Имею скафандр – готов путешествовать. Роберт Хайнлайн

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА 6

Мне бы наслаждаться небывалым романтическим приключением, но я был занят не меньше Элизы,[3] пересекающей реку по льду, а твари, которые того и гляди погонятся за нами по пятам, были куда хуже ищеек рабовладельцев. Я даже оглянуться не мог, потому что весь отдался тому, как удержаться на ногах. Я их не видел, был вынужден смотреть вперед и шагать на ощупь. Ноги не скользили, потому что почва была достаточно шершавой, камни, покрытые пылью или мелким песком, да и пятьдесят фунтов веса достаточно крепко прижимали ноги к ней. Я нес триста фунтов массы, ни на йоту не уменьшившейся из-за ослабления веса, это сказывается на твердо усвоенных на всю жизнь рефлексах. При малейшем повороте приходилось тяжело наклоняться вбок, потом назад, замедлять шаг, потом вперед, чтобы набрать темп.

Как долго ребенок учится ходить? Мне, новорожденному селениту, приходится учиться ходьбе во время форсированного марша, полуслепому и на полной скорости, на которую я способен. Так что времени на размышления и восторги у меня не осталось совсем.

Крошка взяла хороший темп и продолжала его наращивать. Поводок то и дело натягивался, и я отчаянно старался шагать быстрее и не упасть,

— Ты хорошо себя чувствуешь, Кип? — пропела Мэмми из-за спины. — У тебя очень озабоченный вид.

— Я… в полном… порядке… А вы?

— Мне очень удобно. Не выматывайся, дорогой!

— Ладно.

«Оскар» делал свое дело. Я начал потеть от напряжения и жаркого солнца, но клапан подбородком не нажимал, пока не увидел по индикатору цвета крови, что нуждаюсь в воздухе. Система функционировала отлично, и сказывались часы тренировок на пастбище. В скором времени я поймал себя на том, что теперь уже беспокоюсь в основном об острых камнях и рытвинах на пути.

До низких холмов мы добрались минут за двадцать. Крошка сбавила ход, забралась в расселину и остановилась. Когда я подошел, она прислонилась своим шлемом к моему.

— Как ты себя чувствуешь?

— Все в порядке.

— Мэмми, вы меня слышите?

— Да, милая.

— Вам удобно? Воздуха хватает?

— Да, да, наш Кип очень хорошо обо мне заботится.

— Отлично. Ведите себя хорошо, Мэмми, ладно?

— Обязательно, милая. — Она даже ухитрилась вставить добродушный смешок в свое чириканье.

— Кстати, о воздухе, — сказал я Крошке. — Давай-ка проверим твой. — Я попытался заглянуть ей в шлем. Она отпрянула, потом придвинулась снова.

— У меня все в порядке;

— Посмотрим. — Я сжал ее шлем обеими руками и обнаружил, что не вижу циферблата — на фоне солнечного света казалось, что я заглянул в темный колодец.

— Говори, что там у тебя, не хитри!

— Не лезь не в свое дело!

Я развернул ее кругом и посмотрел на датчики баллонов. Один стоял на нуле, другой был почти полон. Я снова прислонился к ее шлему.

— Крошка, — медленно спросил я. — Сколько миль мы прошли?

— Примерно мили три. А что?

— Значит, нам осталось еще миль тридцать.

— Не меньше тридцати пяти. Не дрейфь, Кип. Я знаю, что один баллон у меня пуст, я переключилась на полный еще до привала.

— Одного баллона на тридцать пять миль не хватит.

— Хватит, потому что другого все равно нет.

— Почему же, воздуха у нас много. И я придумаю, как перекачать его тебе.

Голова моя прямо кругом пошла, когда я начал вспоминать, что у меня есть на поясе из инструментов и что как можно приспособить,

— Ты отлично знаешь, Кип, что ни черта сделать не сможешь, так что лучше заткнись!

— В чем дело, милые? Почему вы ссоритесь?

— Мы не ссоримся, Мэмми, это Кип занудничает.

— Детки… детки…

— Это верно, Крошка, я не могу соединить запасные баллоны с клапанами твоего скафандра. Но я найду возможность перезарядить твой пустой баллон.

— Но… А как, Кип?

— Это уж мое дело. У тебя один баллон ведь все равно уже пустой, так что я попробую. Если не получится, мы ничего не теряем, если получится, то проблема решена.

— Сколько тебе потребуется времени?

— Если пойдет хорошо, десять минут, если нет — тридцать.

— Нет, не стоит пробовать, — решила она.

— Слушай, Крошка, не будь дур…

— Сам дурак! Пока мы не доберемся до гор, мы не сможем считать себя в безопасности. До гор я дойду. А там, где мы уже не будем на виду, как жуки на тарелке, можно и отдохнуть, и перезарядить мой баллон.

Она говорила дело.

— Ладно.

— Ты можешь идти быстрее? Если мы достигнем гор прежде, чем нас хватятся, они вряд ли сумеют нас найти. А если нет…

— Могу. Только вот чертовы баллоны мешают.

— Н-да. — Она задумалась. Потом спросила неуверенно: — Может, выбросишь один?

— Ни в коем случае! Я теряю равновесие. Я раз десять чуть не упал из-за них. Ты можешь перевязать их так, чтобы они не болтались?

— Конечно же.

Кончив возиться с баллонами, она сказала:

— Жаль, что оставила на двери свою жвачку, хоть она совсем уже изжеванная. В горле пересохло так, что хоть плачь.

— Выпей воды, только не очень много.

— Это не умная шутка, Кип!

— В твоем скафандре вообще нет воды?

— Дурак ты, что ли?

У меня даже челюсть отвисла.

— Но что же ты… — сказал я беспомощно. — Что же ты не наполнила резервуар перед уходом?

— Какой резервуар, о чем ты говоришь? Разве в твоем скафандре есть резервуар?

Я не знал, что ответить. У нее был туристический скафандр, специально сделанный для «живописных маршрутов по несравненному древнему лику Луны», которые рекламируются проспектами туристических фирм. Прогулки под присмотром проводников и не более получаса. Ясное дело, резервуар для воды в скафандре для такой прогулки не предусмотрен — кто-нибудь из туристов захлебнется еще или сосок от шланга откусит и утонет в собственном шлеме. Да без него и дешевле намного. И кто его знает, какими еще недостатками снабдила туристический скафандр подобная экономия? Меня это стало всерьез волновать: от конструкции скафандра зависела сейчас жизнь Крошки.

— Извини, я не знал, — смиренно ответил я. — Слушай, я что-нибудь придумаю и перекачаю тебе часть воды.

— Вряд ли получится. Но не беспокойся, за время, нужное, чтобы добраться до цели, я все равно не успею умереть от жажды. Чувствую я себя вполне нормально, просто жвачки хочется. Пошли?

— Пошли.

Холмы представляли собой всего-навсего гигантские складки лавы, мы миновали их довольно быстро, хотя из-за неровностей почвы приходилось идти осторожно. За холмами лежала равнина, которая казалась ровнее западного Канзаса и упиралась на горизонте в цепь гор, сверкающих на солнце и резко встающих на фоне черного неба, как картонные макеты.

Крошка остановилась, поджидая меня, потом прислонила свой шлем к моему.

— Все в порядке, Кип? Все в порядке, Мэмми?

— Спрашиваешь! Все хорошо, милая.

— Кип, когда они тащили меня сюда от перевала, курс был на восток и потом: восемь градусов на север. Я слышала, как они говорили, и сумела разглядеть карту. Значит, нам надо сейчас взять курс на запад и восемь градусов на юг, не считая, конечно, крюка, который мы дали до этих холмов, и мы окажемся в районе перевала.

— Молодец, — я вправду был восхищен. — Ты, случаем, не скаут, Крошка?

— Вот еще! Карту каждый дурак прочитает! — Голосок у нее был довольный — Я хочу сверить компасы. Как, у тебя, оказывается, нет компаса!

«Ну, знаешь, приятель, это нечестно, — запротестовал «Оскар». — На космической станции N 2 компас ни к чему, а о путешествии на Луну меня как-то не предупреждали».

Тогда я сказала вслух;

— Понимаешь, какое дело, Крошка. Мой, скафандр сделан для монтажа орбитальной станции. А на кой там компас? А о путешествии на Луну меня как-то не предупреждали.

— Не плакать же по этому поводу. Можешь ориентироваться по Земле.

— А твоим компасом воспользоваться нельзя?

— Вот глупый! Он же вделан в шлем. А ну-ка, одну минуточку! — Она повернулась лицом к Земле, кивая шлемом. Потом снова приблизилась ко мне. — Земля прямо на северо-восток. Значит, курс проходит на пятьдесят три градуса влево. Постарайся определиться. Земля, к твоему сведению, считается за два градуса.

— Я это знал, когда тебя еще на свете не было.

— Не сомневаюсь. Некоторым без форы никогда не отравиться.

— Тоже мне, умница нашлась!

— Ты первый нагрубил.

— Ладно, Крошка, извини! Оставим ссоры на потом. Я тебе дам фору на два укуса.

— Не нуждаюсь. А ты еще не знаешь, с кем связался. Ты и представления не имеешь, какая я противная.

— Уже имею.

— Детки! Детки!

— Извини, Крошка.

— И ты извини. Просто я нервничаю. Хоть бы дойти скорее!

— Хорошо бы! Дай-ка мне определиться по курсу. — Я начал отсчитывать градусы, приняв Землю за ориентир. — Крошка! Видишь вон тот острый пик? У которого вроде как подбородок выдается? Наш курс — на него,

— Дай-ка проверить, — она взглянула на компас, потом приблизила свой шлем к моему. — Молодец, Кип. Ошибся всего на три градуса вправо.

— Что, двинем? — гордо спросил я.

— Двинемся. Пройдем перевал, потом возьмем на запад, к станции Томба.

Десять миль, отделяющие нас от гор, мы прошагали довольно быстро. По Луне ходить нетрудно, если, конечно, попалось ровное место и вы научились сохранять равновесие. Крошка все наращивала и наращивала темп, пока мы не полетели длинными низкими прыжками, как страусы, и, скажу я вам, двигаться быстрее оказалось легче, чем медленней. Когда я как следует приноровился, единственной проблемой осталась возможность приземлиться на острый камень или в какую-нибудь яму или споткнуться.

Порвать скафандр я не боялся, я верил в прочность «Оскара». Но, упади я на спину, Мэмми придется туго.

Беспокоили меня и мысли о Крошке. По прочности ее дешевый костюм для туристических прогулок не шел с «Оскаром» ни в какое сравнение. О взрывной декомпрессии я читал так много, что никоим образом не желал увидеть ее наяву, тем более на примере маленькой девочки. Но предупредить ее по радио я не осмелился, хотя мы, весьма вероятно, уже были экранированы от Червелицего, а дернуть за веревку я тоже боялся — девочка могла упасть.

Постепенно равнина начала подниматься, и Крошка сбавила темп. Вскоре мы перешли на шаг, потом стали взбираться по каменистому склону. Споткнувшись, я упал, но приземлился на руки и сразу вскочил — притяжение в одну шестую земного имеет не только недостатки, но и свои преимущества. Мы добрались до вершины, Крошка завела нас за большие камни и прикоснулась своим шлемом к моему.

— Кто-нибудь дома есть? Как вы там оба?

— Все в порядке, милая, — пропела Мэмми.

— Порядок, — согласился я. — Запыхался только малость.

«Запыхался» — это не то слово, но если Крошка может, то и я могу.

— Можно здесь передохнуть и потом уже не так торопиться. Я просто хотела как можно быстрее убраться с открытого места, а здесь им нас нипочем не найти.

По-моему, она была права.

— Слушай, Крошка, давай-ка я перезаряжу твой бал лон.

— Попробуй.

Вовремя я об этом вспомнил: уровень воздуха в ее втором баллоне упал больше чем на треть; на том, что осталось, ей до станции Томба не дойти. Так что, перекрестившись, я принялся за работу.

— Вот что, подружка, развяжи-ка мне эту путаницу. Пока Крошка возилась с узлами веревки, я решил попить, но мне стало стыдно. Она, должно быть, уже язык жует, чтобы выдавить хоть немного слюны, а я так ничего и не придумал, чтобы перекачать ей воду. Резервуар моего скафандра встроен в шлем, и нет никакой возможности достать его, не отправив в процессе на тот свет и меня, и Мэмми.

Дожить бы мне только до того времени, когда стану инженером, уж я это все переделаю!

Потом я решил, что будет глупо не пить самому, если она не может. В конце концов, будущее нас всех может зависеть от того, удастся ли мне сохранить форму. Поэтому я выпил воду и съел три подслащенных молочных таблетки и одну соленую, а потом выпил воды еще. Мне сразу стало лучше, но я от души надеялся, что Крошка ничего не заметила. Она была очень занята разматыванием веревки, да и глубоко в чужой шлем все равно не заглянешь.

Я снял со спины Крошки пустой баллон, тщательно проверив перед этим, закрыт ли наружный стопорный клапан, в месте соединения воздушного шланга с шлемом должен быть односторонний клапан, но ее скафандру я больше не доверял, кто его знает, на чем его еще удешевили.

Положив пустой баллон рядом с полным, я посмотрел на них, выпрямился и придвинулся к ее шлему.

— Сними баллон с левой стороны на моей спине.

— Зачем, Кип?

— Не твое дело… — Я не хотел говорить, почему и зачем, потому что боялся возражений с ее стороны. Баллон, который я велел ей снять, содержал чистый кислород в отличие от всех остальных, заряженных смесью кислорода и гелия. Он был полон, если не считать скромной утечки из-за того, что я немного повозился с ним вчера в Сентервилле. Поскольку я никак не мог зарядить ее баллон полностью, самым лучшим выходом было зарядить его наполовину, но чистым кислородом.

Она сняла баллон с моей спины без всяких возражений.

Я занялся проблемой: как перекинуть давление из баллона в баллон, если у баллонов разные соединения. Выполнить задачу как положено я не мог, поскольку нужные инструменты находились четверти миллиона миль от меня или на станции Томба, что, впрочем, не составляло никакой разницы. Зато у меня был моток клейкой ленты. Согласно инструкции, «Оскар» оснащался двумя аптечками первой помощи. Что они должны содержать, я понятия не имел — инструкция приводила их номера по списку обязательного оборудования, входящего в комплект типового скафандра ВВС США. И поскольку я толком не знал, что окажется полезным в наружной аптечке скафандра: может быть, даже шприц, достаточно длинный и толстый, чтобы проколоть его, когда человеку срочно потребуется укол морфия, я набил ее, да и внутреннюю аптечку тоже, бинтами, индивидуальными пакетами и добавил моток пластыря. Вот на него я и надеялся.

Я оторвал кусок бинта, свел вместе разнокалиберные соединения баллонов и обмотал их: следовало обезопасить стык от клейкого вещества ленты, чтобы избежать потом перебоев в подаче воздуха. Затем тщательно и очень туго обмотал стык лентой, по три дюйма с каждой стороны и вокруг, — даже если ей удастся на несколько мгновений сдержать давление, все равно и ее, и сам стык будет раздирать изнутри дьявольски сильный напор. Чтобы этот напор не разнес соединение сразу же, я использовал весь свой моток.

Затем знаком попросил Крошку приблизить свой шлем к моему:

— Я открою полный баллон. Клапан на пустом баллоне уже открыт. Когда ты увидишь, что я закрываю клапан на полном, ты очень быстро закроешь клапан на втором баллоне. Ясно?

— Быстро закрыть свой клапан, когда ты закроешь свой. Ясно.

— Раз, Два. Три. Руку на клапан. Я сильно сжал обмотанные лентой соединения в кулаке.

Если его разорвет, я останусь без руки, но ведь если у меня не выйдет, Крошке долго не протянуть. Так что стиснул я его изо всех сил. Следя за обоими датчиками, я чуть-чуть приоткрыл клапан. Шланг дрогнул, стрелка, стоящая на «пусто», сдвинулась с места. Я открыл клапан полностью.

Одна стрелка начала смещаться влево, другая — вправо. Очень быстро обе дошли до отметок «наполовину полон».

— Давай! — крикнул я без всякой на то нужды и качал закрывать клапан. И почувствовал, что кое-как сделанный стык начал разъезжаться.

Шланги вылетели из моей руки, но газа мы потеряли ничтожно мало. Я понял, что все еще пытаюсь закрыть уже закрытый клапан. Крошка свой уже закрыла. Стрелки обоих датчиков замерли на отметках «наполовину полон». У Крошки теперь был воздух!

Я перевел дух и только сейчас понял, что все это время не дышал.

Крошка коснулась моего шлема своим и очень серьезно сказала:

— Спасибо, Кип.

— Аптека Чартона, мэм, образцовое обслуживание и без чаевых. Дай-ка мне размотать все хозяйство, потом навьючишь на меня баллон и пойдем дальше.

— Но ведь теперь тебе придется нести только один запасной баллон.

— Ошибаешься, Крошка. Нам, возможно, придется повторить этот трюк раз пять-шесть, пока не останется самая малость.

«Или пока не сдаст лента», — добавил я про себя. Самым первым делом я перемотал ленту обратно на катушку; и если вы считаете это легким занятием — в перчатках, да еще когда клей сохнет прямо на глазах, — попробуйте сами.

Несмотря на бинт, клей все же попал на соединительные трубки, когда разошлись шланги. Но он так быстро засох, что без труда скололся с патрубка-штыря. Соединительная резьба меня мало беспокоила, я не намеревался подсоединять ее к скафандру. Мы подсоединили перезаряженный баллон к скафандру Крошки, и я объяснил ей, что в нем чистый кислород.

— Сбавь давление и подавай смесь из обоих баллонов. Что показывает твой индикатор цвета крови?

— Я на него нарочно не смотрела.

— Дура! Хочешь откинуть копыта? Быстро нажми подбородком на клапан! Надо войти в нормальный режим!

Один баллон я навьючил на спину, второй же и баллон с чистым кислородом — на грудь, и мы снова двинулись вперед.

Земные горы предсказуемы, но лунные — нет. Мы уткнулись в расселину такую крутую, что спуститься можно было только по веревке, и я вовсе не был уверен, что мы сумеем потом вскарабкаться по противоположной стене. С крючьями и карабинами, без скафандров мы, может, без особого труда справились бы с такой стенкой где-нибудь в Рокки Маунтинз, но здесь…

Крошка неохотно повела нас назад. Спускаться по каменистому склону было куда как труднее, чем подниматься — я пятился на четвереньках, а Крошка страховала меня сверху. Я попытался проявить героизм и махнуться ролями: и у нас вспыхнул бурный спор.

— Да перестань ты изображать из себя могучего рыцаря и прекрати свои отважные глупости, Кип! Ты несешь четыре баллона и Мэмми, ты тяжелый, а я легкая и цепкая, как горный козел.

Я сдался. Спустившись, она прислонилась ко мне шлемом.

— Кип, — сказала она, нервничая, — я не знаю, что делать,

— А что случилось?

— Я взяла немного южнее того места, где проходил краулер. Не хотела проходить перевал там же, где и он. Но теперь мне начинает казаться, что другого прохода-то и нет.

— Надо было сразу мне сказать.

— Но я же хотела сбить их со следа! Ведь туда, где проходил краулер, они ринутся в первую очередь!

— Н-да, верно. — Я взглянул на преграждающий нам путь хребет. На картинках и фотографиях лунные горы кажутся грозными, острыми и высокими. Когда же смотришь на них сквозь окуляры скафандра, они выглядят просто недоступными.

Я снова склонился к шлему Крошки:

— Можно было бы найти другой путь, располагай мы временем, воздухом и ресурсами хорошо подготовленной экспедиции. Придется идти по маршруту краулера. Где он?

— По-моему, надо взять северней.

Мы пошли на север, к подножию холмов, но путь оказался трудным и долгим. В конце концов пришлось идти к краю равнины. Это заставило нас понервничать, но приходилось рисковать. Шли мы быстро, но не бежали, боясь пропустить следы краулера. Я начал считать шаги и, досчитав до тысячи, дернул веревку. Крошка остановилась, я прислонился к ней шлемом:

— Мы прошли полмили. Как, по-твоему, далеко нам еще? Может быть, мы проскочили?

Крошка посмотрела на горы.

— Сама не знаю, — созналась она. — Ничего не узнаю,

— Мы не заблудились?

— Следы должны быть где-то впереди. Но мы уже прошли довольно много. Ты хочешь повернуть назад?

— Я не знаю дороги даже до ближайшей почты.

— Что же делать?

— Думаю, надо идти вперед, пока ты окончательно не удостоверишься, что прохода дальше быть не может. Ты ищи проход, а я буду искать следы краулера. Потом, когда ты поймешь, что мы зашли слишком далеко, мы повернем. Мы не имеем права позволить себе рыскать из стороны в сторону, как собака, потерявшая след зайца.

— Хорошо.

Я отсчитал уже две тысячи шагов, очередную милю, когда Крошка остановилась.

— Кип! Дальше прохода быть не может. Горы становятся все выше и выше.

— Ты уверена? Подумай как следует. Лучше пройти еще пять миль, чем не дойти самую малость.

Она колебалась. Когда мы прислонились друг к другу шлемами, она так прижалась лицом к окулярам, что я видел, как она нахмурилась. Наконец она ответила:

— Его нет впереди, Кип!

— Что ж, тогда идем обратно! «Вперед, Макдуф, и будь проклят тот, кто первый крикнет: «Хватит, стой!»

— «Король Лир».

— «Макбет». Спорим?

Следы краулера мы нашли, прошагав обратно всего полмили — в первый раз я их не заметил. Они отпечатались на голом камне, едва припорошенном пылью; когда мы шли вперед, солнце светило мне через плечо, и следы гусениц были еле заметны — я их и во второй раз чуть не пропустил.

Они уходили с равнины прямо в горы.

В жизни нам не пересечь бы гор, не пойди мы по следам краулера; первоначальный план Крошки строился на одном лишь детском энтузиазме. Это ведь была не дорога, просто местность, проходимая для гусениц краулера. Попадались и такие места, где даже краулер не мог пройти, не проложив себе путь выстрелами лазерной пушки. Сомнительно, чтобы эту козью тропу прорубили Толстяк и Тощий, они не производили впечатления любителей поработать. Должно быть, здесь потрудилась одна из изыскательских партий. Попробуй мы с Крошкой пробить новую дорогу, мы здесь бы и остались экспонатами, в назидание туристам.

Но где пройдет гусеничный вездеход, там проберется и человек. Не прогулка, разумеется: вниз, вверх, вниз, вверх, да еще гляди, куда ступаешь, и следи за плохо держащимися неустойчивыми камнями. Иногда мы спускали друг друга на веревке, в общем, поход был утомителен и скучен.

Когда запас кислорода у Крошки подошел к концу, мы остановились, и я снова уравнял давление, сумев на этот раз зарядить ее баллоны всего лишь на четверть — ситуация, как у Ахиллеса с черепахой. Я до бесконечности мог продолжать перекачивать ей половину того, что будет оставаться, если, конечно, лента выдержит.

Она уже изрядно поизносилась, но давление упало наполовину, и я сумел сдерживать наконечники вместе, пока мы не закрыли клапаны.

Мне-то пришлось не так уж плохо: у меня были вода, пища, таблетки и декседрин. Последний оказался огромным подспорьем — каждый раз, когда я чувствовал, что слабею, я глотал половину живительной таблетки. Но бедная Крошка держалась лишь на воздухе и мужестве.

У нее не было даже такой охладительной системы, как у меня. Поскольку она использовала более обогащенную смесь, чем я, ведь один из ее баллонов содержал чистый кислород, ей не требовался столь же интенсивный приток воздуха, чтобы поддерживать нужный индекс цвета крови, и я предупреждал ее, чтобы она не использовала ни на йоту больше воздуха, чем необходимо; расходовать воздух для охлаждения она вообще не могла, он нужен был ей для дыхания.

— Да знаю я, Кип, знаю, — ответила она раздраженно. — У меня стрелка еле-еле стоит на красном. Что я, дура, по-твоему?

— Просто хочу, чтобы ты дошла.

— Ладно, только брось со мной общаться, как с ребенком. Знай переставляй себе ноги, а я сама справлюсь.

— Не сомневаюсь!

Что же до Мэмми, то она всегда отвечала, что с ней все в порядке, и дышала тем же воздухом, что и я (немножко уже использованным), но откуда же мне знать, что ей хорошо, а что плохо? Провиси человек целый день вниз головой, зацепившись за пятки, он умрет; однако для летучей мыши это сплошное удовольствие, а ведь мы с этими млекопитающими вроде родственники.

Мы с ней разговаривали по пути. Ее песни на меня действовали так же, как на боксера вопли его болельщиков. Бедная Крошка даже такой помощи была лишена, за исключением остановок, когда прижималась своим шлемом к моему: мы все еще не решались пользоваться радио, даже в горах боялись привлечь к себе внимание.

Мы снова остановились, и я перекачал Крошке одну восьмую баллона. Лента после операции пришла в состояние настолько плачевное, что я сильно усомнился, выдержит ли она еще одну перекачку. Поэтому я предложил:

— Крошка, может, ты пока подышишь одним баллоном, в котором смесь гелия с кислородом? Вытяни его до конца, а я пока понесу твой кислородный баллон, чтобы ты могла экономить силы.

— У меня все в порядке.

— Но ведь с более легкой нагрузкой у тебя уйдет меньше воздуха.

— Тебе нужны свободные руки. А вдруг оступишься?

— Я же его не в руках понесу. Мой правый баллон уже пуст. Я его выброшу. Помоги мне заменить его на твой, и у меня снова будет четыре баллона, я просто сохраню равновесие.

— Конечно, помогу. Но я вполне могу нести два баллона, правда, Кип, вес ничего не значит. И если я истощу свою смесь, чем же я буду дышать, когда ты будешь перезаряжать мой кислородный баллон в следующий раз?

Я не хотел говорить ей, что испытывал сомнения относительно следующей перезарядки.

— Хорошо, Крошка.

Она помогла мне переместить баллоны, пустой мы сбросили в черную пропасть и продолжали путь. Я не знаю даже, как долго и как далеко мы шли, казалось, что идем уже не первый день, хотя какие там дни с нашим запасом воздуха! Проходя по тропе милю за милей, мы поднялись не меньше чем тысяч на восемь футов. Высоту в горах определить трудно, но я видел горы, высота которых мне известна. Поглядите сами — первый хребет к востоку от станции Томба.

Изрядный подъем даже при одной шестой силы тяжести. Путь казался бесконечным, потому что я не знал, ни сколько мы прошли, ни сколько нам еще идти. У нас у обоих были часы, но под скафандрами. Шлем обязательно должен иметь встроенные часы. Я мог бы определить гринвичское время на Земле, но не имел для этого достаточно опыта, да Земли большей частью и видно не было, так глубоко мы зашли в горы; к тому же я толком не помнил, в какое время мы покинули корабль.

Есть еще одна вещь, которой обязательно, следует снабдить скафандры — зеркало заднего обзора. Кстати, если займетесь оборудованием, обязательно добавьте оконце на подбородке, чтобы видеть, куда ступаете. Но из них двух я бы выбрал зеркало заднего обзора. Сейчас за спину никак не глянешь, если не повернешься всем телом. Каждые несколько секунд мне хотелось взглянуть назад, но я не мог себе позволить такого усилия. Всю эту кошмарную дорогу мне то и дело казалось, что они гонятся за нами по пятам, то и дело я ожидал, что змееподобная рука опустится мне на плечо. Я напряженно прислушивался к шагам, которых в вакууме все равно не услышишь.

Покупая скафандр, обязательно заставьте изготовителя снабдить его зеркалом заднего обзора. Даже если за вами не гонится Червелицый, все равно приятного мало, если вдруг из-за вашей спины вынырнет даже ваш лучший друг. Да, еще, если соберетесь на Луну, захватите с собой зонтик от солнца. «Оскар» старался изо всех сил, и фирма «Йорк» отлично сделала кондиционер, но ничем не смягченные солнечные лучи жгут немилосердно, а я, так же, как и Крошка, не осмеливался расходовать воздух на охлаждение тела.

Становилось все жарче и жарче. Пот по мне тек ручьями, тело зудело, а я не мог почесаться, пот заливал и жег мне глаза. Крошка, наверное, варилась заживо. Даже когда тропа пролегала по глубоким расселинам, освещенным только лишь отражением от дальней стены, таким темным, что нам приходилось включать фонари, мне все равно было жарко, а когда мы снова выходили на голый солнцепек, становилось просто невыносимо. Искушение нажать подбородком на клапан, впустить воздух, охладить тело становилось почти непреодолимым. Жажда прохлады начинала казаться более насущной, чем потребность дышать. Будь я один, я поддался бы ей и умер. Но Крошке приходилось много хуже моего. А если она может выдержать, то я просто обязан.

Я задумался над тем, как же можно так затеряться совсем рядом с жилищем людей и как коварным монстрам удалось спрятать свою базу всего лишь в сорока милях от станции Томба. Что ж, времени на размышления выдавалось предостаточно, и я мог все обдумать, особенно наблюдая окружавший меня лунный ландшафт.

По сравнению с Луной Арктика — это перенаселенный район. Площадь Луны примерно равна площади Евразии, а людей на ней живет меньше, чем в Сентервилле.

Целый век может пройти, прежде чем кто-нибудь забредет на равнину, где обосновался Черведицый. Даже если он не прибегает к маскировке, никто ничего не заметит с борта пролетающего над его базой ракетного корабля.

Человек в скафандре в ту сторону никогда не пойдет, человек в краулере может найти базу, лишь случайно наткнувшись на нее, да и то если только пройдет по тропе, которой мы идем, и начнет кружить по равнине.

Картографический спутник Луны будет десять раз снимать и переснимать эту зону, но заметит ли техник в Лондоне небольшое различие на двух снимках? Наверное, но…

Годы спустя кто-нибудь и проверит, если, конечно, не найдется более срочных дел в районе, где все ново, все необычно и все срочно. Что же до показаний радаров, то необъясненные и нерасшифрованные показания ведут отсчет со времен, когда меня еще на свете не было.

Червелицый мог сидеть здесь, не дальше от станции Томба, чем Даллас до Форт-Уорта, и ни о чем не беспокоиться, устроившись уютно, как змея под домом. Слишком много на Луне квадратных миль и слишком мало людей.

Невероятно много квадратных миль. А весь наш мир составляли нерушимые яркие скалы, мрачные тени, черное небо и бесконечная тропа.

Но постепенно спуски все чаще стали сменять подъемы, и наконец, усталые и измученные, мы пришли к повороту, с которого открывался вид на раскаленную, залитую ярким светом равнину. Далеко-далеко от нас лежала цепь гор. Даже с высоты тысячи футов, на которой мы находились, казалось, что они лежат за горизонтом. Я глядел на равнину и чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы ощутить радость, затем взглянул на Землю и попытался определить, в какой стороне от нас запад. Крошка прислонилась ко мне шлемом.

— Вот она, Кип.

— Где?

Она показала направление, и я заметил отблески на серебристом куполе.

Мэмми шевельнулась у меня на спине.

— Что это, дети?

— Станция Томба, Мэмми.

В ответ мы услышали музыкальное заверение в том, что мы хорошие дети и что она никогда не испытывала никаких сомнений в том, что мы справимся с делом. До станции оставалось, должно быть, миль десять. Трудно определить расстояние точно, не имея ориентиров — да еще этот странный горизонт. Я даже не мог понять, как велик ее купол.

— Что, Крошка, может, рискнем и воспользуемся радио?

Она обернулась и посмотрела назад. Я сделал то же самое.

Мы были настолько одиноки в мире, насколько возможно.

— Давай попробуем.

— На каких частотах?

— На тех же, что и раньше. Космический диапазон. Я попробовал:

— Станция Томба, ответьте. Станция Томба, вы слышите меня?

Затем начала вызывать Крошка. Я искал ответ по всему диапазону частот своей рации. Абсолютно безуспешно.

Я переключился на антенну-рожок, ориентируя ее по блеску купола. Никакого ответа.

— Мы напрасно теряем время, Крошка. Пошли.

Она медленно отвернулась в сторону. Я физически почувствовал ее разочарование, сам я тоже дрожал от нетерпения. Догнав ее, я прислонил шлем к шлему.

— Не расстраивайся, Крошка! Не могут же они слушать весь день, ожидая нашего вызова. Теперь, когда мы видим станцию, мы уж точно дойдем.

— Я знаю, — ответила она хмуро. Начав спуск, мы потеряли станцию из вида — не только из-за запутанных поворотов, но и из-за того, что она ушла за горизонт. Я продолжал вызывать ее, потом потерял всякую надежду и выключил радио, чтобы спасти дыхание и аккумуляторы. Мы прошли уже вниз половину внешнего склона, как вдруг Крошка замедлила шаг, остановилась, села и замерла.

Я бросился к ней.

— Что с тобой?

— Кип, — еле проговорила она, — приведи, пожалуйста, кого-нибудь. А я подожду здесь. Я прошу тебя. Ты ведь знаешь теперь дорогу, а, Кип?

— Крошка! — сказал я резко. — Вставай, живо! Ты должна идти!

Я н-не м-м-огу! — Она начала плакать. — Я так хочу пить… и мои ноги… Она потеряла сознание.

— Крошка! — я тряс ее за плечо. — Ты не можешь, не смеешь сдаваться сейчас! Мэмми, да скажите же вы ей!

Ля, си, до, ре, ми, ре, до, соль.

Веки Крошки задрожали.

— Продолжайте, продолжайте, Мэмми! — я перевернул Крошку на спину и занялся делом. Удушье охватывает человека быстрее быстрого. Мне не требовалось смотреть на индикатор цвета крови, чтобы знать, что он показывает «Опасность», все было ясно по манометру ее баллонов. Баллоны с кислородом были пусты, резервуар со смесью кислорода и гелия почти пуст. Я закрыл ее выхлопные клапаны и впустил ей в скафандр все, что оставалось в резервуаре со смесью. Когда скафандр стал раздуваться, я перекрыл поток воздуха и чуть-чуть приоткрыл один из выхлопных клапанов. И только после этого я закрыл стопорные клапаны и снял пустой баллон. И здесь на моем пути стала нелепая до идиотизма преграда.

Крошка слишком хорошо навьючила меня; я не мог дотянуться до узла. Я нащупал его левой рукой, но не мог достать его правой; мешал баллон на груди, а одной рукой я распутать его не мог. Я заставил себя прекратить панику. «Нож! Ну, разумеется, мой нож!», старый скаутский нож с петлей на ручке, чтобы привешивать к поясу; на поясе он сейчас и висел. Но зажимы на поясе «Оскара» слишком велики для него, пришлось их сжимать. Я крутил его и крутил, пока петля не сломалась. А потом я никак не мог открыть маленькое лезвие. На перчатках скафандра ногтей ведь нет.

«Брось бегать по замкнутому кругу, Кип, — сказал я себе. — Ничего трудного здесь нет. Все, что ты должен сделать, — это открыть нож, и ты должен, потому что иначе Крошка задохнется».

Я оглянулся, ища подходящий обломок камня или что-нибудь, что сошло бы за ноготь. Потом проверил свой пояс.

Выручил меня геологический молоток. Зубец на его головке был достаточно остр, чтобы зацепить лезвие. Я перерезал веревку. Я все еще пребывал в тупике.

Мне было необходимо достать баллон за своей спиной. Когда я выбросил тот, пустой, и повесил себе на спину свежий баллон, я начал брать воздух из него и сэкономил почти половину заряда во втором баллоне. Я хотел сохранить его на крайний случай и разделить с Крошкой. И вот время пришло — у нее кончился воздух; у меня в одном баллоне тоже, но я все еще располагал половинным зарядом в другом, да еще одной восьмой заряда (или меньше) в баллоне с чистым кислородом, лучшее, на что я мог надеяться, уравнивая давление. Я хотел дать ей одну четвертую заряда кислородно-гелиевой смеси — она дольше продержится и будет иметь больший охлаждающий эффект.

«Типичный авантюризм странствующего рыцаря», — подумал я; и даже двух секунд не потратил на то, чтобы от этого замысла отказаться. Я же никак не мот снять баллон со спины.

Вероятно, это удалось бы мне, не переделай я лямки под свои нестандартные баллоны. Инструкция гласит: «Протяните руку за плечо, закройте стопорные клапаны баллона и шлема, отсоедините зажим». На моем мешке не было зажимов, я заменил их петлями. Но я и сейчас не думаю, что человек, одетый в термоскафандр, сумеет сунуть руку на плечо и толково ею действовать. Сдается мне, что инструкцию писал кабинетный работник. Возможно, ему доводилось видеть, как кто-то делал это в благоприятных условиях. Может, он и сам это делал, но тогда он должен быть каким-то чудом-юдом, у которого плечи вывернуты. И я готов прозакладывать полный баллон кислорода, что монтажники на космической станции № 2 помогали друг другу управляться с баллонами точно так же, как мы с Крошкой, либо заходили в шлюз и снимали скафандр.

Если только доживу, я все это изменю. Все, что нужно делать человеку в скафандре, должно быть предусмотрено так, чтобы ему не приходилось лезть за спину, — все клапаны, зажимы и прочее должны располагаться спереди. Мы же устроены не так, как Червелицый с его тремя глазами и руками, гнущимися как угодно. Мы можем работать, только глядя перед собой, а в космическом скафандре это справедливо втройне. И обязательно нужно, просто необходимо оконце под подбородком, чтобы видеть, что делаешь! Многие вещи прекрасно выглядят на бумаге, но не на практике!

Однако я вовсе не тратил времени на бесполезные стенания. У меня под руками была одна восьмая заряда кислорода, и я схватился за этот баллон.

Моя несчастная, неоднократно использованная лента представляла собой жалкое зрелище. С бинтом я и возиться не стал, дай бог, чтобы лента держала. Обращался я и с ней так осторожно, как будто она была из золота, постарался замотать ее потуже и оставил конец, чтобы перекрыть полностью выходной клапан, если скафандр Крошки начнет сдавать. Когда я кончил работать, пальцы у меня тряслись.

Крошка уже не могла помочь мне закрыть клапан. Я просто сжал стык одной рукой, другой рукой открыл ее пустой баллон, быстро повернулся и открыл баллон с кислородом, потом перехватил руку, зажал клапан баллона Крошки и стал следить за датчиками.

Две стрелки пошли навстречу друг другу. Когда они замедлили движение, я начал закрывать ее баллон, и в это время мой схваченный лентой стык сорвался. Клапан я успел закрыть так быстро, что много газа из ее баллона не ушло. Но ушло все, что было в подающем баллоне. Я не стал тратить время на переживания, отодрал кусок ленты, проверил чистоту соединительного штыря, подсоединил слегка заряженный баллон обратно к скафандру Крошки и открыл стопорные клапаны.

— Крошка! Крошка! Ты слышишь меня! Очнись! Очнись! Мэмми, заставьте же ее очнуться!

Мэмми запела:

Ля, си, до, ре, ми, ре, до, соль.

— Крошка!

— Да, Кип?

— Очнись! Вставай! Миленькая моя, душечка, пожалуйста, вставай!

— Помоги мне снять шлем… я не могу дышать.

— Нет, можешь. Нажми подбородком клапан, ты сразу почувствуешь! Свежий воздух!

Она вяло пыталась нажать клапан. Перекрывая его помощью внешнего, я пустил ей в шлем быструю сильную струю воздуха.

— О-о-о-ох!

— Вот видишь? У тебя есть воздух, много воздуха! Теперь вставай.

— Ради бога, дай ты мне спокойно полежать.

— Черта с два! Ты противная, мерзкая, избалованная маленькая дрянь, если ты сейчас не встанешь, никто никогда не будет тебя любить! И Мэмми тебя любить не будет, да скажите же ей, Мэмми!

— Вставай, доченька!

Крошка пыталась встать изо всех сил. Я помог ей — главное, что она пыталась! Дрожа, она приникла ко мне, и я удержал ее от падения.

— Мэмми, — позвала она слабым голоском, — Я встала. Вы… вы все еще меня любите?

— Да, милая.

— Я… меня… кружится… голова… я… наверное… не смогу… идти.

— Тебе не надо идти, маленькая, — сказал я ласково и взял ее на руки. — Больше не надо.

Она совсем ничего не весила. Тропа исчезла, когда кончились холмы, но следы краулера ясно отпечатались в пыли и вели на запад. Я сократил поступление воздуха так, что стрелка индикатора цвета крови повисла на самом краю отметки «Опасность». Я держал ее там, нажимая подбородком на клапан лишь тогда, когда она начинала наползать на эту отметку. Я решил, что конструктор должен был оставить какой-то запас прочности, как бывает со счетчиками бензина в автомобилях. Крошке я велел не спускать глаз с ее индикатора и держать его в таком же положении. Она обещала слушаться, но я все время напоминал ей об этом, прижимаясь к ее шлему, чтобы мы могли разговаривать.

Я считал шаги и через каждые полмили просил Крошку вызывать станцию. Она была за горизонтом, но, может быть, их антенна достаточно высока, чтобы засечь нас. Мэмми тоже говорила с Крошкой, говорила все, что угодно, лишь бы не дать ей потерять сознание. Ее воркованье помогло экономить силы и мне.

Несколько позже я заметил, что стрелка моего индикатора снова зашла на красное. Я нажал на клапан и подождал. Безрезультатно. Я снова нажал на него, и стрелка медленно поползла в сторону белой отметки.

— Как у тебя с воздухом, Крошка?

— Все нормально, Кип, все нормально.

«Оскар» орал на меня. Я моргнул и заметил, что моя тень исчезла. Раньше она простиралась вперед и под углом ложилась на следы. Следы все еще были на месте, но тени я больше не видел. Это разозлило меня, так что я обернулся и поискал ее взглядом. Она очутилась позади меня. В прятки вздумала играть, тварь проклятая!

— Так-то лучше, — сказал «Оскар».

— Жарко здесь, «Оскар».

— Думаешь, там прохладнее? Следи за тенью, приятель, и не спускай глаз со следов.

— Ладно, ладно, только отстань!

Я твердо решил, что больше не позволю тени исчезнуть. Я ей покажу, как со мной в прятки играть!

— Воздуха здесь чертовски мало, «Оскар».

— Дыши медленнее, дружище. Справимся.

— Никак, над нами корабль пролетел?

— Мне почем знать? Окуляры ведь у тебя.

— Не выпендривайся, не до шуток мне сейчас.

Я сидел на земле, держа на коленях Крошку, «Оскар» крыл меня почем зря, а Мэмми уговаривала тоже:

— Вставай, вставай, ты, обезьяна чертова! Вставай и борись!

— Встань, Кип, голубчик! Ведь осталось совсем немного.

— Дайте отдышаться.

— Ну, черт с тобой. Вызывай станцию.

— Крошка, вызови станцию, — сказал я.

Она не отвечала. Это так напугало меня, что я пришел в чувство.

— Станция Томба, станция Томба, отвечайте! — Я встал на колени, затем поднялся на ноги. — Станция Томба, вы слышите меня?

— Слышу вас, — ответил чей-то голос.

— Помогите! Умирает маленькая девочка! Помогите!

Неожиданно станция выросла прямо перед моими глазами: огромные сверкающие купола, высокие башни, радиотелескопы. Шатаясь, я побрел к ней.

Раскрылся гигантский люк, и из него навстречу мне выполз краулер. Голос в моих наушниках сказал:

— Мы идем. Стойте на месте. Передачу кончаю. Краулер остановился подле меня. Из него вылез человек и склонился своим шлемом к моему.

— Помогите мне затащить ее вовнутрь, — выдавил я, и услышал в ответ:

— Задал ты мне хлопот, кореш. А я терпеть не могу людей, которые задают мне хлопоты.

За его спиной стоял еще один, потолще. Человек поменьше поднял какой-то прибор, похожий на фотоаппарат, и навел его на меня.

Больше я ничего не помнил.

ГЛАВА 7

Не знаю даже, доставили ли они нас обратно краулером, или Червелицый прислал корабль. Я проснулся от того, что меня били по щекам, и понял, что лежу в каком-то помещении. Бил меня Тощий — тот самый человек, которого Толстяк звал Тимом. Я попытался дать ему сдачи, но не смог и с места сдвинуться — на мне было что-то вроде смирительной рубашки, которая спеленала меня, как мумию. Я заорал.

Тощий сгреб меня за волосы и запрокинул мне голову, пытаясь впихнуть в рот большую капсулу. Я же пробовал укусить его. Он ударил меня еще сильнее, чем раньше, и снова поднес капсулу к моим губам. Выражение его лица не изменилось, оно оставалось таким же гадким, как и всегда.

— Глотай, парень, глотай, — услышал я и отвел взгляд. С другой стороны стоял Толстяк.

— Лучше проглоти, — посоветовал он, — тебе предстоят пять паршивых дней.

Я проглотил капсулу. Не потому, что оценил совет, а потому, что одна рука зажала мне нос, а другая впихнула капсулу в рот, когда я глотнул воздуха. Чтобы запить капсулу, толстяк предложил чашку воды, от которой я не отказался — вода пришлась в самый раз.

Тощий всадил мне в плечо шприц такого размера, которым можно было бы усыпить лошадь. Я объяснил ему, что я о нем думаю, употребляя при этом выражения, обычно не входящие в мой лексикон. Тощий, должно быть, на секунду оглох, а Толстяк только хмыкнул. Я перевел взгляд на него.

— И ты тоже, — добавил я тихо. Толстяк укоризненно щелкнул языком.

— Сказал бы спасибо, что жизнь тебе спасли, — заявил он. — Хотя, конечно, и не по своему желанию. Кому нужна такая жалкая парочка! Но Он велел.

— Заткнись, — сказал Тощий. — Привяжи ему голову.

— Да черт с ним, пусть ломает шею. Давай лучше о себе позаботимся. Он ждать не станет. — Но тем не менее Толстяк повиновался.

Тощий поглядел на часы: — Четыре минуты.

Толстяк торопливо затянул ремень вокруг моего лба, затем они оба быстро проглотили по капсуле и сделали друг другу уколы. Я тщательно, как мог, следил за ними.

Я снова на борту корабля. То же свечение потолка, те же стены. Они поместили меня в свою каюту — по стенам располагались их койки, а меня привязали к мягкому диванчику посередине.

Они торопливо забрались на койки и начали влезать в коконообразные оболочки, похожие на спальные мешки.

— Эй вы! Что вы сделали с Крошкой?

— Слыхал, Тим? Хороший вопрос, — фыркнул Толстяк.

— Заткнись.

— Ах ты… — Я уже собрался подробно высказать все, что я думаю о Толстяке, но голова моя пошла кругом, а язык прилип к небу. Я и слова не мог больше вымолвить. Внезапно навалилась страшная тяжесть, и диванчик подо мной превратился в кусок скалы.

Очень долго я был в каком-то тумане — не спал и не бодрствовал. Сначала я вообще ничего не чувствовал, кроме ужасной тяжести, а потом стало невыносимо больно и хотелось закричать.

Постепенно боль ушла, и я вообще ничего не чувствовал, даже собственного тела; потом начались кошмары: будто я превратился в персонаж дешевого комикса из тех, против которых принимают резолюции протеста на всех собраниях ассоциации родителей и учителей, а неуспевающие ребята опережают меня на каждом шагу, как я ни стараюсь.

В моменты просветления я начинал понимать, что корабль несется куда-то с огромной скоростью и невероятными ускорениями. Я торжественно приходил к заключению, что полпути уже позади, и пытался вычислить, сколько будет вечность помножить на два. В ответе все время получалось восемьдесят пять центов плюс торговый налог; на кассовом счетчике появлялись слова «не продается», и все начиналось заново.

Толстяк развязал ремень на моей голове. Ремень так впился в лоб, что отодрался с куском кожи.

— Вставай веселей, приятель. Не трать времени.

Сил у меня хватило лишь на стон. Тощий продолжал снимать с меня ремни. Ноги мои обмякли, и их пронзила боль.

— Вставай, говорят тебе!

Я попытался встать, но ничего не вышло. Тощий вцепился мне в ногу и принялся ее массировать. Я завопил.

— А ну, дай-ка мне, — сказал Толстяк. — Я ведь был когда-то тренером.

Толстяк действительно кое-что умел. Я вскрикнул, когда его крепкие пальцы впились мне в ляжки, и он остановился.

— Что, слишком сильно?

Я даже ответить не смог. Он продолжал массаж и сказал почти дружеским тоном:

— Да, пять дней при восьми «g» — не увеселительная прогулка. Но ничего, переживешь. Тим, давай шприц.

Тощий всадил мне шприц в левое бедро. Укола я почти не почувствовал. Толстяк рывком заставил меня сесть и сунул в руки чашку. Мне казалось, что там вода, я сделал глоток, задохнулся и все расплескал. Толстяк налил мне еще.

— Пей.

Я выпил.

— А теперь вставай. Каникулы кончились.

Пол подо мной заходил ходуном, и мне пришлось вцепиться в Толстяка, чтобы удержаться на ногах.

— Где мы? — спросил я хрипло.

Толстяк усмехнулся, как будто готовился угостить меня первосортной шуткой.

— На Плутоне, естественно. Чудесные места! Летний курорт, правда, далековато.

— Заткнись. Заставь его идти.

— Шевелись, парень. Не заставляй Его ждать.

Плутон! Невозможно! Никто ведь не забирался еще так далеко! Да что там Плутон, никто еще и на спутники Юпитера летать не пытался. А Плутон намного дальше их. Нет, голова у меня совсем не работала. Только что пережитые события задали мне такую встряску, что я уже не мог верить даже очевидному. Но Плутон!!!

Времени на изумление мне не дали, пришлось быстро облачаться в скафандр. Я так был рад снова увидеть «Оскара», что забыл обо всем остальном.

— Одевайся, живо, — рявкнул Толстяк.

— Хорошо, хорошо, — ответил я почти радостно и осекся. — Слушай, но ведь у меня весь воздух вышел.

— Протри глаза, — последовал ответ.

Я присмотрелся и увидел в заплечном мешке заряженные баллоны. Смесь гелия с кислородом.

— Хотя, надо сказать, — продолжал Толстяк, — это Он приказал, а я бы тебе дал понюхать кое-что другое. Ты ведь у нас увел два баллона, молоток, моток веревки, который на Земле обошелся в четыре девяносто пять. Когда-нибудь, — заявил он без всякого оживления, — я тебе за это шкуру спущу.

— Заткнись, — сказал Тощий. — Пошли.

Я влез в «Оскара», включил индикатор цвета крови и застегнул перчатки. Потом натянул шлем и сразу почувствовал себя намного лучше лишь оттого, что был в скафандре.

— Порядок?

— Порядок, — согласился «Оскар».

— Далеко мы забрались от дома.

— Зато у нас есть воздух! Выше голову, дружише!

Все функционировало нормально. Нож с пояса, разумеется, исчез, исчезли и молоток с веревкой. Но это мелочи, главное, что не была нарушена герметичность.

Тощий шел впереди меня, Толстяк — сзади. В коридоре мы миновали Червелицего, и хотя меня и передернуло, но на мне был «Оскар» и мне казалось, что Червелицему меня не достать. Еще кто-то присоединился к нам во входном шлюзе, и я не сразу понял, что это Червелицый, одетый в скафандр. Он походил в нем на засохшее дерево с голым ветвями и тяжелыми корнями, однако его скафандр имел превосходный шлем из гладкого стекловидного материала. Шлем напоминал зеркальное стекло, за ним ничего не было видно. В этом наряде Червелицый выглядел скорее смешно, чем страшно. Но я все равно старался держаться от него подальше. Давление падало, и я старательно расходовал воздух, чтобы скафандр не раздулся. Это напомнило мне о том, что интересовало меня больше всего, где Крошка и Мэмми? Я включил радио и сказал:

— Проверка связи. Альфа, браво, кока…

— Заткнись. Когда будешь нужен, тебя позовут.

Открылась наружная дверь, и перед моими глазами предстал Плутон.

Я даже не знал, чего ожидать. Плутон так далеко от нас, что и с Лунной обсерватории еще не удавалось сделать хороших его снимков. Вспомнив статьи в «Сайентифик Америкен» и рисунки, выполненные «под фотографии», я предположил, что попал на Плутон в начале здешнего лета, если «летом» можно считать время года, достаточно теплое, чтобы начал оттаивать замерзший воздух. Я это припомнил потому, что те статьи утверждали, что по мере приближения Плутона к Солнцу у него появляются признаки атмосферы. Но Плутоном я никогда по-настоящему не интересовался, слишком мало о нем известно, и слишком много сочиняется домыслов по его поводу, находится он очень далеко, а планета, прямо скажем, не дачная. Луна по сравнению с ней просто курорт.

Солнце стояло прямо передо мной, и я не узнал его сначала, оно казалось размером не больше, чем Венера или Юпитер с Земли, хотя и намного ярче. Толстяк толкнул меня под ребра:

— Очнись и топай.

Люк соединялся мостиком с навесной дорогой, проложенной на металлических опорах, напоминающих паучьи лапы размером от двух футов до двенадцати, в зависимости от рельефа местности. Дорога вела к подножию гор футах в двухстах от нас. Земля была покрыта снегом, ослепительно-белым, даже под этим дальним Солнцем.

В месте, где дорога поддерживалась самыми высокими опорами, был виден переброшенный через ручей виадук.

Что здесь за вода? Метан? А снег? Твердый аммиак? Под рукой не было таблиц, по которым можно определить, какие вещества принимают какую форму: твердую, жидкую или газообразную — при этом чудовищном холоде «летом» на Плутоне. Я знал только, что зимой здесь так холодно, что не остается ни газов, ни жидкостей — один лишь вакуум, как на Луне.

Пожалуй, хорошо, что мы спешили. С левой стороны дул сильный ветер и замерзал левый бок, несмотря на все усилия отопительной системы «Оскара», а идти становилось опасно для жизни, в любой момент могло унести неизвестно куда. Я решил, что наш вынужденный марш-бросок по Луне был ненамного безопаснее, чем падение в этот «снег». Интересно, разобьется ли человек о него сразу или сможет еще бороться после того, как скафандр замерзнет и разлетится в клочья?

Помимо ветра и отсутствия ограждения, опасность представляли собой еще и снующие взад-вперед червелицые в скафандрах. Бегали они в два раза быстрее нас, а дорогу уступали так же охотно, как собака уступает кость. Даже Тощий выделывал кренделя ногами, а я три раза чуть не свалился.

Дорога перешла в туннель, футов через десять ее перекрывала панель, которая при нашем приближении отъехала в сторону. Футами двадцатью ниже мы увидели еще одну, она тоже отошла в сторону, а потом закрылась. Таких дверей на пути нам встретилось около двух десятков, они были устроены по принципу быстро закрывающихся клапанов, и давление после жаждой из них несколько возрастало. Что их приводило в действие, я не видел, хотя туннель освещался мерцающим светом. Наконец мы прошли через воздушный шлюз, двери которого оставались открытыми благодаря действию давления, и очутились в огромном помещении, где нас ждал Червелицый. Тот самый, решил я, потому что он заговорил по-английски:

— За мной! — услышал я сквозь шлем. Но определить точно, тот это был червелицый или не тот, я не мог, потому что их вокруг стояло много. А мне легче было бы отличить одного кабана-бородавочника от другого, чем их друг от друга.

Червелицый спешил. Скафандра на нем не было, и я испытал облегчение, когда он отвернулся, так я не видел его жуткого рта. Но облегчение было весьма относительным, поскольку теперь я созерцал его третий глаз.

Поспевать за ним оказалось нелегко. Он провел нас по коридору, затем сквозь еще одни массивные двойные открытые двери и, наконец, внезапно остановился перед отверстием в полу, смахивающим на канализационный люк.

— Раздеть! — приказал он.

Толстяк и Тощий скинули шлемы, так что я понял, что этим воздухом можно дышать, но я совсем не хотел вылезать из «Оскара», коль скоро рядом находился Червелицый. Толстяк отстегнул мой шлем.

— Скидывай эту шкуру, малый, да поживей! Тощий расстегнул мой пояс, и они быстро содрали с меня скафандр, невзирая на сопротивление. Червелицый ждал. Как только меня вытащили из «Оскара», он показал мне отверстие:

— Вниз!

Меня передернуло, дыра казалась глубокой, как колодец, но еще менее привлекательной.

— Вниз! — повторил он. — Быстро!

— Выполняй, голуба, — посоветовал Толстяк. — Прыгай, а то столкнем. Лучше лезь сам, пока Он не рассердился.

Я, рванулся в сторону. Но в ту же секунду Червелицый схватил меня и потянул обратно. Я подался назад, и очень вовремя, чтобы успеть превратить падение в неуклюжий прыжок.

До дна оказалось далеко, но падать было не так больно, как на Земле, хотя лодыжку я подвернул. Значения это не имело, я никуда не собирался, поскольку дырка в потолке была единственным выходом отсюда.

Я очутился в камере площадью около двадцати квадратных футов, вырубленной в твердой скале, хотя определить точно было трудно — стены и потолок затягивал тот же материал, что и в каюте корабля. Полпотолка закрывала осветительная панель: Вполне можно было читать, если бы были книги. Единственная деталь, разнообразящая обстановку, — струйка воды, вытекающая из отверстия в стене в углубление размером с ванну и сливающаяся неизвестно куда.

В камере было тепло, что мне понравилось, поскольку здесь не нашлось ничего, напоминающего кровать или постель, а вывод, что придется провести здесь довольно много времени, напрашивался сам собой, меня, естественно, интересовали проблемы пищи и сна.

Всеми этими похождениями я был сыт по горло. Заниматься бы мне своими собственными делами в Сентервилле, а тут принесло этого Червелицего. Усевшись на пол, я стал обдумывать самые мучительные способы его уничтожения.

Наконец, я бросил заниматься чепухой и снова подумал о Крошке и Мэмми. Где они? Не лежат ли их трупы между горами и станцией Томба? Мне пришла невеселая мысль о том, что бедной Крошке было бы лучше вовсе не очнуться от второго обморока. О судьбе Мэмми я мог лишь догадываться, поскольку мало что вообще о ней знал, но в смерти Крошки уже не сомневался. Что же, есть определенная закономерность в том, что я сюда попал — рано или поздно странствующему рыцарю суждено угодить в темницу. Но по всем правилам, прелестная дева должна быть заключена в башне того же замка. Прости меня, Крошка, я не рыцарь, а всего лишь подручный аптекаря — клистирная трубка. «Но чистота его сердца удесятеряет его силы!» Не смешно.

Потом мне надоело заниматься самобичеванием, и я решил узнать, который час, хотя значения это никакого не имело. Но, согласно традиции, узник обязан делать отметки на стенах и считать проведенные в темнице дни. Однако мои наручные часы не шли, и завести я их не мог. Пожалуй, восемь «g» оказались для них слишком сильной нагрузкой, хотя они преподносятся как противоударные, водонепроницаемые, антимагнитные и стойкие к антиамериканским настроениям. Немного спустя я лег и уснул.

Разбудил меня грохот. Это свалилась на пол консервная банка. При падении она не разбилась, на ней оказался ключ, и я быстренько ее вскрыл. Солонина, и очень недурная. Пустую банку я приспособил под чашку — вода могла быть отравлена, но другой все равно не было, и я отмыл ее как следует от жира.

Вода оказалась теплой, я умылся. Сомневаюсь, чтобы за последние двадцать лет кто-нибудь из моих соотечественников нуждался в ванной больше, чем я сейчас. Затем я постирал одежду. Мои рубашка, трусы и носки были сделаны из быстро сохнущей синтетики, а джинсы сохли дольше, но меня это не беспокоило. А вот знай я, что попаду на Плутон, то обязательно захватил бы с собой хоть один из двухсот кусков мыла «скайвей», сложенных на полу у нас в чулане.

Стирка надоумила меня произвести инвентаризацию наличного имущества. В карманах у меня имелись: носовой платок, шестьдесят семь центов мелочи, долларовая купюра, настолько затасканная и пропитанная потом, что даже портрет Вашингтона стал почти неразличим, автоматический карандаш с рекламной надписью «Лучшие молочные коктейли — в ресторане Джея для автомобилистов» (вранье, конечно, — лучшие коктейли в городе делал я), а также список продуктов, которые мама просила меня купить у бакалейщика и которые я не купил из-за идиотского кондиционера в аптеке. Список был не таким затасканным, как доллар, потому что лежал в нагрудном карманчике рубашки.

Я разложил все вещи в ряд и осмотрел их. Сомнительно, чтобы из них удалось сделать чудесное оружие, с помощью которого я сумею вырваться отсюда, захватить корабль, научиться им управлять и, победоносно вернувшись домой, предупредить Президента об опасности и спасти страну.

Я разложил вещи по-другому. Но даже от этого они не стали похожи на детали чудо-оружия. Просто потому, что они им не были.

Разбуженный кошмарами, я вдруг отчетливо вспомнил, где я нахожусь, и мне захотелось обратно в кошмарный сон. Я лежал, жалея самого себя, и вскоре слезы ручьем хлынули на мой дрожащий подбородок. Я никогда не ставил самоцелью «не быть плаксой», отец не раз говорил, что в слезах ничего дурного нет, просто на людях плакать не принято, хотя у некоторых народов плач считается общественно полезным делом. Однако у нас в школе было позором прослыть плаксой, так что я отучился плакать уже давно. К тому же слезы изматывают, но ничего не меняют. Так что я закрыл краны и взялся за оценку обстановки.

Планы у меня возникли следующие:

1. Выбраться из этой ямы.

2. Найти «Оскара» и влезть в него.

3. Выбраться наружу, украсть корабль и отправиться домой.

4. Придумать оружие или способ, как отбиться от червелицых или отвлечь их внимание, пока я убегу и буду искать корабль. Это как раз дело легкое. Любой супермен, обладающий даром телепортации и стандартным набором парапсихологических чудес, справится запросто. Не забыть бы только составить абсолютно надежный план операции и оплатить страховой полис.

5. Самое главное: прежде чем сказать «прости» романтическим берегам экзотического Плутона и его гостеприимным красочным туземцам, необходимо удостовериться, что ни Крошки, ни Мэмми здесь нет, а если они здесь, то забрать их с собой, ибо лучше быть мертвым героем, чем живым предателем. Смерть, конечно, дело пакостное и неприятное, но ведь и гниде придется когда-то умирать, как ни пытайся она остаться в живых, а до этого дня придется жить, постоянно объясняя, почему поступил тогда так, а не иначе. Строить из себя героя, разумеется, занятие малопривлекательное, но альтернатива этому выглядит гораздо хуже.

И совсем не в том дело, что Крошка умеет управлять кораблем, а Мэмми в состоянии меня этому научить. Доказать это невозможно, но сам для себя знаю твердо, что иначе не могу.

Примечание: итак, я научусь пилотировать корабль, но выдержу ли я полет при восьми «g»? Я не помню, каково мне пришлось. Автопилот? А есть ли на нем указатели по-английски? Брось дурить, Клиффорд!

Дополнительное примечание: сколько времени займет путь домой при одном «g»? Весь остаток века? Или всего лишь достаточный срок, чтобы умереть с голоду?

6. Трудотерапия. Я должен что-то придумать, чтобы занять себя в промежутки отдыха между раздумьями над предыдущими пунктами плана. Это необходимо, чтобы сохранять форму и держать себя в руках. О’Генри в тюрьме писал рассказы, Святой Павел создал самые сильные свои произведения во время римского заключения. Что же, в следующий раз захвачу с собой пачку бумаги и машинку. А сейчас придется удовлетвориться математическими головоломками и шахматными задачами. Годится все что угодно, лишь бы не начать себя жалеть.

Итак, за работу. Пункт первый: выбраться из этой ямы. Как? Ширина камеры футов двадцать, до потолка футов двенадцать. Стенки гладкие, как щечки младенца, и непроницаемые, как сборщик налогов. Что еще? Отверстие в потолке, струйка воды и выемка, в которую она стекает. Я подпрыгнул и достал до потолка. Отсюда вывод, что сила тяжести здесь составляет 0,5 «g». Определить раньше я никак не мог потому, что до Плутона испытал притяжение в одну шестую нормального, а потом бесконечно долго летел при восьми «g», так что мои рефлексы уже все перепутали. Но хотя потолок я и мог достать, но был не в состоянии ни лезть по нему, ни летать под ним. Можно, конечно, разодрать одежду и свить веревку. Но обо что ее зацепить? Насколько я помню, пол наверху вокруг отверстия абсолютно гладкий. Но если даже я за что-нибудь зацеплюсь, что дальше? Бегать вокруг в чем мать родила, пока не нарвусь на Червелицего и тот не загонит меня обратно в яму, на этот раз голого? Я решил отложить трюк с веревкой до тех пор, пока не разработано способа загнать Червелицего и все его племя в тупик.

Вздохнув, я снова огляделся вокруг. Что остается? Струйка воды и маленький бассейн под ней.

Есть такая история о двух лягушках, угодивших в чан со сметаной. Одна, поняв всю безнадежность положения, задрала лапки вверх и утонула. А вторая по глупости своей никак не могла понять, что это конец, и все знай брыкалась, пытаясь выбраться. Несколько часов спустя она сбила такой огромный кусок масла, что держалась на нем, как на острове, пока не пришла молочница и не выбросила се вон.

Вода с одной стороны лилась в тазик, а с другой — куда-то выливалась. А что, если она не будет выливаться? Так, а удержусь ли я на поверхности, пока вода заполнит комнату и дойдет до отверстия в потолке? Что ж, это можно вычислить. У меня ведь есть консервная банка.

С виду она была объемом с пинту, а пинта она и в Африке весит фунт, кубический фут воды весит (на Земле) чуть больше шестидесяти фунтов. Но мне надо знать точно. Размер моей ступни — одиннадцать дюймов. Двумя монетками я отметил одиннадцать дюймов на полу. Оказывается, что ширина долларовой купюры составляет 2,5 дюйма. В скором времени я довольно точно определил размеры комнаты и емкость банки.

Наполнив банку под струей, я быстрым движением опорожнил ее, считая при этом секунды. В конце концов я вычислил, сколько понадобится времени, чтобы заполнить всю комнату водой. Ответ мне так не понравился, что я просчитал все еще раз.

Четырнадцать часов! Сумею ли я продержаться так долго на плаву? Сумею, черт побери, если нужно! Человек может держаться на плаву сколько угодно, если не запаникует.

Скомкав джинсы, я сунул их в сливное отверстие и чуть их не упустил вместе с водой. Поэтому я обмотал их вокруг банки и заткнул слив этим узлом. На этот раз он прочно застрял в отверстии, и я забил оставшиеся щели другой одеждой. А потом принялся ждать, самодовольно усмехаясь. Возможно, потоп заодно отвлечет их внимание и поможет мне бежать. Вода поднялась на дюйм выше пояса и… перестала литься.

Следовало мне знать, что существа, способные создавать такие корабли, безусловно, способны создать безопасную систему водоснабжения, которая не зальет им квартиру.

Я вытащил обратно свою одежду, все, кроме одного носка, и разложил сушить. В эту историю о лягушках я, в общем-то, никогда и не верил.

Сверху сбросили еще одну консервную банку — ростбиф с картошкой. Сытно, конечно, но я уже заскучал по персикам. На банке оттиснуто: «Для продажи на Луне по сниженным ценам», так что весьма вероятно, что Толстяк я Тощий приобрели ее честным путем. Интересно, как им нравится со мной делиться? Без сомнения, они пошли на это только по приказу Червелицего. Но отсюда возникает вопрос: зачем я ему понадобился живой? То есть, конечно, я всецело поддерживал такое решение, но причины его не понимал.

Я решил вести по банкам календарь, считая каждую из них за день.

Потом я снова начал думать о червелицых, и меня осенило: ближайшая к нам звезда — Проксима Центавра. Черт возьми, эти чудовища владеют искусством межзвездных полетов!

Я и сам не знаю, почему так удивился. Давно бы уж следовало понять, что к чему. Я решил сначала, что Червелицый доставил меня на свою родную планету, что он плутонец или плутократ, Бог их знает, как они называются. Но мое предположение было заведомо неверно.

Он дышал воздухом. Температура его корабля вполне подходила мне. Когда он путешествовал не спеша, корабль шел при одном «g». Он пользовался освещением, пригодным для моих глаз. Следовательно, его родная планета должна походить на мою.

Проксима Центавра — двойная звезда, и одна из них — близнец нашего Солнца: те же размеры, та же температура, те же характеристики. Нетрудно предположить, что она может иметь и планету, похожую на Землю, Кажется, я установил домашний адрес Червелицего.

И я мог сказать точно, откуда он не был родом. Уж, наверное, не с планеты, совсем не имеющей атмосферы, где температура достигает абсолютного нуля, вслед за чем наступает «лето», когда оттаивают некоторые газы, но вода остается тверже камня, и даже Червелицему приходится носить скафандр. И ни с какой другой планеты нашей системы, потому что ясно как божий день, что Червелицый чувствует себя как дома только на планете земного типа. И неважно, как он выглядит: пауки тоже на нас мало похожи, но любят они то же самое, что и мы. В наших жилищах на каждого из нас приходится тысяч по десять пауков.

Червелицему и K° понравилась Земля. Боюсь, что понравилась слишком сильно. Но что же нужно ему на Плутоне?

Однако с чего начинается вторжение в чужую солнечную систему? Я не шучу: моя темница на Плутоне не шутка, а смеяться над Червелицым у меня как-то нет желания. Итак, с чего бы вы начали? Прямо ворвались бы без подготовки и закидали бы всех шапками? Они, кажется, намного опередили нас в техническом развитии, но вряд ли могли знать об этом заранее. И не разумней ли сначала создать опорную базу в недосягаемом для нас районе Солнечной системы?

Тогда можно оборудовать и передовую базу на, скажем, безатмосферном спутнике приглянувшейся вам планеты, с которой и будет вестись разведка главной цели. В случае утраты разведывательной базы можно просто отойти на основной плацдарм и разработать новое наступление.

Отметьте также и то, что, хотя от нас Плутон невероятно далек, Червелицему до него с Луны всего пять дней лёта. Вспомните вторую мировую войну; главная база надежно удалена от театра военных действий (США — Плутон), но до передовой базы (Англия — Луна) от нее всего лишь пять дней пути, а ее от театра военных действий (Германия — Земля) отделяют всего три часа. Медленно, конечно, но для союзников во время войны оказалось весьма практично.

Оставалось только надеяться, что подобный путь будет менее удобным для банды Червелицего. Хотя возможности помешать его успеху я не видел.

Кто-то сбросил мне еще одну банку: спагетти с мясными тефтелями. Будь это консервированные персики, у меня не хватило бы духу на то, что я сделал: прежде чем открыть банку, я использовал ее вместо молотка. Я сплющил ею уже опорожненную консервную банку и, как мог, сбил ее край в острие, которое заточил о край бассейна. Теперь у меня был кинжал — не очень хороший, но благодаря ему я почувствовал себя менее беспомощным.

Затем я поел. После еды меня разморило. Я все еще оставался пленником, но имел теперь какое-никакое оружие и вроде бы определил, с кем имею дело. Изучить Проблему — значит на две трети ее решить. На этот раз кошмары меня во сне не мучили.

В следующий раз вместо банки мне на голову скинули Толстяка. Секундой позже за ним приземлился Тощий. Отпрянув к стене, я вытащил «кинжал». Не обращая на меня внимания, Тощий встал, подошел к воде и начал пить. Толстяка можно было не опасаться — он потерял сознание. Я смотрел на него и вспоминал, какая он дрянь. Но потом подумал, он же мне делал массаж, когда мне было плохо, И начал делать ему искусственное дыхание, Минутой позже Толстяк задышал сам и выдавил:

— Хватит!

Я снова отпрянул к стене, держа кинжал наготове. Тощий сидел у стены напротив, не обращая на нас внимания. Толстяк окинул взглядом мое жалкое оружие и сказал:

— Убери эту штуковину, малый. Мы с тобой теперь лучшие друзья.

— Ну да?

— Нам, людям, лучше держаться заодно. — Он уныло вздохнул. — И это называется благодарность! После всего, что мы для Него сделали!

— О чем ты? — спросил я.

— О чем? Да все о том же. Он решил, что обойдется без нас. Вот мы и сменили квартиру.

— Заткнись, — буркнул Тощий без всякого выражения. Толстяк скривил лицо.

— Сам заткнись, — ответил он злобно. — Мне это надоело. Все «заткнись» да «заткнись», а чем все кончилось?

— Заткнись, тебе говорят.

Толстяк заткнулся. Я так никогда и не узнал толком, что же произошло, потому что Толстяк каждый раз все рассказывал по-другому, а от Тощего вообще не было слышно ничего, кроме однообразных советов заткнуться. Но одно было ясно: они потеряли свою должность то ли подручных гангстеров, то ли членов пятой колонны, то ли как еще можно назвать людей, служащих врагами своего племени. Как-то Толстяк сказал:

— А ведь все из-за тебя.

— Из-за меня? — Я положил руку на сделанный из жестянки нож.

— Ага. Не вмешайся ты, Он, может, не разозлился бы так.

— Но я же ничего не сделал.

— Это по-твоему. Ты всего лишь увел из-под Его носа двух ценнейших пленников и сорвал все его планы, когда Он спешил со стартом сюда.

— Да, но вы не виноваты.

— Я Ему так и сказал. Но поди объясни Ему! Да брось ты хвататься за свою пилку для ногтей, я же говорю, кто старое помянет…

И наконец я узнал то, что интересовало меня больше всего. Когда я в пятый раз заговорил о Крошке, Толстяк спросил:

— А какое тебе до нее дело?

— Да просто хочу знать, жива ли она.

— Жива, конечно. По крайней мере, была жива, когда я ее в последний раз видел.

— Это когда было?

— Больно ты любопытный. Здесь я ее видел.

— Так она здесь? — с надеждой переспросил я.

— О чем и толкую. Шляется где попало и все время под ногами путается. Живет, надо сказать, как принцесса. — Толстяк поковырял в зубах и нахмурился. — Никак не пойму, почему ее Он обхаживает, а на нас наплевал. Неправильно это!

Мне это тоже казалось странным, но по другим причинам. Трудно было представить себе отважную Крошку любимицей Червелицего. Либо здесь какой-то секрет, либо Толстяк врет.

— Так она же под замком?

— А что толку ее запирать? Куда она отсюда денется? Я подумал над этим. Действительно, куда? Шаг наружу означает самоубийство. Даже будь у Крошки скафандр, а уж он-то наверняка заперт, даже окажись под рукой корабль без экипажа, в который она сумеет забраться, корабельного «мозга», маленького приспособления, служащего ключом к системе управления кораблем, ей все равно не найти.

— А что стало с Мэмми?

— С кем, с кем?

— Ну, — я запнулся, — ну, с тем инопланетным существом, которого я нес в скафандре. Ты должен помнить, оно же было там, когда вы нас нашли. Что с ним? Оно живо?

— Эти насекомые меня не интересуют, — хмуро отрезал Толстяк, и больше мне ничего вытянуть из него не удалось.

Но теперь я знаю, что Крошка жива, и из горла наконец исчез комок. Она здесь! Я стал обдумывать возможность подать ей весточку.

Намеки Толстяка на то, что она подружилась с Червелицым, нисколько меня не беспокоили.

Верно, что Крошка вела себя непредсказуемо, а иногда и просто ужасно, доводя меня до белого каленья — глупо, высокомерно и просто по-детски. Но она скорее сгорит на костре, чем предаст, у Жанны д’Арк не было такой силы духа, как у нее.

В камере установилось натянутое перемирие. Я держался в сторонке, спал в один глаз и старался не засыпать, прежде чем не захрапят они. Кинжал я всегда держал под рукой, со времени их появления в камере я не мылся, чтобы не подставиться под удар. Тощий просто не обращал на меня внимания. Толстяк вел себя почти по-дружески и всячески показывал, что не боится жалкого оружия, хотя, по-моему, только притворялся. Во всяком случае, мне так показалось во время конфликта, возникшего во время кормежки.

Сверху сбросили три банки. Одну подобрал Тощий, вторую — Толстяк, Когда я осторожно, кругами, приблизился, чтобы взять третью, он схватил и ее.

— Отдай ее мне, пожалуйста, — сказал я.

— С чего ты взял, что она твоя, сынок? — усмехнулся Толстяк.

— Три банки, трое людей.

— И что с того? У меня сегодня аппетит, видишь ли, разыгрался, так что вряд ли смогу с тобой поделиться,

— У меня тоже. Так что не валяй дурака.

— Ммм… — казалось, он обдумывает мои слова. — Знаешь что? Пожалуй, я тебе ее продам.

Я заколебался. До какой-то степени его позиция казалась логичной. В самом деле, не мог же Червелицый зайти в магазин Лунной базы и купить консервы; по всей вероятности Толстяк и его партнер покупали их на свои. И почему бы мне не подписать долговое обязательство хоть на сотню, а той на тысячу долларов за банку? Деньги больше ничего не значат, а его это ублажит.

Нет! Поддайся я сейчас, лишь бы только получить свой паек, и он сядет мне на шею. И кончится это тем, что я стану прислуживать ему и вилять хвостом, лишь бы поесть.

Я показал ему свой жестяной кинжал:

— Будем драться.

Кинув взгляд на мою руку, Толстяк улыбнулся во весь рот:

— Ну что ты сынок, шуток не понимаешь? — И бросил мне банку. Больше споров по поводу еды не возникало.

Жили мы как «счастливая семья», которую любят показывать в бродячих зоопарках — лев в одной клетке с ягненком. Зрелище впечатляющее, только вот ягненка приходится все время заменять,

Толстяк любил поговорить, я многое узнал от него, хотя с трудом был способен отличить правду от вымысла. Звали его Жак де Барр де Виньи («Зови меня Джок»), а Тощего — Тимоти Джонсон. Однако сдавалось мне, что настоящие их имена можно узнать только, основательно изучив полицейские объявления о розыске преступников. Джок всячески пытался показать, что знает все и вся, но вскоре я пришел к выводу, что ему ничего неизвестно ни о происхождении червелицых, ни о их дальнейших планах. Червелицый вряд ли стал бы вступать в беседы с существами низшего порядка, он просто ездил на них, как мы на лошадях.

Очень охотно Джок рассказал мне следующее:

— Да, девчонку заманили мы. Урана на Луне и в помине нет, все эти басни о нем на сопляков рассчитаны, чтобы завлечь их туда. Так что времени мы впустую потратили изрядно, а есть-то человеку надо?

Я ничего не ответил, чтобы не перебить поток информации. Однако Тим буркнул:

— Заткнись.

— Да брось ты, Тим! Ты что, ФБР испугался? Думаешь, легавые тебя даже здесь достанут?

— Заткнись, говорят тебе.

— Сам заткнись. А мне поболтать охота. Дело было плевое, — продолжал Джок, — эта малышка любопытна, как семь кошек. А Он знал, что она прилетит на Луну, и знал, когда. — Джок задумался. — Он всегда все знает, на Него очень много людей работает, и некоторые из них — большие шишки. Так что мне всего-то пришлось пошататься по Лунному городку и с ней познакомиться, потому что наш Тим никак не сошел бы за доброго дядю. Разговорился я с ней, угостил кока-колой, наплел всякого такого о романтике лунной геологии. Потом вздохнул и пожалел, что не могу показать ей наш с партнером шурф;

Тут-то она и клюнула. Когда ее тургруппа посещала станцию Томба, она удрала через шлюз — она сама это придумала. Хитрюга, скажу я тебе! А нам только и оставалось, что подождать ее в условном месте, даже руки скручивать не пришлось, пока она не забеспокоилась, что едем мы к нашей шахте намного дольше, чем предполагалось. — Джок усмехнулся. — Для своего веса дерется она здорово, изрядно меня поцарапала.

Да, на Крошку это похоже — уверенная в себе, не боясь никого, она не могла пройти мимо каких бы то ни было новых «познавательных» впечатлений.

— Но Ему вовсе не эта сопля была нужна, — продолжал Джок. — Он хотел заполучить ее отца. Задумал план заманить его на Луну, но ничего не вышло. — Джок кисло усмехнулся. — Туго нам приходилось, когда у Него не получалось так, как Он хотел. Но пришлось Ему удовлетвориться девчонкой. Это Тим Ему подсказал, что ею можно воспользоваться как заложницей.

Тим выдавил пару слов, в которых выразил свое отношение к этой истории. Джок поднял брови:

— Нет, ты послушай только! Ну и манеры!

Мне, наверное, следовало промолчать, поскольку я добивался фактов, а не рассуждений, но я страдаю тем же недостатком, что и Крошка: если я чего не понимаю, то чувствую непреодолимый зуд добраться до сути. Я не мог и до сих пор не могу понять, что движет Джоком.

— Зачем ты это сделал, Джок?

— Что?

— Послушай, ведь ты же человек. И, как ты сам выразился, мы, люди, должны держаться заодно. Как же ты мог заманить для Него в ловушку маленькую девочку?

— Ты что, парень, псих?

— Думаю, что нет.

— А говоришь как псих. Попробуй-ка Ему воспротивиться, я на тебя погляжу.

Я понял, о чем он: возражать Червелицему — все равно, что кролику плюнуть в глаз удаву. А Джок продолжал:

— Ты должен понять чужую точку зрения. Я всегда говорил: «Живи и давай жить другим». Он нас схватил, когда мы искали минералы, и после этого выбора у нас уже не было. Это все равно, что упираться против властей — шансов никаких. Так что мы пошли на сделку: мы на Него работаем, а Он нам платит ураном.

Слабый намек на сочувствие, который у меня к нему появился было, немедленно испарился. Меня чуть не стошнило.

— И вам платили?

— Ну, скажем, записывали нам на счет.

— Неважную вы заключили сделку, сказал я, обводя глазами камеру.

— Может быть, может быть, — скорчил физиономию Джок. — Но, малый, будь благоразумен! С неизбежным всегда приходится мириться. Эти ребята захватят Землю — у них все для этого есть. Сам ведь видел. А человек, он должен понимать, откуда ветер, дует. Меня, знаешь, одна история много чему научила, когда я еще был в твоем возрасте. Жили мы себе в своем городке тихо, жили не тужили, но хозяин у нас стал староват и начал отпускать вожжи… Ну тут-то ребята из Сент-Луиса и стали прибирать нашу территорию к рукам. Такая пошла заварушка, ничего даже поймешь. Человеку, понимаешь, надо знать, какой стороны держаться, чтобы не проснуться в деревянном гробу. Ну те, которые быстро смекнули, что к нему, приспособились, а остальные… нечего плыть, против течения. Без толку это все, ясно?

Пенять его логику была нетрудно, особенно с точки зрения «живой гниды». Но от самого главного он увильнул.

— И все же, Джок, как же ты мог поступить так с маленькой девочкой?

— Да я же тебе битый час объясняю, что выхода не было!

— Нет, был. При всем при том, что отказаться, когда Он приказывает, просто невозможно, у тебя ведь была возможность бежать.

— Куда?

— Он же тебя послал за ней в Лунный город, ты сам говорил. И у тебя ведь был неиспользованный обратный билет на Землю. Тебе всего-то было нужно затаиться и первым кораблем махнуть на Землю, а не заниматься Его грязными делами.

— Но…

— Допускаю, — перебил я его, — что ты не мог укрыться в лунной пустыне, допускаю, что ты не чувствовал бы себя в безопасности даже на станции Томба. Но у тебя был шанс удрать, когда Он послал тебя в Лунный город. Ты должен был воспользоваться им, а не заманивать девочку в лапы пучеглазого чудовища.

Он выглядел обескураженным, но ответил живо:

— Ты нравишься мне, Кип! Ты хороший парень. Но глупый. Без понятия.

— Брось, я все понимаю!

— Нет, не понимаешь, — он наклонился ко мне, хотел положить мне руку на колено, но я отпрянул.

— Есть еще одно обстоятельство, — продолжал он, — о котором я тебе не сказал, боялся, что ты примешь меня за зомби или что-то в этом роде. Они нам операцию сделали.

— Какую операцию?

— Простую. Вставили нам в головы бомбы с дистанционным управлением, как на ракетах. Попробуй только ослушаться, Он нажмет кнопку — ба-бах! И мозги — по стенкам. — Он провел рукой по шее. — Видишь шрам? Волосы уже отросли, но, если приглядеться, шрам еще заметен, так навсегда и останется. Хочешь поглядеть?

Я уже было склонился посмотреть и вполне поверил бы — за последнее время пришлось поверить и в более невероятные вещи, — но Тим все поставил на место парой нецензурных слов.

Джок дернулся, потом взял себя в руки и сказал:

— Да не обращай ты на него внимания. Я пожал плечами и отошел. Джок в тот день больше со мной не разговаривал, что меня вполне устраивало.

На следующее «утро» я проснулся от того, что Джок тряс меня за плечо.

— Проснись, Кип, проснись!

Я на ощупь потянулся за своим игрушечным кинжалом.

— Здесь он, у стены, — сказал Джок, — но только теперь он тебе не поможет.

Я схватил кинжал.

— Почему же? А где Тим?

— Ты что, никак не проснешься?

— Что?

— Все проспал, значит? Ничего не видел? Я тебя потому и разбудил, что мне страшно, договорить с живой душой хочется.

— Что проспал? А Тим где?

Джок дрожал и весь покрылся испариной.

— Они парализовали нас голубым светом, вот что! И забрали Тима. — Его передернуло. — Хорошо, что его. Я ведь думал, ну, понимаешь, ты же заметил… я же толстый… а они любят жир.

— О чем ты? Что они с ним сделали?

— Бедный старина Тим. Были, конечно, и у него грешки, но у кого их нет? Из него, должно быть, уже суп, сварили, вот что! — Его опять передернуло.

— Не верю. Ты просто пытаешься запугать меня.

— Не веришь? — Он смерил меня взглядом с головы до ног. — Тебя, наверное, следующим потащат. Если ты хоть что-нибудь соображаешь, сынок, возьми лучше свою пилку для ногтей и вскрой себе вены. Так будет лучше.

— А сам-то ты что же? — спросил я. — Хочешь, одолжу?

— У меня духу не хватит, — ответил Джок, дрожа.

Я не знаю, что стало с Тимом. И не знаю, ели ли червелицые людей или нет. Их даже «людоедами» не назовешь — может, мы для них все равно что скот. Но я даже не особенно испугался, потому что все мои предохранители страха давно уже полетели. Мне безразлично, что будет с моим телом, когда я погибну. Но у Джока подобные мысли вызывали безотчетный ужас. Не думаю, чтобы он был трусом — трус вряд ли станет искать уран на Луне. Но он трясся от страха потому, что всерьез верил своим догадкам. Сбивчиво он дал понять, что оснований им не верить у него больше, чем я мог предполагать. По его словам, он летал на Плутон и раньше, и остальные люди, которых доставили сюда кого добром, а кого силой, обратно на Луну не вернулись.

Когда настало время есть, нам сбросили две санки; но Джок сказал, что не испытывает аппетита, и предложил мне свою порцию. «Ночью» он все сидел и пытался бороться со сном.

Проснулся я как после кошмарного сна, в котором, бывает, не можешь шевельнуться. Но это был не сон — незадолго до пробуждения меня облучили синим светом.

Джок исчез.

Больше я никогда не видел ни того, ни другого. Отчасти мне их даже не хватало, по крайней мере — Джока. Стало, конечно, намного легче, не надо было все время быть начеку, и я мог позволить себе роскошь вымыться. Но очень надоело мерить в одиночестве клетку шагами.

Никаких иллюзий насчет этих двух бандитов я не испытывал. Наверное, нашлось бы сколько угодно человек, с которыми делить заключение было бы куда приятнее, чем с ними. Но, какие-никакие, они были люди. Тим казался холодным и опасным, как нож гильотины. Но у Джока сохранились какие-то туманные представления о зле и добре, иначе он не стал бы пытаться найти оправдание своим поступкам. Можно предположить, что у него просто не было силы воли.

Хотя я вовсе не считаю, что понять — значит простить; если встать на эту точку зрения, то дойдешь до того, что начнешь распускать слюни над судьбой убийц, насильников и похитителей детей, забывая об их жертвах. А это неверно. Жалость у меня может вызвать судьба Крошки и других, попавших в ее положение, но не судьба же тех преступников, чьими жертвами они стали. Мне не хватало болтовни Джока, но будь у меня возможность утопить их, как котят, сразу после рождения, я сделал бы, сделал это, не дрогнув. А о Тиме и говорить нечего. И если они попали в суп к вурдалакам, мне совсем их не жалко, даже если та же судьба завтра ожидает меня. Пожалуй, суп — это лучшее, на что они могут сгодиться.

ГЛАВА 8

Мои бесплодные размышления прервали взрывы: резкий щелчок, похожий на удар бича, громовой раскат, а затем шипение, свидетельствующее о понижении давления.

— Что за черт? — вырвалось у меня. — Надеюсь, — подумал затем я, — что вахтенный знает свое дело, иначе всем нам конец».

На Плутоне, насколько я знал, кислорода нет. Во всяком случае, так утверждали астрономы, а я не испытывал желания проверять их утверждения на своей шкуре. Уж не бомбят ли нас? Вот было бы здорово. Или это землетрясение?

Мысль о землетрясении — предположение отнюдь не праздное; статья «Сайентифик Америкен» о «лете» на Плутоне предсказывала «острые изостатические колебания» по мере повышения температуры. В переводе на нормальный человеческий язык эта «изящная» фраза означает: «Держитесь за шляпу, падает крыша!».

После того как я однажды пережил замлетрясение в районе Санта-Барбары, я на всю жизнь усвоил прописную истину, с которой калифорнийцы рождаются, а все остальные запоминают после первого потрясения: «Когда землю трясет, будь на улице»!

Но куда отсюда сбежишь? Минуты две я проверял, набралось ли у меня достаточно адреналина, чтобы прыгнуть на восемнадцать футов вместо двенадцати. Оказалось, не набралось. Но я продолжал заниматься этим еще полчаса, потому что делать было нечего, кроме как грызть ногти. И тут я услышал свое имя:

— Кип! Кип? Ты где?

— Крошка, — завопил я. — Здесь! Я здесь!

Целую вечность — три секунды — стояла тишина.

— Кип?

— Да здесь я, внизу!

— Кип? Ты в яме?

— Да! Да! Ты что, не видишь? — Голова ее показалась в проеме потолка.

— Теперь я вижу. Ой, Кип, я так рада!

— А чего ревешь? Я тоже очень рад.

— Я не плачу, — всхлипывала она. — Кип… Кип…

— Можешь вытащить меня отсюда?

Она осмотрела отверстие и сказала:

— Не двигайся с места.

— Эй, не уходи! — Но она уже убежала.

Прошло две минуты, но мне они показались неделями. Наконец она вернулась с нейлоновой веревкой, умница.

— Лови! — крикнула Крошка.

— Погоди. Как она крепится?

— Я тебя вытащу.

— Нет, не вытащишь. Наоборот, мы с тобой застрянем в этой дыре. Найди, где ее можно закрепить.

— Я подниму тебя.

— Крепи веревку, тебе говорят! Живо!

Она снова исчезла, оставив конец веревки у меня в руках. Вскоре я услышал издалека:

— Готово!

— Проверка! — завопил я в ответ и повис на веревке всем телом. Она держала. — Лезу! — снова заорал я что было мочи и выскочил наверх.

Крошка бросилась ко мне, одной рукой обнимая меня за плечо, второй сжимая мадам Помпадур. Я стиснул ее в объятиях. Она стала еще меньше и тоньше, чем раньше.

— О, Кип, как было ужасно!

Я погладил ее по худенькой спинке.

— Знаю, знаю. Что будем делать? А где… — Я хотел спросить, где червелицые, но Крошка расплакалась.

— Кий, наверное, она погибла!

— Кто «она»? — спросил я, ничего не понимая, потому что в голове моей царил сумбур.

— Как кто? — изумилась Крошка, — Мэмми!

— Вот оно что. — Мне вдруг стало совсем грустно. — Ты точно знаешь? Она говорила со мной до последней минуты, но я же жив.

— Да о чем ты… Да нет, Кип, не тогда. Сейчас.

— Так она здесь?

— Конечно, а где же еще?

Вопрос, прямо скажем, глупый, если учитывать масштабы вселенной. Я уже давно решил, что Мэмми здесь нет, поскольку Джок ничего о ней не говорил. Мне казалось, что Джок либо сказал бы, что она здесь, либо придумал какую-нибудь вдохновенную ложь из чистого удовольствия соврать. Но коль скоро он не делал ни того, ни другого, то просто не знал, кто она и где. Может, он вообще видел ее всего один раз, как и горб на моем скафандре. Я так был уверен в своей «логике», что до меня не сразу дошел очевидный факт.

— Крошка, — сказал я, задыхаясь, — у меня такое чувство, вроде я потерял собственную мать. Ты уверена, что она погибла?

— Надо говорить «как будто», а не «вроде», — машинально поправила меня Крошка. — Нет, не уверена, не знаю, но она там, снаружи.

— Подожди. Если она там, то должна быть в скафандре.

— С тех пор как нас схватили на Земле, скафандра у нее нет.

Я все меньше и меньше понимал Крошку.

— Как же они доставили ее сюда?

— Загерметизировали в камере и тащили. Что нам теперь делать, Кип?

На это у меня было несколько ответов, и все неправильные — я их уже обдумал во время заключения.

— Где Червелицый? Где все они?

— Погибли, наверное.

— Надеюсь, ты права. — Я огляделся, ища какое-нибудь оружие. В жизни не видел более пустого помещения. Мой игрушечный кинжал лежал футах в восемнадцати от меня, но лезть за ним мне не хотелось. — А почему ты так считаешь?

Оказалось, что у Крошки были на то веские причины. Хотя с виду Мэмми казалась неспособной разорвать даже газету, она недостаток силы восполняла качеством ума. Мэмми и сделала то, о чем я мечтал — червелицых прихлопнула одним махом. Спешить она не могла, потому что требовалось сочетание многих обстоятельств и приходилось выжидать их благоприятного стечения. Прежде всего, нужно было дождаться момента, когда здесь останется совсем мало червелицых. Мы действительно находились на гигантской опорно-перевалочной базе-космодроме, которая не нуждалась в большом количестве персонала. Необычная суета, что я увидел здесь в первый день, была вызвана прибытием нашего корабля. Во-вторых, следовало выждать момент, когда базу покинут все корабли, потому что справиться с кораблем Мэмми не смогла бы: корабль оказался бы вне пределов досягаемости. В-третьих, атаку следовало начать в тот момент, когда червелицые ели. Когда на базе их оставалось так немного, что столовая работала в одну смену, они обычно собирались все вместе у большого корыта и лакали из него харчи: сцена, достойная пера Данте. Таким образом, все враги сгруппировались бы в единую цель, за исключением, может, одного-двух вахтенных.

— Погоди, — перебил я Крошку, — говоришь, они все погибли?

— Я точно не знаю. По крайней мере, сама никого не видела.

— Ничего не делай, пока я не найду какого-нибудь оружия.

— Но…

— Начнем с самого главного, Крошка!

Сказать, что надо найти оружие, — одно дело, а действительно его найти — совсем другое. В коридоре можно было заметить лишь отверстия в полу, похожие на то, куда сбросили меня, поэтому Крошка сразу и не нашла меня; в этом секторе базы гулять ей не разрешали. Джок оказался прав в одном: Крошка и Мэмми были почетными пленниками, которым предоставлялись привилегии, кроме свободы, в то время как Джок, Тим и я оказались то ли третьесортными узниками, то ли суповым набором, то ли тем и другим вместе.

Это вполне соответствовало предположению, что Крошка и Мэмми считались скорее заложниками, чем обычными пленными.

Заглянув в одно из отверстий, я потерял всякое желание заглядывать в другие, потому что увидел на полу человеческий скелет — этому узнику червелицым, видно, надоело бросать еду.

Когда я выпрямился, Крошка спросила меня, почему я побледнел.

— Да так, ничего. Пошли дальше.

— Я хочу тоже посмотреть.

— Крошка, у нас каждая секунда на счету, а мы только и делаем, что болтаем. Пошли, держись за мной.

Не дав ей увидеть скелет, я одержал значительную победу над ее ненасытным любопытством, хотя весьма возможно, скелет не произвел бы на нее никакого впечатления. Крошка становилась чувствительной лишь тогда, когда чувство ее устраивало.

Приказ «держись за мной» звучал вполне по-рыцарски, но был неразумным: я забыл, что напасть на нас могут и с тыла. Мне следовало бы сказать: «Держись за мной и следи за коридором».

Но она сама догадалась это сделать. Услышав ее крик, я обернулся и увидел червелицего, направившего на меня похожий на фотоаппарат прибор. Хотя Тим однажды сбил меня им с ног, я так и не знал толком, что это за штука. На мгновенье я застыл на месте.

Крошка прыгнула вперед, выставив вперед руки и ноги, отважно и безрассудно, как котенок. Это меня и спасло. Ее прыжок никому не нанес бы вреда, разве что другому котенку, но червелицый растерялся, не успев ни убить, ни парализовать меня, и, споткнувшись о Крошку, рухнул на пол. А я прыгнул на него и растоптал босыми ногами эту страшную голову.

Голова треснула. Ощущение было жутким. Она разлетелась на куски, словно я прыгнул на коробку с клубникой. Я даже скорчился от отвращения и страха, несмотря на охватившее меня желание продолжать драться. Растоптав червелицего, я отпрыгнул в сторону; к горлу подкатывала тошнота. Я склонился над Крошкой и оттащил ее назад, так же сильно желая выйти из боя, как секунду назад — его начать.

Правда, врага я не убил. На какой-то страшный миг мне показалось, что придется драться с ним снова. Потом я понял, что хотя он жив, но больше не реагирует на нас. Он трепыхался, как цыпленок, которому только что отрубили голову, после затих и начал двигаться осмысленно.

Но он был слеп: я раздавил ему глаза. Может быть, уши тоже, но эти жуткие буркала я точно раздавил.

Он тщательно ощупал пол вокруг себя, затем поднялся на ноги — целехонький, если не считать пробитой головы, замер на месте, опершись на все три ноги, и начал шарить руками в воздухе.

Я оттащил Крошку подальше от него. Он зашагал, слава Богу, что не к нам, а то бы я криком зашелся от страха. Он отошел в сторону, врезался стенку, отлетел от нее, выпрямился и пошел по коридору тем путем, которым раньше шли мы. Дойдя до одного из люков в полу, он шагнул прямо в него и рухнул вниз. Я облегченно перевел дух и только сейчас заметил, что так сильно прижал к себе Крошку, что она едва могла дышать.

— Вот тебе и оружие, — сказала она.

— Где?

— На полу. Рядом с мадам Помпадур. Приборчик. — Она подобрала куклу, стряхнула ее, затем подняла аппарат и протянула мне. — Только осторожно, не направь его на себя или меня.

— Крошка, — только и смог вымолвить я. — У тебя что, совсем нервов нет?

— Есть, конечно. Если я позволяю себе вспоминать о них. Но сейчас не до того. Ты умеешь с ним обращаться?

— Нет. А ты?

— Вроде умею. Видела их в действии, и Мэмми кое-что рассказывала, — она небрежно взяла аппарат. — Вот, видишь отверстия наверху? Откроешь это — парализуешь, откроешь второе — убьешь! Чтобы включить аппарат нужно нажать вот тут. — Она нажала кнопку, и из аппарата на стену хлынул сноп ярко-голубого света.

— Свет никакого эффекта не производит, — продолжала она. Просто с его помощью легче целиться. Надеюсь, за стеной никого не было. То есть, наоборот, там кто-то был.

Я взял аппарат, очень осторожно прицелился и по ошибке включил на всю мощность. Стена, в которую угодил луч голубого света, раскалилась, от нее повалил дым. Я поспешно выключил аппарат.

— Не трать энергию зря, — упрекнула меня Крошка. — Он нам еще пригодится.

— Надо же было попробовать. Ладно, пошли.

Крошка посмотрела на свои детские часики с Микки-Маусом, и мне стало обидно, что они выдержали все похождения и перегрузки, а мои роскошные сломались.

— У нас очень мало времени, Кип. Может, будем считать, что червелицых здесь больше нет?

— Пока не удостоверимся, что этот был последним, ни в чем нельзя быть уверенными. Пошли.

— Ладно, я пойду впереди. Я знаю дорогу, а ты нет.

— Я тоже знаю.

— Нет, не знаешь!

Пришлось подчиниться. Она шла впереди с оружием в руках, а я плелся сзади и жалел, что у меня, как у червелицых, нет третьего глаза. Не было времени доказывать, что реакция у меня лучше, чем у нее, коль скоро это не так, да и с оружием она знакома лучше меня.

Но мне все равно было неприятно. База оказалась огромной, ее коридоры и помещения были пробиты в скале на глубину мили в полторы. Мы шли очень быстро, не обращая внимания на вещи, которые казались гораздо интереснее и сложнее любых музейных экспонатов, думая лишь о том, наткнемся мы на червелицых или кет. Крошка без конца меня подгоняла: оказывается, план Мэмми строился еще на одном факторе — все должно было произойти до определенного часа плутонианской ночи.

— А почему? — выдохнул я на ходу.

— Чтобы она могла подать сигнал своим соплеменникам.

— Но… — начал, я и замолчал.

Я задумался над тем, что представляет из себя народ Мэмми; ведь я знал о ней еще меньше чем о червелицых. Но теперь она мертва; Крошка сказала, что она вышла с базы без скафандра. Этому мягкому теплому маленькому существу и двух секунд не выдержать на таком морозе, я уже не говорю об удушье и кровоизлиянии легких. У меня даже горло сжалось.

Конечно, Крошка могла и ошибиться, хотя должен отметить, что это случается с ней редко. Но, может, именно сейчас она и ошиблась, а значит, мы Мэмми найдем. А если не найдем, то она действительно вышла и…

— Крошка, ты не знаешь, где мой скафандр?

— Знаю. Там же, где я нашла это, — она похлопала по веревке, которую обмотала вокруг талии.

— Как только удостоверимся, что червелицых здесь больше нет, я пойду искать Мэмми.

— Конечно, конечно! Но надо найти и мой скафандр, я пойду с тобой.

И пойдет, это уж наверняка. Может, удастся уговорить ее подождать меня в туннеле и не выходить на холодный ветер, пронизывающий до костей.

— Крошка, почему ей обязательно нужно было посылать сигнал ночью? Что, в это время корабль находится на ближайшей орбите? Или… — Но слова мои прервал грохот. Пол заходил ходуном… Мы замерли на месте.

— Что это? — прошептала Крошка. Я сглотнул слюну.

— Если только это не дело рук Мэмми…

— Уверена, нет.

— Значит, землетрясение.

— Землетрясение?

— Ну, плутонотрясение. Надо выбираться отсюда, Крошка!

Я даже не подумал над тем, куда выбираться; при землетрясении ни о чем не думаешь.

— К черту землетрясение, Кип, у нас на него времен нет, — воскликнула Крошка. — Пошли, Кип, пошли!

Она побежала по коридору, и я последовал за ней, сжав зубы. Если Крошка может пренебречь землетрясением, то и я могу, хотя это все равно, что не заметить гремучую змею, забравшуюся к тебе в постель.

— Крошка! Соплеменники Мэмми, они что, живут в корабле на орбите вокруг Плутона?

— Что? Нет, нет. Не в корабле.

— Так почему же сигнал надо посылать ночью? И на каком расстоянии отсюда их база? — Я начал прикидывать, как быстро человек может идти по Плутону. По Луне мы прошли почти сорок миль. Сумеем ли мы пройти здесь хотя бы сорок ярдов? Ноги можно обмотать чем-нибудь, ну а как быть с ветром…

— Малютка, они, случаем, не живут здесь?

— Что? Не будь идиотом! Они живут на своей собственной, очень славной планете. И перестань задавать дурацкие вопросы, Кип, а то опоздаем. Заткнись и слушай.

Я замолчал. Ее рассказ я слушал на ходу, урывками. Когда Мэмми попала в плен, она потеряла свой корабль, скафандр, средства связи — в общем, все, что у нее было. Червелицый тут постарался. Он захватил ее предательски, во время переговоров о перемирии. «Он схватил ее, когда она была в «домике», — возмущенно объяснила Крошка, — а это нечестно! Он нарушил слово!»

Предательство так же свойственно Червелицему, как змеям яд. Я даже удивился, что Мэмми рискнула довериться его слову; в итоге она оказалась пленницей безжалостных монстров, оснащенных кораблями, по сравнению с которыми наши корабли похожи на телеги без лошадей; вооруженных практически любым оружием, даже «смертельным лучом».

А у нее были только ее голова и маленькие мягкие ручки.

Прежде чем она могла бы воспользоваться тем редким стечением обстоятельств, которое одно только и могло дать хоть какой-то шанс на успех, ей было необходимо восстановить свой коммуникатор (мысленно я зову его «рацией», хотя на самом деле это гораздо более сложный прибор) и обзавестись оружием. У нее был только один выход — самой сделать и то, и другое.

Инструментов у нее не было никаких, даже простой булавки. Чтобы раздобыть материалы, ей предстояло пробраться в комнаты, которые я назвал бы электронными лабораториями — они, разумеется, мало напоминали верстак в мастерской, где я возился с электроникой, но движение электронов происходит по объективным законам природы. Если электронам суждено делать то, что от них требуется, то компоненты оборудования будут очень похожими, кто бы их ни сделал: люди, червелицые или соплеменники Мэмми.

Итак, эти помещения походили на лаборатории, к тому же очень хорошие. Многое из оборудования было мне незнакомо, но, думаю, что разобрался бы в нем, если бы мне дали на это время.

Мэмми провела в лабораториях несчетное количество часов, несмотря на то, что доступ туда ей был сначала строго запрещен. Хотя ей и разрешалось свободно ходить почти по всей остальной территории базы и находиться без присмотра, вдвоем с Крошкой в отведенных им помещениях. По-моему, Червелицый боялся своей пленницы, не хотел наносить ей ненужных обид.

Она сумела открыть себе дорогу в лаборатории, играя на алчности червелицых. Народ Мэмми умел делать многое, чего не умели делать они — различные приборы и остроумные приспособления, облегчающие работу и жизнь. Начала она с невинных вопросов, почему они делают что-нибудь так, а не иначе, другим, более экономным и рациональным способом? По традиции или в силу религиозных соображений?

Когда ее просили объяснить, что она имеет в виду, Мэмми демонстрировала беспомощное неумение сделать это и извинялась, что не может сообразить, как лучше рассказать о таких пустяках, которые, вообще-то, куда легче смастерить самой и показать наглядно, чем говорить о них, Под тщательным наблюдением Мэмми допустили к работе. Первый же сделанный ею приборчик произвел огромное впечатление. Потом она сделала еще кое-что. И вскоре работала в лабораториях ежедневно, вызывая своими изделиями восторг червелицых. Работала Мэмми чрезвычайно продуктивно, потому что от производительности зависела сохранность завоеванной ею привилегии.

Но каждый сделанный ею прибор содержал нужные ей для себя детали.

— Мэмми прятала их в свой мешок, — объясняла мне Крошка. — Они ведь никогда толком не знали, что именно она мастерит. Она использовала четыре детали в работе, а пятую прятала в мешок.

— Мешок?

— Ну да. Она и «мозг» там спрятала, когда мы с ней бежали на украденном корабле. Разве ты не знал?

— Я не знал про мешок.

— К счастью, они тоже не знали. Они ведь тщательно следили за тем, чтобы она ничего с собой не вынесла из мастерской, а она и не выносила. На их глазах, во всяком случае.

— Слушай, Крошка, значит, Мэмми — сумчатое?

— Что? Ты хочешь сказать, как кенгуру? Не обязательно быть сумчатым, чтобы иметь мешок. Взять хотя бы белок, у них, например, защечные мешки.

— Верно.

— Вот она и прятала детали, а я тоже тащила, что могла. В часы, отведенные для отдыха, она возилась с ними в нашей комнате.

За все время, проведенное нами на Плутоне, Мэмми ни разу не сомкнула глаз. Часами работала она на глазах червелицых, мастеря им видеотелефоны размером с сигаретную пачку или еще что-нибудь этакое, а потом, когда полагалось отдыхать, трудилась у себя в комнате, зачастую в темноте, на ощупь, как слепой часовщик. Она изготовила две бомбы и маяк дальней связи.

Разумеется, подробности я узнал позже, а когда мы с Крошкой неслись по коридорам базы, она лишь объяснила мне на ходу, что Мэмми ухитрилась сделать радиомаяк и подготовила взрыв, который я почувствовал. И мы должны спешить, спешить и спешить изо всех сил.

— Крошка, — взмолился я, задыхаясь, — к чему такая горячка? Если Мэмми там, за дверьми, я хочу найти и внести ее, то есть ее тело, обратно сюда. Но, гладя на тебя, можно подумать, что нам установлен какой-то срок и ты боишься опоздать.

— Так оно и есть!

Маяк требовалось вынести наружу в определенный момент по местному времени — день на Плутоне продолжительностью с нашу неделю, — опять астрономы оказались правы, чтобы сама планета не экранировала его луч. Но у Мэмми не было скафандра.

Они обдумывали возможность выхода наружу Крошки — маяк Мэмми сделала так, что Крошке достаточно было установить его и включить. Для осуществления этого плана требовалось определить местонахождение Крошкиного скафандра, а потом пробраться туда, где он находился, и надеть его уже после того, как с червелицыми будет покончено.

Но скафандра они не нашли. И тогда Мэмми сказала мягко, мне даже кажется, что я сам слышал ясные, уверенные звуки ее пения:

— Ничего, деточка, я могу выйти и установить его сама.

— Что вы, Мэмми, нельзя! — запротестовала Крошка.

— Там же ужасно холодно!

— Я быстро управлюсь.

— Но вы же задохнетесь!

— Некоторое время я могу совсем не дышать.

На том и остановились. В определенных отношениях спорить с Мэмми было так же бесполезно, как и с Червелицым.

Бомбы были готовы, маяк тоже, сложилась благоприятная обстановка — червелицых на базе осталось мало, новых кораблей не ожидалось. Плутон находился в удобном положении для того, чтобы послать сигнал. И Мэмми решила, что пора начинать.

— Но она сказала мне, что если не вернется обратно через десять минут, то надеется, что я все же отыщу свой скафандр и сумею выйти включить маяк, если окажется, что ей это не удалось, — Крошка заплакала. — Она в-в-впер-вые призналась, что вовсе не уверена, что это ей удастся!

— Крошка! Прекрати! А что было дальше?

— Я дождалась взрывов и начала обыскивать те места, куда меня раньше не пускали. Но скафандра нигде не было, нигде! А потом я нашла тебя, Кип. Она там, снаружи, уже больше часа! — Крошка посмотрела на часы. — И у нас осталось всего двадцать минут. Если к тому времени не включать маяк, значит, все ее труды пошли прахом и она погибла напрасно! А ей бы это не понравилось!

— Где мой скафандр?

Червелицых мы больше не нашли, очевидно, дежурил только один, пока все остальные ели. Крошка показала мне герметичную дверь, за которой находилась их столовая, должно быть, бомбы там все разнесли в куски, потому что двери закрылись. Мы быстро пробежали милю.

Логичная, как всегда, Крошка закончила наши поиски как раз там, где находился мой скафандр. Там было больше дюжины скафандров для людей — интересно бы знать, сколько супа сожрали эти вурдалаки.

Ладно, больше им никого не съесть! Времени я не терял, а только крикнул: «Привет, «Оскар»! — и стал одеваться.

— Где ты пропадал, дружище?

«Оскар» сохранил отличную форму. Рядом с ним висел скафандр Толстяка, чуть, поодаль — скафандр Тима. Натягивая на себя «Оскара», я окинул их беглым взглядом, прикидывая, смогу ли использовать что-нибудь из их оборудования. Крошка тоже рассматривала скафандр Тима.

— Может, я смогу воспользоваться им.

Скафандр был намного меньше «Оскара», это означало, что для Крошки он великоват всего на девять размеров.

— Что ты! Он на тебя налезет, как носки на петуха. Помоги лучше мне. Сними с него эту веревку, сложи в бухту и пристегни к моему поясу.

— Она тебе не понадобится. Мэмми рассчитывала отнести маяк ярдов на сто от туннеля и установить. Это все, что тебе придется сделать, если она не сумела. Потом повернешь верхнюю ручку.

— Не спорь! Сколько времени осталось?

— Восемнадцать минут.

— Здесь сильные ветры, — добавил я, — веревка может пригодиться.

Мэмми весила немного. Если ее сбило с ног и унесло ветром, нужна будет веревка, чтобы вытащить тело.

— Дай мне молоток с пояса Толстяка!

— Сейчас.

Я встал. Хорошо было почувствовать «Оскара» на себе. Потом я вспомнил, как у меня замерзли ноги, когда я шел от корабля.

— Жаль, нет у них асбестовых сапог.

— Подожди-ка, — встрепенулась Крошка и исчезла, прежде чем я успел слово сказать. Я продолжал застегиваться и волновался; она даже оружия с собой не взяла. Наконец я спросил:

— Порядок, «Оскар»?

— Порядок, парень!

Клапан под подбородком — нормально; индикатор цвета крови — нормально, радио… оно мне не понадобится, вода — резервуар пуст. Ничего, обойдемся, вряд ли я успею захотеть пить. С помощью клапана я спустил давление, зная, какое низкое давление ждет меня за дверьми. Вернулась Крошка, притащив с собой нечто похожее на балетные тапочки для слона. Тесно прижавшись к стеклу моего шлема, она закричала:

— Они их носят. Ты сможешь их надеть?

Это казалось сомнительным, но в конце концов они налезли на ноги, как плохо сидящие носки. Встав, я обнаружил, что они значительно улучшают сцепление; хоть они и неуклюжие, ходить в них оказалось нетрудно.

Минуту спустя мы стояли у выхода из большой комнаты; меня проводили здесь, когда вели с корабля. Но сейчас ее герметичные двери были закрыты из-за взрыва второй бомбы, которую Мэмми подложила в ведущем наружу туннеле, чтобы ликвидировать панели-клапаны. Бомбу в столовую подложила Крошка, сразу же убежав оттуда в свою комнату. Я не знаю, поставила ли Мэмми часовой механизм в обеих бомбах, чтобы они взорвались одновременно, или взрыв одной бомбы вызвал детонацию второй, да это и не имело значения: так или иначе, они полностью вывели из строя роскошную базу червелицых.

Крошка знала, как выпускать воздух из шлюза. Когда открылась внутренняя дверь, я крикнул: Сколько времени?

— Четырнадцать минут!

И она показала мне часы.

— Помни, что я тебе сказал — оставайся здесь. Если увидишь что-нибудь движущееся, сначала угощай синим светом, а вопросы задавай потом.

— Ясно.

Я шагнул вперед, закрыл внутреннюю дверь, нашел клапан во внешней двери, подождал, пока уравновесится давление. Две-три минуты, прошедшие, пока не открылся замок, я провел в мрачных раздумьях. Не хотелось оставлять Крошку одну. Я надеялся, что все червелицые погибли, но мог ли я быть в этом уверен? Обыск мы делали наспех, а они бегают быстро, кто-нибудь из них мог пройти одними коридорами, пока мы шли другими.

Кроме того, Крошка ответила мне: «Ясно», а не сказала; «Да, Кип, я так и сделаю». Оговорилась? Эта блоха оговаривается только тогда, когда хочет.

Да и шел-то я наружу из дурацких побуждений. В основном, конечно, чтобы найти тело Мэмми; это было глупо, потому что оно начнет разлагаться, если я его внесу внутрь. Было бы куда пристойнее оставить ее снаружи, на жутком морозе.

Но я не мог смиряться с этим, там было холодно, а я не мог оставить ее коченеть. Она ведь была такая теплая, такая живая. Я чувствовал себя обязанным принести ее туда, где она могла согреться. И, самое неприятное, я безрассудно спешил, потому что Мэмми хотела включить свой маяк в точно назначенное время, до которого осталось двенадцать или десять минут. Но какой толк, если даже я успею? Ну, предположим, ее родная звезда находится недалеко отсюда — допустим, она с Проксимы Центавра, а червелицые откуда-нибудь подальше. Даже если маяк Мэмми включится и заработает, сигнал SOS достигнет ее друзей не раньше, чем через четыре года.

Для Мэмми это, может, и все равно. У меня вообще сложилось впечатление, что она долгожительница, прождать несколько лет, пока не придет спасение, для нее пустяки. Но мы с Крошкой существа другой породы; мы ведь погибнем, пока этот сигнал со скоростью света доберется до Проксимы Центавра. Я был очень рад снова увидеть Крошку, но знал, что нас ожидало. Смерть. Через несколько дней, недель или в лучшем случае месяцев. Смерть от удушья, жажды или голода. Либо, если мы уцелеем, сюда прилетит корабль червелицых, что сулит нам отчаянный бой и возможность скорой смерти, если повезет.

Как ни крути, моя экспедиция по установке маяка — всего лишь «исполнение последней воли покойной». Сентиментальная глупость. Наружная дверь начала отворяться: «Аве Мария!»

Я еще не успел выйти на ветер, а мороз, злейший мороз, уже клещами вцепился в меня. Панели освещения еще работали, и было видно, что в туннеле хаос; две дюжины дверей-панелей вырвало взрывом. Какая же эта была бомба, если ее можно сделать из наворованных деталей, спрятать в мешке на теле вместе с радиомаяком, и при этом придать ей такую мощность, что она вырвала панели, рассчитанные на сильное давление. Даже у меня, отдаленного от места взрыва сотнями метров массивной скалы, застучали зубы.

Первая дюжина панелей была отброшена взрывом вперед. Мэмми подложила бомбу в середине туннеля? Но взрыв такой силы отшвырнул бы ее, как перышко! Должно быть, она установила ее здесь, потом вошла внутрь и взорвала ее, а уже затем вернулась обратно через шлюз, как сейчас я.

С каждым шагом становилось все холоднее. Ноги пока еще не мерзли — неуклюжие «унты» делали свое дело. Червелицые знали в таких делах толк.

— Ты разжег свои костры, «Оскар»?

— На полную катушку, дружище. Холодная нам выдалась ночь.

— И не говори!

Мэмми я нашел за самой дальней наружной панелью, вырванной взрывом.

Она рухнула всем телом вперед, словно слишком устала и не могла идти дальше. Кончики пальцев вытянутых рук едва не доставали до лежащей на полу небольшой коробочки размером с дамскую пудреницу.

Лицо ее было спокойно, глаза открыты, но затянуты перепонкой, как у птицы, — так же, как когда я увидел ее впервые на пастбище, за нашим домом несколько дней или несколько лет назад. Но тогда ей сделали больно, и это было очень заметно, а сейчас мне показалось, что вот-вот глаза ее засияют и она пропоет мне приветствие. Я прикоснулся к ней. Тело Мэмми затвердело и стало холоднее льда. Я моргнул, чтобы сдержать слезы, и решил, что нельзя терять ни секунды.

Мэмми хотела установить свою коробочку в сотне ярдов от входа в туннель и повернуть выступ на верхней крышечке, и ей на всю эту операцию оставалось не больше шести-семи минут. Я поднял коробочку.

— Все в порядке, Мэмми, я уже иду.

— Живей, дружище! Спасибо тебе, милый Кип…

В призраки я не верю. Просто я так часто слышал ее песенку благодарности, что ноты эхом отозвались в моей голове.

Отойдя на несколько шагов от выхода из туннеля, я остановился. Порыв ветра ударил меня с такой силой и обдал таким холодом, что леденящий мороз в туннеле показался мне летней жарой. Закрыв глаза, я отсчитал тридцать секунд, чтобы дать им привыкнуть к звездному свету, и, наощупь найдя на наветренной стороне туннеля опорную стойку, соединяющую наружную дорогу с горой, привязал к ней крепким узлом свою веревку. Собираясь в путь, я знал, что снаружи меня ожидает ночь, и рассчитывал, что проложенная на опорах дорога будет выделяться черной лентой на фоне белого «снега», сверкающего под звездным небом. Я полагал, что по открытой урагану дороге идти намного безопаснее, если будут видны ее края, а освещать ее нашлемной фарой мне вряд ли удастся: для этого пришлось бы поворачиваться всем корпусом из стороны в сторону, что может заставить меня потерять равновесие и сбиться с темпа,

Я все продумал очень тщательно, потому что поход по Плутону, да еще ночью, это вам не прогулки в саду. Итак, отсчитав тридцать секунд и успев за это время привязать веревку к стойке, я открыл глаза. И ни черта не увидел! Ни единой звезды. Даже небо и землю различить не мог. Я стоял спиной к туннелю, шлем скафандра закрывал мое лицо, я должен был видеть дорогу, но не видел ничего.

Развернув шлем, я понял причину тьмы, закрывшей небо, и землетрясений, напугавших нас с Крошкой: действующий вулкан. Он был то ли в пяти милях от нас, то ли в пятидесяти, но это, без сомнения, был именно вулкан — рваный, злой красный холм, выплескивающий огонь в небо.

Но я не стал рассматривать его. Включив нашлемную фару, я осветил ею правый край дороги и неуклюже засеменил, держась ближе к нему. Если я споткнусь, у меня в запасе останется вся ширина дороги, прежде чем ураган сдует меня вниз. Я шел, держа моток веревки в левой руке, отпуская ее по мере продвижения, но не ослабляя, а натягивая.

Ураган не только пугал, но и причинял боль. Мороз обжигал, как пламя. Потом обожженное им тело начинало неметь, больше всего доставалось правому боку, он онемел первым, а потом и левый бок начал окаменевать.

Веревки я больше не чувствовал. Остановившись, я наклонился вперед и выхватил веревку из тьмы лучом фары. Вот еще одна деталь скафандра, требующая усовершенствования, — нашлемная фара должна вращаться!

Половина веревки уже размоталась. Следовательно, я отошел от туннеля на добрых пятьдесят ярдов.

Веревка служила мне и ориентиром — когда она размотается полностью, я отойду на достаточное расстояние, как и хотела Мэмми. Вперед, Кип, вперед!

— Поспешай, парень! Больно уж холодно здесь! — прошептал «Оскар».

Я снова остановился. Не потерял ли я коробку? На ощупь я ее не чувствовал. Но в свете нашлемной фары увидел, что сжимаю ее правой рукой. Так держать! Я заторопился вперед, считая шаги. Один! Два! Три! Четыре!

Досчитав до сорока, я остановился, и, глянув вниз, понял, что вышел на самую высокую часть дороги, там, где она пересекала ручей. Примерно половина пути до места посадки корабля. Ручей — метановый, что ли? — сковал лед, и я понял, что ночь выдалась по-настоящему холодной.

Веревка размоталась уже почти вся. Можно считать, дошел до нужного места. Я опустил ее, осторожно подвинулся на середину дороги, встал на колени и попытался поставить коробочку рядом с собой. Но не сумел разогнуть пальцы. Я разжал их пальцами левой руки, высвободив коробку.

Дьявольский порыв ветра подхватил ее, и я еле успел ее схватить, чтобы она не укатилась. Потом обеими руками осторожно поставил коробочку перед собой. «Разработай свои пальцы, дружище. Постучи ладонями друг о друга», — пробормотал «Оскар».

Так я и сделал. Постепенно, со страшной болью, пальцы правой руки начали шевелиться. Неуклюже придерживая коробку девой рукой, я потянулся к ручке наверху. На ощупь я ее не чувствовал, но, как только ухитрился сжать ее пальцами, она сразу повернулась. Казалось, что коробочка ожила и замурлыкала.

Должно быть, я почувствовал вибрацию через перчатки и через скафандр — услышать-то я ее никак не мог. Я поспешно отпустил коробочку, неуклюже поднялся на ноги и немного отступил назад, чтобы можно было осветить, не нагибаясь, коробочку нашлемной фарой.

Я выполнил задачу, дело Мэмми было сделано, и, как я надеялся, вовремя. Останься у меня здравого смысла хотя бы столько, сколько есть у обыкновенной дверной ручки, я повернулся бы и рванул бы обратно в туннель еще быстрее, чем шел сюда. Но я смотрел как зачарованный на то, что происходило с коробкой.

Она, казалось, ожила, и из-под нее выросли три маленькие паучьи лапки. Она поднялась вверх и прочно стала на треножнике, примерно с фут высотой. Коробочка задрожала, и мне показалось, что ее вот-вот сдует, но паучьи лапки как будто вгрызались в поверхность дороги и держались прочно. Верх коробочки раскрылся, как цветок, развернувшийся футов на восемь в диаметре. Из него поднялся штырь, похожий на антенну; штырь покачался в разные стороны, как бы прицеливаясь, затем застыл, упершись в небо.

Включился маяк. Я уверен, что это включился маяк, хотя увидел всего лишь вспышку света. Свет, по всей видимости, был всего дишь безобидным побочным явлением мощнейшего импульса энергии — у Мэмми, наверное, не хватило оборудования и времени, чтобы устранить его или экранизировать. А я смотрел прямо на него.

Поляризаторы не срабатывают мгновенно. Поэтому вспышка ослепила меня.

Сначала я решил, что отключилась моя нашлемная фара, но потом понял, что просто не вижу ничего из-за закрывшей мне глаза зеленовато-пурпурной вспышки.

— Спокойно, парень. Это всего лишь результат раздражения глазной оболочки. Подожди, сейчас все пройдет.

— Я не могу ждать, я замерзну!

— Нащупай рукой веревку, она прикреплена к твоему поясу. Потяни ее.

Я сделал так, как посоветовал мне «Оскар»: нащупал веревку, повернулся и начал наматывать ее на руки. Веревка разбилась. Не порвалась, как обычно рвется веревка, а разбилась, как стекло. Наверное, к этому времени она как раз в стекло и превратилась. Нейлон и стекло плохо переносят холод.

Теперь я знаю, что такое «переохлаждение». Но тогда я знал только одно: оборвалась последняя нить, связывающая меня с жизнью. Я ничего не видел, ничего не слышал, я был один на голой платформе в миллиардах миль от родного дома, и ураган, вырвавшийся из бездны ледяного ада, выдувал последние искорки жизни из моего тела, которое уже почти ничего не чувствовало, кроме боли.

— «Оскар»!

— Я здесь, дружище! Ты справишься. Ну как, видишь что-нибудь?

— Нет!

— Ищи вход в туннель. Там включено освещение. Отключи нашлемную фару. Отключи, справишься! Там всего-то надо повернуть рычажок. Подними руку к правой стороне шлема.

Я так и сделал.

— Что-нибудь видишь?

— Пока нет.

— Поверни голову.

— Теперь что-то прояснилось!

— Красноватые неровные отблески, правда? Это вулкан. Вот и сориентировались, поворачивайся медленно, чтобы не упустить вход в туннель,

Я едва мог двигаться.

— Вот он!

— Порядок, теперь ты стоишь лицом к дому. Опустись на четвереньки и медленно ползи влево. Не поворачивайся, ты должен держаться по кромке дороги и ползти вдоль нее к туннелю.

Я встал на четвереньки. Поверхности дороги я руками не ощущал, но чувствовал, как на них и на ноги тяжестью навалился вес тела, они казались мне протезами. Край дороги я нашел левой рукой, вернее, моя левая рука проползла за кромку, и я чуть не рухнул вниз. Но удержался,

— Направление правильное?

— Да. Ты не развернулся, а просто сдвинулся вбок. Можешь поднять голову, чтобы найти туннель?

— Нет, разве что если подняться.

— Ни в коем случае! Включи снова нашлемную фару. Может, твои глаза уже пришли в норму.

Я с трудом поднял руку к правой стороне шлема и, наверное, задел рычаг, потому что неожиданно увидел перед собой круг света, расплывчатый и туманный в центре. Слева его разрезала кромка дороги.

— Молодец! Нет, не вставай, ты ослаб, и у тебя кружится голова, можешь упасть. Ползи. И считай. Туннель отсюда шагах в трехстах.

Я пополз, считая на ходу.

— Очень уж далеко, «Оскар». Доползем?

— Конечно! Что» по-твоему, мне очень хочется здесь оставаться?

— Я ведь останусь с тобой.

— Прекрати болтовню. Я из-за тебя со счета сбиваюсь! Тридцать шесть… тридцать семь… тридцать восемь…

Мы продолжали ползти.

— Уже сотня. Начнем отсчитывать вторую. Сто один… Сто два… Сто три…

— Мне становится лучше, «Оскар». Теплее.

— Что?

— Теплее, говорю, становится.

— Ты не тепло чувствуешь, дубина ты стоеросовая, ты! Насмерть замерзаешь. Ползи быстрее! Нажми подбородком на клапан. Добавь воздуха. Ну же, нажми!

Я слишком устал, чтобы спорить. Я нажал клапан раза три-четыре, почувствовал, как воздух струей ударил мне в лицо.

— Двигаемся быстрее! Тоже скажет, тепло ему становится! Сто девять, сто десять… сто одиннадцать… сто двенадцать, да живее же!

На двухстах я сказал, что должен отдохнуть.

— Черта с два!

— Но я не могу больше! Дай отдохнуть хоть немного!

— Что, полежать захотелось? А с Крошкой что будет? Она ведь там; ждет тебя. И уже перепугалась, потому что тебя долго нет. Что с ней будет, ну-ка, отвечай!

— Попробует надеть скафандр Тима.

— Верно! В случае подачи идентичных ответов предпочтение отдается участнику, отправившему ответ, первым. Куда же она пойдет в скафандре Тима, скажи на милость?

— К выходу из туннеля, наверное. А там ветер достанет и ее.

— Вот-вот, и я про то же. Вся семья наконец соберется вместе. Ты, я, Мэмми, Крошка. Очень миленькая семейная могилка получится.

— Но…

— Давай, братец, давай. Ползи и считай: двести пять, двести шесть, двести семь…

Падения я не помню. Не помню даже, чем казался «снег». Помню только чувство радости, что счет кончился и можно отдохнуть. Но «Оскар» отдохнуть не давал.

— Кип! Вставай, Кип! Надо вскарабкаться обратно на дорогу.

— Исчезни!

— С радостью исчез бы отсюда, да не могу. Вот, смотри, прямо перед твоим носом. Цепляйся за край дороги и карабкайся наверх.

С трудом приподнявшись, я увидел край дороги в двух футах над моей головой и снова рухнул на «снег».

— Слишком высоко, — прошептал я. — Все, «Оскар», нам конец.

— Да? — фыркнул он. — А кто это несколько дней назад ругал маленькую девочку, слишком уставшую, чтобы подняться на ноги? «Командир — Комета», так, что ли? Правильно я повторил имя? Или, как там его еще звали, «Гроза космических дорог»… Ни к черту негодный бездельник. «Имею скафандр — готов путешествовать…» Можно подучить у вас автограф, командир, прежде чем отойдете ко сну? Мне как-то раньше не доводилось знакомиться с космическими пиратами… которые крадут корабли и маленьких девочек.

— Это нечестно!

— Ладно, ладно, я вполне понимаю, когда мне показывают на дверь. Но выслушай еще кое-что напоследок: в одном ее мизинце больше силы воли, чем во всем твоем теле, ленивая, лживая, толстая свинья! Прощай! Можешь не просыпаться,

— «Оскар»! Не уходи!

— Что, одному не справиться?

— Нет!

— Ну, так если ты не можешь достать край дороги руками, возьми молоток, попробуй зацепиться им, подтянуться.

Я моргнул. Может, и вправду получится. Я пошарил рукой по поясу, решив, что молоток у меня все-таки есть, хотя руками я его и не чувствовал. Потом поднял его обеими руками, зацепился за край дороги и подтянулся, И этот идиотский молоток разлетелся точно так же, как веревка. А ведь был не из гипса, а из инструментальной стали. Вот тогда я разозлился по-настоящему. Я сел, перевалил через край оба локтя, застонал, напрягся так, что меня в пот бросило, и перевалился на дорогу всем телом.

— Вот молодец! Можешь больше не считать, просто ползи на свет.

Передо, мной маячил туннель. Но я задыхался и решил надавить подбородком на клапан. Безрезультатно.

— «Оскар»! Клапан заело! «Оскар» ответил не сразу:

— Нет, брат, клапан не заело. Замерзли воздуховоды.

— Мне нечем дышать!

Опять он ответил не сразу, но решительно:

— У тебя полный скафандр воздуха. Этого более чем достаточно на оставшиеся несколько футов.

— Мне не доползти.

— Ты дополз уже до того места, где лежит Мэмми. Ползи дальше!

Я поднял голову. Точно, вот она! Я полз и полз, и ее тело уже перед глазами.

— Все, «Оскар»:, — выдавил я наконец, — дальше мне не проползти.

— Боюсь, что теперь ты прав. Я тебя подвел. Но спасибо, что ты меня там не бросил.

— Ты меня не подвел, ты молодец, это я не справился.

— Оба мы не справились. Но старались изо всех сил, это уже точно! Прощай, дружище!

— Прощай!

Я сумел проползти еще два шага и уткнулся лицом прямо в голову Мэмми. Она улыбалась.

— Здравствуй, Кип, сынок.

— Извините, Мэмми, я не справился до конца…

— Что ты, Кип, что ты? Ты все сделал.

— То есть как все?

— Мы с тобой справились вместе. Я долго-долго обдумывал это.

— И с «Оскаром», разумеется, и с Крошкой.

— Конечно, как же без них. Мы справились все вместе. А теперь можно отдохнуть, милый.

— Спи спокойно, Мэмми.

Но отдых выдался чертовски короткий. Только я закрыл глаза, чувствуя себя счастливым и согревшимся, потому что Мэмми думала, что я справился, как Крошка затрясла меня за плечо и прислонилась своим шлемом к моему.

— Кип! Вставай! Кип, вставай, пожалуйста!

— Что? Зачем?

— Затем, что я не могу тебя нести! Я пробовала, но не могу — ты слишком большой!

Я поразмыслил над этим. Разумеется, нести меня ей не под силу, с чего это Крошке вообще взбрела в голову такая идиотская мысль — нести меня? Я же ее в два раза больше, это я ее понесу, как только переведу дух.

— Вставай, Кип! Пожалуйста! — Она плакала навзрыд.

— Да ну что ты, маленькая, конечно, встану, раз ты так хочешь, — сказал я ласково.

Вставал я с огромным трудом и, не помоги она мне, упал бы снова. Когда я окончательно поднялся на ноги, она помогла мне держать равновесие.

— Повернись кругом. Пошли.

Но ей все равно почти что пришлось нести меня, подставив плечо мне под правую руку и подталкивая. Каждый раз, когда мы подходили к порогу сорванной взрывом панели, она либо помогала мне переступить через него, либо просто проталкивала вперед. Наконец мы достигли шлюза, и Крошка пустила в него воздух с внутренней стороны. Она отпустила меня, и я сполз на пол. Когда открылась внутренняя дверь, она обернулась ко мне, чтобы что-то сказать, и быстро начала снимать с меня шлем.

Я глубоко вздохнул. Голова закружилась, свет замерцал в глазах.

Крошка глядела на меня.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я? Нормально. С чего бы мне чувствовать себя иначе?

— Давай, я помогу тебе пройти в дверь.

Я не мог понять, зачем мне нужно помогать, но оказалось, что без ее помощи я действительно не могу двигаться. Крошка усадила меня на пол подле двери, спиной к стене, я не хотел ложиться.

— Я так перепугалась, Кип!

— Почему?

Я никак не мог понять, почему она перепугалась. Разве Мэмми не сказала, что у нас все в порядке?

— Перепугалась, и все. Не надо было мне позволять тебе выходить.

— Но ведь надо было установить маяк.

— А ты его установил?

— Конечно. Мэмми очень обрадовалась.

— Да, я уверена, что она обрадовалась бы, — сказала Крошка хмуро.

— Она и обрадовалась.

— Хочешь чего-нибудь? Помочь тебе снять скафандр?

— Пожалуй, пока нет. Ты не принесешь мне воды?

— Одну минуту!

Крошка вернулась с водой. На самом деле я не так хотел пить, как мне казалось, от воды мне даже стало нехорошо. Крошка посмотрела на меня, а потом спросила:

— Можно, я тебя на немножко оставлю одного? Тебе не будет плохо?

— Да нет, ну что ты.

Мне, конечно, было плохо; все тело начинало болеть, но она все равно ведь ничего не сможет с этим сделать.

— Я быстро.

Крошка начала застегивать шлем, и я с отвлеченным любопытством заметил, что она одета в свой собственный скафандр, мне раньше казалось, что на ней был скафандр Тима. Я услышал, что она идет к шлюзу, я понял, куда она направилась и зачем. Я хотел сказать ей, что Мэмми лучше было оставаться там, потому что здесь она может… Даже наедине с собой я не хотел думать, что ее тело начнет здесь разлагаться. Но Крошка уже ушла.

Вряд ли она отсутствовала больше пяти минут. Точно не знаю, потому что сидел с закрытыми глазами и ни на что не реагировал. Потом увидел, как открылась внутренняя дверь и в ней показалась Крошка, неся Мэмми в руках.

Крошка положила Мэмми на пол в той же позе, в которой я видел ее в последний раз, потом сняла свой шлем и заплакала. Встать я не мог — слишком болели ноги. И руки тоже.

— Крошка, милая, не плачь, пожалуйста. Этим не поможешь.

Она подняла голову.

— Все, я уже отплакалась. Больше не буду.

Больше она не плакала.

Сидели мы долго. Крошка опять предложила помочь мне снять скафандр, но попытка вылезти из него вызвала такую боль, особенно в руках и ногах, что я бросил это дело. Она забеспокоилась.

— Ой, Кип, кажется, ты обморозился.

— Возможно. Но теперь ничего не поделаешь, — я скорчился от боли и сменил тему. — Где ты нашла свой скафандр?

На лице Крошки появилось возмущенное выражение, тут же сменившееся почти веселым:

— Ни за что не догадаешься. Внутри скафандра Джока,

Я действительно не догадался бы. Прямо как «утраченное письмо».

— Как что?

— Да нет, ничего. Просто как-то не думал, что Червелицый обладал чувством юмора.

Вскоре после этого мы пережили еще одно землетрясение, очень сильное. Будь здесь люстры, они заплясали бы, а пол заходил ходуном.

— Ой! Почти так же сильно, как в прошлый раз, — вскрикнула Крошка.

— Пожалуй, намного сильнее. То, первое, было совсем слабое.

— Да нет, я о том, которое случилось, когда ты ушел наружу.

— Разве тогда было землетрясение?

— Разве ты его не почувствовал?

— Нет, — я пытался вспомнить. — Может быть, оно-то и сбросило меня на снег.

— Ты свалился с дороги? Кип!

— Ничего, обошлось. «Оскар» мне помог.

Еще толчок. Я не обратил бы внимания, но меня сильно тряхнуло, и боль в теле резко усилилась. Но меня тряхнуло достаточно сильно, чтобы туман в голове рассеялся. Да, лекарство у меня справа, а запас кодеина чуть дальше.

— Крошка! Ты не принесешь мне еще немного воды?

— Конечно принесу.

— Я хочу принять кодеин. Но от него я могу заснуть. Можно?

— Ты обязательно должен поспать, если сможешь. Сон тебе необходим.

— Пожалуй что да. Который час?

Она ответила, и я не поверил своим ушам.

— Неужели прошло больше двенадцати часов?

— С чего?

— С того, как все это началось.

— Не понимаю, Кип. — Она недоуменно посмотрела на часы. — Я нашла тебя ровно полтора часа назад, а к тому времени и двух часов не прошло, как Мэмми установила бомбы.

Поверить в это я тоже не мог, но Крошка уверяла, что она права.

От кодеина мне стало намного лучше, и я начал засыпать, когда Крошка спросила:

— Ты чувствуешь запах, Кип?

— Как будто спички на кухне зажигают?

— Вот именно. Похоже, что и давление падает. Закрой лучше шлем, Кип, если засыпаешь.

— Ладно. И ты свой тоже закроешь?

— Да. Мне кажется, что герметизация нарушена.

— Возможно, ты права.

И как ей не быть нарушенной от всех этих толчков и взрывов? Но хотя я и понимал, что это значит, я слишком плохо себя чувствовал, чтобы волноваться. Да и наркотик уже начинал действовать.

Сейчас или месяц спустя — какая разница? Мэмми ведь сказала, что все в порядке. Крошка застегнула наши шлемы, мы проверили радиосвязь, и она села лицом ко мне и к Мэмми. Она долго молчала. Потом я услышал:

— «Крошка» — «Майскому жуку».

— Слушаю, Крошка.

— А все-таки по большей части было очень здорово, правда, Кип?

— А? — Я поднял глаза, посмотрел на шкалу и увидел, что воздуха у меня осталось часа на четыре.

— Конечно, Крошка, все было просто первый сорт. Ни за что на свете не отказался бы от такого приключения.

Она вздохнула.

— Я просто хотела узнать, что ты не сердишься на меня. А теперь спи.

Я действительно почти уснул, как вдруг увидел, что Крошка вскочила на ноги и услышал в наушниках ее голос:

— Кип! Кто-то открывает дверь!

Я мгновенно проснулся, поняв, что это означает. Почему они не оставят нас в покое? Дали бы спокойно дожить несколько часов.

— Спасибо, Крошка. Без паники. Отойди к дальней стене. Оружие с тобой?

— Да.

— Бей их одного за другим. Когда начнут входить.

— Тебе нужно отодвинуться, Кип. Ты как раз между мной и ними.

— Я не могу встать, — я давно уже не то что двигаться, руками пошевелить не мог. — Включи на слабую мощность, тогда ничего страшного, если меня заденет. Делай, что тебе говорят! Быстро!

— Да, Кип.

Она изготовилась к бою и замерла. Открылась внутренняя дверь, и в проеме появилась фигура. Я увидел, что Крошка целится, и завопил по радио:

— Не стреляй!

Но не успел я крикнуть, как она бросила оружие и рванулась вперед.

Это были соплеменники Мэмми.

Двое из них унесли Мэмми, но потребовалось шестеро, чтобы нести меня. Они все время тихо напевали, пока мастерили носилки. Прежде чем меня подняли, я принял еще одну таблетку кодеина, так как даже при их аккуратности каждое движение причиняло мне боль. Долго нести меня им не пришлось, потому что их корабль приземлился прямо у входа в туннель на дорогу, по которой я полз. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Когда наконец мы оказались в полной безопасности, Крошка раскрыла мне шлем и расстегнула молнии на груди скафандра.

— Они просто чудо из чудес, правда, Кип?

— Ага, — в голове стоял туман, но чувствовал я себя лучше. — Когда стартуем?

— Уже стартовали.

— Они везут нас домой? Не забыть бы сказать мистеру Чартону, что его кодеин мне здорово помог.

— О, Боже, что ты! Мы летим на Вегу. Я потерял сознание.