ну-с, мальчик, — сказал мистер Уизерден, — ты пришел отработать шиллинг и не рассчитываешь, что тебе дадут еще один, а?

— Нет, что вы, сэр! — ответил Кит и, набравшись храбрости, поднял на него глаза. — У меня этого и в мыслях не было.

— Отец жив? — спросил нотариус.

— Умер, сэр.

— Мать?

— Есть, сэр.

— Вышла за другого, а?

Его мать — вдова с тремя детьми, ответил Кит не без негодования, а что касается второго замужества, то если бы джентльмен знал ее, ему бы это и в голову не пришло.

Получив такой ответ, мистер Уизерден снова зарылся носом в букет и шепнул оттуда старичку, что, по его мнению, более честного мальчика и быть не может.

— Ну, так вот, — сказал мистер Гарленд, когда и дальнейшие расспросы были закончены. — Сегодня ты от меня ничего не получишь…

— Благодарю вас, сэр! — воскликнул Кит — и вполне искренне, так как это снимало с него обвинение, заключавшееся в словах мистера Уизердена.

— Но, — продолжал старичок, — может быть, мне захочется разузнать о тебе поподробнее, — ты скажи мне свой адрес, а я его занесу в записную книжку.

Кит сказал, и старичок тут же застрочил карандашом. Только он успел кончить, как на улице раздались крики, шум, и старушка, подбежав к окну, объявила, что Вьюнок удрал. Кит тут же ринулся вон из конторы, а остальные поспешили за ним.

По-видимому, дело сложилось следующим образом: мистер Чакстер стоял, засунув руки в карманы, небрежно поглядывая на пони, и время от времени ронял такие восклицания, как «стой!», «смирно!», «тпру!» и тому подобное, чего, конечно, ни один норовистый пони снести не может. Поэтому Вьюнок, чувствуя, что его ничто не сдерживает — ни долг, ни необходимость послушания, ни строгий человеческий взгляд, — неожиданно взял с места и в данную минуту с грохотом мчался по улице, тогда как мистер Чакстер, с обнаженной головой и с пером за ухом, к неописуемому восторгу прохожих, бежал вплотную за фаэтоном, силясь оттащить его назад. Выонок даже и в побеге ухитрился выказать свой скверный характер: не добежав до угла, он вдруг остановился и почти так же стремительно начал пятиться задом. Мистер Чакстер был самым постыдным образом снова оттеснен к конторе и прибыл туда в полном смятении и совершенно выбившись из сил.

Но вот старушка села в фаэтон, мистер Авель, за которым они приехали, устроился сзади. Старичок прочитал пони нотацию о непозволительности его поступка, принес всяческие извинения мистеру Чакстеру, занял свое место, и они уехали, помахав на прощанье нотариусу и его конторщику и ласково кивнув Киту, который провожал их глазами, стоя посреди улицы.

Глава XXI

Кит пошел своей дорогой и вскоре забыл и пони, и фаэтон, и маленькую старушку, и маленького старичка, а в придачу к ним и маленького молодого джентльмена и начал снова гадать, что же сталось с хозяином и милой его сердцу хозяйской внучкой, так как мысли о них не давали ему покоя. Не переставая подыскивать в уме хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение их отлучке и убеждая себя, что они скоро вернутся, он решил пойти домой, кончить дело, прерванное в ту минуту, когда ему вспомнился уговор со старичком, а потом снова отправиться на поиски работы.

Кит завернул во двор, где стоял их дом, и вдруг что за чудо! — пони. Да, это был тот самый пони, только он казался еще упрямее, а в фаэтоне, наблюдая за каждым движением норовистого конька, сидел один мистер Авель. Он заметил проходившего мимо Кита и изо всех сил закивал ему, не щадя собственной головы.

Кит удивился, увидев пони, да еще возле своего дома, и не мог взять в толк, почему он очутился здесь и куда девались его седоки. Это стадо ясно ему лишь тогда, когда, подняв щеколду на двери и войдя в комнату, он увидел маленькую старушку и маленького старичка, беседующих с матерью, что привело его в некоторое замешательство, но не помешало сорвать с головы шляпу и отвесить им учтивый поклон.

— Как видишь, Кристофер, мы поспели сюда раньше тебя, — с улыбкой сказал мистер Гарленд.

— Да, сэр, — сказал Кит и посмотрел на мать: не объяснит ли она ему цели их посещения.

— Этот джентльмен, сынок, — заговорила миссис Набблс в ответ на молчаливый вопрос Кита, — был так любезен, что поинтересовался, хорошее ли у тебя место, или, может, ты совсем без места, а когда я ответила ему — да, без места, он был так добр, что сказал…

— …что нам нужен в услужение хороший мальчик, — в один голос перебили ее маленький старичок и маленькая старушка. — И что, может быть, мы о тебе подумаем, если наши ожидания оправдаются.

Поскольку думать они могли только о том, взять ли в услужение Кита, или нет, волнение матери передалось и сыну, и он немедленно всполошился, так как старички, отличавшиеся крайней методичностью и осмотрительностью, задавали такое количество вопросов, что под конец у него почти не осталось надежд на успех.

— Вы, матушка, сами понимаете, в таких делах надо все рассчитать и взвесить, — говорила миссис Гарленд матери Кита. — Наша семья состоит из трех человек, люди мы тихие, любим во всем порядок, и нам было бы очень неприятно обмануться в своих надеждах.

Но мать Кита поспешила заверить их, что, по ее мнению, это совершенно правильно и совершенно верно, и только так и надо поступать, и — боже ее упаси! — она не боится расспросов ни о себе, ни о сыне — ведь он клад, а не сын, хоть матери и не годится так говорить. Но именно как мать она может и она должна засвидетельствовать, что он весь в отца, а тот был не только хорошим сыном, но и лучшим из мужей и лучшим из отцов, и Кит тоже может это подтвердить, а Джейкоб с малышом подтвердили бы, если б были немного постарше, да вот жалко, они несмышленыши, хотя почему жалко? им же лучше, бедняжкам, не сознают, кого потеряли. И в заключение своей речи мать Кита утерла слезы передником и погладила по головке маленького Джейкоба, который укачивал малыша и в испуге таращил глазенки на незнакомую леди и незнакомого джентльмена.

Когда мать Кита умолкла, старушка сказала, что так может говорить только женщина вполне порядочная и почтенная и что вид детишек, а также чистота комнаты заслуживают всяческого одобрения и похвалы, после чего мать Кита сделала книксен и успокоилась, а потом пустилась в подробное описание жизни Кита с младенчества и по сей день, не забыв упомянуть о том, как он, совсем в нежном возрасте, совершенно непостижимым образом вывалился из окна задней комнаты, и о невыносимых его муках во время кори, и тут же, весьма искусно подражая жалобному голосу страдальца, изобразила, как он денно и нощно просил воды и гренков и утешал ее: «Не плачь, мама, я скоро поправлюсь». В подтверждение своих слов она сослалась на миссис Грин, проживающую за углом у сыровара, и на нескольких других леди и джентльменов в различных частях Англии и Уэльса (поскольку вышеизложенные события происходили у всех у них на глазах), причем, не забыла и некоего мистера Брауна, который, как говорят, служит теперь в Индии капралом, — а значит, его можно разыскать без особого труда. Когда и этот рассказ был окончен, мистер Гарленд задал Киту кое-какие вопросы, касающиеся его хозяйственного опыта и общих знаний, а миссис Гарленд занялась детьми и ознакомившись со слов матери Кита с некоторыми удивительными обстоятельствами, которые сопутствовали появлению на свет каждого из них, рассказала о некоторых удивительных обстоятельствах, которые сопутствовали появлению на свет ее собственного чада, мистера Авеля, после чего выяснилось, что и мать Кита и она сама подвергались в то время такой опасности и такому риску, каких не знала ни одна другая женщина, независимо от возраста и общественного положения. На конец речь зашла о гардеробе Кита, и после того как на пополнение и освежение его была выдана небольшая сумма, Киту официально сообщили, что он взят на службу к мистеру и миссис Гарленд из коттеджа «Авель» в Финчли[31] с жалованьем в шесть фунтов в год, не считая квартиры и стола.

Трудно сказать, какая из сторон осталась более довольна этим соглашением, завершившимся растроганными взглядами и счастливыми улыбками всех участников. Было решено, что Кит прибудет на свое новое местожительство послезавтра, с самого утра; вслед за тем старички подарили одну блестящую монету в полкроны Джейкобу, другую — малышу и удалились в сопровождении нового слуги, который подержал строптивого пони под уздцы, пока они усаживались в фаэтон, и потом с радостно бьющимся сердцем проводил глазами удаляющийся экипаж.

— Ну, мама, — сказал Кит, прибежав домой, — кажется, моя судьба решилась!

— И как решилась, Кит! — воскликнула его мать. — Шесть фунтов в год! Подумать только!

— Да-а! — протянул он, стараясь сохранить солидный вид, как того требовало мысленное созерцание такой суммы, и все же улыбаясь во весь рот. — Богатство!

Кит вздохнул, выговорив это слово, глубоко засунул руки в карманы, будто в каждом из них уже лежало по меньшей мере его годовое жалованье, и посмотрел на мать — вернее, сквозь нее — куда-то вдаль, где перед ним в бесконечной перспективе маячили новенькие золотые соверены.

— Даст бог, мама, по воскресеньям ты у нас будешь наряжаться не хуже знатной леди, а из Джейкоба мы сделаем заправского школяра, а малыш станет как наливное яблочко, и верхнюю комнату обставим так, что любо-дорого глядеть. Шесть фунтов в год!

— Кхе-кхе! — послышался чей-то скрипучий голос. — Это что за разговоры о шести фунтах? О каких шести фунтах? — И вслед за тем в комнате появился Дэниел Квилп, по пятам за которым шел Ричард Свивеллер.

— Кто сказал, что он будет получать шесть фунтов в год? — продолжал Квилп, озираясь по сторонам. — Старик сказал или маленькая Нелл сказала? И за что он будет получать шесть фунтов в год, и где его хозяева, а?

Добрейшую миссис Набблс так напугало неожиданное появление этого страшилища, что она выхватила малыша из колыбели и отступила с ним в самый дальний угол комнаты, а Джейкоб, сидевший на табуретке со сложенными на коленях руками, в остолбенении вытаращил глаза на этого гостя и заревел во всю глотку. Ричард Свивеллер не торопясь оглядывал семейство Набблсов поверх головы мистера Квилпа, а сам Квилп стоял, засунув руки в карманы, и, судя по его улыбке, наслаждался всеобщим переполохом.

— Не бойтесь, хозяюшка, — сказал он, выждав несколько минут. — Ваш сын меня знает. Я не ем младенцев, они невкусные. А вот этого юного горлана советую вам утихомирить, не то он введет меня в искушение, и я причиню ему какую-нибудь неприятность. Ну, сударь! Замолчишь ты или нет?

Маленький Джейкоб мгновенно запрудил два ручейка, которые струились у него из глаз, и так и обмер от ужаса.

— Смотри, разбойник, посмей только пикнуть, — продолжал Квилп, свирепо глядя на него. — Я тогда такую рожу скорчу, что тебя родимчик хватит. А ты, сударь? Почему ты не пришел ко мне, как обещал?

— А зачем? — огрызнулся Кит. — У нас с вами никаких дел нет и не было.

— Послушайте, хозяюшка, — сказал Квилп, быстро отвернувшись от Кита и обращаясь к миссис Набблс. — Его прежний хозяин никого сюда не присылал или, может, сам заходил? Где он сейчас, здесь? А если нет, куда они ушли?

— Он к нам и раньше никогда не приходил, — ответила мать Кита. — Я бы тоже дорого дала, чтобы узнать, куда они ушли. Тогда и у сына моего и у меня полегчало бы на сердце. Если вы тот самый джентльмен, которого зовут мистер Квилп, вам бы самому следовало все знать. Я сыну только сегодня об этом говорила.

— Гм! — хмыкнул явно разочарованный Квилп. — А этому джентльмену вы то же самое скажете, а?

— Если джентльмен спросит меня о том же самом, ничего другого я ему поведать не смогу, как бы мне этого ни хотелось, — последовал ответ.

Квилп посмотрел на Ричарда Свивеллера и сказал, что, поскольку они столкнулись на пороге, мистер Свивеллер, вероятно, тоже пришел навести справки о беглецах? Не правда ли?

— Да, — ответил Дик. — Такова была цель моей экспедиции. Я тешил себя этой мечтой, но увы!.. Похоронный слышу звон, — нет мечты, дин-дон, дин-дон.

— Вы, кажется, огорчены? — заметил Квилп.

— Вышел камуфлет, сэр, вот и все! — ответил Ричард Свивеллер. — Я затеял одно дельце, а тут на тебе такой камуфлет! Ты, светлой прелести и неги образец, будешь возложена на алтарь Чеггса! Вот так-то, сэр.

Карлик смотрел на Ричарда с насмешливой улыбкой, но Ричард, который уже успел крепко позавтракать в обществе одного приятеля, ничего этого не замечал и продолжал скорбеть о своей судьбе, вперив вдаль унылый, безнадежный взгляд. Квилп сразу учуял, что и визит Дика и его столь явное огорчение — это все неспроста, и, надеясь учинить какую-нибудь новую пакость, решил выведать, в чем тут дело. Придя к такому решению, он мигом придал своей физиономии выражение святой простоты, поскольку это было в его силах и возможностях, и рассыпался в соболезнованиях мистеру Свивеллеру.

— Я и сам огорчен, — сказал Квилп. — Но я скорблю о них просто по-дружески, а у вас, вероятно, имеются более веские причины — причины личного характера, и вам труднее перенести такое огорчение.

— Конечно, труднее, — раздраженно ответил Дик, — Ах, как мне вас жаль, как жаль! Я и сам расстроился. Но раз уж мы с вами товарищи по несчастью, давайте вместе испробуем верный способ рассеяться. Если другие дела не влекут вас в противоположном направлении, — Квилп настойчиво потянул Дика за рукав и, скосив глаза, лукаво заглянул ему снизу в лицо, — на набережной есть одно заведение, где подают такой джин, голландский — по-видимому, контрабандный, но это между нами, — какого на всем свете не сыщешь! Хозяин меня знает. У них на самом берегу стоит маленькая беседочка, и мы с вами выпьем там по стаканчику этого восхитительного напитка, набьем трубки табаком — вот он, у меня в табакерке, и, насколько могу судить, редчайшего качества — и премило проведем время. Или у вас имеются совершенно неотложные дела, требующие вашего присутствия в другом месте, а, мистер Свивеллер?

Дик слушал карлика, и лицо его мало-помалу расплывалось в довольной улыбке, нахмуренные брови разглаживались. К тому времени, когда Квилп кончил, Дик уже смотрел на него сверху вниз с таким же лукавством, с каким тот смотрел на Дика снизу вверх, и им осталось только направить свои стопы к вышеупомянутому заведению, что и было сделано без всяких отлагательств. Увидев их спины, маленький Джейкоб мгновенно оттаял н продолжил свои вопли с того самого места, на котором Квилп заморозил их.

Беседка, рекомендованная мистером Квилпом, представляла собой кое-как сколоченную из гнилых досок убогую клетушку, нависавшую над рекой и грозившую того и гляди съехать в типу. Сам же трактир — совершеннейшая развалина, изъеденная и источенная крысами, — держался только на деревянных подпорках, которые давно успели сгнить и начинали подаваться под такой тяжестью, а по ночам, в сильный ветер, скрипели и потрескивали, точно все это сооружение должно было вот-вот рухнуть. Трактир возвышался — если нечто подобное может возвышаться — на пустыре, куда относило дым из фабричных труб и где стоял вечный грохот якорных лебедок и шум взбаламученной воды. Внутреннее его убранство вполне соответствовало внешнему виду. Комнаты были сырые, с низкими потолками, в покрытых плесенью стенах зияли дыры и щели, прогнившие половицы ходили ходуном, и потолочные балки, вышедшие из пазов, предостерегали пугливых посетителей, что от них надо держаться подальше.

Вот в это-то уютное гнездышко мистер Квилп и повел Ричарда Свивелдера, обращая по дороге его внимание на окружающие красоты, и через несколько минут в беседке, на столе, испещренном изображениями множества виселиц и чьими-то инициалами, появился деревянный бочонок хваленого голландского джина. Разлив напиток по стаканам с ловкостью, свидетельствующей о немалом опыте, и добавив туда на треть воды, мистер Квилп передал Ричарду Свивеллеру его порцию, закурил трубку от огарка, торчавшего в старом покореженном фонаре, уселся на стуле с ногами и сразу же окутал себя клубами дыма.

— Ну, как? — спросил Квилп, когда Ричард Свивеллер громко причмокнул. — Правда, крепок? Правда, огонь? Слеза прошибает, в горле першит, дух захватывает! Правда, хорош?

— Хорош? — воскликнул Дик и, выплеснув полстакана на пол, долил себе воды. — Да неужто я поверю, что вы способны проглотить эту огненную жидкость?

— Не поверите? — вскричал Квилп. — Думаете, не проглочу? Глядите! Вот! Вот! И вот! Ну что?

Приговаривая это, Дэниел Квилп нацедил и выпил три небольших стакана крепчайшего джина, скорчил страшную гримасу, запыхтел трубкой, затянулся несколько раз подряд и выпустил весь дым через нос. Потом, когда этот подвиг был окончен, он снова принял прежнюю позу и захохотал во все горло.

— Просим тост! — вдруг крикнул Квилп, весьма искусно выбивая на столе дробь кулаком и локтем. — За нее, за красотку! Выпьем за красотку и осушим стаканы до дна! Просим имя, имя!

— Если вас интересует ее имя, — сказал Дик, — пожалуйста. За здоровье Софи Уэклс!

— Софи Уэклс! — взвизгнул карлик. — За мисс Софи Уэклс — будущую миссис Ричард Свивеллер! Ха-ха-ха! За будущую!

— Ах! — вздохнул Дик. — Такой тост можно было провозгласить несколько недель назад, но сейчас он неуместен, мой прекрасный друг. Возложив себя на алтарь Чеггса, она…

— Отравить Чеггса! Отрезать Чеггсу уши! — не унимался Квилп. — Не говорите мне о Чеггсе! Она будет миссис Свивеллер, и точка! Выпьем же снова за ее здоровье, и за здоровье ее батюшки, и за здоровье ее матушки и всех братцев и сестриц! За все славное семейство Уэклсов! За всех за них сразу, — залпом!

— Ну, знаете, — сказал Ричард Свивеллер, не донеся стакана до рта и в остолбенении глядя на карлика, который размахивал руками и дрыгал ногами. — Бывают весельчаки, но чтобы такое вытворяли, этого мне еще в жизни не приходилось ни видеть, ни слышать! Честное слово!

Это чистосердечное признание не только не усмирило, но еще больше раззадорило карлика, и Ричард Свивеллер, не перестававший дивиться его проказливому настроению и за компанию частенько прикладывавшийся к стакану, сам того не замечая, становился все разговорчивей и откровенней, а под конец совсем разоткровенничался, тем более что мистер Квилп весьма умело вызывал его на это.

Настроив своего собутыльника на соответствующий лад и зная, на какую педаль нужно нажимать в трудные минуты, Дэниел Квилп сильно облегчил себе свою задачу, и вскоре замысел легковесного Дика и его расчетливого дружка стал известен ему во всех подробностях.

— Довольно! — воскликнул Квилп. — Молодцы! Отлично придумали, отлично! Мы все уладим, обязательно уладим! По рукам! И с этой минуты я ваш друг!

— Как? Вы считаете, что еще не все потеряно? — спросил Дик, не ожидавший такой поддержки.

— Не все потеряно? Да вы действуете наверняка! Пусть Софи Уэклс меняет фамилию на Чеггс или на любую другую, только не на Свивеллер. О счастливец! Старик богат, как жид! Ваше будущее обеспечено. Я уже вижу вас муженьком Нелли, вижу, как вы купаетесь и золоте и серебре. Можете рассчитывать на мою помощь. Все уладится! Все уладится, не сомневайтесь!

— Но как? — спросил Дик.

— Времени впереди много — уладится, — сказал карлик. — Сейчас мы сядем и обсудим все с самого начала и до конца. Налейте себе джину, а я отлучусь на минуточку. Я ненадолго… ненадолго!

С этими словами Дэниел Квилп выбежал на заброшенную площадку для игры в кегли позади трактира, повалился там на землю и давай кататься клубком, завывая во весь голос в порыве буйного восторга.

— Вот находка-то! — выкрикивал он. — Ведь прямо само в руки идет! Они все затеяли, они все обдумали, а удовольствие получу я! Кто недавно наломал мне бока — этот пустобрех? Кто заглядывался на миссис Квилп, строил ей глазки и слал ей улыбочки — его дружок и сообщник, мистер Трент? Ухлопают два-три года на эту дурацкую затею и, наконец, поймают в свои сети нищего, а один вдобавок свяжет себя по рукам и по ногам на всю жизнь! Ха-ха-ха! Пусть женится на Нелли! Пусть она достанется ему, а когда узел будет затянут накрепко, я первый доложу этим молодчикам, чего они достигли, да еще с моей помощью! Вот тогда-то мы и сведем старые счеты, вот тогда-то они и вспомнят, какой у них был верный друг и как он помогал им подцепить богатую наследницу! Ха-ха-ха!

Достигнув крайнего предела восторга, мистер Квилп чуть было не налетел на серьезную неприятность, так как он подкатился кубарем почти вплотную к полуразвалившейся собачьей конуре, откуда вдруг выскочил огромный свирепый пес. Пес этот мог бы оказать ему весьма суровый прием, да помешала короткая цепь. Карлик лежал на спине в полной безопасности и корчил страшные рожи псу, наслаждаясь, что тот не может приблизиться к нему ни на один дюйм, хотя их разделяло каких-нибудь два шага.

— Ну, трус! Куси, куси! Что ж ты стал? Бросайся на меня! Рви меня на клочки! — приговаривал Квилп, подсвистывая псу и доводя его этим до бешенства. — Боишься, задира? Врешь, боишься!

Пес, выпучив глаза, с яростным лаем рвался на цепи, а карлик как ни в чем не бывало лежал в двух шагах от него и назло ему презрительно пощелкивал пальцами. Когда же восторг его немного утих, он встал, подбоченился и, приплясывая, прошелся эдаким фертом вокруг конуры и окончательно озверевшей собаки — у самой границы, отмеренной длиною цепи. Это помогло ему успокоиться и прийти в ровное расположение духа, вслед за чем он вернулся к своему ничего не подозревающему собутыльнику, который с необычайно серьезным видом глядел на реку и мечтал о золоте и серебре, обещанных ему мистером Квилпом.

Глава XXII

Остаток того дня и весь следующий прошли в хлопотах у семейства Набблс, для которого все, что касалось сборов и отъезда Кита, было делом не меньшей важности, чем если бы он готовился к путешествию в дебри Африки или кругосветному плаванию. Трудно себе представить, чтобы какой-нибудь другой сундучок открывали и закрывали столько раз в течение одних суток, сколько тот, где лежал гардероб Кита и прочие необходимые ему вещи, и во всяком случае ни один сундук не казался паре детских глазенок вместилищем таких сокровищ, какие являл изумленному взору маленького Джейкоба этот сундучище с тремя рубашками и соответствующим количеством чулок и носовых платков. Но вот за сундучком заехал возчик, на квартире которого, в Финчли, Кит должен был получить свой багаж на следующий день; и когда сундучок унесли из дома, семейству Набблс осталось размышлять над двумя вопросами: первый — не потеряет ли его возчик по дороге, или не солжет ли самым бессовестным образом, будто потерял; и второй — сознает ли мать, как она должна беречь себя в отсутствие сына.

— Я, по правде сказать, не думаю, чтобы он его действительно потерял, но соблазн уж очень велик! Эти возчики вечно прикидываются, будто вещь потеряна, — озабоченным тоном говорила миссис Набблс, касаясь первого вопроса.

— Совершенно верно, — Кит нахмурил брови. — Напрасно, мама, мы его отослали. Надо было кому-нибудь вместе с ним поехать.

— Теперь уж ничего не поделаешь, — сокрушалась она. — Но с нашей стороны это и глупо и нехорошо. Зачем вводить людей в соблазн!

Кит мысленно дал себе слово, что никогда больше не будет вводить возчиков в соблазн, разве только пустыми сундуками, и, придя к такому истинно христианскому решению, перешел ко второму вопросу.

— Ты, мама, смотри, не падай духом и не тоскуй без меня. Ведь я же смогу навещать вас, когда буду ездить в город, и письмецо тебе как-нибудь напишу; а пройдет три месяца, и, глядишь, мне отпуск дадут. Вот тогда увидишь, что будет! Мы сводим маленького Джейкоба в цирк, и он у нас узнает, что такое устрицы!

— В цирке, надо думать, нет ничего греховного, Кит, но мне все-таки как-то боязно, — сказала миссис Набблс.

— Я знаю, кто тебя наводит на такие мысли, — огорченным тоном проговорил Кит. — Это все ваша сектантская молельня, Маленькая скиния! Нет, мама, сделай мне одолжение — ходи туда пореже! Попомни мое слово: если твое доброе лицо, от которого у нас все светлеет в доме, станет постным, и если малыш тоже научится корчить постную физиономию и называть себя юным грешником (бедняжка!) и дьявольским отродьем (то есть порочить покойного отца), да если ты еще и Джейкоба собьешь с толку, меня это так огорчит, что я пойду и запишусь в солдаты и подставлю голову под первое пушечное ядро, которое полетит в мою сторону.

— Ох, Кит, какие ты страсти говоришь!

— Так и сделаю, вот увидишь! И опять же, если ты не хочешь, чтоб я затосковал и повесил нос на квинту, оставь на капоре тот бант, который ты чуть не спорола на прошлой неделе. Что за беда, если мы будем смотреть весело и веселиться, насколько это нам позволяет наша бедность? Неужто в моей душе есть что-то такое, из-за чего я должен превратиться в плаксивого, нудного ханжу, который и говорит с каким-то мерзким гнусавым пришепетыванием и перед всеми пресмыкается? А меня как раз на другое тянет. Вот послушай! Ха-ха-ха! Ведь смеяться человеку так же просто, как и ходить, двигаться, и для здоровья это так же полезно. Ха-ха-ха! Овца блеет, свинья хрюкает, лошадь ржет, птица поет-заливается, а я смеюсь. Ха-ха-ха! Разве не так, мама?

В смехе Кита было что-то заразительное, ибо его мать, хранившая до сих пор серьезный вид, вдруг улыбнулась, а потом начала вторить ему от всей души, и Кит еще раз сказал, что нет ничего естественнее, как смеяться, и залился пуще прежнего. Их громкий хохот разбудил малыша; он сразу понял, что происходит нечто приятное и радостное, и, очутившись у матери на руках, в припадке буйного веселья отчаянно задрыгал ножками. Это новое доказательство собственной правоты привело Кита в совершеннейший восторг, и он в полном изнеможении откинулся на спинку стула, трясясь от хохота и показывая на малыша пальцем; потом пришел в себя, снова фыркнул, снова пришел в себя — и так раза три подряд. Наконец он утер глаза и прочел молитву. А за ужином, хоть и скромным, их веселые голоса не умолкали.

На другой день рано утром столько было на прощанье поцелуев, объятий и слез (если нам будет дозволено коснуться здесь такой презренной темы), что многие юные джентльмены, которые, отправляясь в путешествие, оставляют позади дом — полную чашу, пожалуй сочтут это невероятным. Но вот, наконец, Кит вышел из дому и отправился пешком в Финчли, столь гордый своим видом, что Маленькая скиния немедленно изгнала бы его из своих стен, если бы он принадлежал к этой унылой секте.

Тем, кто интересуется костюмом Кита, сообщим вкратце, что на нем была не ливрея, а куртка цвета соли с перцем, стального цвета невыразимые, канареечный жилет и в придачу ко всему этому великолепию — сияющие, как зеркало, новые сапоги и необычайно жесткая глянцевитая шляпа, на которой можно было отбивать барабанную дробь, стуча по ней в любом месте костяшками пальцев. И в таком наряде он шествовал к коттеджу «Авель», удивляясь про себя, почему на него обращают так мало внимания, и приписывая это обстоятельство бесчувственности тех, кому приходится рано вставать.

Не столкнувшись ни с какими приключениями по дороге, если не считать встречи с мальчиком в шляпе без полей — точкой копии его старого головного убора, за что этому мальчику были даны последние три пенса, Кит подошел в положенное время к дому возчика, где, во славу рода человеческого, в целости и сохранности стоял его сундучок. Узнав от супруги этой безупречной личности, как пройти к коттеджу мистера Гарленда, он взвалил свой багаж на плечо и сразу же отправился туда.

Какой же это был очаровательный маленький коттедж — с тростниковой крышей, с тоненькими шпилями на коньках, с цветными стеклами в некоторых окнах величиной не более записной книжки! Справа от коттеджа стояла конюшня размером как раз для пони, а над ней была маленькая комнатка — размером как раз для Кита.

В окнах колыхались белые занавески и пели птицы, порхавшие в клетках, которые блестели, как золотые. По обеим сторонам дорожки и у входной двери были расставлены растения в кадках; сад пестрел пышными цветами, распространявшими вокруг сладкое благоухание. И в самом доме и снаружи все говорило об идеальной чистоте, идеальном порядке. В саду не было ни одной сорной травинки; судя по тому, что на дорожке лежали садовые перчатки, набор блестящих садовых инструментов и стояла корзина, мистер Гарленд уже успел поработать здесь ранним утром.

Кит огляделся по сторонам и пришел в восторг, снова огляделся и снова пришел в восторг — и так много раз подряд, потом все-таки заставил себя посмотреть в другом направлении и дернуть дверной колокольчик. Впрочем, даже после этого у него осталось достаточно времени на осмотр сада, так как на крыльцо никто не вышел, и, позвонив еще раза два-три, он сел на свой сундучок и приготовился ждать.

Кит звонил и звонил, а дверь ему все не отворяли. Но вот, когда он уже начал рисовать в своем воображении замки великанов, принцесс, привязанных за волосы к вбитым в стену колышкам, свирепых драконов, выползающих из ворот, и другие подобные ужасы, с которыми встречаются в сказках бедные юноши низкого звания при первом посещении чужих домов, — дверь вдруг тихо отворилась, и на порог вышла маленькая служаночка, очень опрятно одетая, скромная, серьезная и к тому же прехорошенькая.

— Вы Кристофер, сэр? — спросила она. Кит встал с сундучка и подтвердил, что он и есть Кристофер.

— Вы, наверно, давно звоните, — сказала сдужаночка, — но ваших звонков никто не слышал, мы все ловили пони.

Кит не сразу догадался, что это значит, но так как расспрашивать сейчас было некогда, он снова взвалил сундучок на плечи и последовал за девушкой в прихожую, сквозь открытую заднюю дверь которой взору его предстал мистер Гарленд, победоносно ведущий Вьюнка в поводу, после того как этот своевольный пони (о чем Кит узнал позднее) в течение одного часа сорока пяти минут бегал по маленькому загону позади дома, увертываясь от своих преследователей.

Старичок встретил Кита очень ласково, так же как и старушка, и последняя стала о нем еще лучшего мнения, когда он старательно, до зуда в подошвах, вытер ноги о циновку. Кита пригласили в столовую, и там его обновки подверглись тщательному осмотру, а после того как этот осмотр был произведен несколько раз подряд и вызвал всеобщее безграничное восхищение, его повели на конюшню (где пони оказал ему необычайно вежливый прием), а оттуда в очень чистую и уютную комнату, которую он уже видел со двора, а оттуда в сад, где, по словам старичка, ему предстояло работать и где старичок разговорился о том, сколько он всего сделает, чтобы Киту было у них хорошо, лишь бы Кит оказался достойным таких забот. Слушая все эти ласковые слова, Кит выражал свою благодарность как только мог и то и дело подносил руку к новой шляпе, отчего поля ее к концу их беседы заметно пострадали. Когда же старичок высказал то, что ему надо было высказать по части всяческих обещаний и советов, а Кит высказал то, что ему надо было высказать по части всяческих заверений в признательности, его снова передали старушке, а та призвала маленькую служаночку (которую звали Барбара) и велела ей отвести Кита вниз и дать ему подкрепиться с дороги.

И Кит пошел вниз и, спустившись по лестнице, очутился в такой кухне, каких, наверно, больше не бывает на белом свете, разве только в окнах игрушечных лавок! В этой кухне, где все сияло и сверкало и было чистенькое и опрятное, как сама Барбара, Кит сел за стол белоснежный, будто на нем лежала скатерть, и стал есть холодную говядину и пить эль, весьма неловко орудуя ножом и вилкой, так как эта еще неизвестная ему Барбара смотрела на него и следила за каждым его движением.

Впрочем, что могло быть страшного в этой незнакомой Барбаре, которая, вероятно, вела уединенный образ жизни и теперь то и дело заливалась румянцем, смущалась и, подобно Киту, не знала, что ей говорить и что делать. Кит посидел несколько минут, внимательно прислушиваясь к тиканью стенных часов, потом осмелился бросить любопытный взгляд на комод и увидел там среди посуды маленькую рабочую коробку Барбары с приоткрытой выдвижной крышкой, под которой прятались клубки ниток, и молитвенник Барбары, и сборник гимнов Барбары, и библию Барбары. Маленькое зеркальце Барбары висело на свету, у окна, а капор Барбары — на гвозде за дверью. Эти безмолвные признаки и свидетельства присутствия Барбары, как и следовало ожидать, заставили Кита взглянуть и на самое Барбару, которая в полном безмолвии лущила горох над блюдом. Но как только Кит посмотрел на ресницы Барбары и подумал в простоте душевной: «А какого же цвета у нее глаза?» — она возьми да и повернись к нему самую чуточку, и тогда эти две пары глаз мигом стрельнули в разные стороны; Кит нагнулся над тарелкой, Барбара над своим горохом — оба сами не свои от смущения, что выдали себя с головой.

Глава XXIII

Возвращение мистера Ричарда Свивеллера домой из «Дебрей» (лучшего названия для облюбованного Квилпом уединенного местечка, пожалуй, не подберешь) совершалось по кривой, напоминавшей своей извилистостью завитки штопора, и при этом сопровождалось частыми заминками, спотыканьем, внезапными остановками посреди улицы, когда он вдруг начинал озираться по сторонам, после чего внезапно бросался вперед, столь же внезапно замедлял шаги, крутил головой — словом, делал все судорожно и будто не по собственной воле. Возвращаясь домой в том состоянии, которое люди, злые на язык, обычно ставят в прямую зависимость от винных паров, будто бы несовместимой с глубокомыслием и рассудительностью, — мистер Ричард Свивеллер начинал подумывать, что, пожалуй, он открыл свою душу не тому, кому следовало, и что карлик совсем не такой человек, на которого можно положиться в столь деликатном и серьезном деле. Эти покаянные мысли в конце концов исторгли у мистера Свивеллера слезы, которые показались бы вышеупомянутым злопыхателям не иначе как пьяными слезами, и заставили его бросить шляпу о землю, разразиться стенаниями и заявить во всеуслышание, что он несчастный сирота и что, не будь он несчастным сиротой, ничего подобного не случилось бы.

— Осиротел в младенчестве! — причитал мистер Свивеллер, оплакивая свою горькую долю. — Малюткой был брошен на произвол судьбы и попался в лапы коварному карлику, а он, наверно, сам удивляется моей податливости! Смотрите, люди добрые, на горемычного сироту! Смотрите… — во весь голос возопил мистер Свивеллер, поводя вокруг осовелыми глазами, — на горемычного сироту!

— В таком случае, — послышался чей-то голос совсем рядом с ним, — разрешите мне стать вашим отцом.

Мистер Свивеллер качнулся взад и вперед, стараясь сохранить равновесие, вперил взор в туман, окружавший его со всех сторон, и, наконец, разглядел в этой мгле два чьих-то слабо мерцающих глаза, которые, как выяснилось спустя минуту, находились по соседству с чьим-то ртом и носом. Переведя взгляд ниже — туда, где у человека, в соответствии с физиономией, бывают обычно расположены ноги, мистер Свивеллер обнаружил, что при этой физиономии имеется и туловище, а приглядевшись повнимательнее, увидел перед собой мистера Квилпа, который, собственно, все время шел рядом с ним, хотя ему, Дику, почему-то казалось, будто его спутник тащится где-то мили на две позади.

— Вы обманули сироту, сэр! — торжественно проговорил мистер Свивеллер.

— Я? Да я же вам второй отец! — ответил Квилп.

— Вы мне отец, сэр? — вознегодовал Дик. — Я ни в ком не нуждаюсь, сэр, и потому прошу вас удалиться немедленно, сэр!

— Вот чудак! — воскликнул Квилп.

— Прочь, сэр! — сказал Дик, прислонившись к фонарному столбу и воздев руку кверху. — Прочь, прочь, обманщик, с глаз моих долой! Как горько быть бездомным сиротой, вам не понять, доколе длится сон ваш золотой. Вы удалитесь или нет, сэр?

Поскольку карлик не внял этой просьбе, мистер Свивеллер шагнул вперед, чтобы подвергнуть его заслуженному наказанию. Но, то ли забыв о своих намерениях, то ли отказавшись от них в последнюю минуту, он схватил мистера Квилпа за руку, поклялся ему в вечной дружбе и добавил с пленительной откровенностью, что отныне они будут как родные братья во всем, кроме фамильного сходства. Далее он снова заговорил о своей тайне, разукрасив ее самыми трогательными подробностями относительно мисс Уэксл, — кстати сказать, повинной (так было дано понять мистеру Квилпу) в некоторой невнятности его речи, каковую невнятность следовало отнести исключительно за счет свойственной ему пылкости чувств, ибо искрометное вино и прочие спиртные напитки были тут ни при чем. И после этого они отправились дальше под ручку, как самые нежные друзья.

— Я пронырлив, — сказал ему на прощанье Квилп, — пронырлив, как хорек, и хитер, как ласка. Убедите Трента, что я ему друг, ведь он немного косится на меня (не знаю почему, — я этого не заслужил). Приходите ко мне вместе с ним, и тогда вас обоих будет ждать целое состояние…. в перспективе.

— Вот то-то и беда, — сказал Дик. — Эти «состояния в перспективе» кажутся всегда такими недосягаемыми.

— Но по той же причине они кажутся меньше, чем на самом деле, — возразил Квилп, сжимая ему локоть. — Истинные размеры ожидающего вас куша выяснятся лишь тогда, когда вы подойдете к нему вплотную. Не забывайте об этом!

— Вы так думаете? — усомнился Дик.

— Разумеется! И, что еще существеннее, не только думаю, но и знаю, о чем говорю, — сказал карлик. — Приходите вместе с Трентом. Уверьте его, что я друг — и ему и вам. Почему бы мне не быть вашим другом?

— Да, действительно, причин для этого нет, — согласился Дик. — А чтобы вам подружиться с нами, их много. Словом, будь у вас высокая душа, я бы не удивился, что вам хочется стать моим другом, но ведь душа-то у вас низкая.

— У меня низкая душа? — удивился Квилп, — А как вы думаете! — сказал Дик. — При вашей-то наружности! Уж если у вас есть какая-нибудь душонка, сэр, так, наверно, черная-пречерная. Люди высокой души, — и Дик ударил себя в грудь, — по виду бывают совсем другие, можете в этом не сомневаться, сэр!

Квилп бросил на своего откровенного друга не то хитрый, не то враждебный взгляд, но тут же крепко пожал ему руку и назвал его совершенно незаурядной личностью, заслуживающей глубочайшего уважения. Вслед за тем они расстались: мистер Свивеллер кое-как доплелся до дому и завалился спать, а Квилп еще долго обдумывал сделанное им открытие и ликовал в предвкушении тех радостей и широких возможностей для расплаты с кем следует, которые оно сулило ему впереди.

Встав на следующее утро в таким ощущением, будто голова у него разламывается на части от паров славного голландского джина, мистер Свивеллер с большой неохотой, скрепя сердце, побрел к своему приятелю Тренту, ютившемуся под самой крышей в одной старой мрачной гостинице, и слово за словом рассказал ему все, что произошло накануне между ним и Квилпом. Трент, ошеломленный этим рассказом, долго раздумывал, стараясь угадать истинные намерения Квилпа, а кстати отпускал весьма нелестные замечания по адресу одураченного Дика.

— Я не оправдываюсь, Фред, — сказал кающийся Ричард, — но этот карлик такой пройдоха, так умеет подольститься! Я только успел подумать: можно ему рассказать или нет — и вдруг, гляжу, он все из меня вытянул. Ты поступил бы точно так же, если бы увидел, как он пьет и курит. Это не человек, а настоящая саламандра, Фред!

Не вдаваясь в обсуждение вопроса, так ли это обязательно, чтобы саламандры были самыми верными наперсниками, а огнеупорные личности самыми надежными друзьями, Фредерик Трент бросился в кресло и, обхватив голову руками, стал гадать, зачем же Квилпу понадобилось втираться в доверие к Ричарду Свивеллеру, так как ему стало совершенно ясно, что карлик неспроста искал общества Дика и намеренно увлек его за собой.

Квилп два раза сталкивался с Диком, когда тот приходил справляться о беглецах. Такая неожиданная заботливость со стороны чужого им человека сразу заставила насторожиться этого завистника и злыдня, не говоря уже о том, что неосторожное поведение Дика могло просто разжечь его любопытство. Почему же, узнав об их замысле, Квилп предлагает им свою помощь? Ответить на этот вопрос было куда труднее. Но, поскольку хитрецы часто попадают впросак, приписывая другим свои собственные расчеты, Трент пришел к выводу, что, когда Квилп и старик вели сообща какие-то тайные деда, между ними возникли нелады, может статься, объясняющие это странное бегство, а теперь карлик решил отомстить бывшему компаньону и, уловив в свои сети Нелл, единственный предмет любви и тревог старика, опутать ее узами, о которых старик не мог бы даже подумать без отвращения и ужаса. Такие мотивы казались Фредерику Тренту тем более вероятными, что сам он, меньше всего заботясь о сестре, добивался того же, хотя у него на первом месте стояла выгода. Но лишь только он приписал карлику свои же собственные намерения и объяснил его сочувствие желанием поскорее достичь какой-то цели, ему уже не трудно было поверить в искренность их нового сообщника, обещавшего горячо взяться за дело; а так как сомневаться в том, что он окажется сообщником весьма полезным и сильным, не приходилось, Трент согласился воспользоваться полученным приглашением в тот же вечер и решил про себя (если его расчеты оправдаются) позволить карлику принять участие в осуществлении их затеи, но никак не в тех выгодах, которые она сулила.

Обдумав все это, Трент поделился своими догадками с мистером Свивеллером в той мере, в какой считал нужным (Дик вполне удовлетворился бы и меньшим), и, дав ему целый день на то, чтобы очухаться после вчерашнего общенид с саламандрой, вечером отправился вместе с ним к мистеру Квилпу.

Как же мистер Квилп был рад гостям, вернее — как ловко он прикинулся обрадованным! И как устрашающе вежлив был мистер Квилп с миссис Джинивин, и какие пронзительные взгляды бросал он на жену, проверяя, не взволновало ли ее появление Трента! Миссис Квилп с таким же успехом можно было заподозрить в приятных или мучительных переживаниях при виде этого молодого человека, как и ее матушку, но поскольку она робела и терялась под взглядом мужа, не понимая, что ему от нее нужно, мистер Квилп не замедлил объяснить замешательство жены по-своему и, восторгаясь собственной проницательностью, втайне кипел от ревности.

Впрочем, мистер Квилп ничем не выдавал обуревающих его чувств. Напротив, он был сама учтивость, сама мягкость и выполнял свои хозяйские обязанности за столом, на котором стояла фляга с ромом, чрезвычайно радушно.

— Позвольте, дайте вспомнить! — сказал Квилп. — Ведь мы с вами познакомились чуть ли не два года назад.

— А по-моему, все три, — сказал Фред.

— Три! — воскликнул Квилп. — Как время-то бежит! А вам, миссис Квилп, тоже кажется, что это было так давно?

— Да, по-моему, с тех пор прошло целых три года, — последовал ответ, и весьма неудачный.

«Ах, вот как, сударыня! — подумал Квилп. — Значит вы изнывали от тоски. Прекрасно, сударыня!» — А мне кажется, будто вы только вчера отбыли в Демерару[32] на «Мэри-Энн», — продолжал Квилп вслух. — Честное слово, будто только вчера! Ну что ж, немножко пошалить в молодости — это не беда. Я сам когда-то был повесой!

Мистер Квилп сопроводил это признание таким дьявольским подмигиваньем, намекая на свои былые проказы и грешки, что миссис Джинивин возмутилась и, не удержавшись, прошипела: «Прежде чем пускаться в откровенности, не мешало бы выждать, когда жена уйдет из комнаты!» — и за столь дерзостный поступок, нарушающий всякую субординацию, была наказана тем, что мистер Квилп сначала убил ее взглядом, а потом церемонно провозгласил тост за ее здоровье.

— Я предчувствовал, что вы скоро вернетесь, Фред. Я так это и предчувствовал, — сказал Квилп, опуская стакан на стол. — И когда «Мэри-Энн» пришла обратно и привезла вас вместо покаянного письма, покаянного и в то же время полного благодарности тому, кто подыскал вам такое хорошее местечко, — меня это рассмешило, ну просто ужасно рассмешило! Ха-ха-ха!

Молодой человек улыбнулся, но, судя по этой улыбке, тема, выбранная для беседы, была для него не из самых приятных, что, собственно, и подстрекнуло Квилпа остановиться на ней.

— Я всегда говорил, если на попечении какого-нибудь богача осталось двое юных родственников, — снова начал карлик, — два брата иди две сестры, или брат и сестра и он привяжется к одному из них, а другого оттолкнет от себя, это с его стороны очень нехорошо.

Молодой человек нетерпеливо заерзал на стуле, но Квилп продолжал совершенно невозмутимым тоном, точно речь шла о каких-то отвлеченных предметах, в которых никто из присутствующих не был лично заинтересован.

— Правда, ваш дед все твердил, будто он много раз прощал вам и неблагодарность, и разгульный образ жизни, и мотовство, и прочее, тому подобное, но я его успокаивал: «Это же, говорю, обычная история с молодежью». А он мне отвечает: «Да ведь мой внук мерзавец!» — «Допустим, говорю (это я, конечно, просто так, в пылу спора), но мало ли мерзавцев и среди благородных молодых джентльменов!» Да разве ему втолкуешь!

— И так и не втолковали? Странно, мистер Квилп, странно! — насмешливо проговорил Трент.

— Мне и самому это показалось странным, — ответил карлик. — Впрочем, он всегда отличался упрямством. Мы с ним хоть и были до некоторой степени друзьями, а все-таки я считал его вздорным упрямцем. Нелл — милая девочка, прелестная девочка, но ведь вы как-никак приходитесь ей братом, Фред! Вы брат и сестра, и тут ничего не попишешь, как вы тогда правильно сами заметили.

— Он давно лишил бы Нелли брата, если бы мог, — чтобы ему пусто было за все, что я от него вытерпел! раздраженно воскликнул молодой человек. — Но какой толк говорить об этом сейчас? Довольно, к черту!

— Не возражаю, — сказал Квилп. — Не возражаю, боже меня упаси! Зачем мне понадобилось ворошить старое? Затем, Фредерик, чтобы доказать вам свои дружеские чувства. Вы тогда сами не знали, кто вам друг, кто враг, — ведь правда, не знали? Вы думали, что я против вас, и между нами чувствовался некоторый холодок; по это ваша вина, только ваша! Обменяемся рукопожатием, Фред!

Карлик поднялся, вобрав голову в плечи, и с отвратительной усмешкой протянул над столом руку. После минутного колебания молодой человек подал ему свою. Квилп стиснул ее с такой силой, что она побелела, потом приложил палец к губам, повел глазами в сторону ничего не подозревающего Ричарда, отпустил руку Фреда и снова сел на стул.

Этот многозначительный жест и взгляд не ускользнули от внимания Трента, который считал Ричарда Свивеллера всего лишь орудием в своих руках и не баловал его излишней откровенностью. Теперь он увидел, что карлик прекрасно отдает себе отчет в их взаимоотношениях и не заблуждается относительно его друга. Такие тонкости умеют ценить даже мошенники. Молчаливое признание его превосходства и власти, исходившее от проницательного карлика, покорило молодого человека, и он решил воспользоваться помощью этого почтеннейшего урода.

Теперь мистеру Квилпу самому захотелось переменить тему разговора, и возможно скорее, чтобы Ричард Свивеллер по неосторожности не выболтал чего-нибудь такого, чего женщинам вовсе не следовало знать. Поэтому он предложил партию в криббедж[33], и, когда бросили жребий, Фредерик Трент сел с миссис Квилп, а Дик с Квилпом. Миссис Джинивин, страстная картежница, была отстранена от участия в игре стараниями зятя, который вменил ей в обязанность время от времени подливать ром в стаканы, а в дальнейшем держал ее под своим наблюдением, дабы она, чего доброго, не ухитрилась как-нибудь отведать этого напитка, и тем самым, со свойственной ему изощренностью, подвергал бедную старушку (рвавшуюся к фляге не меньше, чем к картам) двойной пытке.

Но мистер Квилп интересовался не одной миссис Джинивип — ему приходилось заниматься и другими делами, требующими от него неусыпного внимания. Среди многих причуд мистера Квилпа была одна, особенно забавная: он имел обыкновение передергивать в карты, что вынуждало его сейчас не только пристально следить за ходом игры и проявлять необычайную ловкость рук при подсчете взяток и очков, но также осаживать взглядами, гримасами и пинками под столом Ричарда Свивеллера, ибо тот, будучи в полной растерянности от быстроты, с какой карлик сдавал, и от стремительности передвижения колышков по доске, иной раз совершенно открыто выражал свое изумление и недоверие. Кроме того, миссис Квилп была партнершей Трента, и каждый взгляд, которым они обменивались между собой, каждое их слово, каждый ход — все подмечалось. Не удовлетворяясь тем, что происходило поверх стола, карлик подстерегал; а может быть, они подают друг другу знаки под столом, для чего пускался на всякие хитрости, в частности то и дело наступал жене на ногу, чтобы проверить, как она будет себя вести — вскрикнет или промолчит, — если промолчит, следовательно Трент проделывал то же самое до него. Мистер Квилп поминутно отвлекался то тем, то другим, не забывая, однако, поглядывать одним глазом на миссис Джинивин, и едва та украдкой подносила к ближайшему стакану чайную ложку (что происходило довольно часто), с тем чтобы взять на пробу хоть самый маленький глоточек рома, рука Квилпа мгновенно задевала эту ложку, когда старушка уже была близка к торжеству, а насмешливый голос Квилпа умолял ее поберечь свое здоровье: и, одолеваемый всеми этими заботами и хлопотами, он ни разу не сбился, ни разу ничего не перепутал.

Наконец, когда они сыграли подряд много робберов и осушили чуть ли не всю флягу, мистер Квилп посоветовал своей супруге идти спать. После того как она покорно удалилась в сопровождении своей негодующей матушки, мистер Свивеллер немедленно задремал. Тогда карлик знаком пригласил своего бодрствующего гостя перейти в дальний конец комнаты, и между ними произошел следующий разговор: — В присутствии нашего достойного друга особенно распространяться не следует, — прошептал Квилп, скорчив гримасу по адресу мирно почивающего Дика. — Итак, по рукам, Фред? Женим его на нашем бутончике, на нашей маленькой Нелл?

— У вас, конечно, что-то свое на уме, — сказал молодой человек.

— Разумеется, мой дорогой Фред! — сказал Квилп и ухмыльнулся при мысли о том, что Трент даже не подозревает, что у него на уме. — Может, я свожу старые счеты, может, потворствую своей прихоти. Мое вмешательство способно помочь вам, способно и все погубить. Вот две чашки весов — и оно ляжет на одну из них. Как же мне действовать, Фред?

— Хорошо, кладите на мою, — сказал Трент.

— Идет! — шепнул Квилп и, протянув над столом стиснутую в кулак руку, тут же разжал ее, словно выронив какую-то тяжесть. — Отныне ваша чашка тянет вниз, Фред. Запомните это!

— Куда они ушли? — спросил Трент.

Квилп покачал головой и сказал, что это еще следует выяснить, но особых затруднений тут не предвидится. Приниматься за дело надо сразу же, как только беглецов найдут. Он навестит их сам или же пошлет вместо себя Ричарда Свивеллера, а Ричард проявит горячее участие к судьбе старика и станет умолять его поселиться где-нибудь у хороших людей. Нелл восчувствует все это, проникнется к нему благодарностью, и через год-другой ее нетрудно будет образумить, тем более что она считает деда бедняком, ибо он таким прикидывается, как многие скряги, которые строят на этом свои хитрые расчеты.

— Последнее время он и передо мной прикидывался, — сказал Трент.

— А передо мной, думаете, нет? — подхватил карлик. — И это совсем странно, потому что я-то ведь знаю, какой он богач.

— Да, уж вам-то следует это знать, — сказал Трент.

— Ну еще бы! — сказал карлик, и на сей раз не солгал.

Они пошептались еще немного, потом вернулись к столу, и, разбудив Ричарда Свивеллера, Трент заявил ему, что им пора уходить.

Это известие очень обрадовало Дика, и он сразу же встал из-за стола. Выразив напоследок уверенность к успехе своего деда, друзья простились с ухмыляющимся Квилпом.

Квилп подкрался к окну и прислушался. Проходя мимо дома, Трент возносил хвалы миссис Квилп, и оба друга удивлялись, чем ее мог прельстить такой урод, что она вышла за него замуж. Карлик проводил глазами их удаляющиеся тени, улыбаясь такой широкой улыбкой, какой еще не видано было на его физиономии, и тихо шмыгнул в темноте к кровати.

Строя козни против бедной, ни в чем не повинной Нелл, Квилп и Трент меньше всего думали о том, что это принесет ей — счастье или горе. Так разве удивительно, что подобные мысли не тревожили легкомысленного повесу, который был игрушкой в их руках и, будучи весьма высокого мнения о своих достоинствах и заслугах, не только не видел ничего предосудительного в этой затее, но даже считал ее весьма похвальной. Если же к нему бы и пожаловал такой редкий гость, как размышление, повеса этот — существо беспардонное лишь в тех случаях, когда дело касалось удовлетворения его аппетитов, — успокоил бы свою совесть тем, что он не собирается ни бить, ни убивать жену и в конечном счете будет самым обычным сносным мужем, каких много на белом свете.

Глава XXIV

Старик и девочка лишь тогда решились остановиться и отдохнуть у опушки небольшого леска, когда совсем выбились из сил и уже не могли бежать. Ипподром скрылся у них из глаз, хотя отдаленные крики, гул голосов и барабанная дробь доносились и сюда. Поднявшись на холм, отделявший их от того места, которое они только что покинули, девочка разглядела вдали флажки, трепыхавшиеся на ветру, и белые навесы балаганов, но здесь, на опушке, стояла полная тишина и вокруг не было ни души.

Ей не сразу удалось успокоить своего дрожащего спутника и хоть сколько-нибудь рассеять его тревогу. Больное воображение рисовало ему преследователей, подкрадывающихся к ним из-за кустов, прячущихся в каждой канаве, выглядывающих из-за ветвей каждого дерева. Он ждал, что его вот-вот схватят и бросят в мрачное подземелье, посадят там на цепь, будут бить плетьми и, что страшнее всего, разлучат с Нелли, а если позволят им видеться, то лишь через железную решетку. Его волнение передалось и девочке. Она ничего так не боялась, как разлуки с дедом, и теперь, думая, что их настигнут всюду, куда бы они ни пошли, и что им надо будет вечно скрываться, совсем пала духом и затосковала.

Чего же другого можно было ждать от существа столь юного и неприспособленного к жизни, которую ему пришлось вести последнее время? Но природа часто вкладывает благородное и отважное сердце в слабую грудь чаще всего, к счастью, в грудь женщин. И когда Нелл, обратив свои полные слез глаза на старика, вспомнила, как он слаб, и представила, какой он будет несчастный и беспомощный без ее поддержки, сердце у нее забилось быстрее, и она почувствовала прилив новых сил, нового мужества.

— Дедушка, милый, нам теперь ничто не грозит, нам ничто не страшно! — сказала она.

— Ничто не страшно? — повторил старик. — Не страшно, что тебя отнимут у меня? Не страшно, что нас могут разлучить? Все от меня отступились! Все, все! Даже Нелл!

— Не надо так говорить! — воскликнула девочка. — Если кто предан тебе всей душой, всем сердцем, так это я! И ты это знаешь.

— Так зачем же ты говоришь, — забормотал он, испуганно озираясь по сторонам, — зачем ты говоришь, что нам ничто не грозит? Ведь меня ищут повсюду, могут и сюда прийти, сейчас, сию минуту. Подкрадутся и схватят!

— Никто за нами не гонится, — сказала девочка. — Ты посмотри сам! Оглянись — видишь, как здесь тихо и мирно? Мы с тобой одни и можем идти, куда нам вздумается. Чего ты боишься? Неужели я могла бы сидеть спокойно, если бы тебе грозила опасность? Разве так бывало раньше?

— Правда, правда, — ответил он, сжимая ей руку, но все еще с тревогой оглядываясь назад. — Что это?

— Птица, — сказала девочка. — Она улетела в лес и показывает нам дорогу. Помнишь, мы говорили, что пойдем бродить по лесам, полям и вдоль рек и как нам будет хорошо? Ты помнишь это? А сейчас, когда солнце светит у нас над головой и вокруг так привольно, так весело, мы сидим печальные и теряем золотое время. Посмотри, какая чудесная тропинка! А вон опять та самая птица! Вот она порхнула на другое дерево и сейчас запоет. Пойдем!

Они поднялись с земли, и Нелл побежала по тенистой тропинке в глубь леса, оставляя отпечатки своих маленьких ножек на упругом мху; но он недолго хранил следы этих легких прикосновений, таявших на нем, словно дыхание на зеркале. Нелл то увлекала за собой старика, оглядываясь на него и весело кивая ему или показывая украдкой на какую-нибудь птицу, которая весело щебетала и покачивалась на ветке, протянувшейся над тропинкой; то вдруг замирала и прислушивалась к пению, нарушавшему блаженную тишину леса, или смотрела, как солнечные лучи дрожат на листве и, пробираясь между увитыми плющом стволами старых деревьев, прокладывают на траве длинные полосы. Они шли все дальше и дальше, раздвигая заслонявшие им путь ветки, и спокойствие, которое сначала было притворным, действительно снизошло на сердце девочки. Старик тоже передал бросать по сторонам испуганные взгляды и повеселел, ибо чем глубже проникали они в густую зеленую сень, тем больше чувствовали здесь светлый разум творца, вселявшего мир в их души.

Но вот тропинка, перестав петлять и кружить, ясно обозначилась в траве и, наконец, вывела их из леса на широкую дорогу. Они прошли по ней шагов сто и свернули на узкий проселок, так густо обсаженный деревьями, что их ветви переплелись между собой, образуя вверху зеленый свод. Покосившийся столб на перекрестке указывал дорогу в деревню, до которой было три мили, и они решили идти туда.

Эти последние три мили тянулись так долго, что им стало боязно, уж не заплутались ли они. Но вот, к великой их радости, проселок круто пошел под гору между двумя откосами, по которым были протоптаны тропинки, и внизу, в лощине, замелькали среди деревьев домики.

Деревушка была совсем маленькая. На ее зеленой лужайке молодежь и ребятишки играли в крикет, а так как посмотреть на игру сошлись и все взрослые, Нелл с дедом долго бродили мимо опустевших домов, не зная, где можно будет попроситься переночевать. На глаза им попался только один старичок, который сидел у себя в саду, но к нему они постеснялись подойти, потому что он был здешний учитель и над окном его дома висела белая доска с надписью черными буквами «Школа». Старичок этот, бледный, очень скромно одетый и простой с виду, сидел среди цветов и ульев и курил трубку.

— Заговори с ним, Нелл, — шепнул ей дед.

— Я боюсь помешать ему, — робко сказала она. — Он нас не видит. Давай подождем немного, может он посмотрит в нашу сторону.

Они стали ждать, но учитель, погруженный в задумчивость, так и не взглянул на них. Поношенный черный сюртук подчеркивал худобу и бледность его лица, такого доброго. И какое одиночество чувствовалось и в этом доме и в его хозяине! Может быть, потому, что все жители деревушки веселились на лужайке, а он сидел здесь один.

Они оба так устали, что Нелл не побоялась бы заговорить даже со школьным учителем, если бы он не казался ей таким встревоженным и грустным. Они стояли в нерешительности возле его дома, а он, вдруг очнувшись от своего тяжелого раздумья, отложил трубку в сторону, прошелся взад и вперед по саду, остановился у калитки, посмотрел на лужайку, потом снова со вздохом взялся за трубку и снова сел на прежнее место.

Поблизости никого больше не было, начинало темнеть и Нелл, набравшись храбрости, взяла деда за руку и подошла с ним к калитке. Щеколда звякнула, учитель встрепенулся. В его взгляде, хоть и ласковом, мелькнуло разочарование, и он чуть заметно покачал головой.

Низко присев, Нелл сказала, что они бедные путники, ищут, где бы переночевать, и с радостью заплатят за это сколько могут. Учитель внимательно выслушал ее, положил трубку на скамью и встал.

— Если бы вы нам посоветовали, сэр, куда обратиться, — продолжала девочка, — мы были бы очень благодарны вам.

— Вы, наверно, издалека? — спросил учитель.

— Издалека, сэр, — ответила она.

— Ты еще маленькая, чтобы пускаться в такие путешествия, — сказал он, ласково погладив ее по голове. — Это ваша внучка, друг мой?

— Да, сэр! — воскликнул старик. — Единственное мое утешение, единственная опора в жизни!

— Войдите, — сказал учитель.

Не тратя лишних слов, он ввел их в маленькую классную комнату, которая в то же время служила ему и гостиной и кухней, и предложил им переночевать у него. Старик и девочка не успели толком поблагодарить своего радушного хозяина, как он накрыл стол простой белой скатертью, положил вилки и ножи и, достав из шкафчика хлеб, холодную говядину и кувшин с пивом, усадил их ужинать.

Сев к столу, девочка оглядела комнату. Посреди нее стояли две длинные скамьи, вдоль и поперек изрезанные, исструганные перочинными ножами и залитые чернилами; перед ними небольшой сосновый столик на четырех тонких ножках — вероятно, место учителя. На высоко прибитой полке лежало несколько затрепанных книжек, а рядом целая коллекция сокровищ, отобранных у шалунов: волчки, мячи, воздушные змеи, лески, шарики и надкусанные яблоки. На двух крючках, внушая ужас своим видом, висела палка и линейка, а на маленькой полочке, тут же по соседству, торчал дурацкий колпак из старой газеты с налепленными на нем цветными кружками. Но лучшим украшением комнаты были расклеенные повсюду нравоучительные прописи, выведенные аккуратным круглым почерком, и столбики сложения и умножения, написанные, видимо, той же рукой. Вывешивая эти таблицы, учитель, по всей вероятности, преследовал двойную цель: они должны были свидетельствовать о достоинствах школы и пробуждать дух соревнования в школьниках.

— Да, дитя мое, — сказал он, заметив, что Нелл загляделась на прописи. — Красивый почерк, есть чем полюбоваться.

— Очень красивый, сэр, — скромно отозвалась девочка. — Это ваша рука?

— Моя? — воскликнул он, надевая очки, чтобы получше рассмотреть эти дорогие его сердцу образцы высокого искусства. — Где мне! Разве я теперь так смогу! Нет! Это все написано одной рукой, очень твердой рукой, хоть она и меньше твоей.

Говоря это, учитель вдруг заметил на одной из прописей крохотную кляксу. Он вынул из кармана перочинный ножик, подошел к стене и старательно выскреб пятнышко. Потом медленно отступил назад, любуясь прописью издали, словно это была прекрасная картина, и продолжал с грустью, которая тронула девочку, хотя она и не знала, чем ее объяснить.

— У него маленькая рука, совсем маленькая. Он опередил всех своих товарищей и в ученье и в играх. Такой умница! Почему же он привязался ко мне? В том, что я полюбил его всем сердцем, нет ничего удивительного, но за что он любит меня? — Учитель замолчал и, сняв очки, протер их, как будто они вдруг запотели.

— С ним что-нибудь случилось, сэр? — встревожилась Нелл.

— Да нет, дитя мое, — ответил бедный учитель. — Я надеялся увидеть его сегодня вечером на лужайке. Ведь он первый зачинщик всех игр. Ну, ничего, увижу завтра.

— Он болен? — спросила девочка, жалостливая, как все дети.

— Да, что-то захворал. Говорят, будто он, бедняжка, бредит уже второй день. Но при лихорадке всегда так бывает. Это не опасно, совсем не опасно.

Девочка примолкла. Учитель подошел к порогу и грустно посмотрел на улицу. Вечерние тени сгущались, кругом стояла тишина.

— Если б его кто-нибудь довел сюда, он навестил бы меня и сегодня, — сказал учитель, отходя от двери. — Бывало, всегда прибегал в сад пожелать мне спокойной ночи. Но, может быть, в болезни наступил перелом, а время сейчас позднее, роса выпала, сыро… Нет, сегодня ему лучше не приходить.

Учитель зажег свечу, притворил ставни на окнах, запер дверь и несколько минут сидел молча, потом вдруг снял шляпу с гвоздя и сказал, что пойдет проведать больного, если Нелл не ляжет до его возвращения. Девочка охотно на это согласилась, и он ушел.

Она ждала его с полчаса, а может и больше, чувствуя себя такой одинокой в чужом доме, потому что дед, послушавшись ее уговоров, лег спать, и единственные звуки, которые нарушали тишину в комнате, были тиканье старинных часов да шелест листьев на ветру. Наконец учитель вернулся, сел к очагу и долго молчал. Потом взглянул на девочку и тихо попросил ее помолиться перед сном за больного ребенка.

— Мой любимый ученик! — сказал он, посасывая трубку, в которой не было огня, и с тоской обводя глазами стены. — Какая маленькая рука написала все это и как она истаяла за время болезни. Маленькая, совсем маленькая рука!

Глава XXV

Сладко выспавшись в каморке под самой крышей, где несколько лет подряд квартировал церковный сторож, обзаведшийся недавно женой и собственным домом, девочка встала рано утром и спустилась в комнату, в которой они ужинали накануне. Учителя, проснувшегося еще раньше, уже не было дома, и, воспользовавшись этим, она занялась уборкой, а когда их радушный хозяин вернулся, в комнате было чисто и уютно.

Он ласково поблагодарил девочку и сказал, что обычно у него прибирает одна старушка, но сегодня она ухаживает за больным школьником, о котором у них шла речь вчера. Нелл спросила, как он себя чувствует, не полегчало ли ему?

— Нет, — ответил учитель, грустно покачав годовой. — Не только не полегчало, но, говорят, стало хуже за ночь.

— Мне очень жаль этого мальчика, сэр, — сказала Нелл.

Ее искреннее сочувствие было приятно бедному учителю, и вместе с тем оно, видимо, встревожило его еще больше, так как он поспешил сказать, что люди часто преувеличивают и видят опасность там, где ее нет. Потом добавил тихим, спокойным голосом: — А я им не верю. Не должно этого быть, чтобы ему стало хуже.

Девочка попросила у него разрешения приготовить завтрак, и, когда дед ее сошел вниз, они все втроем сели за стол. Внимательно присмотревшись к старику, их хозяин заметил, какой у него усталый вид, и сказал, что ему не мешает отдохнуть как следует.

— Если вам предстоит далекий путь и вы не боитесь задержаться на лишний день, переночуйте у меня еще одну ночь. Я буду этому очень рад, друг мой.

Он увидел, что старик смотрит на внучку, не зная, согласиться ему или ответить отказом, и добавил: — Мне очень бы хотелось подольше побыть с вашей маленькой спутницей. Окажите эту милость одинокому человеку, а заодно отдохните и сами. Если же вы торопитесь, я пожелаю вам доброго пути и провожу вас немного до начала уроков.

— Как нам быть, Нелл? — растерянно проговорил старик. — Скажи, дорогая, как нам быть?

Девочка сразу согласилась остаться — ее не пришлось долго уговаривать — и, чтобы отблагодарить доброго учителя, принялась наводить порядок в его маленьком доме. Покончив с делами, она вынула из своей корзинки шитье и села на табуретку у окна, сквозь решетку которого в комнату пробивались нежные плети жимолости и повилики. Старик грелся на солнце в саду, вдыхая аромат цветов и бездумно следя за облаками, плывшими в небе с легким попутным ветерком.

Когда учитель, поставив обе скамьи на место, сел за свой стол и занялся приготовлениями к урокам, девочка собралась к себе наверх, боясь помешать здесь. Но он не позволил ей уйти, и, чувствуя, что ее присутствие приятно ему, она осталась и снова принялась за шитье.

— У вас много учеников, сэр? — спросила она. Учитель покачал головой и сказал, что они вполне умещаются на двух скамьях.

Нелл поглядела на прописи, расклеенные по стенам.

— А другие мальчики тоже хорошо учатся?

— Ничего, — ответил учитель, — неплохо, но разве кто из них так напишет?

Не успел он договорить, как в дверях появился загорелый белобрысый мальчуган. Отвесив неуклюжий поклон учителю, белобрысый вошел, уселся на скамью, положил на колени раскрытую книжку, до такой степени истрепанную, что можно было диву даться, на нее глядя, сунул руки в карманы и начал пересчитывать громыхавшие там шарики, выражая всем своим видом поразительную способность полного отрешения от страниц букваря, на который были устремлены его глаза. Вскоре в класс приплелся еще один белобрысый мальчуган, а следом за ним рыжий — постарше, а следом за рыжим еще двое белобрысых, потом еще один с шевелюрой, светлой, как лен, и так продолжалось до тех пор, пока на обеих скамьях не набралось человек десять, причем волосы у этих школяров были всех цветов и оттенков, кроме седого, а в возрасте они колебались, видимо, от четырех до четырнадцати — пятнадцати лет, так как самый младший, сидя на скамье, не доставал ногами до полу, а самый старший — добродушный, глуповатый увалень — был на полголовы выше учителя.

Крайнее место на передней скамье — почетное в школе — пустовало, потому что обычно на нем сидел заболевший мальчик; крайний из колышков, на которые вешались картузы и шапки, тоже был свободен. Никто не решался совершить святотатство и посягнуть на это место и на этот колышек, но школьники то и дело переводили с них взгляд на учителя и, прикрываясь ладонью, перешептывались между собой.

Но вот послышалось жужжанье десятка голосов, началась зубрежка, начались шалости и смешки — все как полагается в школе. И посреди этого гомона бедный учитель — олицетворение кротости и простодушия — тщетно пытался сосредоточиться на занятиях и забыть своего маленького друга. Скучный урок еще сильнее заставлял его тосковать о прилежном ученике, и он уносился мыслями далеко за порог класса.

Скорее всех это поняли самые отъявленные лентяи и, почувствовав, что им ничто не грозит, совсем перестали стесняться. Они играли в чет и нечет под самым носом у бедного учителя, совершенно открыто и безнаказанно грызли яблоки, шутя, а то и со злости щипали соседей или вырезали свои имена ни больше ни меньше как на ножках учительского столика. Тупица, вызванный отвечать урок, не трудился искать забытые слова на потолке, а без зазрения совести заглядывал в книжку, подступив вплотную к учителю. Мальчуган, пользующийся в этой компании заслуженной славой потешника, косил глазами, корчил рожи (конечно, малышам) и даже не считал нужным прикрываться букварем, а восхищенные зрители безудержно предавались восторгу. Когда учитель пробуждался от своего оцепенения и замечал, что творится вокруг, шалуны на минуту стихали, и на него устремлялись самые серьезные, самые скромные взгляды, но стоило ему уйти в себя, как шум поднимался снова с удесятеренной силой.

О, как хотелось этим лентяям вырваться на волю! С какой жадностью смотрели они в открытую дверь и в окно, готовые броситься вон из класса, убежать в лес и превратиться отныне и на всю жизнь в дикарей. Какие крамольные мысли о прохладной реке, о купанье под тенистой ивой, окунувшей свои ветви в воду, искушали и мучили вон того крепыша, который сидел с расстегнутым и распахнутым, насколько возможно, воротом, обмахивал пылающее лицо книжкой и думал, что лучше быть китом, корюшкой, мухой — чем угодно, только не школьником, обязанным маяться на уроке в такой знойный, душный день. Жарко! Спросите другого мальчика, хотя бы вон того, который доводит своих товарищей до исступления, потому что он сидит ближе всех к двери и, пользуясь этим, то и дело шмыгает в сад, окунает лицо в ведро с колодезной водой и катается по траве, — спросите его, часто ли бывают такие дни, как сегодняшний, когда пчелы и те забираются в самую сердцевину цветка и не выползают оттуда, видимо решив почить от трудов и покончить с изготовлением меда. Такие дни созданы для безделья, для того, чтобы лежать на спине в зеленой траве и смотреть в небо до тех пор, пока его слепящая голубизна не заставит сомкнуть веки и задремать. Время ли сейчас корпеть над истрепанным букварем в сумрачном классе, куда солнце даже не заглядывает? Чудовищно!

Нелл шила у окна и в то же время внимательно прислушивалась ко всему, что делалось в классе, немного побаиваясь в душе этих шумливых озорников. Первый урок кончился, началось чистописание, и так как в классе был всего один стол — учительский, мальчики по очереди садились за него и выводили каракули на грифельных досках, а учитель тем временем ходил из угла в угол. Теперь шум немного утих, потому что учитель то и дело останавливался, заглядывал пишущему через плечо, а потом показывал ему, как красива та или иная буква в прописях, развешанных по стенам, хвалил тут волосную линию, там нажим и мягко советовал взять это за образец. И он вдруг умолкал и через минуту начинал рассказывать школьникам об их больном товарище, о том, что мальчик говорил вчера и как ему хотелось снова быть вместе с ними. В голосе его слышалась такая ласка и нежность, что этим сорванцам становилось стыдно своих шалостей, и они сидели смирно — не ели яблок, не гримасничали — по крайней мере две минуты подряд.

— Знаете, мальчики, — сказал учитель, когда часы пробили двенадцать, — сегодня я, пожалуй, отпущу вас пораньше.

Услышав эту весть, школьники подняли оглушительный крик по команде рослого увальня, и учитель несколько секунд беззвучно шевелил губами, пытаясь договорить. Наконец он замахал рукой, призывая крикунов к молчанию, и они были так деликатны, что замолчали, однако не раньше, чем самый горластый из них окончательно осип и лишился голоса.

— Только сначала обещайте мне не шуметь, — продолжал учитель, — а если уж без этого нельзя, уйдите подальше, куда-нибудь за деревню. Я уверен, что вы не захотите беспокоить своего одноклассника и товарища по играм.

Ему ответили дружным «нет! нет!» (и, вероятно, искренне, ведь они были еще дети), а рослый увалень (тоже вполне искренне) призвал всех в свидетели, что он кричал совсем шепотом.

— Так вот, дорогие мои ученики, — сказал учитель, — не забывайте, о чем я вас просил, сделайте это ради меня. Веселитесь и благодарите создателя, что он наградил вас здоровьем. Прощайте!

— Благодарим вас, сэр! До свиданья, сэр! — послышалось на разные голоса, и мальчики чинно и тихо вышли из школы. Но солнце светило и птицы пели так, как светит солнце и как поют птицы только по праздникам особенно по неожиданным. Деревья манили залезть на них и спрятаться среди густой листвы; сено само приглашало раскидать его по лугу; колеблемая ветром нива указывала путь к лесу и реке; мягкая мурава, по которой перемежались тени и пятна света, так и подмывала на беготню, прыжки и прогулки бог знает в какую даль. Ни один мальчик не мог бы смотреть на все это равнодушно, и школьники с радостным воплем гурьбой сорвались с места и разбежались кто куда, хохоча и перекликаясь друг с другом на бегу.

— Что же, так оно и должно быть, — сказал бедный учитель, глядя им вслед. — Я очень рад, что они не послушались меня.

Но, как известно, на всех не угодишь, — эту истину мы часто познаем на собственном опыте и без помощи басни, которая заключается такой моралью. И к учителю весь день приходили маменьки и тетушки, выражавшие крайнее неудовольствие его поступком. Некоторые из них ограничивались намеками и вежливо осведомлялись, какой сегодня праздник по календарю. Другие (местные мудрецы-политики) доказывали, что отпускать с уроков во всякий иной день, кроме дня рождения его королевского величества, равносильно оскорблению трона, неуважению к церкви и государству и отдает крамолой. Но большинство, осуждая учителя, переходило на личности и совершенно открыто заявляло, что изучение наук такими скромными дозами — чистейшее надувательство и разбой среди бела дня, а одна старушка, которой не удалось ни взволновать, ни рассердить кроткого учителя своими попреками, выскочила на улицу и в течение получаса попрекала его заглазно, но во всеуслышание, под окном школы, втолковывая другой старушке, что он, конечно, сам предложит, чтобы у него высчитали за эти полдня из недельного жалованья, а иначе с ним никто и знаться не будет. Бездельников у нас хоть отбавляй (тут она повысила голос), есть и такие, которые даже в учителя не годятся; так вот, пусть глядят в оба, небось найдутся охотники на их место. Но все эти нарекания и шпильки не исторгли ни единого слова из уст незлобивого учителя, который сидел рядом с Нелли молча, ни на кого не жалуясь, и, пожалуй, был только грустнее обычного.

Вечером в садике послышались торопливые шаги, и пожилая соседка, столкнувшись с учителем в дверях, сказала ему, чтобы он шел к матушке Уэст — и поскорее, не дожидаясь ее. Учитель как раз собрался погулять с Нелли, и, не отпуская руки девочки, он быстро зашагал по улице, а соседка заковыляла за ними следом.

Подойдя к небольшому домику, учитель осторожно постучал в дверь. Ее тут же отворили. Они вошли и увидели женщин, окружавших дряхлую старуху, которая сидела на стуле и горько плакала, ломая руки и раскачиваясь взад и вперед.

— Матушка Уэст! — воскликнул учитель, подходя к пей. — Неужели ему так плохо?

— Кончается мой внучек! — простонала она. — Отходит! И все вы виноваты! Я не пустила бы вас к нему, да уж очень он просил. Вот до чего ученье доводит! О господи, господи! Что мне теперь делать?

— Матушка Уэст, не вините меня, — сказал учитель. — Я не обижаюсь на вас, нет, нет! Когда у людей такое горе, они не вольны в своих словах. Вы сами не знаете, что говорите!

— Нет, знаю! — воскликнула старуха. — Это все правда! Если бы мой внучек не сидел по целым дням над книжками, не боялся, что вы его накажете, он был бы здоровый и веселый.

Учитель посмотрел на других женщин, словно спрашивая, неужели никто из них не заступится за него, но они только качали головой и шептались друг с дружкой, повторяя, что ученье впрок не идет, и вот лишнее этому доказательство. Не сказав им ни слова, не бросив на них ни одного укоризненного взгляда, учитель пошел следом за соседкой, которая прибегала за ним, в спальню, где на постели, полуодетый, лежал его любимый ученик.

Он был еще совсем маленький мальчик, совсем ребенок. Волосы, по-прежнему кудрявые, обрамляли его лицо, глаза горели огнем, но огонь этот был уже не земной. Учитель сел рядом с ним и, склонившись над подушкой, тихо окликнул его по имени. Мальчик приподнялся, провел ладонью по его лицу, потом обнял за шею исхудалыми руками и прошептал: — Добрый мой друг!

— Да, да, я твой друг, Гарри! Видит бог, я хотел тебе добра! — сказал бедный учитель.

— Кто это? — спросил мальчик, увидев Нелл. — Я боюсь поцеловать ее, она может заразиться. Пусть даст мне руку.

Не в силах сдержать слезы, девочка подошла к кровати и сжала его бессильные пальцы. Через минуту больной высвободил их и опустил голову на подушку.

— Ты помнишь мой сад, Гарри? — проговорил учитель, стараясь вывести его из забытья. — Помнишь, как там бывало хорошо по вечерам? Приходи ко мне поскорее! Цветы и те скучают без тебя и стоят такие грустные. Ты придешь, дорогой? Ведь придешь, правда?

Мальчик улыбнулся слабой, такой слабой улыбкой и погладил своего друга по седой голове. Губы его дрогнули, но ни слова не слетело с них — ни слова, ни единого звука.

Наступило молчание, и вечерний ветерок занес в распахнутое настежь окно неясный гул голосов.

— Что это? — спросил больной, открывая глаза.

— Это мальчики играют на лужайке. Он вынул из-под подушки платок и хотел было взмахнуть им. Но рука его бессильно опустилась на одеяло.

— Дай мне, — сказал учитель.

— Помашите из окна, — послышался чуть внятный шепот. — Привяжите его к решетке. Может, они увидят и вспомнят обо мне.

Он приподнял голову, посмотрел на этот развевающийся на ветру флажок, перевел с него взгляд на биту, которая праздно валялась на столе рядом с грифельной доской, книжкой и другим мальчишеским имуществом. Потом снова опустился на подушку и спросил, почему не видно девочки, здесь ли она?

Нелл подошла к нему и погладила беспомощную руку, лежавшую на одеяле. Два старых друга — учитель и ученик, — ибо они были друзьями, несмотря на разницу в летах, — обнялись долгим объятием, а потом мальчик повернулся лицом к стене и уснул.

Учитель сидел у кровати, сжимая похолодевшую маленькую руку — руку мертвого ребенка. Он знал это, а отпустить ее не мог и все гладил, гладил, стараясь согреть ее.

Глава XXVI

Сердце у девочки разрывалось от боли, когда они с учителем вышли из комнаты, где лежал умерший, и вернулись в школу. И все же она утаила от деда истинную причину своего горя и слез, ибо маленький школьник, тоже был внуком и после него осталась только дряхлая бабушка, осужденная до конца дней своих оплакивать эту безвременную смерть.

Нелл постаралась скорее лечь спать и наедине с собой дала волю слезам. Но печальная сцена, свидетельницей которой ей пришлось быть, заключала и полезный урок довольства и благодарности — довольства судьбой, даровавшей ей здоровье и свободу, и благодарности за то, что она может служить опорой единственному близкому человеку и другу, может жить и дышать в этом прекрасном мире, когда столько юных существ — юных и полных тех же надежд, что ласкали и ее сердце, — рано встречают смерть на своем пути и сходят в могилу. Сколько таких холмиков зеленело на том старом кладбище, где она гуляла недавно! И хотя Нелл судила об этом по-детски и, может быть, не совсем понимала, как прекрасен и безмятежен удел тех, кто покидает нас в юные годы, не зная горечи потерь (которые убивают стариков по многу раз в течение их долгой жизни), все же она восприняла суровый и простой урок, преподанный ей в тот вечер, и запомнила его надолго.

Маленький школьник снился ей всю ночь — не в гробу, не с закрытыми глазами, а радостный, улыбающийся, среди сонма ангелов. Солнце, метнув свои веселые лучи в каморку, разбудило ее. А теперь им надо было проститься с бедным учителем и снова начать свои странствия.

Когда они собрались в путь, занятия в школе уже шли своим чередом. В полутемном классе стоял гул голосов, быть может более сдержанный, более приглушенный, чем вчера, но лишь на самую малость. Учитель встал из-за стола и проводил их до калитки.

Неуверенной, дрожащей рукой девочка протянула ему деньги, которые леди на скачках дала ей за цветы, и, не в силах вымолвить ни слова благодарности, вспыхнула от смущения, что не может предложить больше. Но учитель не взял их, он поцеловал ее и пошел назад в школу.

Они не сделали и десяти шагов, как учитель снова появился в дверях. Старик, а за ним и девочка вернулись и пожали ему руку. — Желаю вам удачи и счастья, — сказал он. — Я теперь остаюсь совсем один. Если вы опять придете в наши края, не забудьте эту маленькую деревенскую шкоду.

— Мы никогда ее не забудем, сэр! — воскликнула Нелл. — Никогда не забудем, как вы были добры к нам!

— Сколько раз мне приходилось слышать такие обещания из детских уст, — с задумчивой улыбкой сказал учитель и покачал головой. — Но они быстро забывались. Был у меня один маленький друг — маленькие друзья надежнее, — а теперь и его нет. Да хранит вас господь!

Старик и девочка простились с ним в последний раз и медленно пошли по улице, оборачиваясь на ходу, пока его еще было видно. Наконец и деревня и дым, поднимавшийся из ее труб, остались далеко позади. Путники прибавили шагу, решив держаться большой дороги и идти туда, куда она приведет их.

Но большие дороги тянутся бесконечно. Если не считать двух-трех деревушек, мимо которых они прошли не останавливаясь, да одинокой харчевни, где им продали хлеба и сыра, дорога так никуда и не привела их за весь день, а конца этому скучному однообразному пути не было видно. Но им не оставалось ничего другого, как идти вперед, и они шагали все медленнее и медленнее, потому что усталость уже одолевала их.

Тихий вечер, пришедший на смену дню, застал путников у перекрестка, где дорога круто сворачивала через большой выгон. Они подошли к краю этого выгона и возле живой изгороди, отделявшей его от полей, неожиданно наткнулись на фургон, который стоял там.

Это был не какой-нибудь облезлый, грязный, запыленный рыдван, а хорошенький домик на колесах с белыми кисейными занавесками, подобранными на окнах фестончиками, и с зелеными ставнями в ярко-красную полоску, что придавало всему этому сооружению чрезвычайно нарядный вид столь удачным сочетанием цветов. И в упряжке у него ходили не какой-нибудь осел или заморенная кляча, а пара сытых лошадок, которые разгуливали сейчас на свободе, пощипывая пыльную траву. Не подумайте также, что это был цыганский фургон, ибо в раскрытых дверях его с блестящим медным молоточком сидела весьма солидная и радующая глаз своими размерами леди в пышном капоре с подрагивающими на нем бантами. А о том, что описываемый нами фургон вовсе не был убогим или нищенским, вы можете судить на основании того, чем эта леди занималась в данную минуту, — занятие же у нее было как нельзя более приятное и освежающее: она пила чай. Чайная посуда, а также довольно подозрительная на вид бутылка и блюдо с окороком стояли на барабане, покрытом белой салфеткой, и эта странствующая леди сидела за своим барабаном, словно за круглым столиком, удобнее которого ничего не могло быть, и, вкушая чай, любовалась открывающимся перед ней видом.

Случилось так, что, когда наши путники приблизились к фургону, хозяйка его поднесла чашку к губам (а чашка эта, под стать ей самой, была весьма солидная и радовала глаз своими размерами), устремила взоры в небеса, упоенная ароматным чаем, может быть сдобренным ложечкой или одной-единой капелькой того, что содержалось в подозрительной бутылке, — впрочем, это только наши домыслы, которые мы отнюдь не собираемся выдавать за достоверный факт, — и, будучи захвачена столь приятными переживаниями, никого и ничего вокруг себя не замечала. Но вот наступила минута, когда дородная леди должна была опустить чашку на барабан и глубоко перевести дух, так как опорожнить такой сосуд стоило немалых усилий. Проделав все это, она вдруг увидела старика и маленькую девочку, которые медленно шли мимо и, не в силах скрыть своего восторга, хоть и застенчиво, но голодными глазами следили за каждым ее движением.

— Эй! — крикнула хозяйка фургона и, собрав с колен крошки, ссыпала их горстью в рот, после чего вытерла губы. — Ну, конечно, так оно и есть. Девочка! Кто получил кубок?

— Какой кубок, сударыня? — спросила Нелл.

— Призовой кубок на скачках, девочка, тот, что разыгрывался на второй день.

— На второй день, сударыня?

— Да, да! На второй день! — нетерпеливо повторила дородная леди. — Тебя вежливо спрашивают, а ты не можешь ответить, кто выиграл кубок!

— Я не знаю, сударыня.

— Не знаешь? — удивилась хозяйка фургона. — Ты же была там! Я сама тебя видела!

Услышав это, Нелл заподозрила дородную леди в тесных сношениях с фирмой «Коротыш и Кодлин» и перепугалась, но то, что последовало дальше, успокоило ее.

— Да, видела, и еще пожалела тебя — зачем ты водишься с Панчем, — продолжала дородная леди, — с этим низкопробным площадным шутом, на которого и смотреть-то совестно.

— Я попала туда случайно, — ответила девочка. — Мы не знали дороги, а эти кукольники были так добры, что взяли нас с собой. Вы… вы с ними знакомы, сударыня?

— Я? — пронзительно взвизгнула хозяйка фургона. — Знакома с ними! Впрочем, что с тебя спрашивать, ты еще совсем дитя и не разбираешься в таких вопросах. Посмотри на меня, девочка! Разве мне пристало знаться с Панчем? Посмотри на мой фургон! Разве ему пристало знаться с Панчем?

— Нет, нет, сударыня! — воскликнула девочка, догадавшись, что она совершила ужасную ошибку. — Простите меня, пожалуйста!

Прощение было дано немедленно, хотя леди все еще не могла прийти в себя, так ее взволновало столь унизительное предположение. Девочка пояснила, что они ушли со скачек в первый же день и теперь держат путь в ближайший город, где собираются переночевать, и так как физиономия дородной леди стала мало-помалу проясняться, она решилась спросить, далеко ли им еще идти. Ответ последовал лишь после того, как дородная леди обстоятельно рассказала, что она приехала на скачки в линейке и провела там один день исключительно ради собственного удовольствия, не связывая себя делами и соображениями выгоды, — и ответ был таков: до города осталось восемь миль.

Услышав это печальное известие, девочка огорчилась и еле сдерживая слезы, посмотрела на овеянную сумерками дорогу. Старик не проронил ни слова жалобы, только тяжело вздохнул, оперся на палку и устремил взгляд вдаль, тщетно пытаясь разглядеть ее за серой завесой пыли.

Тем временем хозяйка фургона принялась составлять на поднос все свои чайные принадлежности, но, увидев, как девочка приуныла, она остановилась и задумалась. Нелл сделала ей реверанс, поблагодарила за полученные сведения, протянула руку деду и уже успела отойти с ним шагов на двадцать, как вдруг хозяйка фургона окликнула ее.

— Ближе подойди, еще ближе! — сказала она, знаком приглашая Нелл подняться на ступеньки. — Ты хочешь есть, девочка?

— Нет, не очень, но мы устали… и нам еще так далеко идти.

— Ну, вот и выпей чаю, — сказала ее новая знакомая. — Вы, дедушка, надеюсь, не откажетесь?

Старик смиренно снял шляпу и поблагодарил дородную леди. Тогда его тоже пригласили подняться по ступенькам, но, поскольку за барабаном двоим оказалось тесновато, они снова спустились вниз и сели на траву, и туда им был подан чайный поднос, хлеб, масло, окорок — короче говоря, все, чем услаждалась сама хозяйка фургона, за исключением бутылки, которую она ухитрилась вовремя сунуть в карман. — Устраивайтесь поближе к задним колесам, там вам будет удобнее, — сказала их новая знакомая, наблюдая за ними сверху. — Теперь, девочка, дай мне чайник, я подолью в него кипятку, подсыплю щепотку чаю, и тогда ешьте, пейте сколько вашей душе угодно, больше от вас ничего не требуется.

Старик и девочка, наверно, так и поступили бы, даже если бы дородная леди была менее гостеприимна или подала бы им угощенье молча. Но после ее радушной просьбы чувство стеснения и неловкости оставило их, и, с аппетитом принявшись за ужин, они отдали ему должное.

Пока гости были заняты едой, хозяйка фургона спустилась на землю, заложила руки за спину и с величественным видом, чрезвычайно твердой поступью, так что ее огромный капор подрагивал на каждом шагу, стала прогуливаться взад и вперед, то и дело бросая горделивые взгляды на фургон и получая особое удовлетворение от красных полосок на ставнях и медного дверного молоточка. Закончив этот легкий моцион, она присела на ступеньки и крикнула: «Джордж!» — вслед за чем из-за кустов, скрывавших его так, что, будучи сам невидимым, он мог наблюдать за всем происходившим около фургона, выглянул человек в извозчичьей блузе, который, как оказалось, сидел в этом укромном местечке, держа на коленях сковороду и бутыль вместимостью в полгаллона, а в правой и девой руке нож и вилку.

— Да, сударыня? — сказал Джордж.

— Как тебе понравился паштет, Джордж?

— Паштет недурной, сударыня.

— А пиво, Джордж? — продолжала дородная леди, и по всему было видно, что вопрос этот интересует ее гораздо больше предыдущего. — Как оно, сносное?

— Малость выдохлось, — ответил Джордж, — но ничего, пить можно.

Чтобы окончательно успокоить хозяйку, он приложил бутыль ко рту, сделал большой глоток (по меньшей мере с пинту), громко причмокнул, зажмурил один глаз и кивнул головой. Потом, видимо с не менее благими намерениями, схватился за нож и вилку и доказал на деле, что пиво не отбило у него аппетита.

Хозяйка фургона постояла несколько минут молча, одобрительно глядя на него, и вдруг спросила: — Ты скоро кончишь?

— Скоро, сударыня. — И действительно, подобрав ножом со сковороды самые поджаристые крошки и отправив их в рот, затем приложившись к бутыли с таким строго научным расчетом, что голова его почти незаметно для постороннего глаза запрокидывалась все дальше и дальше и, наконец, почти коснулась земли, этот джентльмен счел себя совершенно свободным и вылез из своего тайника.

— Надеюсь, ты не поспешил из-за меня? — спросила дородная леди, с явным сочувствием относившаяся к его манипуляциям с бутылью.

— Если даже и поспешил, — ответил возница, предусмотрительно оставляя за собой свободу действий в будущем, — в другой раз сквитаемся — только и всего.

— Как по-твоему, Джордж, поклажа у нас не очень тяжелая?

— Вот, женщины всегда так! — воскликнул он и окинул взглядом горизонт, словно призывая самое природу восстать против столь чудовищного предположения. Посади женщину на козлы, и у нее кнут ни минуты не полежит спокойно. Лошадь хоть во весь опор скачи, а она, знай, будет погонять. Скотина везет сколько может — так нет, подбавляй еще! Что у вас на уме?

— Большая будет разница для лошадей, если мы посадим вот их двоих? — спросила хозяйка фургона, оставляя без внимания философическую тираду Джорджа и показывая на старика и Нелл, которые уже готовились продолжать свой нелегкий путь.

— Конечно, большая, — упрямился он.

— Большая? — повторила его хозяйка. — Уж не такие они тяжелые.

— Они вместе, сударыня, — сказал Джордж, глядя на девочку и старика с таким уверенным видом, словно ему ничего не стоило определить их вес с точностью до полунции, — они вместе потянут чуть меньше Оливера Кромвеля[34].

Нелл удивилась — откуда он может знать вес человека, который, как ей помнилось по книжкам, жил задолго до их времени, но на радостях тут же забыла об этом, потому что дородная леди предложила им место в фургоне. Нелл горячо поблагодарила свою новую знакомую, помогла ей быстро убрать чайную посуду и другие вещи, лежавшие на траве, и, так как к этому времени лошади были уже запряжены, забралась в фургон вместе с дедом, который не помнил себя от радости. Захлопнув за собой дверь, их благодетельница села у барабана под открытым окном. Джордж снял лесенку, сунул ее вод кузов, и они тронулись в путь под скрип колес, под грохот и дребезжанье, сопровождавшиеся стуком блестящего медного молоточка, который висел на двери без всякой надобности и сам по себе отбивал двойные удары в такт медленному движению фургона.

Глава XXVII

Когда они не спеша проехали по дороге с полмили, Нелл решилась бросить взгляд по сторонам и украдкой осмотреть фургон. Половину его — ту, где восседала дородная леди, устилал ковер, а за перегородкой в дальнем углу виднелось нечто вроде алькова, который напоминал корабельную койку, был занавешен, подобно окнам, чистой белой занавеской и выглядел очень уютно, хотя, какие чудеса акробатики приходилось проделывать владелице фургона, чтобы забраться туда, оставалось неразрешимой загадкой. Другая половина служила кухней, и там стояла железная печка с выведенной на крышу маленькой трубой. Здесь же помещалось несколько ящиков, ларь, большой кувшин воды, кухонная утварь и посуда. Последняя висела по стенам, не то что на парадной половине, которая была украшена более изящными и веселыми предметами, как, например, треугольником и двумя-тремя сильно захватанными бубнами.

Хозяйка фургона горделиво восседала у одного окна, под поэтической сенью музыкальных инструментов; Нелл с дедом примостились у другого, под сенью более скромной, то есть под кастрюлями и чайниками, а экипаж тем временем двигался своим путем, медленно пропуская мимо себя в сгущающихся сумерках придорожную панораму. Сначала оба наших путника говорили мало и все больше шепотом, но освоившись с новой обстановкой, по чувствовали себя свободнее и стали обмениваться впечатлениями о местах, по которым проезжал фургон, и обо всем, что попадалось по дороге, а потом старик задремал, и, заметив это, дородная леди подозвала Нелл к себе.

— Ну, девочка, — сказала она, — как тебе нравится такой способ путешествия?

Ехать в фургоне очень приятно, ответила Нелл, и дородная леди согласилась с ней, с той лишь оговоркой, что приятность эту дано чувствовать только тем, кто не страдает меланхолией. Что же касается ее самой, то она частенько бывает в угнетенном состоянии духа и нуждается в подбадривающих средствах, но откуда эти подбадривающие средства черпались — из подозрительной ли бутылки, о которой речь шла выше, или из каких-нибудь других источников, осталось невыясненным.

— Да, вам, молодежи, хорошо! — продолжала хозяйка фургона. — Вы не знаете, что такое меланхолия. И аппетит у вас никогда не пропадает, а это такое счастье!

Нелл подумала, что сама она иной раз предпочла бы иметь более умеренный аппетит и что, судя по виду дородной леди и по тому, с каким смаком она пила чай, нормальный вкус к еде не изменяет ей. Впрочем, она не сочла возможным прекословить и ждала продолжения разговора.

Но дородная леди долго молчала, не сводя глаз с Нелли, потом поднялась, достала из угла скатанный в трубку большой кусок парусины, положила его на пол и раскатала ногой во всю длину фургона.

— Вот, девочка, — сказала она, — прочти, что здесь написано.

Нелл прошла от одного конца парусины до другого и прочитала надпись, выведенную огромными черными буквами: «ПАНОПТИКУМ ДЖАРЛИ» — Еще раз, — самодовольным тоном сказала леди.

— «Паноптикум Джарли», — повторила Нелл.

— Это я, — сказала леди. — Я и есть миссис Джарли. Бросив на девочку ободряющий взгляд, чтобы успокоить ее и внушить ей, что, даже находясь в присутствии самой Джарли, она не должна теряться и трепетать, хозяйка фургона развернула второй свиток, на котором было написано: «Сто восковых фигур — в натуральную величину», потом третий: «Единственное в мире грандиозное собрание настоящих восковых фигур», потом еще несколько свитков поменьше с такими надписями, как: «Открывается в помещении…», «Единственная и неповторимая Джарли», «Непревзойденный кабинет восковых фигур», «Джарли — радость аристократии и дворянства», «Королевская фамилия оказывает покровительство Джарли». Ознакомив изумленную девочку с этими левиафанами публичных извещений[35], она извлекла на свет божий и более мелкую рыбешку в виде листков, пародирующих всем знакомые романсы, а именно: «Поверь мне, паноптикум Джарди — мечта!», «Как твой музей красой блистает», «Лети, корабль, нас кличет Джарли»[36], а также, в угоду вкусам игривым и легким, популярную песенку «Мой ослик» с несколько измененным текстом[37]: Ослик, стой! Возьмись за ум и беги в паноптикум! Если ж ты не рвешься в зал, Не слыхать тебе похвал. Спешите к Джарли…

Было тут и несколько прозаических произведений, составленных в форме диалогов между китайским императором и устрицей или между архиепископом Кентерберийским и диссидентом по поводу церковных податей[38]. Каждый диалог, независимо от темы, заключался одной и той же моралью, которая внушала читателям, что все они должны как можно скорее посетить паноптикум Джарли и что дети и прислуга платят за вход полцены. Поразив Нелл этими свидетельствами своего высокого положения в обществе, миссис Джарли аккуратно свернула их, убрала на место, села и устремила на девочку торжествующий взгляд.

— Думаю, тебе не захочется больше водить знакомство с мерзостным Панчем, — сказала она. — После всего, что ты здесь видела.

— Я никогда не была в кабинете восковых фигур, сударыня, — сказала Нелл. — Они смешнее Панча?

— Смешнее! — пронзительно вскрикнула миссис Джарли. — Это совсем не смешно!

— А!.. — смиренно протянула девочка.

— Это совсем не смешно, — повторила миссис Джарли. — Это зрелище серьезное и… опять забыла критическое?.. нет, классическое. Да, да, серьезное и классическое. У нас не увидишь ни безобразных драк, ни потасовок, никто не балагурит, не пищит, как твой драгоценный Панч. Все чинно, благородно, все делается по раз заведенному порядку. И мои восковые фигуры как живые! Если бы они могли говорить и двигаться, ты бы не отличила их от людей. Я, конечно, не стану утверждать, что восковые фигуры совсем как люди, но иной раз посмотришь на человека — и подумаешь: ни дать ни взять восковая фигура!

— И они все здесь? — спросила Нелл, заинтересовавшись таким описанием.

— Кто?

— Восковые фигуры.

— Господь с тобой, девочка! Что ты говоришь! Ведь это же целый паноптикум, а здесь все на виду, кроме того, что хранится в ларе да в ящиках. Фигуры отправлены в зал городского собрания в другом фургоне, а день открытия назначен на послезавтра. Ты будешь в городе и сама все посмотришь. Разумеется, посмотришь! Как же может быть иначе?

— Вряд ли я попаду в этот город, сударыня. — сказала девочка.

— Не попадешь? — воскликнула миссис Джарли. — Куда же вы идете?

— Я… я сама не знаю.

— То есть как? Что же, вы скитаетесь по дорогам и сами не знаете, куда идете? Вот странные люди! Чем вы занимаетесь? И на скачках тебе было совсем не место, я еще подумала: может быть, ты случайно туда попала?

— Да, мы попали туда случайно, — ответила Нелл, смущенная этим градом вопросов. — Мы бедняки и идем просто так, куда глаза глядят. И работы у нас нет… а мне бы хоть какую-нибудь достать.

— Час от часу не легче! — сказала миссис Джарли после паузы, во время которой она хранила такое же безмолвие, как и любая из ее восковых фигур. — Да кто же вы? Неужто нищие?

— Да, сударыня, я не знаю, как нам себя назвать иначе, — ответила девочка.

— Господи твоя воля! — воскликнула хозяйка фургона. — В жизни ничего подобного не слышала! Подумать только!

После этого миссис Джарли замолчала надолго, и Нелл решила, что, оказав покровительство — кому? — нищенке! — да еще удостоив ее беседой, дородная леди самым непоправимым образом унизила свое достоинство. И когда миссис Джарли, наконец, заговорила, ее слова не только не опровергли, но и подтвердили опасения девочки.

— А ведь ты умеешь читать! Пожалуй, не только читать, но и писать!

— Да, сударыня, — сказала девочка, боясь, как бы не нанести этим признанием новой обиды.

— Вот, поди же! — воскликнула миссис Джарли. — А я не умею!

Нелл сказала «неужели», выражая то ли сдержанное удивление, как это единственная и неповторимая Джарли — радость аристократии и дворянства и любимица королевской фамилии — не удосужилась постигнуть столь нехитрую науку, то ли уверенность, что эта высокопоставленная леди не нуждается в таких пустяках. Как поняла миссис Джарли ответ Нелл — неизвестно, во всяком случае он не расположил ее к дальнейшим расспросам и замечаниям, ибо она погрузилась в глубокое раздумье, которое так затянулось, что Нелл отошла к другому окну и села возле проснувшегося к тому времени старика. Но вот хозяйка фургона стряхнула с себя задумчивость, окликнула возчика и вступила с ним в длинный разговор вполголоса, видимо спрашивая его совета и обсуждая со всех сторон какой-то весьма важный вопрос. Когда же их беседа закончилась, она снова втянула голову в окно и подозвала к себе девочку.

— И старичок пусть подойдет, — сказала миссис Джарли. — Мне с ним тоже надо поговорить. Вы хотите, уважаемый, чтобы ваша внучка поступила на хорошее место? Если хотите, я это устрою. Ну, решайте!

— Я не могу ее оставить, — ответил старик. — Как же мы расстанемся? Куда я денусь без моей Нелл?

— Вы в таком возрасте, что можете сами о себе позаботиться, — кажется, не беспомощный! — резким тоном возразила ему миссис Джарли.

— Нет, он беспомощный, совсем беспомощный! Прошу вас, будьте с ним поласковее, — горячо зашептала девочка и добавила громко: — Большое вам спасибо, но мы не покинем друг друга ни за какие сокровища в мире.

Несколько обескураженная таким ответом, миссис Джарли посмотрела на старика, а он нежно взял руку Нелл и удержал ее в своих, словно боясь, что внучка может легко расстаться с ним и даже забыть о его существовании. После неловкой паузы миссис Джарли снова высунулась в окно и снова вступила в беседу с возчиком, которая протекала не так согласно, как в первый раз. Но вот совещание кончилось, и она опять обратилась к старику: — Если вы сами не прочь заняться делом, то работа и для вас найдется — сметать пыль с фигур, проверять билеты и прочее, тому подобное. А ваша внучка пусть водит посетителей по музею и все им рассказывает. Заучить это нетрудно, манеры у нее хорошие, и публика примирится с ней, хотя она и будет вместо меня. Ведь я всегда сама объясняла. Жалко бросать, да ничего не поделаешь, при таком угнетенном состоянии духа я нуждаюсь в покое. И заметьте — это предложение незаурядное, — добавила леди, переходя на тот высокопарный тон, которым она привыкла обращаться к зрителям. — Помните, что это паноптикум Джарли! Обязанности у девочки будут приятные и необременительные, публика к нам ходит самая избранная, помещение я снимаю в залах собраний, в ратушах, в больших гостиницах и аукционных галереях. Заметьте, что Джарли не бродяжничает под открытым небом! Помните, что у Джарли вы не увидите ни брезентовой палатки, ни опилок! Афиши Джарли не лгут, все ваши ожидания оправдаются сполна, и перед вами предстанет зрелище, равного которому нет во всем королевстве. Входная плата всего шесть пенсов. Помните это и не теряйте такой возможности, может быть она представится вам единственный раз?

С вершины своего монолога миссис Джарли сразу спустилась на землю и, коснувшись мелочей обыденной жизни, заявила, что она не будет назначать Нелл определенного жалованья до тех пор, пока не испытает ее способностей и не проверит их на деле самым тщательным образом. Что же касается стола и помещения, то все это они получат бесплатно, причем еда будет обильная и вкусная.

Старик и Нелл решили посоветоваться между собой, и пока они были заняты этим, миссис Джарли, заложив руки за спину, расхаживала взад и вперед по фургону с тем же необычайным достоинством и с той же степенностью, с какими она прогуливалась после чая по скучной земле. Это обстоятельство вполне заслуживает особого упоминания, ибо не следует забывать, что фургон находился в движении, а следовательно, ступать по нему, не пошатываясь на каждом шагу, могла только особа, обладающая прирожденной величавостью и благоприобретенной грацией.

— Ну, как вы решили? — спросила миссис Джарли, останавливаясь и глядя на Нелл.

— Мы вам очень признательны, сударыня, — ответила девочка, — и с благодарностью принимаем ваше предложение.

— И уж, наверно, никогда об этом не пожалеете, — сказала миссис Джарли. — Ну-с, а теперь, когда с делами покончено, давайте ужинать.

Между тем фургон, продолжавший медленно тащиться вперед, словно он тоже выпил крепкого пива и малость осовел, наконец загрохотал по городской улице, совершенно безлюдной и тихой, потому что время близилось к полночи и горожане давно спали у себя по домам. Так как ехать к снятому под музей помещению было поздно, они свернули на пустырь сразу за городскими воротами, намереваясь переночевать там рядом с другим фургоном, который перевозил с места на место утеху всей страны паноптикум Джарли — и имел положенную по закону дощечку со славным именем владелицы, но тем не менее был самым бессовестным образом заклеймен конторой по оплате гербового сбора как «грузовая подвода» да еще пронумерован — семь тысяч с чем-то! — точно его драгоценную ношу можно было приравнять к какой-то муке или углю!

Эту незаслуженно оскорбленную колымагу, сейчас пустовавшую (ибо она уже доставила свой груз на место и дожидалась, когда ее услуги понадобятся снова), отвели на ночь старику, и Нелл заботливо постелила ему там постель из того, что оказалось под рукой. Сама же она должна была спать в дорожном экипаже миссис Джарли, что служило знаком особого расположения и доверия к ней со стороны этой леди.

Девочка простилась со стариком и пошла к своему фургону, но соблазнившись ночной прохладой, решила побыть немного на воздухе. Луна ярко освещала древние городские ворота, оставляя проход под ними в густой черной тени, и Нелл со смешанным чувством любопытства и страха медленно подошла к их арке, остановилась и подумала: каким мраком, холодом и какой стариной веет от этого темного свода!

В глубине ворот зияла ниша — место для какой-нибудь древней статуи, то ли развалившейся, то ли убранной отсюда сотню лет назад. Нелл едва успела представить себе мысленно, сколько странного люда повидала эта статуя на своему веку, сколько жестоких столкновений, сколько убийств произошло в этом пустынном месте, как вдруг из-под черной арки появился человек. Она узнала его мгновенно. Да и нельзя было не узнать в нем страшного, уродливого Квилпа.

Улица за воротами была такая узкая, тени, падавшие от домов, такие густые, что казалось, будто он выскочил прямо из-под земли. Но это был Квилп. Девочка отступила в самый темный угол подворотни, и карлик прошел мимо, совсем близко. В руках у него была палка; он остановился на свету, оперся на нее и, оглянувшись назад прямо туда, где стояла Нелл, — махнул рукой.

Неужели ей? Нет, слава богу, не ей, потому что в ту минуту, когда она, не помня себя от страха, колебалась крикнуть ли «помогите!», или бежать прочь, пока Квилп не схватил ее, из-под ворот медленно появилась другая фигура — фигура мальчика, тащившего на спине сундук.

— Живей, каналья! — крикнул Квилп. Он оглядывал арку ворот, вырисовываясь в лунном свете чудовищным истуканом, который словно выскочил из ниши и теперь посматривал издали на свое прежнее обиталище. — Живей!

— Тяжело, сэр! — жалобно проговорил его носильщик. — Я и так чуть не бегом.

— Он и так чуть не бегом! — возмутился Квилп. — Да ты, собака, еле тащишься, ноги волочишь, ползешь, как червяк! Стой, часы бьют… половина первого.

Он прислушался, потом вдруг с яростью подскочил к мальчику, заставив его шарахнуться в сторону, и спросил, когда здесь проходит лондонский дилижанс. Мальчик ответил, что в час ночи.

— Ну, пойдем, — сказал Квилп. — Не то я опоздаю. Живей — слышишь? Живей!

Мальчик прибавил шагу сколько мог, а Квилп, шедший впереди, то и дело оглядывался назад, торопя его и грозя ему кулаком. Нелл не смела шевельнуться, пока они не скрылись в темноте, а потом, когда их не стало ни видно, ни слышно, бросилась к фургонам, словно боясь, что ее дед и на расстоянии почувствует близость Квилпа, испугается и потеряет покой. Но старик спал крепким сном, и она тихонько отошла от него.

По дороге к своему фургону Нелл все обдумала и решила умолчать об этом происшествии, ибо Квилп (какова бы ни была цель его приезда сюда, а она подозревала, что он разыскивал их) возвращался домой, судя по его вопросу о лондонском дилижансе, — значит, им лучше оставаться здесь, подальше от Лондона. И все же она никак не могла успокоиться после встречи с карликом, и ей казалось, будто легионы Квилпов надвигаются на нее со всех сторон и воздух кишит ими.

Радость аристократии и дворянства и любимица августейших особ уже успела забраться на свою походную койку посредством самосокращения — сложного процесса, никому, кроме нее, не известного, — и мирно похрапывала там, а огромный капор, бережно снятый ею с головы, величаво покоился на барабане под тусклой лампой, свисавшей с потолка. Девочка легла в постель, приготовленную ей на полу, и, услышав, как Джордж тотчас же после ее прихода убрал лесенку, облегченно вздохнула, потому что теперь всякая связь между внешним миром и медным дверным молоточком была прервана. Некий гортанные звуки, время от времени проникавшие сквозь дощатый пол, и шорох соломы, доносившийся оттуда же, свидетельствовали о том, что возчик улегся спать на земле под фургоном, и это еще больше успокоило ее.

И все же, несмотря на такую надежную защиту, она то и дело просыпалась и вновь засыпала и не могла забыть Квилпа, который каким-то образом сливался в ее тревожных снах с музеем восковых фигур и сам был то восковой фигурой, то одновременно и миссис Джарли и восковой фигурой, то шарманкой, то самим собой. Наконец, уже на рассвете, она забылась тем крепким сном, что побеждает всякую усталость, всякую тревогу и дарует нам лишь чувство беспредельного и всепоглощающего наслаждения.