Имею скафандр – готов путешествовать. Роберт Хайнлайн

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА 9

Мне снилось, что я дома, и я рывком проснулся от этой мелодии.

— Мэмми!

— Доброе утро, сынок. Очень рада, что тебе лучше.

— Я себя чувствую просто чудесно. Прекрасно выспался. — Уставившись на нее во все глаза, выпалил я. — Но ведь вы же умерли! — непроизвольно вырвалось у меня.

Ответ ее звучал ласково, но с оттенком укоризны, как обычно поправляют детей, проявивших бессознательную бестактность.

— Нет, милый, я просто замерзла. Я не такая хрупкая, как тебе, судя по всему, кажется.

Моргнув от удивления, я снова впился в нее глазами:

— Так это был не сон?

— Нет, не сон.

— Я думал, что вернулся домой, и… — попытался сесть, но сумел лишь поднять голову. — Но ведь я дома!

Мы были в моей комнате! Стенной шкаф для одежды, за спиной Мэмми — дверь в холл, справа мой письменный стол, заставленный книжками, а над ним вымпел нашей школы; окно, в которое стучит ветками старый вяз, и листья его, пронизанные солнечным светом, шевелит ветерок.

А моя любимая логарифмическая линейка лежала там, где я ее оставил.

Голова шла кругом, но я во всем разобрался. Все произошло наяву, а глупый конец, «полет на Вегу», померещился во сне от кодеина.

— Вы привезли меня домой.

— Мы привезли тебя домой, в твой второй дом. Ко мне.

Кровать подо мной заходила ходуном. Я хотел вцепиться в нее, но руки не двигались. Мэмми продолжала:

— Ты нуждался в своем гнезде, и мы тебе его приготовили.

— Я ничего не могу понять, Мэмми.

— Мы знаем, что в родном гнезде птица легче выздоравливает. И постарались воссоздать твое.

В том, что она пропела, не было, конечно, ни «птицы», ни «гнезда», но даже в полном издании словаря Уэбстера вы вряд ли найдете более подходящие эквиваленты для ее «слов».

Чтобы успокоиться, я сделал глубокий вдох. Я все понял, ведь что-что, а объяснять она умела. Я был не в своей комнате, все это просто очень похоже сымитировано. Но я еще не пришел в себя.

Присмотревшись повнимательней, я удивился, что мог так ошибиться.

Косой свет падал в окно не так, как обычно. На потолке не было заплат, которые появились с тех пор, как я мастерил себе на чердаке тайное убежище и пробил молотком штукатурку. Книги стояли слишком ровно и казались чистенькими, как конфетные коробки.

Общий эффект был потрясающе удачен, но детали не удались.

Мне нравится эта комната, — пропела Мэмми, — она похожа на тебя, Кип.

— Мэмми, как вам это удалось? — спросил я слабым голосом.

— Мы расспросили тебя. И Крошка помогла.

«Но ведь Крошка никогда не видела моей комнаты», — подумал я и только потом сообразил, что она достаточно насмотрелась американских домов, чтобы выступать в роли консультанта по интерьеру.

— А Крошка здесь?

— Она скоро придет.

Если Мэмми и Крошка были со мной, дела обстояли явно неплохо. Вот только…

— Мэмми, я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Положив мне на лоб свою маленькую теплую лапку, Мэмми склонилась надо мной, и я ничего не видел, кроме ее огромных глаз.

— Ты очень сильно пострадал, но сейчас выздоравливаешь. Не волнуйся.

Если Мэмми говорит «не волнуйся», то волноваться и не о чем. Тем более что делать стойку на руках у меня настроения не было. Мне вполне хватало, что я мог смотреть в ее глаза. В этих глазах можно было утонуть, можно было погрузиться в них и плавать, как в воде.

— Хорошо, Мэмми. — Тут я вспомнил кое-что еще. — Скажите, вы ведь замерзли?

— Да.

— Но ведь вода, замерзая, разрывает живые клетки. Во всяком случае, так принято считать.

— Мое тело никогда не поддается этому, — ответила она, поджав тубы.

— Вот как… — задумался я. — Только не погружайте меня в жидкий воздух! Я не создан для этого.

Опять в ее песне послышался снисходительный юморок.

— Мы постараемся тебе не повредить. — Она выпрямилась и пропела. — Крошка идет.

Раздался стук, и послышался голос Крошки;

— Можно войти?

Ждать ответа она не стала; сомневаюсь, чтобы это вообще входило в ее привычки, а вошла без всяких церемоний.

Помещение, которое я увидел сквозь открывшуюся дверь, напоминало верхний холл нашего дома. Здорово они поработали!

— Входи, милая!

— Конечно можно, Крошка! Ты ведь уже вошла!

— Не ехидничай.

— Чья бы корова мычала. Привет, малыш!

— И тебе привет. Мэмми скользнула в сторожу.

— Долго не задерживайся, Крошка. Его нельзя утомлять.

— Не буду, Мэмми.

— До свиданья, дорогие мои.

— Когда в моей палате приемные часы? — спросил я.

— Когда она разрешит.

Крошка стояла, уперев руки в боки, и разглядывала меня. Впервые за все время нашего знакомства она была отмыта дочиста: розовые щеки, пышные волосы — может, она и впрямь будет хорошенькой лет через десять. Одета она была, как обычно, но одежда была выстирана, все пуговицы на месте и дыры искусно заделаны.

— Так-так, — вздохнула она. — Похоже, что тебя можно не выбрасывать на свалку.

— Я в полном порядке. А ты как?

Крошка сморщила носик:

— Дед Мороз поцеловал. Ерунда. А вот ты разваливался на части.

— Ну да?

— Не могу подробно описать твое состояние, потому что пришлось бы употреблять слова, которые мама сочла бы «неженственными».

— К этим словам мы с тобой непривычные.

— Не язви. У тебя все равно не получится.

— Может, разрешишь мне с тобой попрактиковаться?

Крошка собралась уже было пойти в наступление, но, запнувшись вдруг на полуслове, улыбнулась и подошла поближе. В какой-то момент мне даже показалось, что она хочет меня поцеловать. Однако она лишь поправила подушки и сказала серьезно:

— Да нет, у тебя здорово получается. Ты умеешь язвить, быть противным, жестким, ты можешь ругать меня, как угодно наказывать, а я даже не пикну. Я уверена, что ты сможешь даже поспорить с Мэмми,

Спорить с Мэмми? Я не мог даже представить себе, что у меня возникнет подобное желание.

— Какая ты стала порядочная, — улыбнулся я, — нимб так и светится.

— Если бы не ты, мне и вправду пришлось бы обзаводиться нимбом. Или, что более вероятно, узнать, что я его недостойна.

— А я помню, что кто-то, росточком с тебя, нес меня по туннелю, как куль с углем.

— Это неважно, — увильнула она от ответа, — важно то, что ты установил маяк.

— Что ж, останемся каждый при своем. Однако там было холодно, — я решил сменить тему, потому что нам обоим стало неловко. Ее слова о маяке кое-что мне напомнили: — Крошка, а куда мы попали?

— То есть, как «куда»? Мы в доме Мэмми. — оглянувшись, она добавила: — О, я совсем забыла, Кип, это же не твоя комната.

— Знаю, знаю, — отвечал я нетерпеливо, — это имитация, я сразу заметил.

— Сразу? — расстроилась Крошка. — А мы так старались.

— Да нет, просто здорово получилось. Не представляю, как вы сумели добиться такого сходства.

— У тебя очень хорошая память, Кип. Ты фиксируешь подробности, как фотоаппарат.

«Наверное, эти подробности сыпались из меня, как из дырявого мешка», — добавил я про себя. Хотел бы я знать, что я еще наболтал в присутствии Крошки. Но даже спросить ее об этом я стеснялся, должны же быть у мужчин секреты в личной жизни.

— И тем не менее — все не настоящее, — продолжал я вслух. — И я знаю, что мы в доме Мэмми, но не знаю, где находится этот дом.

— Я тебе ведь говорила, — возмутилась Крошка. — Может, ты не расслышал? Ты был как во сне.

— Да нет, расслышал, — с трудом сказал я. — Но не понял. Мне показалось, будто ты сказала, что мы летим на Вегу.

— Думаю, в наших каталогах это место обозначается как «Вега пять». Но они здесь называют его… — Крошка запрокинула голову и воспроизвела звук, напомнивший мне музыкальную тему вороны из «Золотого петушка». — Но этого я тогда не могла произнести, поэтому сказала тебе «Вега», что ближе всего к истине.

Я снова попытался сесть, но не смог.

— Вот это да! Стоит перед тобой человек и сообщает, что мы на Веге! То есть, я хочу сказать, на одной из ее планет!

— Но ты же не предложил мне сесть! — Я пропустил мимо ушей эту колкость и посмотрел на «солнечный свет», льющийся в окно.

— Это свет Веги?

— Нет, это искусственный свет. Настоящий яркий свет Вега выглядит прозрачным. Его спектр ведь в самом верху диаграммы Рассела, если помнишь.

— Что? — спектр Веги я никогда не знал. Как-то не думал, что он может мне пригодиться.

— Будь очень осторожным, Кип, когда начнешь ходить. За десять секунд можно схватить больше загара, чем за всю зиму в Ки-Уэсте, девяти минут хватит, чтобы поджариться насмерть.

Сдается мне, что у меня особый дар — попадать в трудные климатические условия. Интересно, к какому классу звезд относится. Вега? «А» или «Б»? Наверное, «Б». Из классификации я помнил только, что она крупная и яркая, больше Солнца, и очень красиво смотрится в созвездии Лиры.

— Но ради всего святого скажи, как мы попали сюда? Ты случайно не знаешь, Крошка, как далеко от нас Вега? То есть, как далеко от нас Солнце, я хотел сказать.

— Знаю, конечно! — презрительно фыркнула она. — В двадцати семи световых годах.

— Ничего себе! Крошка, возьми-ка мою логарифмическую линейку. Ты умеешь ею пользоваться? А то у меня руки не слушаются.

— Зачем тебе линейка?

— Хочу вычислить расстояние.

— Я тебе и без линейки вычислю.

— С линейкой и быстрее и точнее. Слушай, если не умеешь пользоваться линейкой, скажи, не стесняйся. Я в твоем возрасте тоже не умел. Я тебя научу.

— Вот еще! — возмутилась Крошка. — Конечно умею! Что я, дурочка? Просто я и в уме считать могу. — Губы ее зашевелились: — 159 000 000 000 000 миль.

Я припомнил, сколько миль в световом году, и наскоро прикинул цифру в голове… Да, слишком много ночей, слишком много долгих-долгих миль…

— Похоже, ты права, — сказал я.

— Конечно, права я, — ответила Крошка, — Я всегда права!

— Ну и ну! Ходячая энциклопедия с косичками!

— Я же не виновата, — всхлипнула она, — что я гений.

Это заявление открывало широкие возможности; и я уже собирался подловить ее на какой-нибудь ошибке, но вовремя заметил, как она расстроилась.

Я вспомнил слова отца: «Некоторые люди пытаются доказать, что «среднее» лучше, чем «превосходное». Им доставляет удовольствие подрезать крылья другим, потому что сами они бескрылы. Они презирают интеллект, поскольку напрочь его лишены».

— Извини, Крошки, — попросил я смиренно. — конечно, ты не виновата. Так же, как я не виноват, что нe гений, и в том, что я большой, а ты маленькая.

Она повеселела.

— Пожалуй, я снова начала выпендриваться, — Она покрутила пуговицу. — Мне показалось, что ты меня понимаешь, как папа.

— Ты мне льстишь. Сомневаюсь, чтобы я был способен тебя понимать, но теперь, но крайней мере, буду стараться.

Она все крутила пуговицу.

— Ты ведь и сам очень умный, Кип, но ведь ты не можешь этого не знать?

— Будь я умный, разве попал бы сюда? — усмехнулся я. — Слушай, Крошка, ты не против, если мы все же проверим цифру на линейке? Из чистого любопытства.

Еще бы, за двадцать семь световых лет и Солнца не увидишь. Звезда-то, прямо скажем, довольно заурядна.

— Видишь ли, Кип, от нее нет никакого толка, от этой линейки.

— Что? Да это лучшая линейка, какая только может быть.

— Кип, прошу тебя! Это же не линейка, она просто на столе нарисована.

— Вот как? — я был обескуражен. — Извини, совсем забыл. Слушай, а холл за дверью, наверное, не очень большой?

— Оформили только ту часть, которую видно с твоей кровати при открытой двери. Но будь у нас побольше времени, мы и линейку бы сделали. Они еще как в логарифмах разбираются.

«Побольше времени». Вот что меня беспокоило.

— Крошка, мы долго летели сюда?

Двадцать семь световых лет, надо же! Даже со скоростью света далековато… Что ж, путешествие, по законам Эйнштейна, возможно, покажется быстрым мне, но не Сентервиллю. Отец к тому времени может уже умереть! Отец ведь намного старше мамы и годится мне в дедушки. И еще двадцать семь на обратный путь… Ему уже будет за сто лет; даже мама к тому времени может умереть.

— Сколько времени летели сюда? — переспросила Крошка. — Да нисколько.

— Нет, нет, я понимаю, что так кажется. Ты не стала старше, у меня еще не прошло обморожение. Однако на дорогу ушло по меньшей мере двадцать семь лет, верно?

— О чем ты говоришь, Кип?

— Об уровнях относительности, ты ведь о них слышала?

— А, вот что! Слышала, конечно, но здесь они не подходят. В данном случае путешествие не занимает вообще никакого времени, совсем. Ну, конечно, потребовалось минут пятнадцать, чтобы выйти из атмосферы Плутона, да столько же, чтобы пройти атмосферу и приземлиться здесь. А так — фьить! И все.

— А как же скорость света…

— Да нет, Кип. — Крошка нахмурилась, затем лицо ее озарила улыбка. — А сколько времени прошло с момента, как ты установил маяк, до того, как они нас спасли?

— Что? — До меня дошел вдруг смысл ее слов. Папа не умер. Мама даже поседеть не успела! — Что-то около часа!

— Немногим больше. Но они прилетели бы и раньше, если бы им не пришлось готовить к вылету корабль, тогда они нашли бы тебя в туннеле, а не я. Сигнал маяка они получили в то же мгновение, как ты его включил. Полчаса ушло на подготовку корабля, что очень рассердило Мэмми. Никогда не подумала бы, что она способна сердиться. У них принято, что дежурный корабль готов к мгновенному старту по ее вызову.

— Каждый раз?

— Мэмми может в любое время вызвать любой корабль — она очень важная особа. А потом полчаса маневрирования в атмосфере — и все дела. Все происходит в реальном времени, и никаких парадоксов.

Я напряженно пытался переварить это.

Двадцать семь лет, световых лет, они покрывают за час, да еще при этом получают выговор за опоздание. Этак соседи по кладбищу дадут д-ру Эйнштейну прозвище «врунишка Альберт».

— Но как? Каким образом?

— Ты знаком с геометрией, Кип? Не с Евклидовой, конечно, а со стереометрией?

— Как тебе сказать… Пытался разобраться в открытых и замкнутых поверхностях и читал популярные книги доктора Белла…

— По крайней мере, ты не отмахнешься сразу, если услышишь, что прямая линия вовсе не обязательно является кратчайшим расстоянием между двумя точками. Потому что это неверно, Кип, все пространства соприкасаются. Их можно уложить в ведро, запихнуть в наперсток, если найдутся правильные совмещения.

Очень туманно я представил себе Вселенную, втиснутую в кофейную чашку; плотно сбитые ядра и электроны, по-настоящему плотно, а не как в тонком математическом призраке, который, как считают, представляет собой даже ядро урана. Нечто вроде «первородного атома» — к этому термину прибегают некоторые философы-космисты, пытаясь объяснить расширяющуюся Вселенную. Что ж, может, она одновременно и сжимается, и расширяется. Как парадокс квантовой теории — волна не может быть потоком частиц, а частица не может быть волной, тем не менее все на свете является и тем и другим. Тот, кто не верит в корпускулярно-волновой дуализм, вообще может по этому поводу не беспокоиться и не верить ни во что, даже в собственное существование.

— Сколько измерений? — еле спросил я.

— А сколько, по-твоему?

— Двадцать, наверное. По четыре на каждое из первых четырех, чтобы по углам просторнее было.

— Двадцать — это даже не начало. Я сама не знаю, Кип, и геометрии я не знаю тоже, мне только казалось, что я ее знаю. Поэтому я пристала к ним, как репей.

— К Мэмми?

— Да нет, что ты! Она тоже не знает. Ну, только в той мере, чтобы вводить и выводить корабль из складок пространства.

— Всего-то, — хмыкнул я.

Надо было мне заняться усиленным обучением маникюру и ни за что не поддаваться на уловки отца получить образование.

Ведь этому конца нет: чем больше знать, тем больше остается неизвестного.

— Скажи-ка, Крошка, ведь ты знала, куда маяк посылал сигналы, правда?

— Кто, я? — Она приняла невинный вид. — Как тебе сказать, в общем, да.

— И ты знала, что мы полетим на Вегу?

— Ну… если бы сработал маяк, если о нам удалось послать сигнал вовремя.

— А теперь вопрос на засыпку. Почему ты ничего мне не сказала?

— Видишь ли… — Крошка всерьез решила разделаться с пуговицей. — Я не знала, насколько хорошо ты знаком с математикой. И ты ведь мог упереться и решить, что ты взрослый и все знаешь лучше меня. Ты ведь мне не поверил бы?

— Наверное, и не поверил бы. Но если у тебя еще раз появится желание что-нибудь от меня утаить «ради моего собственного блага», не делай этого. Я знаю, что я не гений, но я постараюсь проявить достаточно здравомыслия и, может быть, еще на что-нибудь пригожусь, если буду знать, что у тебя на уме. И перестань вертеть пуговицу.

Крошка постепенно ее отпустила.

— Хорошо, Кип, я запомню.

— Спасибо. Мне сильно досталось?

— Сильно.

— Их корабли могут мгновенно преодолеть любое расстояние. Почему ты не попросила их доставить меня домой и быстро отправить в больницу?

Крошка замялась. Затем спросила:

— Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Прекрасно. Только ощущаю, что мне давали наркоз или что-то в этом роде.

— «Что-то в этом роде», — повторила она. — тебе кажется, что ты поправляешься?

— Я уже поправился!

— Нет. Не поправился. — Она пристально посмотрела на меня. — Сказать тебе все по правде, Кип?

— Говори.

— Если бы тебя доставили на Землю, в самую лучшую больницу, которая у нас есть, ты был бы сейчас инвалидом, ясно? Безруким и безногим. А здесь ты скоро будешь абсолютно здоров. Тебе не ампутировали ни одного пальца.

Хорошо, что в какой-то мере Мэмми подготовила меня. Я спросил только:

— Это правда?

— Да. И то и другое. Ты будешь абсолютно здоров. — Лицо ее вдруг задрожало. — Ты был в таком ужасном состоянии! Я видела.

— В ужасном?

— Да. Меня потом кошмары мучили.

— Плохо, что они тебе разрешили смотреть.

— Она не могла запретить. Я — ближайшая родственница.

— То есть как? Ты что, выдала себя за мою сестру?

— Но я ведь действительно твоя ближайшая родственница.

Я хотел было обозвать ее нахалкой, но вовремя прикусил язык. На расстоянии 160 триллионов миль мы с ней были единственными землянами. Так что Крошка оказалась права, как всегда.

— И поэтому мне пришлось дать разрешение, — продолжала она.

— Разрешение на что? Что они со мной сделали?

— Сначала погрузили в жидкий гелий. И весь последний месяц, пока ты оставался там, использовали меня как подопытного кролика. Потом три дня назад, три наших дня, тебя разморозили и начали над тобой работать. С тех пор ты быстро поправляешься.

— И в каком же я теперь состоянии?

— Как сказать. Регенерируешься. Это ведь не кровать, Кип. Только выглядит так.

— Что же это?

— В нашем языке нет эквивалента, а их ноты я не могу воспроизвести — тональность слишком высока. Но весь дом, начиная отсюда, — она похлопала рукой по кровати, — и до комнаты внизу, занят оборудованием, которое тебя лечит. Ты опутан проводами, как эстрада клуба электронной музыки.

— Интересно бы взглянуть.

— Боюсь, что нельзя. Кип, ты жё не знаешь! Им же пришлось срезать с тебя скафандр по кускам.

Это расстроило меня куда больше, чем рассказ о том, в каком я был плачевном состоянии,

— Что? Они разрезали «Оскара»? Разрезали мой скафандр?

— Я знаю, что ты имеешь в виду. В бреду ты все время говорил с «Оскаром» и сам себе отвечал. Иногда я думаю, что ты — шизоид, Кип,

— Ты запуталась в терминах, коротышка. Скорее уж у меня раздвоение личности. Да ладно, ты ведь сама параноик.

— Подумаешь, я уже давно это знаю. Но я очень хорошо приспособленный параноик. Хочешь увидеть «Оскара»? Мэмми знала, что ты о нем спросишь, когда проснешься.

Она открыла стенной шкаф.

— То есть как? Ты же сказала, что его разрезали!

— А потом починили. Стал, как новый, даже лучше прежнего.

— Тебе пора уходить, милая! Не забывай, с чем мы договорились, — пропела Мэмми,

Ухожу, Мэмми, ухожу! Пока, Кип. Я скорo вернусь и буду к тебе часто забегать.

— Спасибо. Не закрывай шкаф, я хочу видеть «Оскара».

Крошка действительно заходила, но не очень часто. Однако я особенно и не обижался. Вокруг было столько интересного и познавательного, куда она могла сунуть свой вездесущий нос, столько необычного и нового, что она была занята, как щенок, грызущий новые хозяйские тапочки. Но я не скучал. Я поправлялся, а это работа такая, что нужно отдавать ей все свое время, и совсем не скучная, если у человека хорошее настроение. Как у меня.

Мэмми я видел тоже не часто. Я напал понимать, что у нее полно своей работы, хотя она приходила не позже чем через час, если я ее звал, и никогда не спешила уходить.

Она не была ни врачом, ни сиделкой. Вместо нее мною занимался целый полк медиков, контролировавших каждый удар моего сердца.

Они никогда не входили ко мне, если я их не звал, но достаточно было прошептать, они появлялись. Вскоре я понял, что моя комната начинена микрофонами и датчиками, как корабль в испытательном полете, а моя «кровать» представляла собой медицинскую установку, по сравнению с которой наши «искусственное сердце», «искусственные легкие» и «искусственные почки» кажутся игрушками.

Самого оборудования я так и не увидел, постель меняли только тогда, когда я спал, но отчетливо представлял себе его функции: оно заставляло мое тело регенерировать, то есть не заращивать раны шрамами, а воспроизводить утраченные органы.

Умением делать это обладает любая амеба или морская звезда: разрубите их на части, и получите несколько новехоньких звезд. Таким умением должно обладать любое живое существо, поскольку генотип заложен в каждой клетке. Но мы потеряли его несколько миллионов лет назад. Наука пытается его восстановить, по этому поводу публикуют много статей в «Конспекте для чтения» — оптимистических, в «Научном ежемесячнике» — пессимистических и совсем бестолковых в изданиях, научные редакторы которых получали, видимо, образование по фильмам ужасов. Но все же ученые над этим работают, и когда-нибудь наступит такое время, кого от несчастных случаев будут умирать только те, кого вовремя не успеют доставить в больницу.

Мне выпал редкий шанс изучить эту проблему, хотя мне было трудно. Но я старался. Я не испытывал никакого беспокойства по поводу того, что они со мной делают; Мэмми ведь сказала, чтобы я не беспокоился. Однако, подобно Крошке, я все-таки хотел знать, что со мной происходит.

Но возьмите дикаря из самых глухих джунглей, где неизвестна даже торговля в кредит. Предположите, что у него коэффициент умственного развития где-то за IQ 190 и ненасытная любознательность, как у Крошки, пустите его в лаборатории атомного исследовательского центра в Брукхейвене. Многому он там сумеет научиться, сколько ему ни помогай? Он разберется, конечно, какие коридоры куда ведут, и узнает, что красный трилистник представляет собой сигнал опасности.

И все. И не потому, что он не способен — мы ведь говорим о суперинтеллекте, — просто ему нужно лет двадцать учиться, прежде чем он начнет задавать правильные вопросы и получать на них верные ответы.

Я задавал вопросы, неизменно получал ответы и делал свои выводы. Приводить их нет смысла — они путаны и противоречивы, как те выводы, что мог бы сделать дикарь о конструкции и работе оборудования атомных лабораторий. Как говорится в радиотехнике, при достижении определенного уровня шумов передача информации больше невозможна. Вот и я дошел до такого уровня.

По большей части это действительно был «шум» в прямом смысле слова. Задам я вопрос, а кто-нибудь из медиков начнет объяснять. Поначалу ответ кажется понятным, но он рассказывает суть дела, а я слышу только неразборчивое чириканье. Даже когда в роли переводчика выступала Мэмми, те объяснения, для восприятия которых у меня не было научной базы, звучали бодрым канареечным щебетаньем.

Не падайте со стульев, я собираюсь объяснить кое-что, чего сам не понимаю: как Крошка и я говорили с Мэмми, хотя она не могла выговаривать английские слова, а мы были не способны воспроизводить ее певучий язык.

Обитатели Веги, которых я именовал «веганцами», переговаривались между собой тихим пересвистом, хотя «веганцы» по звучанию напоминало шум ветра в каменной трубе. У Мэмми тоже свое «веганское» имя, но чтобы его произнести, надо было иметь сопрано. Крошка выучилась его произносить, чтобы умаслить Мэмми, но это ей никак не помогало. Так вот, веганцы обладают изумительным даром понимания, умением поставить себя на место собеседника. Вряд ли это телепатия; умей они читать мысли, я вряд ли постоянно попадал бы впросак со своими вопросами/Можно назвать это свойство «умением читать чувства».

Но у них оно было развито по-разному; мы, например, тоже все умеем водить машины, но лишь у немногих есть данные автогонщиков. Вот и Мэмми… Я когда-то читал об актрисе, которая так владела итальянским, что ее понимали даже те, кто итальянского не знал. Ее звали Дуче. Нет, «дуче» — это диктатор. Ну, что-то в этом роде. Должно быть, она обладала тем же даром, что и Мэмми.

Первыми словами, которые я усвоил с помощью Мэмми, были «привет», «пока», «спасибо». Ей их хватало, чтобы выразить свою мысль; так человек может разговаривать с чужим щенком.

Позже я начал воспринимать пение как речь. А Мэмми усваивала значения английских слов еще быстрее; она ведь целыми днями беседовала с Крошкой, когда они пребывали в плену.

Если легко понять «здравствуй» и «хорошо бы поесть», то изложить такие понятия, как, скажем, «гетеродин» и «аминокислоты» куда сложнее, пусть даже в языках собеседников и существуют схожие понятия, Когда же в языке одного из них нужной конструкции нет, беседа обрывается. Поэтому мне трудно было беседовать со своими медиками — я не понял бы их, даже если бы они говорили по-английски.

Колебательный контур, посылающий радиосигнал, производит лишь мертвую тишину, если только сигнал не поступает на другой контур, настроенный на те же колебания с целью их воспринимать. Меня же не включили на нужную частоту. Тем не менее, я хорошо понимал их, если разговор не затрагивал профессиональных проблем.

Существа они были очень милые, охотно болтали и смеялись, друг к другу относились хорошо. Я с трудом отличал их друг от друга, за исключением Мэмми. Я, в свою очередь, узнал, что единственное различие, которое они видели между Крошкой и мной, заключалось в том, что я был болен, а она здорова. Но они различали друг друга легко; их разговоры переполняли музыкальные имена, и казалось, будто слушаешь «Петю и волка» или оперу Вагнера. У них был даже специальный лейтмотив для меня. Речь их звучала жизнерадостно и весело, как звуки яркого летнего рассвета.

Теперь, если услышу канарейку, то буду знать, о чем она поет, даже если сама она этого не знает.

Многое я узнавал от Крошки, ведь больничная койка не лучшее место для знакомства с планетой. Bera V была планетой с земной силой тяжести, с кислородной атмосферой, с циклом жизни, построенным на воде. Для землян она не была пригодна, потому что полуденное «солнце» могло испепелить человека ультрафиолетовыми лучами, и потому, что атмосфера содержала смертоносное для людей количество озона: немного озона бодрит и освежает, но если глотнуть чуть больше нормы, то это все равно, что выпить синильной кислоты. Моя комната кондиционировалась; веганцы могли в ней свободно дышать, но считали воздух безвкусным.

Многое я узнал потому, что Мэмми обратилась ко мне с просьбой: она хотела, чтобы я надиктовал подробный рассказ о том, как влип в эту историю. Потом она попросила меня рассказать все, что я знал о Земле и ее истории, о том, как земляне трудятся и уживаются вместе. Надо сказать, что ответить на эти вопросы и теперь мне сложно, так как не слишком много я знаю. Взять хотя бы Древний Вавилон. Какое он оказал влияние на раннюю цивилизацию Египта? Я имел об этом самое туманное представление.

Возможно, Крошка справилась бы с этой задачей лучше, поскольку, как и мой отец, она навсегда запоминает все, когда-либо услышанное или прочитанное. Но им, наверно, оказалось не под силу заставить ее долго сидеть на одном месте, а я к своему все равно был прикован. Мэмми интересовалась этой информацией по тем же причинам, которые заставляют нас изучать австралийских аборигенов; она также хотела получить записи нашего языка. Была у нее еще одна причина.

Дело мне выпало нелегкое, хотя ко мне прикрепили веганца, чтобы он помогал, когда у меня возникало желание работать, и который всегда прекращал работу, если я уставал. Я прозвал его «профессор Джозефус Яйцеголовый». Слово «профессор» более-менее подходит в данном случае, а имя его все равно буквами не запишешь. Для краткости я называл его «Джо», а он, обращаясь ко мне, высвистывал мотивчик, который по-ихнему означал «Клиффорд Рассел, обмороженное чудовище». Джо обладал столь же развитым даром понимания, как Мэмми. Но как объяснить такие понятия, как «тарифы» и «короли» существу, в истории которого никогда не было ни того, ни другого? Английские слова казались бессмысленным шумом. Однако Джо изучал истории многих планет и народов и демонстрировал мне различные сценки на цветных стереоэкранах, пока мы не определяли вместе, о чем идет речь.

Мы продвигались вперед: я надиктовывал текст в серебристый шар, висящий подле рта, а Джо, свернувшись в клубочек как кот, лежал на специальном возвышении, поднятом на уровень моей кровати, и диктовал в свой микрофон, делая заметки то ходу дела. Микрофон был устроен так, что его голос я слышал, только когда он обращался ко мне.

Иногда Джо прекращал диктовать и показывал мне различные изображения, пытаясь выяснить, о чем шла речь. Изображения, казалось, появлялись прямо из воздуха, но так, чтобы мне было удобно: стоило мне повернуть голову, и они перемещались вслед за моим взглядом. Цветное стереотелевидение с абсолютно реальным, достоверным изображением. Что ж, дайте нам еще лет двадцать, и мы добьемся такого же результата.

Настоящее впечатление на меня произвела организация, которая за этим стояла. Я стал расспрашивать о ней Джо. Он пропел что-то в свой микрофон, и мы совершили быстрое турне по их «Библиотеке Конгресса».

Мой отец считает, что библиотечная наука лежит в основе всех наук, а ключом ко всем ним является математика; выживем мы или погибнем, по его мнению, зависит от того, как хорошо справятся со своим делом библиотекари. Мне библиотечная профессия романтичной не кажется, но, вероятно, папа высказал не очень очевидную истину.

В этой «библиотеке» были сотни, а то и тысячи веганцев, просматривающих изображения; перед каждым стояла серебристая сфера. Джо сказал, что они «рассказывают данные». Это соответствует карточкам для каталога с той лишь разницей, что больше похоже на запись в человеческую память — девять десятых того здания занимал электронный мозг.

Я заметил треугольный значок, похожий на тот, который носила Мэмми, но его изображение быстро сменилось каким-то другим. Такой же значок, в отличие от своих сородичей, носил Джо, но я как-то не удосужился спросить, что он означает, так как созерцание этой невероятной «библиотеки» напомнило мне о кибернетике, и мы уклонились от темы. Потом я решил, что это, наверное, знак принадлежности к ученым: ведь Мэмми выделялась интеллектом даже среди веганцев, а Джо от нее почти не отставал.

Когда Джо был уверен, что понял какое-нибудь английское слово, он приходил в восторг, как обласканный щенок. Он был преисполнен достоинства, но подобная реакция не считается для веганца неприличной. Если веганец замирает, то, значит, он либо очень обеспокоен, либо недоволен чем-нибудь.

Беседы с Джо дали мне возможность путешествовать по разным местам, не покидая постели. Мне на наглядных примерах показывали разницу между «начальной школой» и «университетом». «Детский сад» выглядел так: один взрослый веганец следил за кучкой шалунов детишек, невинно проказничающих, как проказничает щенок колли, когда наступает лапками на мордочку поваленного им братишки, стремясь дотянуться до блюдца с молоком.

Но «университет» впечатлял тихой красотой, странного вида деревьями, растениями и цветами, разбросанными между сюрреалистическими зданиями, не похожими ни на один известный мне архитектурный стиль Земли. Скорее, я удивился бы, окажись они на что-то похожими. Веганцы широко использовали параболы, и все их «прямые» линии казались выпуклыми, в них было то, что греки называли «энтасис» — изящество в сочетании с силой.

Однажды Джо пришел ко мне, весь светясь от радости. Он принес еще один серебристый шар, чуть большего размера, чем остальные. Поместив его передо мной, он пропел:

— Послушай это, Кип.

Вслед за ним из большого шара раздались по-английски:

— Послушай это, Кип!

— Что вы хотите услышать от меня? — спросил я.

— Что вы хотите услышать от меня? — пропел большой шар по-вегански.

Больше «профессор» Джо ко мне не приходил.

Несмотря на всю помощь, мне оказываемую, несмотря на умение Мэмми объяснять, я казался себе армейским тупицей в академии Уэст-Пойнта, принятым почетным курсантом, но неспособным овладеть программой. Я не понял устройства их правительства. Да, у них было правительство и государство, непохожее ни на одну известную мне систему. Джо понимал, что такое «голосование», «юриспруденция» и «демократия»; он располагал примерами из истории множества планет. О демократии он отозвался, как об «очень хорошей системе для начинающих». Это высказывание могло бы прозвучать высокомерно, однако высокомерие веганцам не свойственно.

Познакомиться с кем-нибудь из молодежи мне не удалось. Джо объяснил, что детям не положено видеть «непривычных существ», пока они не научатся понимать их и сочувствовать им… Я бы обиделся, если бы к тому времени сам уже не владел в некоторой степени этим искусством. И сказать по правде, повстречай десятилетний земной мальчик веганца, он либо убежал бы, либо ткнул его палкой.

Я пытался расспросить об их государственной системе Мэмми; в частности, мне хотелось узнать, как они сохраняют мир и порядок, как действуют их законы, как они борются с преступностью, какие у них приняты наказания и правила уличного движения. Но разговор с Мэмми привел к самому серьезному случаю непонимания, когда-либо возникавшему в наших беседах.

— Но как же может разумное существо идти против собственной природы? — спрашивала Мэмми.

Сдается мне, что их единственный порок состоит в том, что у них нет никаких недостатков. А это, оказывается, очень утомительно.

Лечащие меня медики очень заинтересовались лекарствами из шлема Оскара; мы ведь интересуемся шаманскими снадобьями, но интерес не был праздным, вспомните дигиталис и кураре. Я объяснил им, от чего помогает каждое лекарство, сумел привести не только торговое, но и научное название почти всех их. Я знал, что кодеин делается из опиума, а опиум добывается из мака. Знал, что декседрин относится к сульфатам, но на этом мои познания кончались. Органическая химия и биохимия и без языкового барьера — достаточно трудная тема для разговора.

Не знаю даже, когда я уяснил, что Мэмми не женщина, или, вернее, не совсем женщина. Но значения это не имело: материнство — вопрос отношений, а не биологическое родство. Если бы Ной строил свой ковчег на Веге V, ему пришлось бы брать каждой твари не по паре, а по дюжине. Это весьма сильно все осложняет.

Но Мэмми — существо, которое заботится о других. Я вовсе не уверен, что все они одного пола, скорее, все зависит от характера.

Встречался я и с веганцем «отцовского типа». Можно назвать его «губернатором» или «мэром», но, пожалуй, «пастырь» или «вожатый» подойдет лучше, хотя его авторитет распространялся на целый континент. Он вплыл в мою комнату во время одной из наших бесед с Джо, пробыл минут пять, прочирикал Джо, чтобы тот продолжал делать полезное дело, мне прочирикал, что я хороший мальчик, пожелал поскорее поправиться, и все без какой бы то ни было спешки. От него исходило наполнившее меня теплое чувство уверенности, как от папы, когда он со мной разговаривает. Визит его носил характер «посещения раненого членом королевской семьи», а ведь нелегко, наверное, было включить посещение моей палаты в его плотный рабочий график.

Джо по отношению ко мне не проявлял ни отцовской заботы, ни материнской ласки, он учил и изучал меня, как «настоящий ученый».

Однажды Крошка вбежала ко мне, веселая и довольная, и застыла в позе манекена:

— Как тебе нравится мой новый весенний костюм?

На ней были серебристый плотно облегающий комбинезончик, а на спине горбился маленький рюкзачок. Выглядела она мило, но, конечно, не так, чтобы отправиться на бал в королевский дворец; вообще-то она была худенькая, как тростинка.

— Очень здорово, — прокомментировал я. — В акробаты готовишься?

— Не говори глупости, Кип, это мой новый скафандр!

Я посмотрел на громоздкого, неуклюжего, заполнявшего весь стенной шкаф «Оскара» и спросил:

— Слышал, дружище?

— Чего в жизни не бывает!

— А как шлем пристегивается?

— Он на мне, — хихикнула Крошка.

— Ну да? «Новое платье короля»?

— Что-то вроде этого. Забудь о предрассудках, Кип. Это скафандр того же типа, как у Мэмми, но сделан специально для меня. Мой старый скафандр был не первый сорт, да и мороз его почти доканал. А этот — просто чудо. Взять хотя бы шлем. Он на мне, просто ты его не видишь. Эффект силового поля. Воздух не может ни выйти, ни попасть сюда. — Она подошла поближе. — Дай мне пощечину;

— Зачем?

— Ой, я забыла. Поправляйся скорей и вставай с постели, я поведу тебя гулять,

— Я — за. И, говорят, не так уж долго ждать?

— Поскорей бы. Смотри, а я тебе покажу. — Она ударила себя по лицу, но в нескольких дюймах от ее лица рука наткнулась на преграду. — Смотри внимательней, — продолжала Крошка, и медленно повела рукой.

Рука прошла сквозь невидимый барьер, Крошка ущипнула себя за нос и расхохоталась. Это произвело на меня впечатление: еще бы, скафандр, через который можно дотронуться до себя. Будь у нас такие, я бы смог тогда передать Крошке и воду, и декседрин, и таблетки сахара.

— Здорово! Как он устроен?

— На спине, под резервуаром с воздухом, размещается энергоустановка. Резервуара хватает на неделю, а со шлангами подачи воздуха не бывает проблем, потому что их нет.

— А если какой-нибудь предохранитель полетит? Сразу вакуума наглотаешься.

— Мэмми говорит, что такого не бывает.

Что же, я не помню, чтобы Мэмми хоть однажды ошиблась в своих утверждениях.

— И это еще не все, — продолжала Крошка. — В нем чувствуешь себя, как в обычной одежде, ничего не мешает, никогда не бывает ни холодно, ни жарко.

— А как насчет ожогов? Ты ведь говорила…

— Поле действует как поляризатор. Кип, попроси их сделать скафандр и для тебя, и мы отправимся путешествовать!

Я поглядел на «Оскара».

— Пожалуйста, дружище, пожалуйста, — ответил он еле слышно. — Я ведь не ревнивый.

— Знаешь, Крошка, я лучше останусь с «Оскаром». Но с удовольствием изучу этот твой обезьяний наряд.

— Обезьяний! Скажет тоже!

Проснувшись однажды утром, я перевернулся на живот и понял, что хочу есть. Потом рывком сел. Я перевернулся на живот! Меня предупреждали быть готовым к этому. «Кровать» снова стала просто кроватью, и тело слушалось меня. Более того, я проголодался, а за все время пребывания на Веге V я ни разу не хотел есть. Медицинская машина сама насыщала мой организм. Очень здорово было вновь почувствовать себя человеком, а не отдельным мозгом. Я соскочил с постели, ощутил легкое головокружение, оно сразу же прошло, и я усмехнулся. Руки! Ноги!

Я с восторгом исследовал их. Они были целехоньки и нисколько не изменились. Потом я присмотрелся повнимательней. Нет, кое-какие изменения есть. На голове не было больше шрама, заработанного в детстве во время игры. Когда-то на ярмарке я вытатуировал у себя на левом предплечье слово «мама». Мама очень огорчилась, а отец разозлился, но велел татуировку не сводить, чтобы впредь неповадно было дурить. Теперь ее не было. С рук и с ног исчезли мозоли. Несколько лет назад я лишился мизинца правой ноги, потому что промахнулся топором. Теперь палец оказался на месте. Я поспешно поискал шрам от аппендицита, нашел его и успокоился; исчезни он, я бы не был уверен, что я — это действительно я.

Подойдя к зеркалу, я обнаружил, что у меня отросли такие длинные волосы, что я стал похож на хиппи.

На комоде лежали доллар и шестьдесят семь центов, автоматический карандаш, листок бумаги, мои часы и носовой платок. Часы шли. Долларовая бумажка, листочек и носовой платок были выстираны и выглажены. Одежда, безупречно чистая и отремонтированная, лежала на столе. Но носки были новые, из материала, похожего на войлок, если, конечно, бывает войлок не толще бумажной салфетки и растягивающийся вместо того, чтобы рваться. На полу стояли теннисные туфли такие же, как у Крошки, только моего размера. Я оделся. В дверь влетела Крошка.

— Кто-нибудь есть дома? — Она несла поднос. — Не хочешь позавтракать?

— Крошка! Да посмотри же на меня!

— Очень неплохо, — отметила она, — особенно для такой обезьяны. Но надо подстричься.

— Меня по кусочкам собрали! Здорово!

— Ты никогда и не разваливался на куски, — ответила Крошка, — если не считать отдельных деталей. Куда поставить? — Она поставила поднос на стол.

— Крошка, — спросил я не без обиды. — Тебе безразлично, что я поправился?

— Что ты, конечно нет. А то с чего бы я попросилась нести тебе поднос? Но я еще вчера знала, что тебя выпускают из бутылки. Кто, по-твоему, стриг тебе ногти и брил тебя? С тебя за это доллар, сейчас цены на бритье возросли.

Я протянул ей свой многострадальный доллар.

— Ты что, шуток не понимаешь?

— «Ни кредитором будь, ни должником».

— Полоний. Нудный старый дурак. Нет, Кип, я не могу взять твой последний доллар,

— Так кто же не понимает шуток?

— Знаешь, лучше позавтракай, — ответила Крошка. — Этот пурпурный сок очень вкусньй, похож на: апельсиновый. Вот это похоже на яичницу-болтушку, вполне приличная имитация, я даже попросила окрасить ее в желтое, а местные яйца просто ужас, что, впрочем, не удивительно, когда знаешь, где их берут. Вот это растительный жир, я его тоже окрасила в нужный цвет. Хлеб настоящий, сама поджарила. Соль тоже настоящая, и они удивляются, что мы ее едим, потому что считают ее ядом. Ешь, я ведь все проверила на себе, как на кролике. Вот только кофе нет.

— Ничего, обойдусь.

— А я его вообще никогда не пью — хочу вырасти. Ешь!

Запах был восхитительный!

— А где твой завтрак, Крошка?

— Я уже давно поела: Но я буду следить за тобой и заодно глотать слюнки.

Вкус еды мне казался странным, но она была тем, «что доктор прописал», да, наверное, так и было. Давно я не получал от еды такого удовольствия. Наконец я сделал паузу и сказал:

— Надо же, нож и вилка!

— Единственные на планете, — ответила Крошка, — мне надоело есть пальцами, а их приборы для нас неудобны. Я нарисовала картинку. Этот прибор мой, но тебе мы тоже закажем.

На подносе лежала салфетка, из того же войлокоподобного материала. Вода на вкус казалась дистиллированной. Но мне было все равно.

— Крошка, а чем ты меня так здорово побрила без единой царапинки?

— Маленьким таким приборчиком, полым внутри. Не знаю, для чего он предназначен здесь, но если ты запатентуешь его дома — заработаешь кучу денег. Доедай тосты.

— Больше не могу.

А я-то думал, что съем все до последней крошки.

— Ну, ладно, тогда я доем. — Она подцепила тостом немножко масла и, проглотив его, заявила: — Я пошла.

— Куда?

— Надевать скафандр. Потом поведу тебя гулять. — Крошка исчезла.

За исключением части, видимой с моей кровати, холл вовсе не был похож на мой дом, но, как и дома, дверь налево вела в ванную. Ее и не пытались имитировать под земную, все освещение и оборудование были веганские, но очень удобные.

Когда вернулась Крошка, я проверит «Оскара». Если они я впрямь срезали с меня скафандр по кускам, то восстановили его просто изумительно, исчезли даже те заплатки, которые ставил я, И вычистили скафандр так тщательно, что внутри не осталось никаких запахов. Скафандр был в отличной форме и имел трехчасовой запас воздуха.

— Ты отменно выглядишь, дружище.

— Обслуживание здесь на высоте.

— Оно и видно.

Подняв голову, я увидел Крошку, уже одетую в свой «весенний костюм».

— Крошка, а без скафандра здесь гулять нельзя?

— Можно. Достаточно надеть респиратор, козырек от солнца и темные очки.

— Ты меня убедила. А где же мадам Помпадур? Ты всунула ее под костюм?

— Всунуть-то нетрудно, но я оставила ее в своей комнате и велела хорошо себя вести.

— А как, надежда есть?

— Сомнительно. Она вся в меня.

— Где твоя комната?

— Рядом. Это единственная часть дома, где созданы земные условия.

Я начал влезать в скафандр.

— Слушай, а радио в твоем балахоне есть?

— Все то же самое, что у тебя, и даже больше. Ты не заметил перемен в «Оскаре»?

— Каких перемен? Я заметил, что он починен и вычищен, а что они с ним сделали еще?

— Так, пустячок. Лишний переключатель на рации. Нажмешь и можешь говорить с теми, у кого нет радио, не напрягая голосовых связок.

— Что-то не вижу динамика.

— Они не любят неуклюжих и громоздких приборов.

Я заглянул в Крошкину комнату, когда мы проходили мимо. Она не была выдержана в веганском стиле, я ведь достаточно насмотрелся по стерео на местные интеръеры. Не была она и копией ее земной квартиры, если, конечно, ее родители люди здравомыслящие. Стиль «мавританский гарем», в воображении сумасшедшего короля Людвига вперемешку с Диснейлендом.

Но от комментариев я воздержался. Наверное, Мэмми хотела предложить ей комнату, копирующую ее собственное жилище, так же, как и мне, но Крошка не упустила возможности и дала развернуться вовсю своему неудержимому воображению.

Сомнительно, конечно, чтобы ей удалось провести Мэмми хоть на секунду. Та, вероятно, снисходительно чирикнула и дала Крошке покапризничать.

Дом Мэмми был ненамного меньше капитолия нашего штата, семья ее насчитывала то ли десятки, то ли сотни родственников — слово «семья» имеет здесь более широкий смысл, чем у нас. Малышей на нашем этаже не было, и я знал, что их содержат подальше от нас, «страшил». Все взрослые здоровались со мной, спрашивали о здоровье и поздравляли: я только и делал, что отвечал «спасибо», «прекрасно», «лучше не бывает». Каждый из них знал Крошку и мог прочирикать ее имя.

Мне показалось, что я узнал одного из своих врачей, но толком среди веганцев я мог узнать лишь Мэмми, профессора Джо и главного медика, а они нам не встречались.

Мы шли дальше. У Мэмми был типичный веганский дом — круглые мягкие пуфики в фут толщиной и фута в четыре диаметром, используемые как стулья и кровати; голый пол, чистый и пружинящий под ногами; мебель, по большей части расположенная на стенах, цветы, неожиданно встречающие тебя здесь и там, как будто на дом надвинулись джунгли.

Пройдя сквозь ряд параболических арок, мы вышли на балкон. Ограждения на нем не было, а лететь до площадки под ним — футов семьдесят пять. Я остался у стены и в который раз пожалел, что у «Оскара» нет окошка под подбородком. Крошка подошла к краю, схватилась рукой за стройный столбик и высунулась наружу.

— Иди посмотри!

— Может, ты меня подстрахуешь веревкой?

— Что, высоты испугался?

— Я ее всегда боюсь, когда не вижу, куда ступаю.

— Так возьмись за мою руку и держись за столб. Я дал ей подвести меня к столбу, затем выглянул наружу.

Передо мной лежал город в джунглях. Сочная темная зелень заполняла все пространство и так перепуталась, что я не мог отличить деревья от кустов. Местами зеленое море разбивали островки зданий — таких же больших, как то, где находились мы, или еще больших. Дорог не было видно: в городах веганцы прокладывают дороги под землей. Но многие передвигались по воздуху с помощью очень легких индивидуальных летательных аппаратов, взлетая и садясь на балконы, подобные тому, на котором стояли мы.

Увидел я и настоящих птиц, стройных, длиннотелых и ярко раскрашенных, с двумя парами крыльев, что казалось нелепым с точки зрения аэродинамики, но вполне, видимо, устраивало их.

— Полезем на крышу? — предложила Крошка.

— А как?

— Через люк.

Наверху виднелся люк, к которому вели расположенные винтовой лестницей легкие кронштейны, которыми наши хозяева пользуются как ступеньками,

— А настоящей лестницы здесь нет?

— С другой стороны есть, но обходить долго.

— Боюсь, что эти ступеньки меня не выдержат. Да и вряд ли я пролезу в люк в «Оскаре».

— Не ной! — Крошка, как мартышка, ловко полезла вверх.

Я карабкался за ней, словно усталый медведь. Кронштейны, несмотря на кажущуюся хрупкость, оказались прочными, и отверстие люка достаточно большим. Высоко в небе сияла Вега.

Под тем углом, под которым мы ее видели, она казалась размером с наше Солнце, что было вполне естественно, поскольку планета отстояла от нее намного дальше, чем Земля от своего светила. Но очень уж Вега яркая, свет слепил глаза, несмотря на поляризаторы. Пришлось отвернуться и подождать, пока глаза не привыкли, а поляризаторы не отрегулировались, и я снова смог нормально видеть. Голова Крошки, казалось, скрылась под баскетбольным мячом из темного стекла,

— Ты еще там? — спросил я на всякий случай.

— Конечно, — ответила она, — и мне этот свет смотреть не мешает. Красивый отсюда вид. Он тебе не напоминает вид Парижа с Триумфальной арки?

— Не знаю. Я ведь никогда нигде не бывал.

— Только бульваров, разумеется, здесь нет. А вот кто-то садится на нашу крышу.

Я обернулся в ту сторону, куда она показала: ей все было видно, а мой обзор ограничивал шлем. Едва я успел повернуться, веганец уже был подле нас.

— Здравствуйте, дети!

— Привет, Мэмми, — Крошка, обняв Мэмми обеими руками, подняла ее.

— Не спеши, милая, не спеши. Дай-ка мне снять все это. — Мэмми сбросила свое летательное приспособление, сложила его, как зонтик, и повесила на руку. — Ты хорошо выглядишь, Кип.

— Я себя прекрасно чувствую, Мэмми. Вот здорово, что вы снова снами!

— Я хотела вернуться к тому моменту, когда ты встанешь с постели. И врачи держали меня в курсе дела каждую минуту. — Она приложила мне к груди свою маленькую ручку, при этом несколько вытянувшись, и глаза ее почти доставали до стекла моего шлема. — Ты совсем здоров.

— Лучше не бывает.

— Правда, правда, Мэмми, он здоров.

— Хорошо. Ты уверяешь, что здоров, Я чувствую, что это действительно так, Крошка заверяет, что это так, и, что самое существенное, главный лечащий врач тоже считает, что ты здоров. Мы отправимся немедленно.

— Что? — удивился я. — Куда отправимся, Мэмми?

Она обернулась к Крошке:

— Ты еще не сказала ему, милая?

— Ой, что вы, Мэмми, никак случая не выдавалось.

— Хорошо. — Она снова повернулась ко мне. — Милый Кип, мы должны посетить важное собрание. Будут заданы вопросы, будут выслушаны ответы, будут приняты, решения. — Теперь она обращалась к нам обоим: — Готовы ли вы тронуться в путь?

— Прямо сейчас? — спросила Крошка. — Конечно, только мне надо сбегать за мадам Помпадур.

— Иди же за ней. А ты, Кип?

Я сказал Мэмми, что не помню, надел ли часы, а сквозь ткань скафандра не могу определить этого на ощупь.

— Хорошо, дети, бегите по своим комнатам, пока я вызову корабль. Возвращайтесь сюда и не задерживайтесь.

Вниз мы спустились по лестнице.

— Ты опять скрыла от меня что-то важное, Крошка?

— Вовсе нет!

— Как же, по-твоему, это называется?

— Послушай меня, пожалуйста, Кип! Мне было не велено тебе ничего говорить, пока ты не понравишься. Мэмми настаивала на том, чтобы тебя ничем не беспокоили.

— Почему я должен был беспокоиться? Что вообще происходит? Что это за собрание? Что за вопросы?

— Суд. Можно даже сказать уголовный суд,

— Что? — Я мгновенно прозондировал собственную совесть. Но ведь при всем желании я не мог здесь ничего натворить, еще два часа назад я был беспомощным, как новорожденный младенец.

— Малышка, — сказал я строго. — Выкладывай все начистоту. Что ты натворила на этот раз?

— Я? Абсолютно ничего.

— Подумай хорошенько.

— Да нет же, Кип. Извини, что я ничего не рассказала тебе за завтраком! Но папа не разрешает ничего ему рассказывать, пока не выпъет вторую чашку кофе, и я подумала, что хорошо бы нам погулять, прежде чем начнутся всякие неприятности, и я как раз собиралась тебе рассказать…

— Так рассказывай скорее!

— Я ничего не натворила. Но ты забыл о Червелицем.

— Как? Да ведь он же погиб!

— Может быть, и нет. Но, как только что сказала Мэмми, еще «будут заданы вопросы и приняв решения». Сдается мне, ему крышка.

Я поразмыслил над этим по дороге. Тяжкие преступления и судебно наказуемые деяния… Разбой на космических дорогах, да, похоже, что Червслицый получит вышку. Если, разумеется, веганцы сумеют его поймать. Но, видимо, его уже схватили, коль скоро речь идет о суде.

— В качестве кого же привлекаемся мы? Свидетелей?

— Что-то вроде.

Судьба Червелицего мне до лампочки, но, может быть, представится шанс побольше узнать о веганцах. Особенно, если суд находится где-нибудь вдали отсюда — удобный случай попутешествовать и познакомиться со страной!

— Но это еще не все, — озабоченно добавила Крошка.

— Что еще?

— Поэтому-то я хотела сначала погулять без всяких забот. — вздохнула она расстроенно.

— Не тяни, выкладывай.

— Видишь ли, потом перед судом предстанем мы.

— Что?!

— Ну, наверное, правильнее сказать: предстанем перед испытательной комиссией. Но одно я знаю точно: нас не выпустят домой, пока не вынесут нам вердикт.

— Но что же мы сделали?! — взорвался я.

— Не знаю!

— А ты уверена, что нас отпустят домой после суда? — Во мне все кипело.

— Мэмми отказывается об этом говорить.

Остановившись, я взял ее за руку.

— Все это означает, — сказал я зло, — что мы с тобой арестованы. Так?

— Да, — она добавила, почти рыдая. — Но, Кип, я ведь говорила тебе, что она — полицейский, говорила!

— Вот здорово! Мы таскали ей каштаны из огня, а теперь арестованы и будем преданы суду, и даже не знаем за что! Чудесное место, Вега V! И такие дружелюбные туземцы! Они лечили меня, как у нас лечат гангстеров, чтобы потом повесить!

— Но, Кип, — Крошка не могла больше сдерживать слезы и разревелась вовсю, — я знаю, я уверена, что все будет хорошо. Пусть она полицейский, она все-таки Мэмми!

— Да? Сомневаюсь,

Поведение Крошки резко не соответствовало ее словам. Она умоляла меня не беспокоиться, а сама…

Свои часы я нашел в умывальнике и, расстегнув скафандр, положил их во внутренний карман. Войдя к Крошке, я увидел, что она делает то же самое с мадам Помпадур.

— Давай, я возьму ее, — предложил я, у меня больше места.

— Нет, спасибо, — вяло ответила Крошка. — Она нужна мне. А сейчас — особенно.

— Крошка, где находится суд? В этом городе? Или в другом?

— Разве я тебе не сказала? Он на другой планете.

— Разве Вега V — не единственная населенная…

— Суд находится на планете в другой солнечной системе. И даже в другой галактике.

— Что-что?

— Это где-то в Малом Магеллановом облаке.

ГЛАВА 10

Я не стал сопротивляться. В 160 триллионах миль от дома это бессмысленно. Но я не разговаривал с Мэмми, поднимаясь на борт корабля.

Корабль походил на старинный улей и казался маленьким каботажным судном, еле годным добросить нас до космопорта. Мы с Крошкой впритык уселись на полу, Мэмми свернулась спереди и покрутила блестящие стержни, похожие на счеты. Мы сразу же оторвались от земли. Через несколько мнут мой гнев из угрюмой насупленности перешел в безрассудную агрессивность.

— Мэмми!

— Одну секунду, милый, дай мне вывести корабль из атмосферы.

Она нажала на что-то, корабль задрожал, потом лег на ровный курс.

— Мэмми! — повторил я.

— Подожди, пока не спустимся, Кип.

Пришлось ждать. Приставать к пилоту так же глупо, как пытаться вырывать руль у шофера. Корабль снова тряхнуло — должно быть, в верхней части атмосферы дуют сильные ветры. Но она свое дело знала.

Вскоре я ощутил мягкий толчок и решил, что мы прибыли в космопорт. Мэмми обернулась ко мне.

— Ну что ж, Кип, я улавливаю чувства страха и возмущения, овладевшие тобой. Станет тебе легче, если я заверю тебя, что вам двоим ничего не угрожает? Что я буду защищать вас своим собственным телом так же, как защищал его ты?

— Да, но…

— Тогда давай подождем и посмотрим, что будет. Показать легче, чем объяснить. Не застегивай шлем. На этой планете такой же воздух, как у тебя дома.

— Что? Мы уже там?

— Я ведь тебе говорила, — напомнила Крошка. — Раз и все! Прилетели.

Я ничего не ответил, пытаясь сообразить, как далеко мы очутились от дома.

— Идемте, дети.

Вылетели мы в полдень, а сошли с корабля ночью. Корабль стоял на уходящей вдаль, насколько хватал глаз, платформе. Я увидел перед собой незнакомые созвездия, вниз по небу тянулась тонкая нитка Млечного Пути. Так что, похоже, Крошка ошиблась, хотя мы и очутились далеко от дома, но все в той же Галактике, может, нас просто перебросили на ночную сторону Веги V.

Услышав за спиной изумленный вздох Крошки, я обернулся.

У меня не достало сил даже на вздох изумления. Небо сверкало необъятным звездным водоворотом. Сколько там было звезд? Миллионы? Миллиарды?

Случалось вам видеть фотоснимок Туманности Андромеды? Гигантской спирали из двух изогнутых витков? И сейчас мы увидели нечто подобное. Из всех красот неба — это самое чудесное.

Только не на фотографии, не в объективе телескопа — мы были так близко к звездам, что они простирались над нами через все небо, занимая пространство в два раза большее, чем звезды Большой Медведицы, когда смотришь на них с Земли. Так близко, что я увидел скопление их в центре: два огромных звездных ствола, переплетающихся вместе.

И тогда я по-настоящему понял, как далеко очутились мы от дома. Дом остался далеко позади, затерянный среди миллиардов звезд.

Не сразу я заметил еще одну двойную спираль справа от меня, такую же раскидистую, но несколько смещенную в сторону и тускловатую — бледный призрак нашей прекраснейшей Галактики. И я сразу же понял, что передо мной — Большое Магелланово облако, коль скоро мы находимся в Малом, и что искрящийся водоворот над головой и есть наша Галактика. То, что я принял за Млечный Путь, оказалось просто одним из многих таких млечных путей — Малое облако изнутри. Обернувшись, я снова поглядел на него.

Он имел правильные очертания широкой дороги посреди неба, но был бледен, как снятое молоко. Я не знаю, каким он должен выглядеть, потому что никогда не видел Магеллановых облаков — я никогда не бывал южнее Рио-Гранде. Однако я помнил, что каждое облако является галактикой, но эти галактики меньше нашей и примыкают к ней.

Снова взглянув на сверкающую спираль нашей Галактики, я почувствовал такую тоску по дому, какую не испытывал с детских лет.

Крошка, ища спасения, прильнула к Мэмми. Та, вытянувшись, обняла ее.

— Ну, ну, милая. Я чувствовала та же самое, когда была маленькой и впервые увидела это.

— Мэмми, — робко спросила Крошка, — где наш дом?

— Посмотри направо, милая, видишь, вон там, где правая спираль уходит вдаль? Мы прилетели из этой точки.

— Нет, нет, я не Бегу имею в виду. Я спрашиваю, где находится Солнце.

— А, ваша звезда! Но, милая, на таком расстоянии его все равно не увидишь.

Потом мы выяснили, что Солнце и планету Ланадор разделяет 167 000 световых лет. Мэмми не могла сказать сразу, потому что не знала, какой отрезок времени мы подразумеваем под годом, сколько времени требуется Земле, чтобы совершить оборот вокруг Солнца (для нее эти данные имели такое же значение, как цены на арахис в Перте, так что если она и встречала их где-нибудь в справочнике, то тут же забывала). Но она помнила расстояние от Веги до Солнца и сообщила нам расстояние от Ланадора до Веги, используя эту цифру как ориентир: расстояние от Веги до Ланадора было в шесть тысяч сто девяносто раз больше, чем расстояние от Веги до Солнца. Умножив 27 световых лет на 6190, получаем 167 000 световых лет.

Мэмми любезно подсчитала нам все это в десятичной системе, вместо того чтобы использовать пять факториал (1×2х3х4×5 равно 120), как принято на Веге. 167 000 световых лет равно 9,82×1017 миль. Округлив 9,82 до десяти, получаем:

1 000 000 000 000 000 000 миль, то есть расстояние от Веги до Ланадора, или от Солнца до Ланадора. В таких масштабах и Вега и Солнце всего лишь глухие задворки.

Миллиард миллиардов миль. Я отказываюсь иметь что-либо общее с этой смехотворной цифрой. Может, для космических расстояний она и «невелика», но просто наступает такой момент, когда «предохранители» в мозгу больше не выдерживают.

Платформа, на которую мы приземлились, оказалась крышей гигантского треугольного здания, простирающегося на много миль во все стороны. Его изображения с двойной спиралью посредине — тот же рисунок, что и на украшении, которое носила Мэмми, — попадались нам потом на каждом шагу. Это был символ, означающий:

«Три Галактики — Один закон».

Я сваливаю в кучу все, что узнавал обрывками: Три Галактики — организация типа Федерации Свободных наций, или ее предшественницы Организации Объединенных Наций, и Лиги Наций, которая существовала еще раньше. Ланадор — столица Лиги, там расположены официальные учреждения и суды, подобно тому, как штаб-квартира Лиги Наций находилась в Женеве. Ланадор избран местом пребывания штаб-квартиры в силу исторических причин, его население — это древний народ, отсюда началось распространение цивилизации. Три Галактики — островная группа, как штат Гавайи, у них нет других близких соседей. Цивилизация рапространилась по Малому облаку, затем по Большому, а сейчас медленно прокладывает себе путь в нашей Галактике; медленно, потому что звезд в ней раз в пятнадцать-двадцать больше, чем в первых двух, вместе взятых.

Когда я более или менее уяснил себе картину, я даже злиться перестал. Мэмми была очень важной особой у себя дома, но здесь она всего лишь мелкий чиновник, и все, что она могла сделать, это доставить нас сюда. Тем не менее, я еще некоторое время сохранял холодную вежливость в отношениях с ней, она могла бы отвернуться и не заметить, но…

Нас разместили в той части огромного здания, которая служила чем-то вроде гостиницы для транзитных пассажиров, хотя, пожалуй, слова «арестантские бараки» или «тюрьма» подойдут больше. Грех жаловаться на условия, однако мне чертовски надоело садиться под замок каждый раз, как я попадаю в новое место. Вниз нас проводил робот — на Ланадоре роботы попадаются на каждом шагу. И не какие-нибудь жестяные имитации человека, а машины, которые действительно полезны, как, например, этот, который отвел нас в наши комнаты, а потом топтался на месте, как ожидающий чаевых коридорный. Он представлял собой трехколесную тележку с большой корзиной наверху — для багажа, если он есть. Робот встретил нас на крыше, что-то прочирикал Мэмми по-вегански и повел нас к лифту, а затем по бесконечно длинному коридору.

Мне опять подготовили «мою» комнату — имитацию имитации. Вид ее произвел на меня впечатление, весьма далекое от ободряющего; становилось очевидным, что нас здесь собираются держать до… в общем, до тех пор, пока будет угодно хозяевам. Но в комнате было все, что нужно, включая вешалку для «Оскара» и ванную комнату по соседству. Сразу за «моей» комнатой располагалась модель кошмара из «Сказок Шехерезады», изобретенного Крошкой на Веге V. Но, поскольку Крошка пришла при виде комнаты в восторг, я не стал расстраивать ее своими подозрениями.

Мэмми оставалась с нами, пока мы не сняли скафандры.

— Вам будет удобно здесь?

— Ага, — согласился я без всякого энтузиазма.

— Если захотите есть или пить, скажите. Вам все будет доставлено.

— Да? А кому говорить? Здесь есть телефон?

— Просто скажите вслух, что вам надо. Вас услышат.

В этом я не сомневался, но мне надоело находиться в помещениях, где все прослушивалось, как и попадать все время под замок. Человек имеет право на уединение.

— Я проголодалась, — заявила Крошка, — Я завтракала очень рано.

Мы сидели в ее комнате. Раздвинулись пурпурные шторы, стена вспыхнула светом. Минуты через две из нее выехал накрытый стол с приборами и посудой, холодными закусками, фруктами, хлебом, медом и кофейником с дымящимся какао. Крошка захлопала в ладоши и завопила от радости. Я посмотрел на стол без особого восторга.

— Вот видите, — продолжала Мэмми с улыбкой, — только скажите, что вам нужно. Если я вам понадоблюсь, я тоже приду. Но сейчас я должна вас покинуть.

— Мэмми, не уходите, пожалуйста!

— Я должна уйти, моя милая, но мы скоро увидимся. Кстати, здесь есть еще двое людей с вашей планеты.

— Как? — вскочил я. — Где?

— По соседству с вами.

Мэмми выплыла за дверь, робот покатил впереди нее.

— Ты слышала? — обернулся я к Крошке.

— Конечно!

— Ну, ешь, если тебе хочется, а я пошел искать людей.

— Подожди, я с тобой!

— Но я думал, что ты голодна.

— Что ж… — Крошка бросила взгляд на стол. — Погоди-ка.

Она торопливо намазала маслом два куска хлеба и протянула один из них мне. Я не так чтобы уж очень торопился, поэтому съел его. Крошка мгновенно слопала свой, потом отпила глоток прямо из кофейника и протянула мне.

— Хочешь?

Напиток оказался похож на какао, но отдавал привкусом мясного бульона, пить его было приятно. Я протянул кофейник Крошке.

— Теперь я готова хоть с дикими кошками драться. Пошли, Кип.

«Соседи» оказались недалеко, надо было пройти через холл от нашего трехкомнатного номера и еще пятнадцать футов по коридору, и мы обнаружили арку с дверью. Я велел Крошке держаться у меня за спиной и с любопытством приоткрыл ее.

Там оказалась диорама, очередная имитация. Но намного лучше, чем бывает в музеях. Сквозь кусты я смотрел на небольшую прогалину в диком лесу, выходящую на обрывистый берег. Я видел нависшее небо и вход в пещеру. Почва казалась сырой, как после дождя. У пещеры скорчился пещерный человек, обгладывающий тушку какого-то зверька, по всей вероятности, белки.

Крошка попыталась вылезти из-за моего плеча, но я впихнул ее обратно. Пещерный человек, казалось, не замечал нас, что пришлось мне вполне по душе. Ноги его выглядели коротковатыми, хотя весил он, наверное, раза в два больше меня, а мускулам его позавидовал бы чемпион мира по штанге. Голова была огромной, больше и длиннее моей, но лба и подбородка почти не было. Зубы острые и желтые, передний сломан, Я слышал хруст костей. В музее, в подобном случае, я ожидал бы увидеть табличку с надписью: «Неандерталец, последний ледниковый период». Но восковые чучела костей не жуют,

— Ну, дай же посмотреть, — возмутилась Крошка.

Он услышал и обернулся. Крошка уставилась на него, он уставился на нас. Крошка закричала, он повернулся и вбежал в пещеру.

— Пошли отсюда, — потянул я Крошку за руку.

— Подожди, — ответила она спокойно. — Он теперь сразу не выйдет. — Она начала раздвигать руками кусты.

— Крошка!

— Попробуй-ка, — предложила она. Ее рука пыталась пробиться сквозь воздух. — Он все равно, что в клетке.

Я попробовал. Проход в арке был закрыт какой-то прозрачной перегородкой. Я мог немного прогнуть ее — на дюйм, скажем, но не более.

— Пластик? — спросил я вслух.

— Да нет, — пробормотала Крошка, — скорее, что-то вроде шлема моего скафандра. Однако прочнее, и, думаю я, свет проходит только с одной стороны. Не похоже, чтобы он нас видел.

— Ладно, давай вернемся в свои комнаты. Она продолжала ощупывать барьер.

— Крошка! — сказал я резко. — Сейчас не время упрямиться!

— Ты совсем, как папа. Слушай, он сейчас выйдет, он же уронил крысу, которую жевал.

— Если он выйдет, то тебя здесь не будет, потому что я тебя утащу, а если ты начнешь кусаться, то я сам тебя укушу, так и знай.

Она посмотрела на меня не без ярости:

— А я тебя кусать не буду, Кип, что бы ты ни делал. Но если ты намерен занудствовать… Ладно, вряд ли он выйдет в течение часа. Мы вернемся сюда? Потом.

— Хорошо, — я оттащил ее от арки. Но уйти нам не удалось. Раздался громкий свист, а за ним крик:

— Эй, парень! Поди сюда!

Кричали не по-английски, но я достаточно хорошо понял.

Крик донесся с противоположной стороны коридора. Поколебавшись, я пошел в ту сторону, потому что туда уже пошла и Крошка.

В проходе маячил человек лет сорока пяти. Не неандерталец, а цивилизованный человек; во всяком случае, в какой-то степени цивилизованный. Одет он был в длинный тяжелый шерстяной плащ, перехваченный в талии поясом и образующий нечто вроде юбки. Ноги под юбкой тоже были обмотаны шерстью, обут он был в короткие, изрядно поношенные сапоги. На поясе, поддерживаемый перевязью через плечо, висел короткий тяжелый меч, с другой стороны пояса свисал кинжал. Он носил короткую прическу, а лицо, видно, брил несколько дней назад, потому что оно заросло серой щетиной. Смотрел он с выражением не то что дружеским или враждебным, а скорее, настороженным.

— Спасибо, — буркнул он ворчливо, — Ты тюремщик?

— Да это же латынь! — изумилась Крошка.

Как следует вести себя при встрече с легионером? Да еще сразу вслед за встречей с пещерным человеком?

— Нет, я тоже пленник, — ответил я по-испански, а потом повторил на вполне приличной классической латыни. Я прибегнул к испанскому, потому что Крошка несколько ошиблась. Легионер говорил не по латыни, во всяком случае, это не была латынь Овидия и Гая Юлия Цезаря. Но не был это и испанский. Что-то среднее между ними, к тому же с чудовищным акцентом. Но смысл я вполне улавливал.

Пожевав губу, легионер буркнул:

— Это плохо. Три дня уже пытаюсь привлечь внимание тюремщика, а вместо него появился еще один пленник. Но так уж легли кости. Однако странный у тебя акцент.

— Извини, амиго, но и я тебя с трудом понимаю. — Я повторил это по латыни. Потом добавил: — Говори, пожалуйста, помедленнее.

— Я буду говорить так, как захочу. И не называй меня «амиго». Я — гражданин Рима, так что не спорь.

Это, конечно, в вольном переводе. На самом деле его пожелание звучало намного вульгарнее. Оно очень походило на одну безусловно пошлую испанскую фразу.

— Что он говорит? — дергала меня за рукав Крошка. — Это латынь? Переведи, пожалуйста!

Я обрадовался, что она его не поняла.

— Как, Крошка, разве ты не знаешь языка поэзии и науки?

— Не строй из себя профессора! Переведи.

— Не приставай, малышка. Я тебе потом переведу. Я сам с трудом за ним поспеваю.

— Что ты там бормочешь на своей варварской тарабарщине? — любезно осведомился римлянин. — Говори толком, не то получишь десять ударов мечом плашмя.

Не похоже было, чтобы его угроза была обоснованной. Я попробовал на ощупь воздух. Плотный. Я решил не обращать внимания на угрозы.

— Говорю, как могу. Мы беседовали друг с другом на нашем собственном языке.

— Поросячье хрюканье. Говори по латыни, если умеешь. — Он глянул на Крошку, будто только что заметив ее. — Твоя дочь? Продаешь?

Лицо Крошки приняло свирепое выражение.

— Это я поняла, — сказала она яростно. — А ну, выходи сюда драться!

— Попробуй сказать по латыни. Если он поймет, то наверняка тебя отшлепает.

Крошке это не понравилось.

— Но ты ведь ему не позволишь?

— Конечно не позволю.

— Пошли обратно.

— Я, кажется, уже давно это предлагал. — Я отвел ее обратно в наш номер. — Слушай, Крошка, ты не против, если я схожу обратно и послушаю, что скажет нам благородный римлянин?

— Против, и еще как!

— Будь же благоразумной, Крошечка! Если бы они могли причинить нам вред, Мэмми знала бы об этом, но она сама ведь сказала нам о них.

— Я пойду с тобой.

— Зачем? Я ведь расскажу тебе все, что узнаю. Вероятно, мне удастся выяснить, что происходит. Он-то что здесь делает? Неужели его держали замороженным две тысячи лет? И как давно он очнулся? Что известно ему из того, что не знаем мы? Мы очутились в нелегком положении, и я хочу собрать как можно больше информация. Ты можешь помочь, если останешься сейчас в стороне. Станет страшно, позови Мэмми.

— Вовсе мне и не страшно, — надулась она. — Ну и иди, пожалуйста, если хочешь.

— Хочу. А ты пока поешь.

Пещерного человека не было видно. Я обошел его арку. Если корабль способен долететь куда угодно за несколько секунд, может ли он миновать одно из измерений и попасть в любое время по выбору?

Легионер все еще стоял у своей двери. Он поднял на меня глаза.

— Ты разве не слышал, что я приказал тебе стоять здесь?

— Слышал, признался я, — но вряд ли мы сумеем договориться, если ты не изменишь своего поведения. Я ведь не служу у тебя рядовым…

— Твое счастье.

— Будем беседовать мирно? Или мне уйти?

Он оглядел меня с головы до пят,

— Мир. Но не вздумай перечить мне, варвар.

Он называл себя Иунио. Служил он в Испании и в Галлии, затем перешел в шестой легион, о котором, как он считал, должны были знать и варвары. Легион стоял в Эборакуме, к северу от Лондиниума в Британии, а он был исполняющим обязанности центуриона, хотя настоящий его чин был что-то вроде старшего сержанта. Он был ниже меня ростом, но я не хотел бы встретить его ни в темном лесу, ни на городской стене во время боя.

Римлянин был невысокого мнения о бриттах и варварах вообще, включая меня, о женщинах, о климате Британии, о начальстве и жрецах, но хорошо отзывался о Цезаре, Риме, Богах и хвастал своей воинской доблестью. Армия, говорил он, уже не такая, как прежде, и из-за того, что к вспомогательным войскам отношение такое же, как к римским гражданам.

Его патруль охранял строительство стены от вылазок грязных варваров — проклятых тварей, всегда готовых выскочить из-за угла, перерезать человеку глотку и сожрать его, что, несомненно, с ним и произошло, поскольку он вдруг очутился в аду. Я решил, что он говорит о строительстве Адриановой стены, но он имел в виду местность в трех днях пути к северу оттуда, где моря почти сходятся вместе. Климат там был просто невыносимый, а туземцы — кровожадные звери, которые раскрашивают тела краской и не ценят даров цивилизации. Можно подумать, что Римские Орлы пытаются украсть у них их вонючий остров!

Тем не менее, он купил себе в жены молоденькую туземку и ждал назначения, чтобы нести гарнизонную службу в Эборакуме, но вдруг… Иунио пожал плевами:

— Пожалуй, проявляй я больше внимания жертвоприношениям и омовениям, удача не оставила бы меня. Но я всегда считал, что если человек содержит себя и свое оружие в чистоте, то обо всем остальном голова должна болеть у его офицеров. Осторожно с этим проходом, он заколдован.

Чем больше он говорил, тем легче становилось его понимать. Пользовался он отнюдь не классической латынью, к тому же разбавленной доброй дюжиной различных наречий. Но ведь если в газетном тексте вымарать каждое третье слово, суть все равно будет ясна. Я узнал очень много подробностей о повседневной жизни и мелких интригах шестого легиона, но не узнал ничего, что было бы мне интересно. Иунио и понятия не имел, как попал сюда и почему: он считал, что умер и ожидает дальнейших распоряжений в пересыльно-сортировочных бараках ада. Я же все еще не мог принять его гипотезу. Он знал год своей смерти — восьмой год правления императора и 899 год существования Рима. Чтобы не ошибиться, я написал эти цифры римскими знаками. Но я не помнил, когда был основан Рим и не мог опознать его цезаря даже по полному титулу, потому что этих цезарей было очень много. Но Адрианова стена была уже построена, а Британия все еще оккупирована римскими войсками, следовательно, Иунио существовал где-то в третьем веке.

Пещерный человек, живший напротив него, его не интересовал, поскольку воплощал мерзейший порок варвара — трусость. Я не спорил, но вряд ли сам почувствовал бы смелость, если бы под моей дверью рычали саблезубые тигры. А были ли тогда саблезубые тигры? Ну ладно, сойдемся на «пещерных медведях».

Йунио отошел в глубь своего жилья и вернулся с твердым темным хлебом, сыром и чашкой в руках. Мне он еды не предложил, и я думаю, вовсе не из-за барьера. Прежде чем начать есть, он плеснул немного питья из чашки на пол. Пол был земляной, стены — из грубого камня, потолок опирался на деревянные балки Вероятно, для Иунио сделали имитацию жилища римских солдат времен оккупации Британии, но я, разумеется, не специалист.

Больше я там не задерживался. Во-первых, вид еды напомнил мне, что я проголодался, во-вторых, я чем-то обидел Иунио. Я так и не понял, с чего он завелся, но он с холодной тщательностью разобрал по косточкам мои манеры, происхождение предков, внешность и способы, которыми я зарабатываю себе на жизнь. Иунио был вполне приятным человеком до тех пор, пока с ним соглашались, не обращая внимания на его ругательства, и выказывали ему уважение. Такого отношения к себе требуют многие старшие, даже при покупке в аптеке тридцатицентовой банки талька. Постепенно привыкаешь оказывать им почтение автоматически, без лишних раздумий, в противном случае прославишься нахальным юнцом и потенциальным преступником. Чем меньше уважения заслуживают старшие, тем больше они требуют его от молодежи. Так что я ушел, потому что Иунио все равно ничего толком не знал.

У входа в арку я наткнулся на невидимый барьер, почувствовав его, я просто сказал тихо, что хочу пройти, и барьер исчез. Войдя в арку, я обнаружил, что он снова закрылся за мной. Благодаря своим резиновым туфлям я шел беззвучно, а звать Крошку не стал, потому что она могла уснуть. Дверь ее комнаты была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Крошка сидела в позе портного на своем невероятном восточном диване, баюкала мадам Помпадур и плакала.

Я попятился назад, потом вернулся, громко насвистывая и громко зовя ее. Крошка высунула из двери улыбающееся личико без малейших следов слез.

— Привет, Кип! Ты что так долго пропадал?

— Болтливый тип попался. Что нового?

— Ничего. Я поела, а тебя все не было, так что я решила поспать. Ты меня разбудил. А у тебя что нового?

— Дай-ка закажу ужин, а потом все тебе расскажу.

Я доедал последние капли подливки, когда за нами явился робот-коридорный, почти такой же, как и первый, только спереди на нем светился выложенный золотом треугольник с тремя спиралями.

— Следуйте за мной, — сказал он по-английски. Я взглянул на Крошку.

— Разве Мэмми не говорила, что за нами вернется?

— Говорила.

— Следуйте за мной, — повторила машина, — вас ожидают.

В своей жизни я выполнял много распоряжении, многие из которых вовсе не стоило выполнять. Но подчиняться автомату мне еще не доводилось.

— Катись ты… — грубо ответил я. — Не пойду, хоть…

Нет, роботам так отвечать не стоит. Он понял мой слова буквально.

— Мэмми! — завопила Крошка. — Где вы? Помогите!

Из динамика робота послышалось ее чириканье:

— Не бойтесь мои милые, слуга ведет вас ко мне.

Я перестал сопротивляться и пошел за этой консервной банкой. Она доставила нас к лифту, затем мы быстро подошли к гигантскому проходу-арке, увенчанному треугольником со спиралями, а потом машина привела нас в небольшой загон. То, что это был загон, стало ясно, когда я попытался шагнуть в сторону и путь мне преградил все тот же барьер из плотного воздуха.

В жизни не доводилось мне бывать в более просторном помещении: треугольной формы огромное пространство нигде не было разорвано ни колоннами, ни сводом; потолки настолько высокие, а стены так далеко друг от друга, что я не удивился бы, разразись здесь ураган. Я сам себе казался муравьем в этом зале, хорошо еще, что очутился подле стены. Однако зал не был пуст, в нем находились сотни существ, пустым он показался вначале, потому что все разместилось вдоль стен, оставляя свободным голый гигантский пол.

В самом центре стояли трое червелицых — шел процесс. Не знаю, был ли среди них наш мучитель. Я вряд ли сумел бы узнать его, окажись даже совсем рядом с ними, потому что один червелицый отличается от другого не больше, чем отрезанная голова от отрубленной. Но как нам объяснили, присутствие или отсутствие того или иного конкретного преступника не имело никакого значения для этого суда. Судили червелицего — и все тут, неважно, живого или мертвого, очно или заочно.

Говорила Мэмми. Я видел издалека ее крохотную фигурку в центре зала, но поодаль от червелицых. Ее чириканье еле долетало до того места, где стояли мы, но я отчетливо слышал все, что она говорит, в английском переводе — звуки английской речи лились из стены над нашими головами, и в них так же ясно чувствовалась Мэмми, как если бы она пела по-вегански подле нас.

Она излагала все, что знала о поведении червелицых так же бесстрастно, как дающий показания регулировщик уличного движения: «В 9 часов 17 минут пятого числа, находясь на дежурстве в районе…» Сухой перечень фактов. Свой рассказ о событиях на Плутоне Мэмми ограничила моментом взрыва.

Еще один голос заговорил по-английски. Ровный голос, с гнусавым выговором, напомнивший мне одного бакалейщика янки, у которго мы покупали продукты как-то летом, когда я был маленьким. Он никогда не улыбался и никогда не хмурился, говорил мало, ж все одним и тем же тоном: «Она хорошая женщина», или «Он родного отца продаст», или «Яйца стоят восемьдесят пять центов». Вот и этот голос бесстрастный, как звон кассового аппарата, был того же сорта,

— Вы закончили? — спросил он Мэмми.

— Да.

— Сейчас будут выслушаны другие свидетели. Клиффорд Рассел!

…Я дернулся так, как будто тот бакалейщик застукал меня в тот момент, когда я залез в ящик с конфетами.

Голос продолжал:

— …Слушайте внимательно.

И вдруг послышался другой голос. Мой собственный. Это звучали записи, начитанные мной, когда я выздоравливал на Веге.

Но прокручивали не всю запись, а только ту ее часть, которая касалась червелицых. Да и то не полностью, излагались лишь факты, а мое мнение о них было опущено.

Мой рассказ начинался с того, как на пастбище, позади нашего дома приземлились корабли, а кончался тем, как последний ослепший червелицый свалился в яму. Рассказ не занял много времени, потому что и из него немало вырезали, в частности наш марш по Луне. Мое описание червелицего оставили, но поджали так, как будто я говорил о Венере Милосской, а не о безобразнейшей твари на свете.

Запись кончилась, и голос «янки бакалейщика» спросил:

— Это ваши слова?

— Да!

— Рассказ верен?

— Да, но…

— Верен или нет?

— Да.

— Он закончен?

Я хотел возразить в ответ, сказать, что он, безусловно, не полон, но я уже начал понимать систему.

— Да.

— Патриция Уайнант Рейсфелд…

Рассказ Крошки начинался с более раннего момента и описывал все те дни, которые она провела в плену червелицых до моего появления. Однако ее рассказ длился не больше, чем мой, потому что Крошка, хотя и наблюдательна и обладает хорошей памятью, но переполнена различными оценками и мнениями не меньше, чем фактами. А оценки и мнения здесь вырезались.

Когда Крошка подтвердила, что ее свидетельство изложено верно и полностью, бесстрастный голос констатировал:

— Все свидетели заслушаны, все известные факты обобщены. Слово предоставляется троим подсудимым.

Насколько я понял, червелицые избрали одного из этой троицы своим представителем, возможно, даже «нашего» червелицего, если он был жив и его поймали. В английском переводе их речь лилась без того гортанного акцента, который я услышал впервые на борту их корабля, и тем не менее было ясно, что говорят именно червелицые. В ней звучала страшная, пробирающая до костей ненависть, полностью характеризующая глубоко порочных и в то же время высокоразумных существ. Она чувствовалась в каждом слоге так же ощутимо, как прямой удар в зубы.

Их оратор находился достаточно далеко от меня и не мог парализовать мою волю своим видом, поэтому после первого приступа страха, скрутившего мне живот при звуках этого голоса, я пришел в себя и начал слушать более или менее рассудительно. Начал он с полного отрицания какой-либо юрисдикции этого суда над его планетой. Он нес ответственность лишь перед своей матерью-королевой, а она — лишь перед своей повелительницей, во всяком случае, так это звучало в английском переводе.

Для защиты, как он считал, вполне было достаточно одного этого исчерпывающего аргумента. Тем не менее, если конфедерация «Трех Галактик» действительно существует — в чем он сильно сомневался, потому что никаких доказательств не получил, если не считать его незаконного задержания этим стадом наглых существ, ломающих комедию суда, — так вот, если она и существует, у нее все равно нет никаких прав над единственным народом; во-первых, потому что конфедерация не распространяется на ту часть Вселенной, где лежит его планета, во-вторых, потому, что если бы даже и распространялась, то единственный народ никогда не присоединился бы к ней и, следовательно, ее законы на него не распространяются; в-третьих, маловероятно, чтобы их повелительница согласилась иметь что-либо общее с так называемыми «Галактиками», потому что люди не имеют никаких дел с животными.

Разумеется, и этот аргумент он считал вполне исчерпывающим. Но даже если, исключительно спора ради, не прибегать к этой безукоризненной аргументации, он все равно может доказать, что затеянный над ними процесс смехотворен, потому, что они ничем не нарушили даже так называемые законы якобы существующей организации «Трех Галактик». Они всего лишь действовали в своем собственном секторе космоса, работая над освоением полезной, но никем не занятой планеты Земля. Какое же это преступление — колонизировать территорию, заселенную животными? Что же до представительницы «Трех Галактик», то она влезла не в свое дело, но ей не было нанесено никакого ущерба, ей всего лишь не позволяли мешать работать и задержали ее исключительно с целью вернуть туда, откуда она явилась.

Вот здесь ему и следовало бы остановиться. Все его аргументы звучали вполне приемлемо, особенно последний. Я привык думать о роде человеческом как о венце творения, но многое теперь изменилось в моем восприятии. И я совсем не был уверен, что этот суд сочтет людей и червелицых равными. Конечно же, червелицые во многом опередили нас. Да и мы, расчищая джунгли, разве обращаем внимание на то, что обезьяны поселились там раньше нас?

Но червелицый объяснил, что привел эти доводы лишь в порядке интеллектуальных упражнений, чтобы показать, насколько глупо выглядит этот суд с точки зрения любых законов, с любой, какой бы то ни было точки зрения. А теперь он действительно перейдет к защите.

Но вместо защиты он перешел к нападению, каждое его злобное слово падало, как удар молота. Да как они посмели? Да они мыши, которые собрались кота хоронить — так уж смешно звучало в английском переводе. Они — животные, годные лишь в пищу; просто нечисть, которую придется истребить. Их преступления никогда не будут забыты, с ними не будет никаких переговоров, и никакие мольбы о прощении им не помогут. Единственный народ уничтожит их всех до единого!

Я осмотрелся по сторонам, чтобы увидеть реакцию суда. По стенам этого почти пустого треугольного зала расположились сотни существ, некоторые из них совсем недалеко от нас. До сих пор мое внимание было так занято процессом, что я почти не смотрел на них. А теперь стал рассматривать, потому что почувствовал острую необходимость хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, вызванных атакой червелицего.

Существа там были самые разнообразные, и среди них вряд ли нашлось бы хоть два друг на друга похожих. Футах в двадцати от меня стоял инопланетянин, очень похожий на червелицего, и такой же страшный, но почему-то его ужасная внешность не вызывала отвращения. Попадались и гуманоиды, но они были в явном меньшинстве. Затем я увидел одну очень симпатичную девчонку, выглядевшую вполне по-человечески, если не считать разноцветной раскраски кожи и весьма ограниченного количества одежды на теле. Она была такая хорошенькая, что я мог поклясться, что ее разноцветная кожа объяснялась всего лишь косметикой, но был бы, по всей вероятности, не прав. Интересно, подумал я, на каком языке слушает эти угрозы она? Уж точно не по-английски.

Почувствовав мой взгляд, она обернулась и холодно осмотрела меня с головы до ног, как я рассматривал бы шимпанзе в клетке. Похоже, что взаимной симпатии между нами не возникло.

Кого только здесь не было! По левой стене неизвестные мне существа выглядывали из аквариумов. Не было никакой возможности определить, как они воспринимают тирады червелицего. Радужная девушка держалась спокойно, но что можно сказать о поведении моржа со щупальцами осьминога? Если он дергается — это признак гнева или просто чесотки?

Председатель с голосом янки все не останавливал червелицего. Все это время Крошка держалась за мою руку. Теперь же она, вся затрепетав, прошептала мне на ухо:

— Как страшно он говорит!

Червелицый закончил свою речь таким взрывом ненависти, что переводчик, видимо, не выдержал, потому что вместо английских слов послышались бессвязные вопли.

Раздался невозмутимый голос председателя:

— Но что вы имеете сказать в свою защиту?

Снова злобные крики и наконец связная речь:

— Я обосновал защиту тем, что в ней мы не нуждаемся!

Невозмутимый голос продолжал, обратившись к Мэмми:

— Вы заступаетесь за них?

— Милорды-собратья, ответила она неохотно, — я… я вынуждена признать, что нахожу их крайне противными.

— Вы выступаете против них?

— Да.

— В таком случае ваше мнение не будет заслушано, таков закон.

— «Три Галактики — Один закон». Я не буду говорить.

— Выступят ли кто-нибудь из свидетелей в их пользу? — продолжал бесстрастный голос.

Молчание. Нам давали шанс проявите благородство. Хотя мы, люди, были их жертвами, мы могли бы отметить, что, со своей точки зрения, червелицые не сделали ничего плохого, мы могли бы просить для них милосердия, если они дадут обещание впредь вести себя хорошо. Но я отказался проявить благородство. Слышал я все эти сладкие речи, которыми обычно пичкают детишек насчет того, как надо уметь прощать, что даже в самых плохих людях есть что-то хорошее и так далее. Но если я вижу ядовитого тарантула, то давлю его ногой, а не уговариваю его быть милым, хорошим паучком и перестать кусать людей. Паук не виноват, конечно, что он паук. Но от этого нам не легче.

— Найдется ли народ, согласный заступиться за вас? — спросил червелицых голос. — Если да, то назовите его, мы призовем его представителей.

Оратор червелицых только выругался в ответ, одна лишь мысль о том, что кто-либо может ходатайствовать за них, вызвала у него глубочайшее отвращение.

— Пусть будет так, — сказал голос. — Достаточно ли фактов для принятия решения?

— Да.

Почти мгновенно он ответил сам себе:

— Каково же решение?

И снова ответ самому себе:

— Их планета будет развернута.

Приговор звучал не страшно — подумаешь, все планеты вращаются, да и объявил его голос безо всякого выражения. Но чем-то это меня напугало, даже показалось, что пол под ногами дрогнул. Мэмми развернулась и направилась к нам, идти ей было далеко, но она подошла к нам очень быстро. Крошка бросилась ей навстречу, и барьер, отделяющий наш загон, сгустился еще сильнее, пока мы трое не очутились в своего рода отдельной комнатке. Крошка дрожала и всхлипывала, а Мэмми утешала ее. Когда наконец Крошка взяла себя в руки, я спросил взволнованно:

— Мэмми! А что он имел в виду, когда сказал, что планета будет развернута?

Она взглянула на меня, не выпуская из объятий Крошку, и ее огромные добрые глаза стали суровыми и печальными.

— Это значит, что их планета выведена из пространства-времени, в котором существуем мы с тобой.

Голос ее звучал, как исполняемая на флейте панихида. Но приговор отнюдь не показался мне столь трагичным. Я понял, что она имеет в виду; если плоскостную фигуру параллельным переносом убрать из плоскости, то все, кто в плоскости останется, никогда ее больше не увидят. Но существовать она отнюдь не перестанет — просто ее не будет больше там, где она была. Я решил, что червелицые очень легко отделались. Я даже ожидал, что их планету просто взорвут, и нисколько не сомневался, что «Три Галактики» вполне способны на это. А так, их просто изгоняют из города, куда им больше не найти дороги — ведь измерений существует очень много, но вреда им не причинят, просто поместят в своего рода резервацию. Но голос Мэмми звучал так, как будто против своего желания ей пришлось принять участие в смертной казни через повешение. Поэтому я попросил ее объяснить подробнее.

— Понимаешь ли, милый добрый Кип, их звезда остается здесь.

— Ох, — это было все, что я смог сказать. Крошка побелела. Звезды — источник жизни, планеты же лишь несут ее на себе, заберите Солнце, и планета начнет охлаждаться, пока не остынет совсем.

Через некоторое время замерзнет даже воздух. Сколько останется дней или часов, пока температура не достигнет абсолютного ноля? Я задрожал, по коже пошли мурашки. Даже Плутон покажется раем…

— Мэмми, а сколько потребуется времени, чтобы сделать это?

Меня охватило чувство вины, я должен был заступиться за них, ведь даже червелицые не заслуживали такой судьбы. Взорвать планету, перестрелять их всех — это одно, но обречь ее на смерть от холода…

— Это уже сделано, — пропела она все так же траурно.

— Что?

— Агент, уполномоченный привести приговор в исполнение, ожидал сигнала… Он слышал приговор в ту же минуту, что и мы. Их планету выбросили из нашего мира прежде, чем я успела дойти до вас.

Я не знал, что на это ответить. А Мэмми быстро продолжала:

— Не думай больше об этом, потому что ты должен собрать сейчас все свое мужество,

— Зачем? Что сейчас произойдет, Мэмми?

— Сейчас в любой момент могут вызвать тебя, на твой собственный процесс,

Я был не в силах вымолвить ни слова, просто продолжал смотреть на нее. Я ведь решил, что все уже кончилось. Крошка побледнела, но не плакала. Облизав губы, она спросила:

— Вы пойдете с нами, Мэмми?

— О, мои дети! Я не могу. Вам придется предстать перед судом одним.

Я наконец обрел голос:

— Но за что нас судят? Мы никому не причинили зла. Мы же вообще ничего не сделали!

— Дело не в вас лично. Будет решаться вопрос о судьбе всего человечества. О нем будут судить по вам.

Отвернувшись от Мэмми, Крошка посмотрела на меня — и я почувствовал гордость от того, что в этот тяжкий час испытаний она повернулась ко мне, к собрату-человеку. И я знал, что думаем мы об одном и том же, о корабле, висящем неподалеку от Земли, всего лишь в мгновении полета от нее и в то же время — в неисчислимых триллионах миль; спрятанном в одной из складок пространства, куда не достанут ни радары, ни телескопы. Земля, голубая, зеленая и прекрасная, лениво поворачивающаяся в теплом свете Солнца. Бесстрастная команда — и Солнца больше нет. Нет звезд. Дернется рывком осиротелая Луна и начнет кружить вокруг Солнца надгробным памятником человечеству. Немногие оставшиеся в живых на лунной станции, в Лунном городе и на станции Томба протянут еще несколько недель, а, возможно, и месяцев. Последние люди во Вселенной! Потом умрут и они — если не от удушья, то от тоски и одиночества.

— Кип, ведь она не всерьез, скажи мне, что не всерьез!

— Что, Мэмми, палачи уже ждут? — спросил я хрипло.

Мэмми ничего не ответила мне. Она ответила Крошке.

— Все это очень серьезно, доченька. Но не бойся. Прежде чем доставить вас сюда, я заставила их обещать, что, если будет принято решение против вашей планеты, вы оба вернетесь со мною на Вегу V, где вам придется прожить свои маленькие жизни в моем доме. Итак, иди и говори только правду, не бойся.

— Вызываются люди Земли, — раздался над нашими головами невозмутимый голос.

ГЛАВА 11

Мы шли по огромному пустому полу, и чем дальше отдалялись от стены, тем больше я чувствовал себя маленьким и жалким. Ощущение было, как в кошмаре, когда ты сам себе снишься непристойно одетым в общественном месте. Крошка вцепилась в мою руку и изо всех сил прижала к себе мадам Помпадур. Я пожалел, что не надел свой скафандр — в «Оскаре» я не чувствовал бы себя мухой под микроскопом.

Перед тем как мы тронулись с места, Мэмми приложила мне ко лбу ладонь и начала завораживать меня глазами. Я оттолкнул ее руку и отвернулся.

— Нет, не надо, — сказал я ей, — ничего не надо. Я понимаю, что вы хотите сделать как лучше, но я обойдусь без наркоза. Спасибо.

Мэмми не настаивала, она лишь повернулась к Крошке.

— Мы готовы! — заявила она.

Но чем дальше мы шли по этому огромному пустому полу, тем больше я жалел, что не позволил Мэмми сделать то, что она хотела, хотя не знаю, каким образом она хотела заставить нас не волноваться. Надо было хоть Крошку уговорить согласиться.

Навстречу нам двигались от противоположной стены еще две точки, подойдя ближе, я узнал их — неандерталец и легионер. Пещерного человека тянули вперед невидимыми канатами, римлянин же шел широким, свободным, неторопливым шагом. Центра мы достигли одновременно, и там нас остановили футах в двадцати друг от друга: Крошка и я образовали одну вершину треугольника, римлянин и неандерталец — две другие.

— Привет, Иунио! — крикнул Я.

— Молчи, варвар, — он огляделся, оценивая толпу у стен.

Одет он сейчас был строго. Исчезли неопрятные обмотки, правую голень закрывали поножи. Тунику покрыли латы, а голову гордо венчал плюмаж шлема. Сверкали начищенные доспехи, чисто вычищены были кожаные ремни. Щит он нес на спине, как полагается в походах. Но как только остановился, мгновенно отстегнул его и одел на левую руку. Меча он не обнажил, поскольку в правой руке держал изготовленный к броску дротик, ощупывая настороженными глазами врагов.

Пещерный житель слева от него сжался в комок, как зверь, которому некуда спрятаться.

— Иунио! — крикнул я снова. — Слушай! — Вид этой парочки беспокоил меня все больше. И если с неандертальцем говорить было не о чем, то римлянина хотя бы можно было попробовать вразумить. — Ты знаешь, где мы?

— Знаю, — бросил он через плечо. — Сегодня Боги испытывают нас на своей арене. Это — дело чести солдата и римского гражданина. От тебя здесь толку никакого, так что держись в стороне. Хотя нет, охраняй мой тыл и подавай сигналы. Цезарь вознаградит тебя.

Я попытался было втолковать ему, что к чему, но мои слова заглушил мощный голос, раздавшийся одновременно во всех концах зала:

— Процесс начинается!

Крошка вздрогнула и прижалась ко мне. Я выдернул свою левую руку из ее сжатых пальцев и обнял ее за плечи.

— Выше голову, дружище, — сказал я мягко, — не дай им себя напугать.

— Я не боюсь — прошептала она, вся дрожа. — Только говори с ними ты, Кип.

— Ты так хочешь?

— Да. Ты не так быстро взрываешься, как я, а если у меня сейчас не хватит выдержки… ведь ужас что будет.

— Хорошо.

Наш разговор перебил все тот же гнусавый голос. Как и раньше, казалось, что говорящий стоит рядом с нами.

— Настоящее дело проистекает из предыдущего. Три временных пробы взяты с небольшой планеты Ланадорского типа, вращающейся вокруг звезды в периферийном районе Третьей Галактики. Это крайне примитивная зона, не заселенная цивилизованными расами. Раса, находящаяся на рассмотрении, является варварской, что видно по пробам. Она уже дважды обследовалась раньше, и срок следующего пересмотра дела еще не наступил, однако новые факты заставляют нас проводить его сейчас.

Голос спросил сам себя:

— Когда производилось последнее рассмотрение? И сам себе ответил:

— Приблизительно один полураспад тория-230 назад. — и добавил, очевидно, специально для нас: — Около восьмидесяти тысяч ваших лет.

Иунио дернулся и огляделся по сторонам, как бы пытаясь определить, где стоит говорящий. Я заключил, что он услышал ту же цифру на своей испорченной латыни. Что ж, я тоже встрепенулся, хотя меня уже ничем не удивишь.

— Действительно ли необходимо производить рассмотрение спустя лишь такой короткий срок?

— Да. Замечено нарушение закономерности. Они развиваются с непредвиденной быстротой, — бесстрастный голос продолжал говорить, обращаясь теперь к нам.

— Я — ваш судья. Многие из цивилизованных существ, которых вы видите здесь, являются частью меня. Остальные зрители. Некоторые присутствуют здесь, чтобы суметь уличить меня в ошибке, но этого никому не удавалось сделать более миллиона ваших лет.

— Вам больше чем миллион лет? — вырвалось у меня. То, что я ему не поверил, я даже не стал говорить.

— Я намного старше, — ответил голос, — но весь в целом, а не составляющие меня компоненты. Частично я машина, и эту часть можно починить или воспроизвести. Частично я состою из живых существ, которые могут умереть и быть замещены. Моя живая часть состоит из многих дюжин цивилизованных существ из различных районов Трех Галактик, часть из которых взаимодействует с моим электронным мозгом. Сегодня я состою из двухсот девяти квалифицированных специалистов, в чьем распоряжении находятся все знания, накопленные моей механической частью, все ее умение анализировать и обобщать.

— Ваши решения принимаются единогласно? — спросил я немедленно. Мне показалось, что я нашел лазейку, мне редко удавалось поссорить мать с отцом, но все же в детстве случалось ухитряться внести в стан родителей сумятицу, заставляя их реагировать на одни и те же вещи по-разному.

— Решения всегда единогласны. Ведь легче воспринимать меня как единое целое, одну личность, — голос обращался и ко всем присутствующим. — Пробы взяты согласно установленной практике. Современная проба двойная, проба промежуточного периода, используемая для проверки точности кривой, представляет собой одиночный экземпляр, взятый, согласно стандарту, наугад из периода, отстоящего на один полураспад радия-226. Дистанционная проба проверки кривой взята тем же методом на расстоянии в две дюжины раз больше, чем расстояние от современной пробы до промежуточной.

— Почему проверка кривой ведется на столь короткой дистанции? — спросил сам себя голос; — Почему не взято расстояние, по крайней мере, в дюжину раз большее?

— Потому что жизнь поколений этих организмов слишком невелика, а также наблюдаются быстрые мутации.

Похоже, что объяснение сочли удовлетворительным, поскольку голос продолжал:

— Самый юный образец начинает давать показания первым.

Я решил, что он имеет в виду Крошку, и она подумала то же самое, потому что вся напряглась. Но голос пролаял что-то, и пещерный человек задрожал. Он ничего не ответил, лишь сильнее скрючился.

Голос пролаял что-то опять. Потом сказал сам себе:

— Я кое-что установил.

— Что именно?

— Это существо не является предком остальных трех. В голосе машины почти что прорвались эмоции, как будто наш хмурый «бакалейщик» обнаружил соль в жестянке с сахаром.

— Проба была взята правильно. И тем не менее, — ответил он сам себе, — это неверный образец. Придется пересмотреть все относящиеся к делу данные.

На долгие пять секунд стало тихо. Затем голос заговорил снова:

— Это существо не является предком остальных образцов, оно всего лишь побочная линия. У него нет будущего. Оно будет немедленно возвращено в то время-пространство, откуда было взято.

В ту же секунду неандертальца уволокли. Я следил с тоской за его исчезновением. Сначала я испугался его, потом — презирал и стыдился. Он был труслив, грязен и дурно пах. Любая собака цивилизованней его. Но за последние пять минут я стал смотреть на него другими глазами: какой-никакой, а человек! Скорее всего, он не был моим далеким предком, но в нынешнем положении я вовсе был не намерен отказываться и от самого захудалого сородича.

Голос спорил сам с собой, решая, может ли процесс продолжаться, и в конце концов принял решение.

— Рассмотрение будет продолжено. В случае нехватки фактов для принятия решения будет взята другая дистанционная проба нужной линии. Иунио!

Римлянин поднял свой дротик еще выше:

— Кто сказал «Иунио»?

— Выходите давать показания.

Как я и опасался, Иунио объяснил голосу, куда ему следует идти и чем заняться. И не было никакой возможности защитить Крошку от его языка: английский перевод изложил нам все в полном объеме, да сейчас уже и не имело значения, удастся уберечь Крошку от «неприличных» речей или нет.

Голос продолжал так же невозмутимо:

— Является ли это вашими показаниями?

Тут же послышался еще один голос, в котором я узнал римлянина отвечающего на вопросы, описывающего сражения, рассказывающего об обращении с пленными. Мы слышали английский перевод, но даже в нем звучали гордость и самоуверенность.

— Колдовство! Ведьмы! — завопил легионер и стал делать рога пальцами, отпугивая колдуний. Трансляция прекратилась.

— Голоса совпадают, — сухо объявила машина. — Запись приобщена к материалам дела.

Но машина не прекращала допрашивать Иунио, требуя подробностей, кто он, как оказался в Британии, чем там заминался, почему считает необходимым служить цезарю. Иунио коротко на все отвечал, потом разозлился и перестал говорить, издав боевой клич, эхом прокатившийся по гигантскому залу. Он отпрянул назад и что было силы метнул дротик. До стены тот не долетел, но олимпийский рекорд был наверняка побит. Я вдруг понял, что кричу «ура!».

Дротик еще не успел упасть на пол, как Иунио обнажил меч, взметнул его в гладиаторском салюте и, выкрикнув «Слава цезарю!», взял на караул. Как он поносил их всех! Он доходчиво объяснил, что думает о тварях, которые не то что не римские граждане, но даже не варвары!

Да, сказал я себе, матч, кажется, подходит к концу. Все! Крышка тебе, человечество.

Иунио вопил без остановки, призывая на помощь своих богов, грозя расправой, придумывая все более и более изощренные методы, подробно расписывал, что с ними со всеми сотворит цезарь. Я надеялся, что в переводе Крошка не поймет и половины, хотя надежды мои вряд ли были обоснованны; она вообще более догадлива, чем следовало бы. Но я почувствовал, что начинаю гордиться легионером.

В тирадах червелицего звучала ненависть, но ее не было в речах Иунио. Под ломаной грамматикой, смачными ругательствами и грубой натурой старого сержанта — отвага, смелость и человеческое достоинство. Может, он и был старым негодяем, но негодяем, близким моей душе. Кончил он вызовом: требовал, чтобы они выходили на бой против него; пусть выходят поодиночке или выстроятся «черепахой» — он согласен драться один против всех.

— Я сложу из вас погребальный костер! Выпущу вам кишки! Я покажу, как умирает римский солдат у могилы, заваленной трупами врагов цезаря!

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Я снова заорал «браво», а Крошка подхватила мой крик.

Иунио взглянул на нас через плечо и усмехнулся.

— Перерезай им глотки, когда я начну сбивать их с ног, парень! Сейчас поработаем!

— Вернуть его обратно во время-пространство, откуда он был взят, — произнес холодный голос.

Иунио встрепенулся, громко призывая Марса и Юпитера, когда его потянули за собой невидимые руки. Меч его упал на пол, но тут же взлетел вверх и сам вошел в ножны.

Иунио молнией пронесся мимо меня. Сложив руки рупором, я крикнул ему вдогонку:

— Прощай, Иунио!

— Прощай, мальчик! — Ответил он, пытаясь вырваться. — Трусы, трусы! Ни на что не способны, кроме грязного колдовства!

Иунио исчез.

— Клиффорд Рассел.

— Я здесь.

Крошка сжала мою руку.

— Ваш ли это голос?

— Погодите, — сказал я.

— Говорите!

Я перевел дыхание. Крошка прижалась ко мне и зашептала в ухо: — Не волнуйся, Кип. Они ведь всерьез.

— Постараюсь, малыш, — ответил я. — Что здесь происходит? Мне ведь сказали, что рассматривается вопрос о человечестве?

— Верно.

— Но ведь это невозможно! У вас нет достаточных исходных данных. Одно колдовство, да и только, как сказал Иунио. Вы взяли пещерного человека, потом признали, что это ошибка. Но это не единственная ваша ошибка. Вот здесь был Иунио. Какой бы он ни был, я вовсе его не стыжусь, я горжусь им, но он не имеет никакого отношения к нашему настоящему. Он уже две тысячи лет как мертв, хорошо ли, плохо ли, он не представляет сегодняшнее человечество.

— Мне это известно. Сегодняшнее человечество представляете вы двое.

— Нет, вы и по нам его судить не можете. Крошка и я никак не являемся средним показателем. Мы не утверждаем, будто мы ангелы. Если вы осудите человечество на основании наших поступков, вы совершите величайшую несправедливость. Судите меня лично.

— И меня тоже! — воскликнула Крошка.

— …На основании моих собственных поступков. Но не привлекайте за это к ответу моих сородичей. Это не научно. Это математически необоснованно!

— Обоснованно.

— Нет! Люди — не молекулы. Все они очень разные, — относительно их юрисдикции над нами я спорить не стал. Червелицые уже пробовали.

— Согласен, люди не являются молекулами. Но они не являются и индивидуумами.

— Нет, являются!

— Они не могут считаться независимыми индивидуумами, они — частицы единого организма. Каждая клетка вашего тела повторяет один и тот же образец. По трем пробам организма, именуемого человечеством, я могу определить его потенциал и предел его возможностей.

— Им нет пределов! И никто не способен предсказать наше будущее.

— Весьма вероятно, что ваши возможности беспредельны, — согласился голос. — Это следует определить. Но если это так, то отнюдь не в вашу пользу.

— Почему?

— Потому что вы неверно представляете себе цель настоящего рассмотрения. Вы говорите о «справедливости». Я знаю, что вы имеете в виду. Однако еще ни разу не было случая, чтобы две разные расы вкладывали в это слово одно и то же значение и пришли к соглашению. Я не ставлю своей задачей исходить из этой концепции. Наш суд — это не уголовный суд.

— Что же он тогда?

— Можете сказать «Совет безопасности» или «Комитет бдительности». Неважно, как вы его назовете, потому что передо мной стоит лишь одна задача: рассмотреть ваше человечество и определить, представляет ли оно собой угрозу для нашего выживания. Если да, я сейчас же покончу с вами. Это единственный надежный способ предотвратить суровую опасность. Данные, которыми я располагаю о вас, заставляют думать, что когда-нибудь вы способны вырасти в серьезную угрозу для «Трех Галактик». И сейчас я намерен установить факты.

— Но вы говорили, что для этого вам необходимо по крайней мере три образца, а пещерный человек не подошел.

— У нас есть три образца — римлянин и вы оба. Но установить факты можно и по одному. Три образца — традиция, оставшаяся с древних времен, результат осторожной привычки проверять и перепроверять. В мои задачи не входит определение «справедливости», я обязан не допустить ошибки.

Я хотел было сказать ему, что он не прав, хотя ему и миллион лет, но он добавил:

— Итак, рассмотрение продолжается. Клиффорд Рассел, ваш ли это голос?

Снова зазвучала запись моего рассказа, но на этот раз из него не было выпущено ничего: ни красочные эпитеты, ни личные оценки и мнения, ни суждения о разных проблемах.

Наслушавшись, я поднял руку:

— Ну ладно, хватит! Это мой голос.

Трансляция прекратилась.

— Вы подтверждаете?

— Да.

— Хотите что-нибудь добавить, изменить или снять?

Я напряженно думал. Если не считать нескольких ехидных комментариев, я рассказал все совершенно точно.

— Нет.

— А это тоже ваш голос?

Они включили бесконечную запись моих бесед с профессором Джо — все о Земле, ее истории, обычаях, людях… Я понял, почему Джо носил такой же значок, как Мэмми. Как это называется? «Подсадная утка»? Добрый старый профессор Джо, дрянь паскудная, оказался стукачом. Прямо тошно стало.

— Дайте мне еще послушать.

Мне пошли навстречу. Слушал я рассеянно, пытаясь вспомнить, что же я наболтал такого, что могут сейчас использовать против человечества? Крестовые походы? Рабовладение? Газовые камеры в Дахау? Что еще я там наболтал?

Трансляция все продолжалась. Еще бы, ведь записывали целыми неделями. Мы могли здесь простоять до тех пор, пока не упадем от усталости.

— Да, это мой голос.

— Вы все подтверждаете? Вы не хотите внести поправки либо дополнения?

— Можно прослушать это все сначала? — осторожно спросил я.

— Если вы так желаете.

Я хотел уже было сказать, что желаю, что надо всю эту запись стереть и начать все сначала. Но согласятся ли они? Или сохранят обе записи, чтобы потом их сравнить? Ложь не вызвала бы у меня угрызений совести. «Говори правду и посрами дьявола», — девиз малоподходящий, когда на карту поставлена жизнь твоих близких, твоих друзей и всего человечества.

Но сумеют ли они поймать меня на лжи? Мэмми советовала говорить правду и ничего не бояться. — Но ведь она не на нашей стороне! Нет, на нашей!

Надо было отвечать. Но я так запутался, что плохо соображал. Я ведь пытался рассказать профессору Джо все по правде… Ну, может, я что и позабыл, не останавливался подробно на всех страшных газетных заголовках. Но в принципе все говорил правдиво. Сумею ли я изложить более приемлемую версию сейчас? Позволят ли они мне начать все сначала и проглотят ли состряпанные мной выдумки? Либо меня уличат во лжи, сверив обе ленты, и это погубит род человеческий?

— Я все подтверждаю.

— Запись приобщается к делу. Патриция Уайнант Рейсфелд.

У Крошки на эту процедуру много времени не ушло, она просто последовала моему примеру. Машина промолвила;

— Факты обобщены. Исходя из их собственных показаний, это дикий и жестокий народ, склонный ко всякого рода зверствам. Они поедают друг друга, морят друг друга голодом, убивают друг друга. У них совсем нет искусства, а наука самая примитивная, тем не менее их характер так сильно заражен насилием, что даже столь малый запас знаний энергично используется ими, чтобы истреблять друг друга, причем с таким рвением, что могут хорошо в этом преуспеть. Но если они перестанут это делать, то со временем неизбежно достигнут других звезд. Именно этот аспект и должен быть тщательно рассмотрен: как скоро они смогут достичь нас, если выживут, и каков к тому времени будет их потенциал.

Голос снова обратился к нам:

— Это — обвинение против вас, против вашей, собственной дикости, сочетаемой с вашим разумом. Что можете вы сказать в свою защиту?

Глубоко вздохнув, я пытался успокоиться. Я знал, что мы проиграли, но все же считал себя обязанным бороться до конца. Я вспомнил, как начинала свою речь Мэмми,

— Милорды-собратья!

— Поправка. Мы не являемся вашими «лордами», и также не было установлено, что вы нам ровня. Если хотите найти правильную форму обращения, можете называть меня «председатель».

— Хорошо, мистер Председатель, — я отчаянно пытался вспомнить, что говорил своим судьям Сократ. Он знал заранее, что его осудят, так же, как и мы сейчас, но хотя его и заставили выпить сок цикуты, победил все же он, а не его враги.

Нет! Сократ здесь не подходит, ему нечего было терять, кроме своей собственной жизни, а сейчас речь шла о жизни всего человечества.

— …Вы сказали, что у нас нет искусства. Видели ли вы наш Парфенон?

— Взорванный в одной из ваших войн?

— Лучше взгляните на него, прежде чем нас «развернете», потому что иначе много потеряете. Читали ли вы нашу поэзию? «Окончен праздник. В этом представленье актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они. Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной».

Продолжать я не мог. Рядом всхлипывала Крошка. Не знаю, что заставило меня выбрать этот отрывок, но утверждают, что подсознание никогда ничего не делает случайно.

— Весьма вероятно, что так и будет, — заметил безжалостный голос.

— Я думаю, что не ваше дело судить, чем мы занимаемся, если мы вас не трогаем, — я запинался, еле сдерживая слезы.

— Мы считаем это своим делом.

— Мы не управляемся вашим правительством и…

— Поправка. «Три Галактики» не являются правительством: столь обширное пространство и такая разнородность культур не дают правительству возможности функционировать. Мы всего лишь создали полицейские формирования в целях самообороны.

— Но даже если так, мы ведь никак не мешаем вашим полицейским. Мы жили, на своей окраине, я, во всяком случае, спокойно гулял на собственных задворках, как вдруг появились корабли этих червелицых и стали причинять нам неприятности. Но ведь мы ничего плохого не сделали!

Я остановился, не зная, что говорить дальше. Я ведь не мог гарантировать, что весь род человеческий в будущем будет вести себя хорошо: машина знала это, и сам я тоже это знал.

— Вопрос, — снова заговорил сам с собой голос. — Эти существа кажутся идентичными с Древним Народом, учитывая мутационные поправки. В каком районе «Третьей Галактики» находится их планета?

Машина ответила на собственный голос, приводя координаты, ничего не говорящие мне.

— Но они не принадлежат к Древнему Народу, они эфемерны. В том-то и опасность, они слишком быстро меняются.

— Не исчез ли в том районе корабль Древнего Народа несколько полураспадов тория-230 назад? Не объяснит ли это тот факт, что образцы не совпали?

И твердый ответ:

— Происходят они от Древнего Народа или нет — значения не имеет. Идет процесс, следует принять решение.

— Решение должно быть обоснованным и не вызывающим сомнений.

— Таковым оно и будет, — бестелесный голос вновь обратился к нам: — Хотите ли вы оба добавить что-либо в свою защиту?

Я вспомнил их слова о примитивном состоянии нашей науки и хотел возразить, сказать, что всего за два века мы прошли путь от мускульной энергии до атомной, но испугался, что этот факт, наоборот, может быть использован против нас.

— Крошка, ты ничего не хочешь сказать?

Резко шагнув вперед, она выкрикнула:

— А то, что Кип спас Мэмми, не считается?

— Нет, — ответил холодный голос, — это несущественно.

— А должно было бы быть существенным! — Она плакала снова. — Сволочи вы трусливые! Подонки! Вы еще хуже червелицых.

Я дернул ее за руку. Содрогаясь от рыданий, Крошка уткнулась мне головой в плечо и прошептала:

— Прости меня, Кип. Я не хотела. Я все испортила.

— Не расстраивайся, малыш. И так уж все было ясно.

— Имеете ли вы сказать что-нибудь еще? — безжалостно продолжал голос.

Я обвел глазами зал. «…и горделивые дворцы, и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной».

— Только одно, — сказал я яростно. — И не в свою защиту. Вы ведь не нуждаетесь в нашей защите и в наших оправданиях. Черт с вами, забирайте нашу звезду, вы ведь на это способны. На здоровье! Мы сделаем себе новую звезду, сами! А потом, в один прекрасный день, вернемся в ваш мир и загоним вас в угол, всех до одного!

— Здорово, Кип, так их!

Мои слова не вызвали крика возмущения, и в наступившей тишине я вдруг почувствовал себя ребенком, совершившим бестактный поступок в присутствии взрослых гостей. Но отказываться от своих слов я не собирался. Нет, я не думал, конечно, что мы сможем сделать это. Не доросли еще. Но попытаемся уж наверняка! Умереть, сражаясь — самое гордое свойство человека.

— Весьма вероятно, что так и будет, — сказал наконец голос. — Вы закончили?

— Да, закончил. — Со всеми нами было покончено.

— Кто-нибудь заступится за них? Люди, знаете ли вы расу, согласившуюся бы заступиться за вас?

Кого мы знаем, кроме себя? Собак, разве что? Собаки, может, и заступятся.

— Я буду говорить!

— Мэмми! — Встрепенулась Крошка. Неожиданно она очутилась прямо перед нами. Крошка рванулась к ней, но налетела на невидимый барьер. Я взял ее за руку.

— Спокойно, малыш. Это всего лишь стереоизображение.

— Милорды-собратья… Вы богаты мудростью многих планет и сокровищницами знаний. Но я знаю их самих. Да, действительно, они преисполнены буйства, особенно меньшая, но не более, чем это естественно для их возраста. Можем ли мы ожидать проявлений зрелой выдержанности от расы, которой предстоит умереть в столь раннем детстве? И разве не свойственно насилие нам самим? Разве не обрекли мы сегодня на смерть миллиарды живых существ? И может ли выжить раса, лишенная стремления к борьбе? Да, правда, что эти существа зачастую намного более агрессивны, чем было бы необходимо и разумно. Но, собратья, ведь они совсем еще дети! Дайте же им время повзрослеть.

— Именно этого и следует бояться, что они вырастут и поймут слишком много, слишком многому научатся. Ваша раса всегда была сверхчувствительной, сентименты мешают вам проявить объективность.

— Неправда! Мы сострадательны, но отнюдь не глупы. И вы знаете не хуже меня, сколько крайних решений было принято на основании моих показаний. Их было так много, что мне больно о них вспоминать. Но я и впредь не уклонюсь от выполнения долга. Если ветвь больна неизлечимо, она должна быть отсечена. Мы не сентиментальны, мы — лучшие сторожа, когда-либо охранявшие «Три Галактики», потому что не поддаемся гневу. Мы безжалостно караем зло, но с любовью и терпением относимся к проступкам детей.

— Вы кончили?

— Я считаю, что им надо дать шанс!

Изображение Мэмми исчезло. Снова раздался голос:

— Кто-нибудь еще?

— Да!

Там, где только что стояла Мэмми, выросла большая зеленая обезьяна. Смерив нас взглядом, она неожиданно сделала сальто-мортале и продолжала смотреть, просунув голову между ног.

— Я не друг им, но я люблю «справедливость», чем и отличаюсь от некоторых моих коллег в Совете. — Она несколько раз перекувырнулась через голову. — И, как заметила только что наша сестра, земляне очень молоды. Младенцы моей благородной расы кусают и царапают друг друга, некоторые даже умирают от этого. Я сама когда-то так вела себя, — она подпрыгнула, приземлилась на руки и перевернулась кругом. — Но осмелится ли кто-нибудь утверждать, что я не цивилизованное существо? — Она замерла и продолжала разглядывать нас, почесываясь. — Да, это жестокие дикари, и я не понимаю, как они могут кому-нибудь понравиться, но считаю, что нужно дать им шанс.

Обезьяна исчезла.

— Хотите ли вы добавить что-либо, прежде чем будет вынесен вердикт? — спросил голос.

Я уже открыл рот, чтобы сказать: «Нет, кончайте скорее», как Крошка зашептала мне на ухо. Я кивнул и заговорил:

— Мистер Председатель, если вердикт будет вынесен против нас, могли бы вы попридержать своих палачей, пока мы не вернемся домой? Мы знаем, что вы можете доставить нас на Землю за несколько минут.

Голос ответил не сразу:

— Зачем вам это? Ведь я объяснил уже, что судят не вас лично. Было договорено, что вам двоим в любом случае сохраняется жизнь.

— Мы знаем. Но предпочитаем разделить судьбу всех людей, оставшихся на Земле.

— Хорошо.

— Достаточно ли фактов для принятия решения?

— Да.

— Каково же решение?

— Человечество будет рассмотрено вновь дюжину полураспадов радия спустя. Но пока что человечество может погубить себя само. Против этой опасности ему будет оказана помощь. В течение испытательного срока за ним будет пристально следить Мать-хранительница, — голос прочирикал веганское имя Мэмми, — участковый инспектор этого района, которому вменяется в обязанность немедленно информировать Совет о любых зловещих симптомах. Пока же мы желаем человечеству успеха в его долгом пути к вершинам цивилизации. Образцы надлежит возвратить в то пространство-время, откуда они прибыли.

ГЛАВА 12

Я счел, что сажать корабль в Нью-Джерси, не известив заранее военные власти, неразумно. Вокруг города много важных объектов, нас могут обстрелять чем угодно, вплоть по ракет с ядерными зарядами, если засекут. Но Мэмми лишь чирикнула:

— Я думаю, что все обойдется.

Действительно, обшилось, никто нас и не заметил. Она высадила нас на окраине, распрощалась и исчезла. Закона, воспрещающего ночные прогулки в скафандрах, да еще с тряпичной куклой в руках, не существует, но зрелище это все равно непривычное, поэтому первый же полицейский патруль доставил нас в участок. Дежурный позвонил Крошкиному отцу, и через двадцать минут мы уже сидели в его кабинете, пили какао и разговаривали.

Крошкину маму чуть не хватил удар. Слушала она нас с раскрытым ртом, то и дело восклицала: «Невероятно, невероятно», пока профессор Рейсфелд не попросил ее либо перестать охать, либо идти спать. Но она не виновата. Еще бы: дочка исчезает на Луне, все уже уверены, что она погибла, и вдруг чудом возвращается на Землю. Профессор Рейсфелд поверил нам сразу. Так же, как Мэмми обладала даром «понимания», он обладал даром «восприятия». И когда возникали новые факты, охотно отбрасывал старые теории и представления, которые опровергались новыми данными.

Он тщательно изучил Кроткий скафандр, попросил ее включить поле шлема, направил на него свет настольной лампы, чтобы увидеть эффект светонепроницаемости, и все это проделал очень серьезно. Потом потянулся к телефону.

— Нужно срочно вызвать Дарио.

— Прямо среди ночи, Курт?

— Да, Джанис. Армагеддон не будет ждать открытия конторы.

— Профессор Рейсфелд?

— Да, Кип?

— Может, вам лучше посмотреть все остальное, прежде чем звонить?

— Что остальное?

Я извлек из карманов «Оскара»: два маяка — по одному на каждого из нас, листы металлической «бумаги», исписанные уравнениями, две «счастливые штучки», две серебристые сферы. По пути домой мы остановились на Веге V, где провели большую часть времени под своего рода гипнозом, пока профессор Джо с еще одним ученым выкачивали из нас все, что мы узнали о земной математике. И вовсе не для того, чтобы у нас научиться — вот еще! Они лишь хотели усвоить язык наших математических символов, от векторов и радикалов до замысловатых знаков, применяемых в высшей физике, чтобы можно было кое-чему обучить нас, результаты были изложены на логических листах. Прежде всего, я показал профессору Рейсфелду маяки:

— Мы теперь включены в участок Мэмми. Она велела пользоваться маяками в случае крайней необходимости.

Мэмми будет находиться поблизости, не более чем в тысяче световых лет от нас. Но она услышит зов, где бы она ни была.

— Вот как, — профессор посмотрел на мой маяк. Он был намного аккуратнее и меньше размером, чем тот, который Мэмми танком смастерила на Плутоне. — Может, осмелимся разобрать его?

— Он содержит огромный заряд энергии. Взорвется еще, чего доброго.

— Да, весьма вероятно, — профессор с сожалением протянул маяк мне обратно.

Объяснить, что такое «счастливые штучки», невозможно. Они похожи на маленькие абстрактные скульптурки, которые следует воспринимать не только зрительно, но и осязательно. Моя казалась обсидиановой, но была теплой и мягкой. Крошкина больше походила на нефрит. Для получения желаемого эффекта следует приложить ее к голове. Я дал свою профессору Рейсфелду, и на лице его появилось благоговейное выражение. Я знал, какой эффект они производят, любовь и ласка Мэмми окружают тебя, тебе тепло, ты ничего не боишься и чувствуешь себя понятым.

— Она любит тебя, — сказал профессор. — Эта штучка предназначалась не для меня. Извини.

— О нет, она любит и вас тоже.

— Что?

— Она любит всех маленьких пушистых беспомощных щенков. Потому-то она и Мэмми.

Я даже не понял, как это у меня сорвалось с языка, но профессор не обиделся.

— Так ты говоришь, она сотрудник полиции?

— Скорее — детской комнаты. С ее точки зрения, мы живем в трущобном, весьма опасном районе. Иногда ей приходилось прибегать к мерам, которые ей не по вкусу. Но она — хороший работник, а кто-то ведь должен выполнять и неприятные обязанности. Она не увиливает от исполнения своего долга.

— Да, она увиливать не будет.

— Хотите попробовать еще?

— Тебе не жалко?

— Нет, что вы, она же вечная.

Он приложил «штучку» к виску, и на лице его снова появилось счастливое выражение. Посмотрев на Крошку, уснувшую прямо за столом, он сказал:

— Знай я, что, с одной стороны, о дочке заботится Мэмми, а с другой — ты, я бы беспокоиться не стал.

— Мы действовали коллективно, — объяснил я. — И ни за что не справились бы без Крошки. Она девочка с характером.

— Порой его даже слишком много.

— Иногда именно избыток и необходим. Вот эти шары содержат информацию. У вас есть магнитофон, профессор?

— Разумеется.

— Их надо переписать на пленку, потому что они разового действия. Молекулы после прослушивания снова приходят в хаотическое состояние.

Затем я показал профессору математическую бумагу. Я пытался прочесть ее сам, но меня хватило всего на две строчки, а потом узнал кое-где отдельные знакомые знаки.

Профессор Рейсфелд прочитал наполовину первую страницу и поднял голову:

— Пойду-ка я позвоню.

На рассвете взошла Луна, и я пытался определить, где находится станция Томба. Крошка спала на диване отца, закутанная в его купальный халат, сжав в руках мадам Помпадур. Профессор пытался отнести ее в постель, но она проснулась и заупрямилась так, что он уложил ее обратно. Профессор жевал пустую трубку и слушал, как шарообразная кассета мягко шептала в его магнитофон. Время от времени он задавал мне какой-нибудь вопрос, и я отвечал, очнувшись от дремоты.

В противоположном углу кабинета сидели у доски профессор Гиами и доктор Брук, испещряя доску новыми формулами, стирая написанное, споря без остановки над листами металлической бумаги. Брук был похож на водителя сломавшегося грузовика, а Гиами — на разъяренного Иунио. Оба были взволнованы, но доктора Брука выдавало лишь подергивание щеки, а Крошкин папа объяснил мне, что тик доктора Брука является верным признаком предстоящего нервного расстройства, но не у него, а у других физиков.

Через два дня мы все еще находились в кабинете. Профессор Рейсфелд побрился, чем резко отличался от остальных. Я поспал немного и один раз ухитрился даже принять душ.

Я хотел уехать домой сразу, как только передам им все материалы, но профессор Рейсфелд попросил меня задержаться, потому что должен был приехать Генеральный секретарь Федерации. Пришлось остаться. Домой звонить не стал. Зачем расстраивать родителей лишний раз? Я бы, конечно, предпочел сам поехать в Нью-Йорк, но профессор Рейсфелд пригласил его сюда; и я начал понимать, что самые важные люди не могут не считаться с его приглашениями.

Генеральный секретарь, мистер ван Довенюк, оказался стройным высоким человеком. Пожав мне руку, он спросил:

— Насколько я понимаю, вы сын доктора Сэмюэла Рассела?

— Вы знаете моего отца, сэр?

— Встречались когда-то в Гааге.

Доктор Брук повернулся ко мне, а когда Генеральный секретарь вошел в комнату, то ему он лишь небрежно кивнул:

— Ты — парень Сэма Рассела?

— И вы тоже его знаете?

— Еще бы. Он же автор блестящего труда «К вопросу о статистической обработке неподробных данных».

Я никогда не имел понятия ни о том, что папа написал такую книгу, ни о том, что он был знаком с высшим должностным лицом Федерации. Иногда мне кажется, что папа очень эксцентричный человек.

Мистер ван Довенюк подождал, когда ученые оторвутся от доски глотнуть воздуха, и спросил:

— Что-нибудь существенное, господа?

— Угу, — буркнул Брук.

— Блеск, да и только, — согласился Гиами.

— Что именно?

— Ну… — Д-р Брук ткнул пальцем в одну из строчек на доске.

— Сказать пока не могу, но похоже на антигравитацию. А Гиами уверяет, что, если развернуть принцип на девяносто градусов, мы получим формулу путешествия во времени.

— Совершенно верно!

— Но если он прав, то энергии нужно столько, что потребуется еще одна звезда. Хотя… — Брук впился взглядом в нацарапанные им на доске строчки. — Весьма возможно разработать энергоблок, который влезет в ваш жилетный карман, а энергии давать будет больше, чем реактор в Брисбене.

— Это действительно возможно?

— Расспросите своих внуков, когда они подрастут. Раньше не получится, — проворчал Брук.

— Чем вы там расстроены, доктор Брук? — спросил мистер ван Довенюк.

Теперь Брук зарычал:

— Небось, все засекретите? А я засекреченной математики на дух не переношу. Это позор!

Я навострил уши. Я ведь объяснял Мэмми все эти дела с секретностью, но своими объяснениями лишь шокировал ее. Я говорил, что Федерация должна хранить секреты, важные для ее безопасности, но она отказывалась меня понимать.

— Я тоже не сторонник секретности в науке, — ответил Бруку Генеральный секретарь. — Но вынужден с ней считаться.

— Я так и знал, что вы это скажете!

— Одну минуту. Являются ли эти сведения собственностью правительства США?

— Разумеется, нет!

— Не принадлежат они и Федерации. Итак, вы продемонстрировали мне интересные математические сведения. Но не могу же я вам запретить их публиковать. Они ваши.

— Нет, — покачал головой Брук. — Не мои, — он указал на меня. — Его.

— Понятно. — Генеральный секретарь посмотрел на меня. — Как юрист могу сказать вам следующее, молодой человек. Если вы желаете опубликовать эти данные, никто не сможет помешать вам это сделать.

— Но они не мои, я всего лишь доставил их.

— Все равно, кроме вас, никто не может на них претендовать. Хотите ли вы их опубликовать, подписав, скажем, совместно с этими господами?

У меня сложилось впечатление, что ему очень хотелось увидеть эти данные опубликованными.

— Конечно. Но третьим именем должно стоять не мое, а… — я запнулся. Не подписывать же работу нотами? — Ну, скажем, доктора Мэм Ми.

— Кто же это?

— Веганка. Но мы можем выдать ее имя за китайское.

Генеральный секретарь продолжал задавать вопросы и прослушивать записи. Затем заказал разговор с Луной. Я знал, что это давно возможно, но никогда не думал, что доведется присутствовать при таком телефонном разговоре самому.

— Генеральный секретарь… да, начальника базы, пожалуйста… Джим?.. Ничего не слышу… Джим, ты иногда проводишь учения… Я звоню неофициально, но не проверил ли бы ты долину… — Он обернулся ко мне, — я быстро ответил; «Долину сразу за хребтом к востоку от станции Томба». Совет Безопасности ничего не знает, это так, между нами. Но если ты устроишь там маневры, очень тебе советую послать большой отряд с оружием. Там могут встретиться гадюки, к тому же хорошо замаскированные. Ну, скажем, интуиция. Да, дети чувствуют себя прекрасно, и Беатриса тоже. Я позвоню Мэри, скажу ей, что беседовал с тобой.

Генеральный секретарь попросил меня оставить ему мой адрес, но я не мог сказать, когда окажусь дома, потому что не знал, как буду туда добираться, В общем, я собирался голосовать на шоссе, но не хотел признаваться в этом. У мистера ван Довенюка поползли вверх брови.

— Полагаю, что мы должны подбросить его домой, а, профессор?

— Это лишь часть того, что мы ему должны.

— Рассел, я понял из магнитной записи, что вы хотите стать космическим инженером.

— Да, сэр, то есть мистер Генеральный секретарь.

— Вы не подумывали заняться юриспруденцией? В космосе ведь много инженеров, но мало юристов. А они нужны везде. Человек, хорошо изучивший космические законы, всегда найдет себе достойное место.

— Почему бы ему не овладеть обеими профессиями? — предложил Крошкин папа. — Не нравится мне эта современная сверхспециализация.

— Хорошая мысль, — согласился Генеральный секретарь. — Тогда он мог бы диктовать свои условия.

Я уже хотел сказать, что меня больше тянет к электронике, как вдруг понял, чем именно хотел бы заняться.

— Не думаю, что две профессии сразу будут мне под силу.

— Не говори глупости, — резко ответил профессор Рейсфелд.

— Не буду, сэр. Но я хочу заняться скафандрами. У меня есть кое-какие идеи по их усовершенствованию.

— Насколько я помню твой рассказ, тебе отказали в приеме во все хорошие колледжи. Так… — профессор Рейсфелд побарабанил пальцами по столу. — Ну не глупо ли, мистер Генеральный секретарь? Парнишке легче попасть в Магеллановы облака, чем в колледж.

— Так что ж, профессор, поднажмем?

— Минуточку, — профессор снял трубку. — Сузи, дайте мне директора Массачусетского технологического института. Знаю, что праздник… А мне плевать, в Бомбее он или в своей постели… Вот и умница. — Он повернулся к нам. — Ничего, она его найдет.

Я смутился. Кто же откажется там учиться? Но денег на это нужно…

Зазвонил телефон.

— Привет, говорит профессор Рейсфелд. В прошлый раз на вечере встречи ты вырвал у меня обещание предупреждать тебя каждый раз, когда у Брука начнется тик. Держись за кресло, я насчитал двадцать один раз в минуту. Да, рекорд… Спокойно, спокойно, никого из твоих я и на порог не пущу, пока не получу от тебя свой кусок мяса. А если ты заведешь свою пластинку о свободе и праве на информацию, я повешу трубку и позвоню в университет Беркли… Да нет, ничего особенного, всего лишь стипендию на четыре года, плюс всю стоимость обучения и содержания… Да не кипятись ты, ради Бога, что, у тебя фондов нет? Ну, так подчисть бухгалтерские книги… Нет, никаких намеков. Покупай кота в мешке, а то твоих ребят вообще не пущу… Что-что? Ну, точно, я тоже растратчик, а ты разве не знал? Погоди, — профессор обернулся ко мне. — Ты посылал заявление?

— Да, сэр, но…

— Подними дело в приемной комиссии. Клиффорд Рассел. Пошли ему вызов на домашний адрес… Что? Да, готовь группу… Одно скажу — такого в истории не было, с тех пор как Ньютона стукнули яблоком по голове. Это точно, я шантажист, а ты кабинетная крыса. Когда наукой-то займешься? Пока.

Он повесил трубку.

— Вопрос решен. Слушай, Кип, я одного ие пойму — зачем этим червелицым понадобился именно я.

Я не знал, как объяснить ему. Только вчера он сам говорил мне, что занимался сопоставлением и анализом различных, не связанных между собой сведений: о неопознанных летающих объектах, развитии космонавтики, о многих необъяснимых происшествиях. Такой человек, как он, своего всегда добьется и заставит себя слушать. Если у него и был недостаток, так это скромность, которую от него совсем не унаследовала Крошка.

Скажи я ему, что его интеллектуальное любопытство заставило понервничать тех космических пиратов, он только посмеялся бы. Поэтому я ответил:

— Они так и не сказали нам, сэр. Но я думаю, что они считали вас достаточно важным человеком.

Мистер ван Довенюк поднялся со стула.

— Ну что же, Рассел, вопрос о вашем образовании решен. Если я вам понадоблюсь, позвоните мне.

После его ухода я пытался поблагодарить профессора.

— Я рассчитывал заработать денег на учебу, сэр, прежде чем снова начнутся занятия.

— Это за оставшиеся-то две с половиной недели? Брось, Кип.

— Я имею в виду весь оставшийся год…

— Зачем же тебе год пропускать?

— Но я ведь все равно опоздал… — И вдруг я обратил внимание на зелень в саду. — Профессор… какое сегодня число?

— То есть как, какое?

Профессор выплеснул мне в лицо стакан воды.

— Ну как, пришел в себя?

— Пожалуй, да… Но мы же путешествовали несколько недель!

Ты слишком много пережил, Кип, чтобы волноваться из-за такой ерунды. Можешь обсудить вопрос с близнецами, — он кивнул в строну Гиами и Брука. — но все равно ничего не поймешь. Я, во всяком случае, пока не понял.

Когда я уезжал, миссис Рейсфелд расцеловала меня на прощание, Крошка разревелась, а мадам Помпадур попрощалась с «Оскаром», лежащим на заднем сиденье. В аэропорт профессор Рейсфелд решил отвезти меня сам.

По дороге он заметил:

— Крошка очень хорошо к тебе относится.

— Надеюсь, что да.

— А ты к ней? Или я нескромен?

— Хорошо ли я к ней отношусь! Еще бы! Она спасла меня от смерти раз пять, не меньше.

— Ты и сам заслужил не одну медаль за спасение утопающих.

Я поразмыслил над этим.

— Сдается мне, что я портил все, за что брался. Но она меня все время выручала, да и везло ей просто невероятно.

Я даже задрожал при одном воспоминании о том, как едва не угодил в суп.

— «Везение» — сентиментальное слово, — ответил профессор. — Ты считаешь невероятным везением то, что оказался на поле в скафандре, когда моя дочь звала на помощь. Но это не везение.

— Но что же это тогда?

— Почему ты принимал ее волну? Потому, что был скафандре. Почему ты был в скафандре? Потому, что всеми силами стремился в космос. И когда ее корабль послал сигналы, ты ответил. Если это «везение», то спортсмену «везет» каждый раз, когда он попадает ракеткой по мячу. «Везение» всегда лишь результат тщательной подготовки, Кип. А «невезение» — следствие разболтанности и лени. Ты сумел убедить Суд, который древнее рода человеческого, что ты и твое племя заслуживаете спасения, случайно ли это?

— По правде говоря, я психанул и чуть было все не испортил. Просто очень уж мне надоело, что мной все время помыкают.

— Лучшие страницы истории написаны теми людьми, которым надоело, что ими «помыкают». — Он нахмурился.

— Я рад, что тебе нравится Крошка. У нее интеллект двадцатилетнего человека, а темперамент шестилетнего ребенка, и это, как правило, настраивает против нее людей. Поэтому я и рад, что она нашла себе друга, превосходящего ее умом.

У меня даже челюсть отвисла.

— Но, профессор, Крошка ведь намного умнее меня. Она то и дело оставляла меня в дураках!

Он глянул на меня.

— Она оставляет меня таким уже несколько лет, а отнюдь не глуп. Тебе не следует недооценивать себя, Кип.

— Но это правда!

— Ты так считаешь? Если один человек, величайший специалист в области математической психологии. Человек, всю жизнь делавший только то, что считал нужным, он даже сумел вовремя уйти в отставку, а это крайне трудно сделать, когда на тебя большой спрос. Так вот, этот человек женился на самой блестящей своей студентке. Сомневаюсь, чтобы их сын был глупее моей дочки.

До меня не сразу дошло, что речь идет обо мне. А потом, я просто не знал, что отвечать. Многие ли дети считают своих родителей гениями? Во всяком случае, не я.

— Крошка очень трудная личность, — продолжал профессор. — Ну, вот и аэропорт. Когда отправишься в институт, не забудь заехать к нам. И приезжай, пожалуйста, на день Благодарения; на Рождество ты ведь, безусловно, поедешь домой?

— Спасибо, сэр, обязательно.

— Вот и хорошо.

— Кстати, Насчет Крошки. Если она будет чересчур буянить, то не забывайте про маяк. Мэмми с ней справится.

— Что ж, полезная идея.

— Крошке еще ни разу не удавалось провести Мэмми, хотя она и пробовала. Да, я совсем забыл. Кому можно об этом рассказывать? Не о Крошке, разумеется, а обо всей этой истории?

— А разве не понятно?

— Сэр?

— Рассказывай кому угодно. У тебя сразу пропадет всякое желание делать это, потому что почти никто тебе не поверит.

Домой я летел реактивным самолетом — быстрая все-таки машина! Обнаружив, что вся моя наличность состоит из доллара шестидесяти семи центов, профессор Рейсфелд настоял на том, чтобы я взял у него десять долларов, так что, когда мы прилетели, я подстригся на автобусной остановке и смог купить два билета до Сентервилля, чтобы не сдавать «Оскара» в багажник, где его могли повредить. Стипендия в Массачусетсом технологическом институте больше всего порадовала меня тем, что «Оскара» не придется продавать, хотя теперь я и так не продал бы его ни за какие деньги.

Из-за «Оскара» водитель остановил автобус прямо у нашего дома — уж больно неудобно было бы его тащить от станции. Я пошел в сарай, повесил «Оскара» на его стойку, сказал, что зайду позже, и вошел в дом с заднего крыльца. Мамы не было видно, папа сидел у себя в кабинете. Он поднял глаза от книги.

— Привет, Кип.

— Привет, пап.

— Как путешествовал?

— Видишь ли, я не попал на озеро.

— Я знаю. Звонил профессор Рейсфелд, он все мне рассказал.

— А… а… В целом попутешествовал очень неплохо.

Я заметил, что он держит на коленях том энциклопедии «Бштанника», раскрытой на статье «Магелланово облако». Папа поймал мой взгляд.

— Никогда не доводилось их видеть… — сказал он с сожалением. — Была однажды возможность, да все времени найти не мог, если не считать одной облачной ночи.

— Когда это, папа?

— Еще до твоего рождения, в Южной Америке.

— А не знал, что ты там бывал.

— Приходилось. По заданию правительства. Hо об этом не принято рассказывать. Красивые они?

— Да не очень-то. — Я снял с полки другой том энциклопедии и нашел Туманность Андромеды. — Вот где по-настоящему красиво.

— Да, прекрасно, должно быть, — вздохнул отец.

— Невероятная красота. Я тебе все расскажу подробно, у меня и магнитофонная пленка есть.

— Не к спеху. Ты ведь устал. Триста тридцать три тысячи световых лет — расстояние приличное.

— Нет, что ты, ровно в два раза меньше.

— Я имею в виду оба конца.

— Но мы вернулись обратно не тем же путем.

— То есть как?

— Не знаю даже, как объяснить, но когда эти корабли совершают прыжок, любой прыжок, путь обратно и есть долгий путь вокруг. Корабль летит прямо вперед, пока снова не оказывается в исходной точке. Ну, не совсем «прямо вперед», потому что пространство изогнуто, но настолько прямо, насколько возможно.

— Гигантский космический круг?

— Ну да. Круговой путь по прямой линии.

— Н-да. — Он задумался. — Кип, а какое расстояние охватывает этот круг Вселенной?

— Я спрашивал, папа, но не понял ответа. Мэмми сказала мне тогда: «Какое может быть «расстояние», там, где, нет ничего?» Это вопрос не столько расстояния, сколько состояния. Мы не летели, мы просто перемещались.

— Да, неразумно выражать математические вопросы словами, следовало бы мне это знать, — упрекнул себя отец.

Я уже хотел было посоветовать ему обратиться к доктору Бруку, как вошла мама:

— Здравствуйте, мои дорогие!

На секунду мне показалось, что я слышу Мэмми. Мама поцеловала отца, потом меня.

— Хорошо, что ты уже дома, милый.

— М-да… — Я обернулся к отцу.

— Она все знает.

— Да, — сказала мама тепло. — Я не боюсь, когда мой взрослый мальчик отправляется в путь куда бы то ни было, лишь бы он благополучно возвращался домой. Я ведь знаю, что ты всегда дойдешь туда, куда захочешь, — она потрепала меня по щеке. — И я всегда буду гордиться тобой.

Следующим утром, во вторник, я пришел на работу очень рано. Как и предполагал, моя стойка находилась в ужасном состоянии. Надев свой белый фартук, я быстро принялся наводить порядок. Мистер Чартон говорил по телефону. Повесив трубку, он подошел ко мне.

— Хорошая была поездка, Кип?

— Очень, мистер Чартон.

— Кип, я хотел спросить тебя кое о чем. Ты все еще хочешь полететь на Луну?

Я чуть не подпрыгнул. Да нет, не может он ничего знать. И поскольку Луны я толком так и не увидел, мне, конечно же, хотелось побывать там еще раз, но только уже не в такой спешке,

— Да, сэр. Но прежде всего колледж.

— Я именно об этом и говорю. Видишь ли… Детей у меня ведь нет. Так что, если нужны деньги, скажи мне.

Он намекал раньше на фармацевтическую школу, но ни о чем подобном и речи не было. А только вчера вечером папа сознался, что еще в тот день, когда я родился, оформил мне страховку на учебу, но никогда ничего мне не говорил, чтобы посмотреть, чего я сумею добиться своими силами.

— О, мистер Чартон, большое спасибо! Это очень любезно с вашей стороны!

— Я всецело одобряю твое стремление учиться.

— В общем-то, у меня уже все улажено, сэр, но когда-нибудь мне может понадобиться занять денег.

— А можешь и не занимать. Дай мне знать. — Он отошел в сторону, заметно расстроившись.

Я работал, и мне было хорошо и тепло. Иногда я трогал рукой «счастливую штучку», лежащую в кармане. Вчера я дал ее маме и отцу, попросил приложить ее ко лбу. Мама заплакала, а отец сказал торжественно: «Я начинаю понимать, Кип». Я решил как-нибудь при случае дать ее мистеру Чартону, но нужно придумать, как это сделать. Стойку я надраил до блеска, потом проверил кондиционер. Сегодня он работал нормально.

После полудня заявился Туз Квиттл и плюхнулся на табуретку.

— Здоров, космический пират! Что слышно от Галактических баронов? Ик-ик-ик!

Интересно, что бы он сказал, ответь я ему все по правде? Прикоснувшись к «счастливой штучке», я спросил:

— Что закажешь, Туз?

— Как всегда, да поживее!

— Солодовый коктейль с шоколадом?

— Ты что, забыл? Встряхнись, юнец! Проснись наконец и возвращайся в реальный мир!

— Конечно, Туз, конечно.

Что толку заводиться с Тузом, если его видение мира не глубже поросячьей лужи?

Вошли две девушки, я подал им кока-колу, пока взбивался коктейль для Туза. Он спросил, ухмыляясь:

— Барышни, знакомы ли вы с командиром Кометой?

Одна из них прыснула. Ободренный Туз продолжал:

— Я его менеджер. Кому нужны подвиги, обращайтесь ко мне.

— «Имею скафандр — готов путешествовать…»

— Чтобы заработать на твоем шутовском балахоне, мы должны давить на все педали. Поэтому добавим: «Уничтожаю космических чудовищ! Специалист по Спасению планет—ставки по договоренности!» Годится?

— Нет, Туз, — покачал я головой.

— Это почему же? Ты что, выгоды своей не понимаешь?

— Давай разберемся. За спасение планет я не берусь, да и заказов на это не принимаю, просто спасаю, если уж так получается. Но я совсем не уверен, что стал бы сознательно спасать планету, на которой живешь ты!

Теперь прыснули обе девушки.

— Ишь ты, какой остроумный, — огрызнулся Туз. — Ты что, не знаешь, что клиент всегда прав/

— Всегда?

— Всегда! Заруби себе на носу и подавай мой коктейль, живо!

— Да, Туз, — я потянулся за стаканом, а он сунул мне тридцать пять центов. Я толкнул монетки обратно к нему через прилавок:

— Этот стакан за счет заведения, Туз.

И выплеснул коктейль ему в лицо.

Примечания

1. Непереводимая игра слов: «royalty» означает «члены королевской семьи», а также авторский гонорар.
2. «Цессна» — маленький легкий самолет.
3. Элиза — героиня романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».