Гранитный линкор. Георгий Мельник

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Отрезанный североморцами от своих рот, оборонявших вершину, командир батальона майор Гедгель метался по мрачной землянке командного пункта.

— Безголовый осел! Дурак! Идиот!—кричал он сам на себя. — Прозевал!

На изъеденном шрамами смуглом лице майора мгновенно сменялись страх, наглая самоуверенность, безнадежное отчаяние, тоска и неудержимое бешенство. Было от чего беситься: командир без солдат! Солдаты отрезаны врагом!

Как нарочно, надоедливо звонил телефон: отовсюду спрашивали о положении на вершине Гранитного. Майор отвечал коротко:

— Надежное… Русские скоро будут отброшены. «Черные дьяволы» попали в ловушку!

Присланные полковником три роты егерей были уже изрядно потрепаны. Майор не раз пытался идти с ними на выручку своего батальона, но все попытки проваливались. Пополнив измотанные роты поварами, шоферами, штабистами, он снова двинул их в бой и теперь ждал результата. Надежды было мало. Донесения поступали нерадостные. Изменить обстановку могли бы сильное подкрепление, обещанное Шредером, и свои роты, если бы они вырвались из окружения.

В землянку вбежал капитан Курбе, в разорванном полушубке, с забинтованной головой. Майор радостно поднялся ему навстречу.

— Наконец-то! — воскликнул Гедгель. — Победа! Сам бог помогает фюреру!

— Беда! — с трудом отдышавшись, сообщил капитан.

— Беда?

— На вершине Гранитного линкора поднят советский флаг!

Лицо майора позеленело. Он открыл рот, но говорить не мог, беспомощно опустился на табурет, через минуту вскочил, опрокинул стол, перевернул табурет и угрожающе двинулся на капитана.

— Где солдаты? — кричал он. — Где мои лучшие роты?! Где мой батальон?!

— Его больше нет! — еле выдавил капитан. — Они уничтожены!

— Расстреляю! Вернуть мне батальон! Отобрать у них вершину!

На вершине Гранитного линкора реял флаг. Однако Углов был озабочен: предстояло самое тяжелое — удержать высоту до окончания пурги, до начала общего наступления. Он понимал, что полковник Шредер любыми средствами попытается взять высоту обратно.

Наступило обеденное время. Над скалами висел полумрак. Усилился мороз.

Пока матросы карабкались на высоту, вели бой, они не ощущали холода, было даже жарко. Теперь, когда вершина была в их руках и они перешли к обороне, промокшая от пота одежда промерзла. Обсушиться и обогреться было негде. У людей зуб на зуб не попадал. Да и у капитана от озноба дрожало тело, болели икры ног, мышцы рук.

— Связь с генералом установлена? — спросил он у радистов.

— Товарищ капитан! — виновато глянул на командира Амас. — Рация…

— Не работает? — на мгновение дрогнуло лицо капитана.

— Так точно!—Амас опустил голову.— Вводе была… И пуля в нее попала…

— А может быть, исправите?.. Да, плохо! — сдержанно сказал Углов.— Запасная на пятом погибла… У нас нет связи с Угрюмым… А это значит, что нас, пожалуй, скоро будут считать погибшими…— Капитан решительно выпрямился.— Нужно во что бы то ни стало установить связь!

И он решил послать через линию фронта двух матросов для связи с генералом.

— Немцы силами до батальона перешли в контратаку,— доложил капитану посыльный, прибывший с западного ската высоты.— Командир взвода просит подкрепления!

— Передайте, атаку приказываю отбить наличными силами! Через десять минут буду у вас!

— Товарищ капитан! — докладывал посыльный командира группы, оборонявшей южные скаты высоты. — Противник нами отброшен!

— Потери? — нетерпеливо спросил Углов.

— Гитлеровцев порядком, даже не считали…

— У нас?

— Пять человек убитых и трое раненых…

Майор Гедгель, не постучавшись, вбежал в землянку полковника Шредера, который сидел за столом, накрытым белоснежной скатертью, и, казалось, спокойно пил черный кофе.

«Русские на вершине Гранитного, мой батальон погиб, а комендант, кофе распивает!» — стиснув зубы, подумал Гедгель.

— Как ваши контратаки, господин майор? — отпив несколько глотков кофе, с трудом сохраняя спокойствие, спросил полковник.

Майор подошел к столу. «О контратаках спрашивает, как у знакомой о здоровье!» — снова зло подумал он.

— Шесть наших атак провалились, господин полковник…

— Знаю.

— Мы понесли тяжелые потери!

— Знаю.

— Мой батальон погиб…

— Знаю.

— На вершине Гранитного линкора советский флаг!

— И это знаю!

«Он вездесущий!» — скрипнул зубами Гедгель.

Полковник невозмутимо пил душистый кофе.

— Чашечку кофе, господин майор! — предложил он.

— Благодарю, господин полковник!

— Жаль!

— Прошу немедленно подкрепления!

— Вам два часа назад были приданы три роты егерей? — Шредер отодвинул от себя пустую чашку.

— Их уже нет!

Глаза полковника угрожающе сузились:

— Вы обещали реванш!

— Мне нужны еще два батальона! Я сброшу этих «черных дьяволов» в пропасть! — горячился Гедгель.— Реванш будет!

Полковник поднялся из-за стола, прошелся по землянке, закурил сигарету.

— Какие силы противника на вершине? — что-то обдумывая, спросил он.

— Предполагаю, что не так много.

— Кто командует?

— Точно не знаю. Солдаты говорят, разведчик капитан Углов.

Полковник еще раз прошелся по землянке.

— Вы, господин майор, лично осматривали убитых матросов?

— Да.

— Ну и что скажете?

— Ничего. Обыкновенные трупы…

— Знаю, что трупы, — недовольно посмотрел на майора полковник. — Я хочу знать больше!

— Одеты в бушлаты или телогрейки, внизу фуфайки и шерстяное белье. На ногах валенки. Все в маскхалатах. А главное, — майор довольно улыбнулся,— у некоторых одежда застыла. Очевидно, при высадке они искупались.

— Это хорошо, очень хорошо! — просиял Шредер. — Патронов, гранат сколько при них, продовольствия?

— Энзэ —на одни сутки, боезапаса — на два хороших боя.

Полковник достал бутылку коньяку, открыл ее и налил два стакана.

— Пейте, господин майор! — улыбаясь, протянул он стакан Гедгелю. — За наши успехи!

— Но я прошу солдат!— бросил майор.

— Ни одного солдата!—жестко ответил полковник. — Атаковать высоту запрещаю! Бить по русским только артиллерией!

Майор Гедгель удивленно пялил глаза на коменданта. «Этот старый пес, однако, с ума спятил!»

— Вы шутите?!—спросил он.

— Никак нет, господин майор!

— Тогда ничего не понимаю!

— И понимать нечего.

— Ведь Гранитный линкор — ключ к русскому Северу! Это же наша основная крепость!

— Знаю.

— Не отобрав обратно высоты, мы должны будем откатиться в глубь Норвегии.

— Знаю.

— Значит, вы… — майор хотел сказать что-то страшное, Шредер перебил его.

— Немедленно оденьте потеплее посланных вам солдат, я дал уже указание интенданту, до отвала накормите их.— Полковник подвел майора к висевшей на стене карте.— Отрежьте все возможные подходы и отходы для «черных дьяволов». Закупорьте все дырки, да так, чтобы полярная мышь не могла прошмыгнуть к ним. Пусть для большевиков будет открытым одно место — пропасть! — зло засмеялся полковник.— Я знаю, пропасть им будет не по душе. «Черные дьяволы» все же люди, они любят жизнь!

— Понимаю, господин полковник!

— Вначале я уморю русских голодом, растерзаю артиллерийским огнем, — полковник прислушался к вою ветра, — а потом заморожу в сырых бушлатах, как в ледяных гробах, и сброшу в пропасть.

Настала ночь. Надоедливо, беспорядочно рвутся снаряды, кружит вьюга. Между камней, занесенных снегом, во вражеских траншеях, в затишках, сделанных наскоро из снежных сугробов, жмутся друг к другу матросы. Невероятно хочется спать. Однако стоит в такую вьюгу забыться человеку на час, и уж он больше никогда не встанет. Очень хочется тепла, а согреться негде. Есть одна возможность — двигаться, но матросы устали: они двигались беспрерывно уже более суток. Не железные же! Энергия иссякла. Ноги не подчиняются. Да и головы не поднимешь — артиллеристы Шредера взбесились… Хотя бы полчасика вздремнуть! Хочется есть… Очень хочется… Оставшуюся полусуточную норму продовольствия надо растянуть неизвестно на сколько. Может быть, на несколько суток… А может, завтра конец пурге и начнется наступление?!

— Глаза слипаются…

— Поесть бы…

— Братцы… коченеет все!

— А ты бегай, пляши, браток! — советует кто-то.

— Не могу… Ноги не двигаются!

— А мне тепло, совсем тепло…

— Только бы не заснуть, — сонно перебрасываются матросы.

Капитану и старшине отряда некогда и передохнуть. Они осматривают землянки на западных скатах вершины. Пока противник не беспокоит, нужно сделать все, чтобы дать возможность матросам просушить одежду и поочередно, хотя бы по часу уснуть.

— О! То добре будет хата! — осветив просторную теплую землянку, радовался старшина.— Да тут, товарищ капитан, сто человек обогреть можно!

Но капитан молча ощупывал массивные из сухого дерева нары и толстые деревянные балки перекрытий.

— Не то, что у нас… Лес под боком — вот и роскошничают! А дрова будут хорошие, — сухо сказал он.

— Дрова?

— Все землянки; пока не рассветлело, разобрать на дрова!

— Ничего не розумию! — чуть не плача, удивился старшина.— А як же люди? Они ж два дня очей не смыкали…

— Знаю.

— То ж за каким бисом губить таки добры хаты?

— Мы поместим в них людей, а артиллерия Шредера прямой наводкой уничтожит эта землянки.

— О то ж правда! — виновато улыбнулся старшина.— Была бы нам у сих хоромах могила…

Из всех трофейных землянок капитан облюбовал только две. Они находились между скал, были хорошо укрыты от артиллерийского огня.

— Одна будет нашим госпиталем, в другой станем обогревать людей и сушить одежду.

У землянок собрались матросы — главный резерв командира отряда. Они прятались от пронизывающей вьюги, прижимались друг к другу, прыгали, но когда подошел к ним командир отряда, все на секунду замерли, вытянулись.

— Положение тяжелое,— сказал Углов.— Мы окружены, отрезаны от наших баз. Продовольствия вместе с трофейным, если брать по норме, хватит еще на сутки… Буря не утихает. Сколько она продлится — неизвестно…

Матросы плотнее окружили командира. Углов ничего не скрывал. Он выслушивал советы, жалобы, предложения. Это помогало находить нужное решение.

— Самое главное — у нас нет связи с Угрюмым, — продолжал капитан. — Из посланных через линию фронта матросов один с трудом вернулся, другой погиб… Теперь перед нами задача — любым путем сообщить нашим, что мы держим в своих руках вершину Гранитного линкора.— Он с силой, всем корпусом, стряхнул с себя снег.

— Надо крепче подтянуть ремни! Суточную норму продовольствия разбить на пять суток. Мокрую одежду высушить в землянке-сушилке. Для смены на период сушки разрешаю использовать трофейную одежду. Как зеницу ока беречь каждую гранату, каждый кусок взрывчатки. Бить врага его же оружием. Трофеи большие! Отечественное — для крайнего случая!—Углов внимательно, строго всмотрелся в суровее лица матросов. — Точное выполнение этого распоряжения поможет нам удержать высоту! — Он до боли сжал в кулаки закоченевшие пальцы. — Гранитный линкор не отдадим!

Матросы мрачно молчали.

Не унимается, кружит вьюга, хрипло стонет в продырявленных пулями, темнеющих из-под снега касках и плачет, свистит в консервных банках.

Зорко смотрит в амбразуру из крытого окопа матрос Камушко, прислушивается к завыванию вьюги.

— Угомонились! — говорит он, разминая озябшие пальцы.

— А может, в другом месте хотят сунуться? — подал голос Гудков.

— Кругом уже совались, да охоту отбили.

— Мало нас,— сквозь сон бормочет Егоров.

— А как же наш капитан в начале войны в этих самых местах с одним взводом шредеровский полк не пустил на Угрюмый? — спросил Камушко.

Все замолчали. Кто-то облегченно вздохнул.

— Братва, а что ежели с этого пупка да рвануть нам через линию фронта? — вскочил всегда неуемный, нетерпеливый, как и Ерохин, Паша Гудков.— К ихнему Фугелю в гости!

— Сиди уж, Пашка! — потянул Гудкова за ногу сосед. — Да крепче держись за этот пупок!

— Ежели за одно место держаться — руки обморозишь! — огрызнулся Гудков.— Да черт возьми, у нас гранаты, автоматы в руках! — свирепел он.— Нападать, крушить, сметать все на своем пути надо!

— Остынь, Пашка! — сердился сосед.— Всем хвалишься, что из-под Енисея, сибиряк, а кипишь, как Амас.

— Не могу не кипеть!—не унимался Гудков. — С командиром отряда будут говорить! Только один он может понять меня!

— Тихо, — поднял руку Камушко, — гениальная идея!

Гудков сразу утихомирился: за гениальную идею он на все был готов.

— Выкладывай, Ваня, гениальную!—сказал он и настороженно притих.

Притихли и другие.

— Надо попросить разрешения у лейтенанта и прогуляться до фрицевских складов,— глотнул слюну Камушко.— Всем хлебушка хочется!

Гудков обхватил шею Камушко и чуть было не свернул ее.

— Золото у тебя, Ваня, а не голова!— Гудков еще раз тряхнул друга. — Черт возьми, да ты же герой!—сдержанно продолжал он. — Чую, зряшняя была против тебя раньше сплетня…

От этих слов Камушко даже присел. «Как ножом по сердцу полоснул!»

— Нет, не зряшняя, — опустив глаза, с трудом выдавил он.— Был я Паша, трусом… С поля боя однажды бежал! Трусом бы и остался, да спасибо майору Карпову и Ерохину,— он снова гордо поднялся.— Теперь не побегу!

— Лейтенант! — настороженно крикнул кто-то.

В окопе стало тихо.

— К нам идет, — луч включенного кем-то фонарика на секунду скользнул по стройной фигуре лейтенанта и погас.

— И здесь, как на параде!..— прошептал Камушко.

По просторному окопу четким, уверенным шагом, весь собранный, строгий, шел лейтенант.

«Вот это настоящий командир!» — восхищались матросы. Те, у кого был непорядок в одежде, чувствовали себя неловко и виновато. «А, черт возьми, почему бы и мне не быть таким!» — подумал Паша Гудков, вытягиваясь перед лейтенантом.

Юрушкин озабоченно всматривался в знакомые лица матросов. Несмотря на трудный бой, он был удовлетворен внешним видом подчиненных.

— Отдохнули? — спросил лейтенант.

— Пару часиков! Теперь закусить бы…

На лице лейтенанта собрались мелкие морщинки. Он промолчал. Ему тоже хотелось есть.

— К-как чувствует с-себя матрос Гудков? — оглядывая матроса, ласково спросил он.

— Плохо, товарищ лейтенант!—вызывающе бросил тот.

— 3-знаю, есть хотите?

— Хочу, конечно, но не это, товарищ командир, главное!

— А ч-что же?

— На одном месте киснуть не хочу! А еду я штыком добуду! Руки чешутся!

— П-понимаю вас, т-товарищ Гудков, и согласен с вами! — снова повеселел лейтенант.— С-скоро ударим по ним!

— Не могу больше, не могу!—вплотную придвинувшись к Юрушкину, хныкал молодой матрос.— Ноги не слушаются уже… Есть, есть, хочу…

Лейтенант на мгновение растерялся: он не знал, как ответить на справедливое требование подчиненного. Вместо ответа Юрушкин достал из кармана кусочек хлеба и торопливо протянул его матросу.

— Возьмите!

— Эх ты! Нытик!— Егоров гневно отвел протянутую за хлебом руку матроса.— Командира обидеть не дадим!.. Да ты такой же энзэ получил, как и он…

— Командир тоже не железный!

— Стыдно! — зашумели матросы.— Не по-товарищески это!

— Отставить! — строго поднял руку Юрушкин.

Матросы притихли.

— В-возьмите! — приказал он матросу.

— Лучше на гауптвахту пойду, товариш лейтенант, но теперь не возьму! Не подумал я…

Юрушкин положил кусочек хлеба обратно. Камушко рассказал ему о своей идее.

— М-молодец, хорошо! — загорелся и Юрушкин. — Немедленно доложу к-командиру отряда, уверен, что он р-разрешит!

— Расположение складов противника я знаю!— обрадовался Камушко.— Разрешите только!

Выслушав предложения матросов, Юрушкин ушел к командиру отряда.

— Ды хошь убейте, в голове не умещается, — проводив взглядом Юрушкина, задумчиво сказал Камушко.

— Что, Ваня? — озабоченно спросил Гудков.— Не ту идею придумал?

— Ды не про то я!

— А о чем же?

— О лейтенанте Юрушкине… Когда в полку был — пять незаслуженных взысканий дал мне…

— А мне шесть!

— Мне восемь! — подал голос еще кто-то.

— Он их сыпал направо и налево! — вмешался Гудков. — Мне тоже попадало… Но он спас мне жизнь!

— Теперь его не узнаю,— продолжал задумчиво Камушко.

…Завидев лейтенанта, Углов с досадой провел ладонью по небритому лицу. Юрушкин, по-прежнему соблюдая все правила устава, подошел к командиру. Бледное, тоже сильно осунувшееся лицо его было гладко выбрито. Если бы не воспаленные от недосыпания глаза и припухшие от недоедания губы, он выглядел бы так, как выглядит образцовый офицер на приеме.

«Молодец, майор Карпов не ошибся в нем!» — подумал капитан.

— Т-товарищ к-капитан, по вашему приказанию лейтенант Юрушкин явился.

Углов крепко пожал ему руку.

— Наши люди голодны,— негромко сказал капитан.

— Так точно, товарищ командир! Люди хотят есть!

— Поручаю вам, как офицеру, завоевавшему доверие матросов, накормить их!

В глазах лейтенанта промелькнуло удивление, смятение, испуг. Потом он вспыхнул, на щеках заиграл румянец: теперь Юрушкин, не щадя своей жизни, оправдает доверие командира!

— Р-разрешите узнать, т-товарищ капитан,— обратился лейтенант к Углову.— Откуда я должен взять п-продукты?

— Со склада полковника Шредера.

— К-каким образом?

— Точно таким, каким мы взяли у него вершину Гранитного линкора, вооружение, боеприпасы,— сказал капитан.— Мы воины, у нас есть оружие, значит, должно быть и продовольствие!

— П-понятно, товарищ капитан! — гордо поднял голову лейтенант.— П-приказ будет в-выполнен!

Углов присел на камень, предложив присесть и Юрушкину.

— В помощь вам выделяю матросов Камушко, Гудкова, Сибиряка,— уже неофициально сказал Углов.— Эти и на тигра верхом сядут! — мягко улыбнулся он.

— Спасибо! — оживился Юрушкин.

— Задача трудная! — Углов внимательно посмотрел на Юрушкина.— Мы в непролазном огневом кольце.

— Да,— согласился лейтенант.

— Как же вы преодолеете его?

— Боем!—сказал Юрушкин.— П-прорвемся через окружение левее юго-восточной лощины,— лейтенант раскрыл планшет и показал командиру место прорыва.—Т-там за скалистой высотой п-продовольственный склад.

— Не годится! — строго остановил его капитан.— Только людей напрасно потеряете.

— Д-другого выхода нет! — скрывая растерянность, оправдывался Юрушкин.

— Есть! Надо использовать пургу,— капитан показал точку на карте.— У подножья ската, где вы наметили прорыв, от наших позиций тянется до скалистой высоты глубокая лощина. Она пересекает окопы и траншеи противника.

Помрачневшее было лицо лейтенанта вспыхнуло. Ему не терпелось продолжить мысль капитана.

— Надо скрытно пройти по лощине, выбраться к высоте, незаметно подойти к продовольственным складам, без шума снять охрану… и взять продовольствие.

— Ясно, т-товарищ командир! — воспрянул духом Юрушкин.

— Поручаю это вам, как лучшему офицеру! — просто сказал Углов.

Впервые капитан назвал Юрушкина лучшим офицером.

— Р-разрешите выполнять?— благодарно спросил он.

Капитан медлил с ответом. Он подошел к Юрушкину, в упор посмотрел в его удивленные глаза. Углов давно собирался спросить лейтенанта про Лену.

Все эти тяжелые, опасные для жизни дни Углов хранил в своем сердце ее образ, ставший неразрывной частью его самого.

О многом хотелось ему спросить у Юрушкина, но он не спросил.

— Выполняйте! — сурово сказал командир отряда.

…Ползли они осторожно, не поднимая головы. За ними тянулся след: продавленная животами в рыхлом снегу траншея. Свистит в лощинке между камней ветер, колюче хлещет в разгоряченные лица мелкой снежной пылью, завихривает поземкой.

Впереди Семен Сибиряк, за ним цепочкой, на равном расстоянии, Павел Гудков, Иван Камушко. Их трудно узнать, они похожи на вражеских разведчиков: те же, под камень и снег, маскировочные халаты, каски, автоматы.

— Эка, черт возьми, зачем мучаем себя? — ворчал Гудков. — Надо встать да идти во весь рост!

Сибиряк молчал. Он будто не слышал товарища. За весь путь он не проронил ни слова. Только мотнет головой: вперед, мол, и все.

Нелегок был путь — глубокий рыхлый снег, непроглядная пурга, опасность подкарауливала на каждом шагу.

Однако почему бы не сделать так, как предлагает Гудков? Но Сибиряк твердо помнил слова, сказанные Угловым: «Не думай, что враг глупее тебя!»

Матросы остановились. Совсем рядом справа и слева ударили пулеметы. Впереди ясно слышались непонятные голоса, мелькнули трое и скрылись. Ветер донес хруст снега. Подождали минуту и поползли дальше. Говор пулеметов слышался уже позади. Миновали передний край. Теперь не так опасно: можно сойти за солдат противника. Да и кто узнает их ночью в такую темень и пургу!

Поднялись, проверили автоматы, пошли во весь рост. Вот и грибообразная скала, за ней, где-то недалеко, должны быть продовольственные склады.

Вдруг из-за скалы появилось до взвода егерей. Матросы непроизвольно взялись за гранаты, но егеря прошли мимо, не обращая на них никакого внимания.

— За своих приняли! — обрадовался Сибиряк.— Теперь скорее к складу!

Движение егерей вокруг усилилось. Трудно было определить, долго ли оно продлится. Сибиряк приказал возвращаться.

Они продвигались по знакомой лощинке. Иногда отсиживались за камнями, иногда шли во весь рост.

Завьюженное небо над Гранитным сделалось светло-багровым от частых разрывов тяжелых снарядов.

— Штурмуют Гранитный, — Сибиряк до крови прикусил губу и быстрее пополз дальше.

Над головами матросов просвистели пули, совсем близко разорвалась граната, затем другая, третья.

Вот уже видны четыре камня. В ста метрах от них свои, но здесь опаснее — передний край. Враг ведет по Гранитному ожесточенный огонь.

— А что если наши…— начал было Камушко.

— Отступили? — докончил его мысль Гудков.

— Тсс…— Сибиряк поднял автомат.— Нас окружают.

Матросы укрылись за камни. Все пути были отрезаны.

Егеря уже близко… Вот они появились в нескольких шагах. Сколько их!

Сибиряк дал в сторону Гранитного ракеты, как они условились с капитаном.

Капитан Углов видел со своего командного пункта три красные ракеты над районом четырех камней.

Он ответил «Вижу!», а помочь Сибиряку пока не мог. Полковник Шредер неожиданно начал штурм Гранитного. Со всех участков обороны командиры докладывали Углову об опасности. Против отряда действовали свежие силы. Артиллерия врага крушила Гранитный.

В нескольких местах противнику удалось вклиниться в оборону североморцев. Казалось, выхода не было. Что делать, как сорвать штурм врага? В резерве капитана осталось десять человек. С такой силой положения не изменить.

«Ты же опытный разведчик, капитан! — обветренное осунувшееся лицо командира отряда сделалось неподвижным, в глазах появился холодный блеск.— Отряд погубишь!»

Над четырьмя камнями вновь взвились красные ракеты. Сибиряк еще раз просил помощи.

Командир правофланговой группы доложил, что врагу удалось вклиниться в глубь обороны отряда. О том же доложили с левого фланга.

Еще три красные ракеты окровавили ночь над Гранитным. Это взбесило артиллерию Шредера.

— Не любят левого фланга! — и вдруг строгий капитан на мгновение снова превратился в озорного гуреевского Кольку. — Есть выход!

Капитан срочно вызвал к себе Ерохина.

— Назначаю вас командиром батальона! — неожиданно сообщил он Леониду.

От удивления тот даже онемел. И, очевидно, недоброе подумал о своем командире.

— Ставлю вам задачу: отвлечь на свой батальон силы врага! — серьезно продолжал Углов.

— А где же мой батальон? — оправившись, робко спросил Ерохин.

Углов, загадочно улыбаясь, посмотрел на него.

— В вашем распоряжении три командира роты!— указал он на трех матросов, стоявших рядом, и приказал принести несколько ящиков трофейных ракет.

— Это ваша сила! Красные ракеты! — он показал Ерохину точку на карте. — Немедленно проберитесь в Круглую лощину!..

Семен приподнял голову, автоматные очереди ударили о гранит, острые песчинки больно хлестнули в лицо.

— Опять, язви их, лезут! — Гудков приготовил к броску гранату. — Вон сколько!

Камушко вскинул автомат. Егеря наседали со всех сторон. Это, пожалуй, последняя атака: троих матросов надолго не хватит. Отходить некуда.

Но странно: кругом стало как будто светлее.

Над районом Круглой лощины в завьюженном небе разгоралось багровое зарево, оно светлело, ширилось, росло. Сразу замолкла артиллерия…

Только ветер не умолкал. Он тревожно кружил снежинки, похожие на застывшие капли крови.

Противник замешкался. На северо-западе стаи красных ракет множились, лопались и рассыпались в тысячи мелких красных звездочек. Было похоже, что над Гранитным линкором поднялся кровавый ураган.

— Ничего не понимаю!—широко раскрыл глаза Гудков, не зная, радоваться ему или огорчаться. — Что это, Сеня?

— Ды это помощь к нам, десант! — радостно бросил Камушко. — Не меньше полка наступает…

Сибиряк только пожал плечами.

Зарево перемещалось то вправо, то влево. Артиллерия врага перенесла туда огонь. Штурм Гранитного прекратился. Скоро на его вершину осело холодное безмолвие. Разрывы снарядов, слышались только в районе Круглой лощины.

— Кто же это там? Может, и вправду наш десант?—обрадовался Сибиряк.

Радость скоро исчезла: егеря снова поднялись и пошли в атаку. Опять завязался бой. Ерохин принял удар на себя.

Теперь на выручку Сибиряка! С десятью матросами Углов уже был в районе четырех камней. Силы оказались неравными: егерей было в три раза больше. Но Углов, как всегда, рассчитывал на быстроту и внезапность: он нападал с малых дистанций. «Чтобы враг опомниться не успел, — учил он матросов, — больше шуму в период броска, будто не десять нас, а целая рота!»

Матросы точно выполнили наказ командира: бросок десяти человек получился таким стремительным, внезапным и шумным, что противник бросил оружие, а Сибиряк чуть было не разрядил автомат в своего капитана.

— Т-товарищ к-капитан, ваш п-приказ накормить отряд мною не выполнен! — стараясь сохранить спокойствие и еще больше заикаясь, доложил Юрушкин.— Не смог!

Капитан строго смотрел на лейтенанта.

— Плохо!

— Я его еще в-в-выполню!

В кабинете за массивным письменным столом, откинувшись на мягкую спинку стула, сидел генерал Фугель. Перед ним, вытянувшись, стоял полковник Шредер.

Генерал неприязненно смотрел на полковника. За внешней веселостью, как подметил полковник, он скрывал тревогу и страх. На столе лежали сводки генерального штаба о положении на Восточном фронте.

«Выпрямляя линию фронта, наши армии отходят из района Кишинева», — говорилось в одной из них.

«Разгром фашистских войск в районе города Яссы, — сообщалось в перехваченной радиосводке Совинформбюро. — У северных берегов Норвегии советские торпедные катера в течение дня потопили семнадцать боевых кораблей противника».

От всех этих сводок скверно было на душе у генерала, а у полковника — еще сквернее.

«Вот такие, как этот самонадеянный осел, разваливают великую армию великой Германии,— глядя на генерала, думал Шредер.—Такие, как он, стоят на моем пути!»

— Прошу подкрепления, господин генерал! — отчеканивая каждое слово, сказал он. — По моему предположению, Семин готовит против нас наступление. Захват Гранитного — прелюдия к нему.

— Ерунда! — вспылил Фугель. — Большевики не так глупы, чтобы напрасно терять силы в северных камнях. Они перешли в широкое наступление на главных направлениях. Наши армии, как мельницы, перемалывают их силы. В эти мельницы они в конце концов вынуждены будут бросить и «черных дьяволов».

— Согласен, господин генерал, большевики не глупы, они не ради рыцарского бахвальства часто наступают малыми силами на наши большие. Семин сковывает на севере лучшие немецкие дивизии. Он не дает нам возможности перебросить их на спасение наших армий, бегущих на Западе.

Генерал нетерпеливо поднялся.

«У этого «Стального» стальная логика, но я тоже не слепой!» — скрипнул он зубами.

Генерал развернул испещренную разноцветными стрелами карту. На ней черным карандашом была подробно обозначена дислокация частей и подразделений укрепленного района Гранитный линкор, красным — предполагаемое расположение частей и подразделений противника. Огромная черная стрела угрожающе вонзилась в полуостров Угрюмый через узкий перешеек — направление главного удара. Другие две, справа и слева, нависли над флангами русских: вспомогательные удары — десант через залив.

Генерал Фугель называл этот разработанный «стальным» полковником план разгрома русских в укрепленном районе талантливым.

Он сосредоточенно рассматривал сердце крепости—Гранитный линкор.

Лицо его сделалось мрачным: там, зажатый в кольце изогнувшихся черных стрел, будто настороженный еж, ярко горел прямыми острыми иглами красный кружок — обозначение русского отряда.

— Захват вершины — глупая авантюра генерала Семина,— самодовольно бросил Фугель,— ненужная потеря людей. Отряд «черных дьяволов» сам пришел под наш конвой. Он будет уничтожен! Семин поступил безрассудно!

— Это не авантюра, господин генерал, и не безрассудство,—еще резче чеканил Шредер.— Я вижу в этом опасные для нас последствия! Гибельные!

— Какие?

— Заняв господствующую вершину, русские, изматывая наши силы, постараются удержать первоклассный наблюдательный пункт до улучшения видимости.

— Что дальше? — нахмурился генерал.

— Дальше, — сурово повторил Шредер, — станет им все видно. Наша оборона откроется перед наблюдателями противника.

— Вы хотите сказать,— с неохотой продолжил мысль полковника генерал, — что если до сих пор мы господствовали над Угрюмым, то теперь, когда их отряд под нашим конвоем, они будут господствовать над нами?

— Да, именно так я и хотел сказать, — недружелюбно улыбнулся Шредер. — Не дай бог, если Семин перейдет в наступление. Тогда вершина Гранитного в руках его наблюдателей станет памятником гибели нашей славы…

Снова этот «Стальной» был прав! Но Фугель не хотел признавать своего поражения.

— Ответьте мне, господин полковник, что будет, если всунуть голодному волку в зубы кулак?

— Волк откусит его, разжует и проглотит, господин генерал!

— Отлично поняли мою мысль!—довольно улыбнулся Фугель. — Надо немедленно разжевать и проглотить этот обреченный, брошенный нам на съедение отряд «черных дьяволов»!

— В вашем случае вы правы, господин генерал, но у нас кулак всунут не в зубы, а глубже — в самую пасть, ближе к глотке.

— В этом случае зверь изрядно помнет кулак и неразжеванным проглотит его! Отличная закуска!

— Согласен, волк изрядно помнет кулак, но зубы сжать он не сможет — пасть не закроет: кулаком подавится!.. Наше положение похоже на положение такого волка; отряд «черных дьяволов» железным кулаком застрял у нас в глотке!

— Измором, холодом, голодом душить его! — нервничал генерал. — Долго не продержится!

— Пробовал, — мрачно бросил Шредер, — у них нечеловеческая выдержка. Уже свыше трех суток держат они высоту. Семин может начаты наступление…

— Довольно! — Фугель поднял руку. — Приказываю: в течение двадцати четырех часов уничтожить отряд противника, захвативший вершину Гранитного линкора!

— Подкрепление!

— Выделяю третий полк дивизии «Пантера».

— Приказ будет выполнен, господин генерал!— самоуверенно бросил полковник.

Шредер считал правый фланг воротами к вершине. Здесь он еще в первый год создал надежную сеть оборонительных сооружений. А теперь полюбуйтесь — в его же сооружениях прочно укрепились морские пехотинцы. Они блаженствовали в его окопах; стреляли из его пулеметов, его патронами, по его же солдатам. Такого «нахальства». Шредер не мог оставить без наказания.

Вошел начальник штаба-

— Что-нибудь новое? — беспокойно посмотрел на него Шредер.

— Да.

Шредер вскочил.

— Правее Чёрной скалы наши береговики завязали бой с новой группой русских десантников,— докладывал Гецке,— у Желтых камней наблюдается активное действие их разведки.

Полковник задумался. «Генерал Семин кого-то энергично разыскивает… Возможно, он не знает о судьбе своего отряда… В такую непогоду трудно со связью… Великолепно! Если так, я помогу ему!»

— Господин подполковник! — чуть улыбнулся он,— заготовьте радиограмму: «Угрюмый, генералу Семину. В связи с преждевременной трагической гибелью вашего отряда, пытавшегося взять вершину Гранитного линкора, выражаю вам и всему вашему гарнизону глубокое соболезнование. Полковник Шредер».

Не перестает буйствовать вьюга. Завалило сугробами землянки. Запропастились неизвестно куда проторенные тропы, не разыщешь наезженной дороги. А еще труднее кораблю в море. Но гарнизон Угрюмого живет в эти дни необычайной жизнью. В укрытые от ветра бухты, пользуясь плохой видимостью, преодолевая шторм, приходят корабли. От причалов к линии фронта, пробиваясь сквозь сугробы, движутся мощные гусеничные тракторы. Буксуя, гудят на крутых подъемах грузовики. Барахтаются в глубоком снегу разгоряченные лошади. Вспотевшие артиллеристы помогают им вытаскивать тяжелые пушки. Труднее всего приходится саперам: наперекор вьюге они расчищают дороги, вытаскивают застрявшие в снегу автомашины, обезвреживают минные поля.

С Большой земли на подмогу морякам прибыли армейские части.

Оживленно на передовой линии: в крытых траншеях, между камней и землянок мелькают группы добротно одетых матросов и пехотинцев.

В приподнятом настроении суетятся у складских территорий хозяйственники: много доставлено им в эти дни продовольствия, боеприпасов, снаряжения.

Для гарнизона Угрюмого наступил долгожданный час. Командующий забыл про еду и сон.

С представителем армии он побывал уже на главных участках подготовки к наступлению. Все шло хорошо. Радио приносило радостную весть: советские войска всюду одерживали победу. От этого настроение у североморцев было приподнятое, наступательное. «Наши везде громят врага, а мы чего-то ждем. Наступать надо! Сбросим фашистов с Гранитного в пропасть!» — только и разговоров среди них.

— Скоро и на нашем Угрюмом настанет праздник! — загадочно улыбались матросам командиры.

Только генерал Семин не улыбался: чувствовал себя совсем плохо.

Ведь успех предстоящего наступления зависел от успеха операции капитана Углова, генерал же ничего не знал о судьбе отряда. Принятые им меры по розыску Углова пока не дали результатов.

Высаженные для поисков две усиленные разведывательные группы вторые сутки вели неравный бой на территории врага. Правда, они вынудили полковника Шредера сосредоточить против себя значительные силы.

«Если отряд Углова на вершине Гранитного, то наши действия помогут ему»,—говорил генерал матросам. Эту задачу десантники выполняли успешно, но разыскать исчезнувший отряд им все не удавалось. Поэтому командующий был не в духе. Он вошел в землянку… Петр Иванович озабоченно засуетился около него.

— Как в воду канул! — снимая обледеневший, заснеженный полушубок, сказал генерал. — А я тоже хорош: не мог связью обеспечить отряд.

Петр Иванович быстро и ловко накрыл стол для завтрака.

— Не такой у нас капитан, товарищ генерал, чтобы зазря кануть! — заявил он. — Мы его с ног сбились ищем, а он небось давнешенько на самой верхотуре сидит!

Лицо генерала чуть посветлело. Слова Петра Ивановича подтверждали его предположение. Но предположение еще не доказательство, и выносить определенное решение на его основе было рискованно.

Генерал позвонил начальнику штаба, и опять то же самое: связи с отрядом капитана Углова нет.

Петр Иванович подвинул к нему горячий завтрак, генерал не дотронулся до еды.

Оставшись один, Семин позвонил командующему флотом, доложил о безрезультатных поисках отряда. Видно, неласково говорил с ним адмирал. Генерал сердито положил трубку, зачем-то сложил, потом снова развернул карту, отбросил ее, рывком поднял телефонную трубку и вызвал к себе начальника штаба.

Нерадостным пришел полковник Федоров. Он так же, как и командующий, не спал много ночей.

— Ну как? — сдерживая волнение, спросил Семин.

— Боезапаса и продовольствия у них на одни сутки.— Полковник помолчал.— Катер с продовольствием, резервной радиоаппаратурой и боеприпасами затонул…

— Да.

— Люди одеты легко, для быстрого действия… В такую стужу долго не выдержат: обогреться негде…

— Продолжайте…

— Связи с нами нет. Возможно, и последняя рация испортилась…

— Дальше!

Полковник укоряюще посмотрел на генерала, словно только он, генерал, был в этом виноват.

— Отряд отрезан от своих баз широким заливом, а с суши — неприступной обороной Гранитного линкора! — неумолимо продолжал Федоров.

— Что из этого следует? — жесткими стали черты лица генерала.

— Следует одно, товарищ командующий: возможно, отряд погиб… — открыто глянул полковник в глаза генералу.

Семин резко поднялся. Полковник вытянулся.

— Или же, — в том же тоне продолжал он, — Углов прорвался в глубокий вражеский тыл и стал партизанить.

Семин сел.

— Последнее не в характере капитана Углова: он скорее погибнет, чем оставит невыполненной поставленную перед ним задачу…

— Не согласен! — упрямо сказал генерал. — Рано заупокойную читаете отряду. Углов на вершине Гранитного линкора!

— Разрешите узнать, на чем основаны ваши предположения, товарищ генерал?

Сдерживая волнение, Семин взял папиросу, предложил закурить полковнику.

— Вы говорите, что отряд погиб. Тогда почему молчит немецкое командование? — Семин выжидательно посмотрел на полковника.—Случись этакое, да они бы шум подняли на весь мир!

— Безусловно, — согласился Федоров. — Но из тактических соображений им, возможно, это сейчас невыгодно.

— Допускаю такое соображение. Зачем тогда Шредеру понадобилось, как доносит наша разведка, брать собственный наблюдательный пункт, расположенный на вершине, в непролазное окружение!

— Непролазное окружение — предположение разведчиков. Почему нельзя думать, что Шредер в этом месте сосредоточивает против нас сильный кулак?

— И это возможно,— обдумывая каждое возражение полковника, ответил генерал.— Те же разведчики доносят, что по ту сторону Гранитного обнаружено небывалое оживление среди войск противника.

— А почему нельзя понять это оживление, товарищ генерал, как подготовку к наступлению?

— Можно понять и так,— согласился Семин.— Однако еще факт: почему с момента исчезновения угловского отряда, как рассказывают матросы из боевого охранения, самые бойкие огневые точки, расположенные на восточном скате вершины, бездействуют?

Федоров задумался: этот вопрос он задавал себе не раз.

— По рассказам тех же матросов,— продолжал-генерал,— они слышали сильную перестрелку со стороны вершины. Похоже, что там шел бой.

— Мне об этом докладывали, перестрелка была слышна в течение всей ночи, а к утру, говорят, оборвалась,— оживился Федоров.

— Чем это можно объяснить? — настойчиво продолжал генерал.— У фашистов восстание?

— Не думаю…

— Случай с телом угловского связного, найденным между нашим боевым охранением и вершиной. Как он мог туда попасть? Откуда?

— Только с той стороны, с вершины,— вынужден был признать полковник.— Очевидно, попав на вершину, командир отряда пытался наладить с нами живую связь…

— Значит, вы тоже начинаете убеждаться, что-отряд находится на вершине Гранитного?

— Возможно, был…

— А сегодняшняя стрельба?

— Она оборвалась…

— Вы думаете…

— Я стараюсь, товарищ генерал, не думать об этом…

Сомнения полковника омрачили генерала. Оба тяжело молчали. Нарушил молчание Карпов. Он ворвался в кабинет генерала.

— Товарищ командующий! — с трудом сдерживая волнение, сообщил он,— Полковник Шредер только что сообщил по радио свое соболезнование: будто вчера в районе Гранитного им был уничтожен отряд советских морских пехотинцев!

— Так я и предполагал,— помрачнел полковник.

— Врут! — гневом полыхнули глаза генерала,— Соболезнуют о вчерашнем, а сегодня ночью вели на высоте бой! Запутать нас пытаются!

— Об уничтожении отряда сообщил всему миру Геббельс,— добавил Карпов.

— На то он и Геббельс!

— Лжет,— нетерпеливо поддержал Карпов.

Генерал повеселел. Начальник штаба развернул

карту.

— Немедленно высадить четвертую разведгруппу вот в этом месте,— Семин сделал карандашом жирную отметку на карте.— Разведчики должны, не ввязываясь в бой, мелкими группами просочиться в расположение противника, окружающего вершину с запада, захватить «языка» и через него узнать о местонахождении угловского отряда!

— Отряд к высадке готов, товарищ генерал, — доложил Федоров.

Получив приказ, полковник ушел.

— Однако положение серьезное,— задумчиво, проводив глазами полковника, сказал генерал.— Нельзя не прислушиваться к сообщениям врага.— Он покосился на Карпова.— Опасения полковника не лишены основания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вершина Гранитного линкора. В запорошенных снегом траншеях между обледеневших камней, где настороженно притаились североморцы, по-прежнему крутит вьюга. Низко плывут над скалами темные облака. Хлещет жесткими снежинками в уставшие лица матросов ветер. Только что утих тяжелый бой: в течение тридцати часов, одна ожесточенная атака сменялась другой.

Два матроса — Сибиряк и Амас — с трудом пробирались по глубоким сугробам на юго-западный скат высоты. Там они должны были сменить товарищей, оборонявших этот участок.

Амас вдруг упал в снег.

— Ложись! — крикнул он Сибиряку.

Рядом взорвался фугасный снаряд. Амас вскочил, прыгнул в свежую воронку.

— Сеня, иди сюда,— позвал он товарища,— Здесь снаряд землю грел. Немножко и мы греться будем.

Над головой и по верхушке дальнего камня резанула пулеметная очередь. Пули от камня рикошетом взрыхлили около Сибиряка снег.

— Иду, Амасик! — и Семен упал в теплую воронку.— Эх, да тут у тебя рай, как на печи моей бабушки!

— Через пять секунд рая уже не будет! — Амас туже затянул пояс.— Скажи, Сеня, почему в пузе шуму много?

— Потому, Амасик, что пусто…

— Эх, Сеня, чтобы не было пусто, шашлык бы нам!

— Молчи! — облизнул губы Семен и потрогал за пазухой маленький кусочек хлеба.— Пошли дальше…

Они проходили по месту, где только что закончился бой. Вот лежит неподвижно матрос: ноги его уперлись коленями в камни, подбородок вдавлен в опустевший диск, указательный палец правой руки будто примерз к предохранительной скобе пулемета.

А чуть дальше, как бы приготовившись к броску, застыл другой матрос. У него разорвана одежда, в окровавленной руке рукоятка, очевидно, последней гранаты. На изуродованном побледневшем лице застыла кровь. У ног валяются автомат с опустошенным диском, стреляные гильзы и пустой мешок из-под продовольствия… Впереди на снежном бруствере и перед ним — около десятка трупов вражеских солдат.

Семен Сибиряк склонил голову.

— Земляк мой, Паша Гудков! Лучший тракторист из МТС,— он попробовал взять зажатую в руке матроса рукоятку гранаты, но не смог.— Хотел, Паша, сыну твоему Вовке на память передать… Да ведь с тобой и с мертвым сладить нельзя!.. Эх, Пашка! Сердешный! Хороший ты мой!

Пулеметные очереди заставили матросов прижаться к земле.

— Ты, Сеня, ступай дальше, а я тут стоять буду!—устанавливая на бруствер пулемет, сказал Амас.— Пока я жив, ни один фашист тут ходить не будет! — на распухшем от голода, обмороженном лице матроса угрожающе забегали желваки.— Ты так и передай капитану, Сеня!

Там, где пробирался Сибиряк, всюду из снега торчали скрюченные закоченелые руки и ноги, иногда полы матросских бушлатов, но больше вражеские шинели мышиного цвета.

Правее сильная ружейная и пулеметная стрельба перемешивалась с криками «ура!». Там снова завязалась рукопашная, и противник, не выдержав удара матросов, бежал. Угловцы били по врагу из их пулеметов. «Может, что и покушать у них отняли?»—проглотил слюну Сибиряк.

— Ох, братцы, хотя бы краюху черного!

— Потерпи чуток!

— Хоть что-нибудь в рот взять!

— А ты кусочек камушка пожуй! — слышалось отовсюду.

Больше всех страдал от голода Федор Егоров. Он уже не помнил, когда проглотил последнюю крошку хлеба. Федор лежал у пулемета, отбитого им у врага, и грыз кусок сыромятной кожи. Может, от этого легче будет!

Рядом, зарывшись в снег, положив голову на автоматы, лежали матросы. И трудно было разобрать с первого взгляда, кто из них жив, кто мертв. Это можно было определить, когда противник шел в очередную атаку. Тогда, казалось, оживал каждый камень.

После бесчисленных неудачных контратак противник временно утихомирился и лишь со скалистой шпилеобразной высоты, расположенной в двухстах метрах от позиции североморцев, продолжал методично обстреливать их. Матросы на его огонь не отвечали. Каждый патрон был на счету. Контратаки отбивали врукопашную. Но людей оставалось все меньше и меньше. Голод, холод, беспрерывный огонь и контратаки противника делали свое дело.

Сибиряк неслышно подполз к Егорову… Вдруг что-то горячее подкатилось к горлу. Семен на минуту даже закрыл глаза: «Нет, это не Федя! Страшный!»

Обмороженное до почернения, обросшее рыжими волосами, лицо Федора вспухло. Глубоко ввалившиеся глаза дико округлились. На широком подбородке застыли сгустки крови. Не замечая Сибиряка, Федор по-прежнему грыз кусок кожи.

— Федя! — тихо позвал друга Сибиряк.— Егоров!

— Кто это, а? — непонимающе уставился на Семена Егоров.

— Не узнаешь?

— Ты?

— Я, сердешный!

— Жив?

— Жив, Федя, жив!

— Сеня, Сенечка!—вдруг, словно опомнившись от какого-то оцепенения, бросился обнимать друга Егоров.— А мне сказали, что ты погиб… Много наших погибло!

— Тебя пришел заменить. Капитан велел. Ступай, погрейся, отдохни…

Глаза Егорова дико сверкнули.

— Не пойду! — бросил он.

— Пойдешь!

— И не говори!

— Ты посмотри на себя, на кого ты похож?

— И ты, Сеня, тоже не лучше выглядишь,— снова припал к пулемету Егоров.— Я уж здесь… у этого пулемета… живой или мертвый лежать буду, но их, гадов, сюда не пущу! Вон, глянь, сколько я их поналожил!

— Значит, не хочешь, Федя,— обиделся Семен.

— Не уйду! — Егоров оторвался от пулемета.— Сеня, выполнишь мою просьбу?—тихо спросил он.

— Смотря какую!

Федор замерзшей рукой вынул записную книжку, а из нее — аккуратный листок бумаги и передал Сибиряку.

— Если погибну, передай вот это майору Карпову… Был беспартийный, а теперь считаю себя коммунистом.— Достав фотокарточку Наташи, попросил: — Ее оставьте у меня… Вместе со мной между этих камней заройте!

Ласково, тепло, словно живая, смотрела с фотографии на угрюмых, измученных матросов белокурая с ясными глазами девушка.

— Еще за нее мало расквитался! — Федя спрятал фотографию и записную книжку за пазуху.

— Если, Федя, буду жив, просьбу твою выполню!

Над головой прошуршала мина, где-то позади раздался ее глухой разрыв. За ним второй, третий. Егоров, не отрываясь от пулемета, снова принялся грызть кожу. Сибиряк не мог видеть этого. Он торопливо достал из-за пазухи сохраненный на крайний случай кусочек хлеба и протянул другу.

— На, возьми, Федя!

— Что это, хлеб? Хлеб? — расширились глаза Егорова.

— Ну, бери же! — строго гаркнул на него Сибиряк.— Немедленно ешь!

Егоров с жадностью схватил было хлеб, но, посмотрев на друга, на его обмороженное исхудавшее лицо, отдернул руку.

— Не возьму, Сеня, сам ешь! — слезинки выкатились из его запавших глаз.—Спасибо, друг…

— Возьми, говорю!

— Убери лучше!

— Ну, тогда пополам!

— Сам все ешь!

Сибиряк хотел силой сунуть ему в рот кусочек хлеба, и в это время вдруг словно ожили камни:

— Смотрите, смотрите! — закричали матросы.— Придумали-то чего?!

То там, то здесь из окопа противника на мгновение высовывался фашист с дымящимся котелком и буханкой хлеба в руке. Егоров задрожал от гнева. Выбрав момент, он выстрелил в наглеца, но промахнулся. Фашист исчез, оставив на бруствере дымящийся котелок и соблазнительную буханку.

— Издеваетесь, гады! — грозно заревел Егоров. Он схватил гранату и трофейную винтовку со штыком, вскочил на бруствер, вытянулся во весь огромный рост. Широкоплечий, заросший рыжей бородой, с безумными глазами, он был страшен, и казалось, сметет все на своем пути.

— Стой, стой! — пытался удержать друга Сибиряк. Егоров сильным толчком отбросил его от себя.

— Видишь… буханка! Я есть хочу! — и, потрясая в воздухе гранатой, он метнулся в сторону врага.— Разнесу!

— Остановись, Егоров! Остановись! — кричал командир.

Егоров уже ничего не слышал. Саженными прыжками он приближался к траншее врага. Вот он перемахнул через камень, перепрыгнул через другой и остервенело бросил в траншею гранату. Вздыбился столб снега. Сползло на дно траншеи несколько безжизненных тел. На какой-то момент опешили солдаты.

— У-у-у, а-ах! — вскинув штык, прыгнул к ним в траншею Егоров.

На помощь матросу стремительно, опрокидывая все преграды, бежали моряки. Но было поздно…

Когда Семен ворвался в траншею врага, там, кроме валявшихся убитых фашистских солдат, никого не было. Лежали на дне траншеи винтовка с поломанным штыком и расщепленным прикладом да помятая каска Егорова.

— Эх, опоздали! — сплюнул Сибиряк.— Погубили парня!

— Т-товарищ Сибиряк немедленно п-пробиритесь к капитану и доложите ему о случившемся. П-передайте: отвоеванную траншею обратно не отдадим! — приказал лейтенант Юрушкин.— Т-только сами не рискуйте зря! — он вынул из продовольственного мешка, захваченного у противника, буханку хлеба.— В-вручите лично ему…

Вершину Гранитного линкора командир отряда разбил на три кольцевые линии обороны: внешнюю, обороняемую территорию, занятую отрядом в первый день операции; среднюю — на случай маневренного отхода и верхнюю — удобную для обороны скалы, где были уничтожены остатки егерского батальона. Эту часть вершины матросы назвали «Сталинград».

Такая система обороны позволила командиру прочно держать в своих руках главный наблюдательный пункт обороны противника.

Наступил пятый день. Так же, как и вчера, рвались снаряды и, как подстреленный зверь, выл ветер.

Еще раз осмотрев месторасположения огневых точек, Углов стал спускаться вниз. К нему то и дело подбегали командиры подразделений, посыльные, связные и матросы, выполнявшие его поручения.

Все они, с трудом скрывая усталость и голод, торопливо докладывали об успешно отбитых атаках, о больших потерях противника, сообщали о своих потерях: пять убитых, двое умерли от голода, один замерз.

Сибиряк доложил Углову о случае с Егоровым. Командир молча и, казалось, спокойно выслушал сообщение. На его осунувшемся обмороженном лице Семен не мог не заметить плохо скрытую горечь… «Командиру в сто раз тяжелее, чем нам»,— подумал он.

— Знаю, трудно,— капитан посмотрел в глаза матросу.

— Держимся еще, товарищ командир! — стараясь выглядеть молодцом перед командиром, чуть дрогнувшим голосом ответил Семен.

Сибиряк ушел, а это «держимся еще», сказанное им, как ножом резануло по сердцу командира. «Ну, Колька, грош тебе цена, если ты не накормишь своих людей,— скрипнув зубами, сказал он себе.— Ты командир, ты отвечаешь за каждое человеческое сердце, вверенное тебе!.. Решай!»

И он нашел это решение.

Их было четверо. Они добровольно вызвались на это дело. Командир десантной разведывательной группы поставил перед ними задачу: проникнуть с юго-западной стороны на вершину Гранитного.

— Уверен, что отряд капитана Углова там! — сказал он.— Если не проникнете, то обязательно захватите «языка», узнаем через него об отряде.

Задача была нелегкой, но матросы спокойно выслушали командира.

Ночь была морозная, вьюжная. Ориентировались разведчики с трудом, хотя уже не раз бывали в этих краях.

Чем ближе они подходили к намеченной цели, тем опаснее был их путь. Всюду торчали вражеские часовые, шныряли вездесущие патрули и куда-то спешили вражеские солдаты. Не раз приходилось разведчикам подолгу сидеть, укрывшись за камнями, лежать, зарывшись в снег, или ползти на животе сотни метров.

Проникнуть на вершину им так и не удалось: с какой бы стороны матросы ни подходили к ней, всюду обнаруживали непролазные заслоны.

— На верхотуре наш капитан! — укрывшись за скалистой высотой, тихо сказал разведчикам сержант.— Это уж как пить дать!

— «Языка» бы теперь — и в обратную!

— Тсс…

Все четверо замерли. Не дышат. Кажется, кто-то идет. Разведчики напряженно всматриваются в заснеженную темноту. Пальцы тянутся к спусковому крючку автомата. «Скорей бы, что ли!»—не терпится сержанту. Из темноты появились пятеро, все в маскхалатах и касках. За плечами объемистый груз. Они, как и разведчики, шли настороженно, молча. Последний значительно отстал. Момент подходящий.

«Взять отставшего!» — решает сержант. Он быстро обдумал план захвата «языка»: дать возможность четырем скрыться за скалой, а потом захватить последнего.

Пятеро прошли рядом.

«Теперь не зевай!» Сержант дал сигнал следовать за противником, а сам устремился в обход скалы с другой стороны.

«Подкараулить и схватить, чтобы он и не пикнул!»— он осторожно обогнул скалу — за скалой никого не было… Странно: след обрывался у островка оголенных от снега камней.

Сержант обошел вокруг островка, но следа не нашел.

Навстречу сержанту разочарованно шли разведчики. Они виновато смотрели на своего командира. Сержант готов был провалиться сквозь землю от стыда. «Растяпа, такого «языка» прозевал!» — ругал он себя. Они еще раз осмотрели место и опять ничего не обнаружили.

«А вдруг они и теперь из-за укрытия следят за нами!..— Сержант стер рукавом маскхалата выступивший на лбу холодный пот.— Ерунда какая-то в голову лезет! — выругался он.— Эх ты, матерый разведчик, трусишь?!»

— Может, обратно пойдем?

— Без «языка» не вернусь! — отрубил сержант.— Приказ генерала! — он дал было сигнал «следовать за мной», но снова насторожился. Ему показалось, что по знакомому следу с той же стороны, откуда появились пятеро, шли еще люди… Он приказал разведчикам залечь между камнями.

Настороженность была не напрасной. Теперь они ясно видели трех здоровенных егерей. У этих тоже был за плечами объемистый груз. Разведчики, затаив дыхание, приготовились к прыжку.

«Справимся ли?» — Сержант с недоверием покосился на разведчиков. Но раздумывать было некогда. Враг рядом. Вот он ступил на голые камни. Еще прошел пять метров. «На такого вдвоем нужно!» Сержант вскочил.

Разведчики бросились на егерей. Завязалась схватка.

Сержант насел на богатыря, пытаясь сбить его с ног, но не тут-то было — богатырь ловким ударом опрокинул сержанта. И был бы сержанту конец, если бы не разведчик по прозвищу Колобок, зубами вцепившийся в шею врага.

— Хенде хох! — взвыл от боли тот и так тряхнул головой, что зубы у Колобка разжались и он, высоко взлетев, шлепнулся на камни.

«Готов Колобок!» — мелькнуло в голове сержанта; он, оправившись, снова приготовился к прыжку.

У егеря в руке появилась финка. Выхватил нож и сержант. Один из них должен сейчас погибнуть.

Колобок продолжал лежать без движения. Силы были неравны. Враг намного сильнее сержанта, поэтому тот, выжидая удобный момент для нападения, отступал. Враг неумолимо наступал. Вот он изогнулся и, сверкнув ножом, бросился на сержанта. И тут произошло неожиданное: Колобок вдруг ожил, вскочил, бросился в ноги егерю. Тот не удержался, упал. Сержанту только этого и надо было. Он насел на фашиста.

— Добрый «язык» будет! — ликовали разведчики, но вдруг что-то жесткое опустилось на голову сержанта, В глазах потемнело: он потерял: сознание.

А когда сержант пришел в себя, то почувствовал боль во всем теле. Руки были скручены за спиной. Во рту торчала пропахшая потом и порохом перчатка. Он приподнял голову. Рядом скрученные, как и он, лежали разведчики. «Попались, растяпы!» — попытался высвободить свои руки сержант, но они были стянуты крепко.

Егерей было уже не трое, а пятеро. Они осматривали и обшаривали разведчиков.

— Странно,— нагнувшись над Колобком, негромко, на чистом русском языке сказал верзила:— Автоматы наши, каски тоже…

— Сдается, своих скрутили! — радостно вырвалось у богатыря.— А ну, говори, кто ты? — выдернув изо рта Колобка тряпку, спросил он.— Откуда?

— Ух, язви тебя, гитлеровская морда! — плюнул в лицо богатырю Колобок.— Русский язык поганишь! — и, запустив в него отборным русским словцом, с такой ненавистью двинул богатыря своими ножками коротышками в грудь, что тот чуть не упал.

— Ды наши это, наши! — запрыгал от радости около Колобка верзила.— Я в полку с ним вместе служил! Колобком его матросы дразнили! — бросив автомат, верзила развязал Колобку руки.— И этих троих знаю! Всех развязать!

Освободившиеся от веревок разведчики радостно окружили североморцев.

— Не серчай на мой нрав, товарищ Ерохин! — виновато вертелся около Леонида Колобок.— Знаешь, всякое бывает!

— Мал, а занозист! Мой характер имеешь! Молодец! — Леонид стиснул руки Колобку.

Ерохин коротко рассказал разведчикам о положении на вершине Гранитного.

— Рация нам нужна! — сказал он.— Доложите об этом генералу,— голос его чуть дрогнул.— Трудновато нам, наступление бы скорее.

Со стороны Гранитного ветер донес частые глухие разрывы. Там шел бой.

— Это у нас! Скорее туда! — заторопился Ерохин.— Передайте, угловцы вершину никому не-отдадут! — пожал он руки разведчикам.— А еще передайте, что дивизия «Пантера» здесь!

Разведчики проводили угловцев до тайного хода сообщения.

…То, чего больше всего боялся Ерохин, случилось: снежные окопы, около которых находился замаскированный выход из вырытого в снегу хода сообщения к вершине Гранитного, были заняты противником. Путь к своим был закрыт. Первая группа из пяти человек тоже не успела выйти.

Продовольствие матросы добыли, а вот доставить его в отряд пока не могли.

— Какое решение командир принимать будет? — послышался в темноте голос Амаса.

— Айда обратно! — горячо дохнул Ерохин.— Где-нибудь найдем лазейку, а не то с боем прорвемся к своим! Нас тут восемь человек— армия!

Матросы на четвереньках дружно устремились за Ерохиным по низкому ходу сообщения, но и обратный ход был закрыт: у каменистого островка тоже находились егеря.

Пришлось снова вернуться к снежным траншеям.

— Вперед пойдешь — пуля в лоб. Назад пойдешь — голова в гроб! — сказал кто-то из сзади идущих.— Ловушка!

У замаскированного входа занятых врагом траншей матросы стали готовиться к бою. Они сняли мешки с продовольствием, зарядили автоматы.

В прорезанные в снежном щите смотровые дырки вплывал рассвет. В десяти метрах виднелись засевшие в окопах враги. —

Углов вынужден был отдать приказ об отходе на среднее кольцо обороны. Однако он не мог смириться с потерей снежных траншей. От них теперь зависело многое: там начинался путь к продовольствию противника. Оттуда голодные матросы ждали возвращения группы Ерохина.

«Если не отберем обратно снежные окопы — голодная смерть!» — говорили они.

Попытки лейтенанта Юрушкина малыми силами контратаковать противника в снежных траншеях не имели успеха. Враг оказался во много раз сильнее: моряки были отброшены.

Совсем трудно стало североморцам. Враг наседал со всех сторон. Все меньше и меньше оставалось в отряде матросов. Выход был один: отойти на последнее кольцо обороны, там можно будет малым количеством людей дольше удерживать вершину.

Матросам хочется есть и спать… Холодно, ох, как холодно! Ерохин с продовольствием еще не вернулся, да и как он вернется? Снежные траншеи в руках врага. Углов видел, что, кусая распухшие от ветра и голода губы, матросы с надеждой смотрели в сторону оставленных окопов.

К капитану подошел Юрушкин. Правая щека лейтенанта была забинтована.

— Т-товарищ капитан, разрешите взять с с-собой три десятка м-м-матросов?

— Против роты егерей?

— Так точно!

Командир отряда до боли стиснул руку лейтенанта.

— Разрешаю, выполняйте!

— Есть в-выполнять! — Юрушкин сделал несколько шагов вперед и вдруг повернул обратно.

«Что-то неладное!» — забеспокоился Углов.

— Я б-беспартийный,— простуженный голос лейтенанта дрожал.— К-комсомольцем не был, п-пионером тоже…

— Ну я что же? — капитан озабоченно подошел к лейтенанту.— Говорите…

— Р-родителей не п-п-помню, рассказывали — были р-рабочими, рано умерли,— сдержанно продолжал Юрушкин.— Рос и воспитывался в семье с-священника… Он не п-позволял мне общаться с т-товарищами, которые тоже избегали меня и часто называли «п-п-поповичем». Г-говорили, что из меня т-тоже будет поп. А я м-мечтал стать офицером. И м-мечта моя сбылась: меня п-приняли в пехотное училище. Учился я лучше всех: п-получал только п-пятерки. Преклонялся перед дисциплиной, любил с-строгость, воинский п-порядок, безукоризненный вид воина и бесп-п-пощадную требовательность. «Д-дисциплинарный устав армии — основа основ»,— так думал я. Как думал, т-так и делал. Начальство м-меня п-поощряло, хвалило. «Из вас, курсант Юрушкин,— часто говорили м-мне п-преподаватели,— выйдет образцовый офицер!» И я гордился этим. Но к-курсанты, как п-правило, не любили меня. Избегали моей дружбы. Я всюду чувствовал себя одиноким и тяжело п-переживал это… П-потом я хотел скорее п-попасть на фронт: думал там найти себя, не нашел. Одиночество п-преследовало меня… В начале войны я п-попал под бомбежку. Меня контузило. Хотели демобилизовать, но я не хотел. Послали на север. Здесь, на Угрюмом, матросы тоже не любили меня. А я за это не щадил их. Гауптвахта была моей мерой воспитания. П-пока не п-произошел случай с матросом Ерохиным. Т-тогда майор Карпов п-помог мне открыть глаза, а вы, т-товарищ капитан, помогли открыть душу м-матроса. Здесь, где из-за к-каждого камня выглядывает смерть, я наконец нашел себя. Мои п-подчиненные стали моими друзьями. Они теперь, не стесняясь, раскрывают передо мной свое сердце и, к-кажется, п-полюбили меня. И я п-п-полюбил их.— Юрушкин вынул из планшетки исписанный красивым почерком листок бумаги и протянул капитану: — Прошу, п-п-передайте майору К-карпову!

Углов прочитал заявление.

— Я дам вам рекомендацию, товарищ Юрушкин!

— С-спасибо!—как-то необычно, по-детски улыбнулся Юрушкин.— Не п-подведу вас!..

Бой завязался неожиданно.

Ураганом налетел Юрушкин на егерей. Разгорелась рукопашная. Закружился над окопами снег. Матросы наседали, враг не отступал. Численное превосходство было на его стороне. Егеря уже стали было одолевать североморцев, как-вдруг отлетел в сторону снежный щит и матросы во главе с Ерохиным появились за спинами егерей. Они ударили из автоматов в затылок врагу. Противник растерялся. Он не ожидал этого удара.

Понеся большие потери, егеря отступили. Снежные траншеи снова были в руках североморцев.

У окопа, где серели тела вражеских солдат, неподвижно лежал лейтенант Юрушкин. На подворотничке, выглядывавшем из-под гимнастерки, расплылись капельки крови. В правой руке граната, в левой — автомат. Глаза широко открыты. Губы плотно сжаты. На молодом лице застыл гнев. Будто сейчас вскочит и, подтянутый, собранный, снова бросится на врага.

Окружив лейтенанта, опустив головы и дула автоматов, стояли матросы.

— Прости, дорогой, не по-матросски я о тебе думал раньше! — прошептал Ерохин, тяжелый подбородок его вздрагивал.

Глядя на лейтенанта, североморцы подтянулись, расправили складки маскхалатов, распрямили плечи и, вскинув автоматы, дали залп в сторону врага.

…Сибиряк пробирался на правый фланг. До него дошел слух, будто убит капитан Углов. Семен выбрался в район скал. На месте двух землянок, где раньше находились раненые и поочередно обогревались и сушили одежду матросы, зияли огромные воронки.

Сибиряк заметил тревогу на лицах товарищей.

— Где капитан? — нерешительно, тихо спросил он.

— Капитан шибко ранен, — шмыгнув носом, сообщил Амас.

Сибиряк облегченно вздохнул.

— А мне сказали…

—Только дурак мог такое придумать! — оборвал его Амас, догадавшись, что хотел сказать Семен.

В траншее окруженный матросами лежал Углов. Сквозь толщу бинтов просачивалась и тут же стыла кровь. Глаза капитана были закрыты.

Военфельдшер снегом растирал Углову побелевшие пальцы правой руки.

Пурга по-прежнему не унималась. Мороз не слабел.

— Как, товарищ военфельдшер, будет жить наш командир? — чуть слышно спросил Сибиряк.

Тот не ответил, еще сильнее стал растирать коченевшие руки Углова.

— Капитан должен жить! — ответил за фельдшера Ерохин.

— Его бы сейчас в тепло, да где возьмешь? Землянки разрушены…— тяжело вздохнул военфельдшер.

— А если закутать потеплее? — посоветовал Сибиряк.

— Во что? Все трофейные тряпки в землянке сгорели. Не знаю, как и быть… Хоть караул кричи! А так нехорошо… Замерзнет…

— Не дадим замерзнуть командиру! — Сибиряк решительно снял с себя бушлат, оставшись в свитере и маскхалате, заботливо стал укутывать командира. — Бушлат, что тебе печка, в любые морозы отогреет душу матроса.

— Вы же сами замерзнете,— возражал военфельдшер.

— Это командир отряда. Он не раз спасал мою жизнь! — гордо выпрямился Сибиряк.— А я не погибну… Я с Енисея, сибиряк! — он осторожно лег около Углова, прижавшись к нему своим разгоряченным телом. — Давайте, сердешные, прижмемся к нему. Пока враг молчит, отогреем теплом матросским человека…

— Я тоже из Сибири. Вот мой бушлат!

— Свои теплые носки надену ему на ноги,—заглушая вой вьюги, зашумели матросы.

Они прижались к капитану, дышали на его коченеющие руки, и от этого им самим становилось как будто теплее.

Буря не унималась. Выл в скалах ветер, поднимал в окопах снежную пыль и окутывал ею, словно белой простыней, прижавшихся к своему командиру матросов.

— Трудно, братцы! — стонет кто-то.— Терпежу нет!

— Молчи!— говорит Ерохин.— Скоро наши помогут! А в случае… прорвемся!

— Кому прорываться-то?

— Молчи, говорю тебе! — еще строже говорит Ерохин.

— Командиры взводов убиты… Лейтенант Юрушкин тоже… А нашего брата сколько полегло — и не сосчитаешь… Боеприпасы последние… Командир…

— Да перестань же! — сердито обрушились матросы на говорившего.— И без тебя тошно?

— Замерзнем!

— Снегом завалит — теплее будет! — убежденно говорит Сибиряк.

— Не поможет, — уныло бормочет кто-то.

— Верное средство! — Сибиряк помолчал.— Помню, дед рассказывал… Однажды пошел он со своим приятелем на медведя. Ну, знаете, как с ихним-то ружьишком на такого зверя ходить… Медведище попался матерый. Не сразу управились с ним. Косолапый изрядно помял бока приятелю деда. Передвигаться помятому человеку стало невмоготу. А тут, как на грех, поднялась пурга… Да посильнее, чем у нас. Никакого жилья поблизости не было… Словом, помирай, друг! Но сибиряк никогда не оставит друга в беде,— Семен потер кулаком начинавшую затвердевать щеку, прислушался к тяжелому дыханию командира, к вою ветра и продолжал: — Дед, перекрестясь, вырыл в сугробе яму, положил туда друга и сам лег на него… Вот как мы сейчас!.. Занесло их снегом, стало тепло, согрелось тело… После этого друг деда прожил еще сорок лет.

— Так и мы можем спасти нашего командира!— тихо говорит Ерохин.— Только бы пурга скорее кончалась!

Полковник Шредер не спал. Им выкурено три пачки сигарет, выпито два кофейника черного кофе и бутылка коньяку, поломан коробок спичек… И все из-за этих «черных дьяволов»! Хорошо задуманный план — взять укрепившихся на вершине Гранитного русских матросов измором — рушился… Шестые сутки бушует вьюга. Шестые сутки держат они высоту в своих руках. В адский холод без теплой одежды, без хлеба, без боеприпасов, под губительным огнем артиллерии, под натиском бесчисленных егерских атак… Они способны еще переходить в контратаки и наносить большой урон лучшим подразделениям… Как это понять? Откуда такая сила? Чем они живут? Сколько же их там? Непонятно, какой смысл обреченным на гибель так упорствовать?

Полковник еще раз перечитал донесение. Страшно делается! За пять суток все русские должны были бы стать мертвыми, замороженными, а они?.. Шредер с силой пнул ногой стоявшую на его пути табуретку.

Пришел начальник штаба, доложил о последних неудачных атаках и новых потерях.

— Все это мне известно!

— Нужны свежие подкрепления, господин полковник! — вытянувшись перед Шредером сказал Гецке,

— Кого вы атакуете? — подступая к нему, угрожающе бросил Шредер.— Кто перед вами?

— Сильный враг, господин полковник! Большевики!

— Нет, перед вами пусто!

— Не понимаю…

— Пусто… Врага давно нет!

— От кого же мы несем потери? — растерялся Гецке.— Кто же на высоте?

— Трупы!

— Господин полковник, это…

— Это заморенные голодом, замороженные стужей трупы советских матросов! — грозно перебил полковник,— Вы атакуете трупы!

— Совсем ничего не понимаю!

— Я тоже ничего не понимаю… Воюете с трупами, а несете потери! Много потерь, огромные потери! Стыд! Позор! — он схватил трубку зазвонившего телефона. — Русские опять выбили нас из траншеи на юго-западном скате? — переспросил он и со злостью бросил трубку.

Промелькнул еще один день. Уже в который раз наступала нудная, беспросветная ночь. Свистит между камней сухой с приморозью ветер, нещадно треплет, будто хочет сорвать и выкорчевать из скалы вместе с железным ломом, советский флаг. Но не хватает у ветра безжалостной лютости, не хватает смелости, не хватает силы. И, словно от этого, в бессильней злобе поднимает ветер снежную пыль. Крутит, взвихривает ее над живым сугробом, где притаились прижавшиеся к своему командиру матросы.

Сквозь свист и завывание ветра слышен голос Сибиряка:

— Дом у нас из толстых сосновых бревен… Душистый… В горнице смолой пахнет… Дров — сколько хочешь! Морозы до пятидесяти градусов доходят, а в избе, как летом, тепло. Особенно на палатях или на широкой печке…

Теснее прижимаются к Углову матросы. Дуют на окоченевшие пальцы, стучат онемевшими ногами.

— На стеклах узоры мороз разрисовал, а в печке смолистые кругляки потрескивают. Ох, и хорошо! — от этих слов становится теплее и самому Семену, хотя он уже не чувствует своих застывших рук и ног. — Мать у меня спокойная, ласковая. Люблю ее. Старенькая уж… А Зоя, невеста, березонька весенняя моя…

Кто-то из матросов крякнул, кто-то глубоко вздохнул, у кого-то вырвался сдержанный стон.

— Будто вижу: стоит мать у печки, дрова жарко горят. У нее на глазах слезы: сына вспомнила… Когда уходил на фронт, сказала: «Не осрамись, сынок, сильнее, чем меня, Родину люби…» Закрою глаза, а она передо мной. С ухватом в руках. В печке ведерный чугун — пельмени варятся… сибирские… из жирного бараньего мяса… сморщенные и душистые… наверх всплывают… Значит, сварились.

— Эх, сюда бы их! — не выдержал Ерохин. — Замолчи, Семен, что ли!

— Говори, Сеня!

— Не раздражай!

— Нутро болит! — слышатся из сугроба голоса матросов.

Глухо стонет согретый матросскими телами капитан.

Рвутся кругом, заглушая шум ветра, тяжелые снаряды и мины.

— Их много,— продолжает медленно говорить Сибиряк.— Горой лежат в огромной миске… Черный перец на столе, уксус… Вилочкой возьмешь пельмень, а он сам просится тебе на язык. Аромат нос щекочет,— продолжает слабеющим голосом Семен.— Ешь их, и все хочется. Жирные, сочные. Они во рту тают. А если еще горькой приправишь, ну, тогда совсем… В избе тепло-кругом тепло… и даже жарко! Как здесь, сейчас жарко! Я не замерзну… Нет, я — сибиряк, я…

Он замолчал, и все долго молчали. Каждый вспомнил свой дом, мирную жизнь.

— Сеня, а с чем у вас больше всего пельмени едят? — вдруг нарушил молчание Ерохин.— Со сметаной или с уксусом?

Семен не ответил.

— С уксусом!—сказал кто-то.

И опять неумолчно стонет вьюга.

— Сеня, Сеня,— зашевелился Леонид,— что это ты замолчал?

На стороне противника вспыхнула ракета.

— Сибиряк, слышишь? — вскакивая, крикнул Леонид.

Он стал испуганно тормошить Семена, тот с трудом поднял отяжелевшие веки.

— Ох, спать… спать…— бормочет Сибиряк.

— Сеня, Сенечка! — сдерживая подступивший к горлу комок, тормошит друга Леонид.— Как же так? Сеня, ведь и про пельмени не все рассказал…

Он поднял коченеющего друга, крепко прижал к сердцу.

— Снегом оттирать надо, снегом! — закричал он вскочившим в тревоге матросам.— Спасем еще!

Матросы стали энергично растирать снегом и трофейным спиртом товарища. Кутали его в свои бушлаты. И скоро Сибиряк пришел в себя.

В теплой землянке Шредера, перед столом, уставленным разной закуской и вином, стоял Федор Егоров. Матросу не верилось, что он попал в плен.

— Прошу садиться, хороший солдат!—указав на стоявшую у стола табуретку, сказал Шредер на чистом русском языке.

— Не солдат я…

— Простите, матрос! Прошу! — повторил он, наливая в стаканы коньяк.

— Чем могу служить?

— Служить мне? Зачем? Вы — мой гость!

Глаза полковника прищурились.

— Как вам спалось у нас?

— Превосходно!

— А как мой повар накормил вас?

— Великолепно!

— Вы нравитесь мне!

— Рад этому, господин полковник!

Шредер вынул из кармана фотографию Наташи, посмотрел на матроса.

— Ваша принцесса сердца? — спросил он.— Красавица!

Егоров молча, смотрел на любимую девушку…

— Вы любите ее? — с деланным сочувствием тихо спросил полковник.

— Да, люблю! — сказал Егоров и хотел крикнуть: «Вы замучили ее!» — но сдержал себя.

— О, это по-моему! Вы рыцарь! Такую красивую нельзя не любить. За нее и умереть не страшно! Хороша! — Шредер с ног до головы осмотрел Егорова.— И вы хорош! Как Илья Муромец! В сказках про таких пишут! Люблю русские сказки!

Егоров молчал.

— Итак, она красивая и вы красивый. И мы, немцы, поможем вам стать счастливыми. Вы поженитесь. У вас будут детки.— Шредер придвинул стакан к Егорову.— Вы удивляетесь, что мы гуманны к пленным? Наш народ по природе своей гуманен. Это только ваши газеты про нас всякое пишут.

Егоров сжал кулаки. Он понимал, для чего полковник придумал эту комедию, и ждал, когда Шредер-артист превратится в Шредера-полковника.

— Скажите, почему вы такой худой и бледный? У вас, очевидно, там, на вершине, кушать нечего?

Егоров ответил не сразу. Он насмешливо посмотрел в прищуренные глаза полковника.

— Таким тощим меня мать родила! — в тон полковнику ответил он.— А продовольствия у нас сколько хотите!

— Где же вы его достаете?

— Вначале нам подбрасывал наш генерал, потом мы отказались от его помощи.

— Кто же теперь снабжает вас?

— Ваши рыцари, господин полковник! — бросил Егоров.

— Не понимаю! — Шредер с трудом сдерживал себя.

— И понимать нечего. Вы его для своих солдат присылаете, а они нам отдают… Не сами, конечно, отдают, мы у них забираем!

Шредер закурил.

— У вас большие силы?

— Да!

— Мне известно, сколько нашего продовольствия могло попасть к вам. Большие силы прокормить ими нельзя даже один день.

— У нас еще есть запасы!

— Если бы они у вас были, вы бы не бросились в наш окоп из-за буханки хлеба!

—Я хотел выбить ваших солдат…

—Вы хотели есть! Наш повар насилу накормил вас!

— Это правда, я хотел есть. Ведь у меня не было времени закусить.

Шредер прошелся по землянке, снова сел.

— Говорите правду! — потребовал он.— Кто командует отрядом?

— Советский офицер!

— Капитан Углов?

— Никак нет!

— Встать! — раздраженно закричал полковник.— Вы в моих руках, я распоряжаюсь вашей жизнью. От меня зависит, жить вам или умереть. Если скажете правду, станете хорошо жить! Будете продолжать врать — умрете!

— Вы только что говорили, что немцы гуманны…— засмеялся Егоров.

— Молчать! Сколько у вас осталось в живых?

— Я военный, мне не приказано говорить об этом!

— Какое настроение у личного состава?

— Я матрос, и мне приказано не говорить!

— Кто приказал? — полковник подошел к Егорову и со всего размаха ударил его кулаком. Тот не шевельнулся.

— Мне приказала моя совесть советского человека! — гордо ответил он.

— Совесть?— зло засмеялся полковник.— Вы изменили родине… Вы перебежали к нам… Вы — предатель!

— Предатель? Ах ты, гадина! — Егоров бросился на Шредера, но два дюжих солдата схватили его за руки.

— Уведите! — приказал солдатам Шредер.— И любыми средствами заставьте его говорить.

…Когда Егорова вновь привели в землянку Шредера, полковник сидел за столом. Он посмотрел на избитого, с изуродованным лицом матроса. Полный ненависти, гордый взгляд Егорова, не предвещал ничего хорошего.

— Простите, господин матрос, мои люди как будто вас немножечко ушибли…

— Это они умеют,— сквозь зубы процедил матрос.

— Не сомневаюсь.— Шредер встал из-за стола.— Мне сказали, что вы обещали не упрямиться больше.

— Ваши палачи не так меня поняли! Я обещал им… плюнуть вам в лицо!

Веки полковника слегка дрогнули. Он неторопливо вытер со щеки плевок. Щелочки бесцветных глаз уставились на моряка.

Шредер приказал поставить матроса к стене, достал из кобуры пистолет и принялся заряжать его. Матрос с презрением смотрел в холодные глаза полковника.

Вот Шредер встал к противоположной стене и поднял пистолет. На побледневшем лице Егорова не дрогнул ни один мускул.

Полковник нажал на спусковой крючок. Пуля со свистом ударилась с правой стороны у шеи Егорова, не задев его. Вторая пуля попала в то же место с левой стороны.

Шредер хладнокровно вычерчивал контур головы Егорова.

Егоров не двигался, только крупные капли пота, выступившие на лбу, выдавали волнение матроса.

— Шаг вперед!—скомандовал Шредер.— Кругом! Полюбуйтесь, как я могу рисовать ваш портрет!

Егоров резко повернулся к нему.

— Вас, господин палач, плохо научили стрелять! Вы «мазила», по-нашему! — Егоров бросился на полковника, но тот успел разрядить в него свой пистолет.

Десантный отряд, успешно выполнив задание, благополучно возвратился на Угрюмый. Сведения, добытые разведчиками, облетели весь гарнизон.

В этот же день наблюдатели боевого охранения, едва улучшилась видимость, увидели советский флаг на вершине Гранитного линкора, а ночью записали светограмму: «Держимся на вершине Гранитного линкора. Окружены. Срочно нужна рация. Держаться будем до последнего. Углов».

— До последнего,— прочитав светограмму, задумчиво повторил майор Карпов.— Трудно им там! — он решительно вошел к генералу.

Семин с полковником Федоровым ломали головы над тем, как доставить рацию в отряд капитана Углова. Но найти подходящее решение никак не могли.

— А если, товарищ генерал, самолетом попробовать? — предлагал полковник.

— Думал. Не выйдет. Летчика и машину зря погубим!

— Попробовать не мешает…

— Самолетом бесполезно,— поддержал генерала Карпов.— Видимость плохая — скалы кругом!

— Рацию должны доставить разведчики! — решил генерал.— И доставить немедленно!

— Разведчики могут погибнуть, они не смогут проникнуть в отряд Углова!— говорил Федоров.— Шредер в железный кулак зажал угловцев.

— Между пальцев просочимся, не просочимся — разожмем кулак! — горячо бросил Карпов.

Постучавшись, в землянку вошел, вернее влетел, чем-то радостно взволнованный Арбузов.

— Товарищ генерал, по разрешению командира…

— Разрешаю,— перебил его Семин.— Докладывайте!

— Я придумал! — круглое лицо матроса сияло.— Дырку нашел!

— Какую дырку? — улыбнулся генерал.

— Настоящую большую дырку! — Арбузов восторженно сделал рукой неопределенный жест. — Там наверняка выйдет!

— Не понимаю!

Полковник Федоров и майор Карпов, сдерживая улыбки, переглянулись. Генерал озабоченно подошел к матросу и положил ему на лоб руку.

— Будто и температура нормальная… Ну, говорите!

— Простите, товарищ генерал,— смутился Арбузов.— Привык среди товарищей о «дырке» говорить, вот и вам про нее выпалил… Я нашел, как и где пробраться с радиостанцией к капитану Углову.

Майор Карпов нетерпеливо подошел к Арбузову.

— Где же это место? — спросил он.

— Со стороны обрыва. Там никакого окружения не может быть.

— Вот это дырка! — засмеялся генерал.— Пропасть целая.— Семин стряхнул снег с воротника полушубка Арбузова.— Продолжайте, товарищ Арбузов.

— Разрешите мне, товарищ генерал, выполнить это задание! — решительно продолжал Арбузов.— Я два раза взбирался на Эльбрус. Я не один раз был у неприступной скалы, знаю там все ходы и выходы!

Генерал внимательно рассматривал матроса, словно видел его впервые, хотя знал его с довоенного времени. «Плохо я людей изучил,— укорял себя Семин, — а ведь матрос-то нашел правильное решение. Только таким способом можно быстро доставить рацию на высоту».

— Вам, товарищ Арбузов, поручаю выполнить эту трудную, но почетную задачу! — сказал генерал.— Приступайте к исполнению немедленно!

— Есть выполнить немедленно! — повторил Арбузов.

Колобок торжественно ввел в свою мрачную, давно не топленную землянку гостей — пехотинцев, которых встретил на побережье у выброшенной морем вражеской баржи.

— Пошли это мы с Журкиным по дрова,— рассказывал товарищам Колобок.— Смотрю, в десяти шагах два силуэта… Сквозь пургу не разглядишь, кто они… Думаю, фашистский десант! Немедленно кулаком Журкина в бок, а он мне: «Окружать надо!» Окружили… Оказалось, наши солдаты. С пути, говорят, сбились!

— У вас тут собьешься! Как с завязанными глазами! — весело говорил, отряхиваясь от снега, коренастый, будто высеченный из дуба, с ясными, открытыми глазами пехотинец Савченко.— Того и гляди, скалу лбом прошибешь.

— Ох, и дыра! — добавил второй, щупленький на вид, худенький, такого же роста, как и Колобок, солдат.— Ночь непроглядная, пуржища крутит,— он растер закоченевшие руки.— Куда ни выйдешь — море. Куда ни глянешь — одни голые сопки. Даже зверя не встретишь… Да тут не то что воевать, жить — героем быть надо!

— А мы уже более трех лет здесь! — гордо пояснил Колобок.— Привыкли…

— Под Сталинградом и то, пожалуй, легче было,— оглядывая землянку, невесело оказал Савченко.— Да, живется вам в этой норе не сладко!

Матросам гости приглянулись. Они усадили их на самое почетное место. «Помощь нам с Большой земли, значит, наступать скоро!» Колобок затопил «пузатку» ради такого события. Дружно вспыхнули, затрещали в печке принесенные им просмоленные доски. Посветлело, потеплело в землянке.

Около печки на нарах накрыли стол. Ротный кок поставил перед гостями огромную, вкусно зажаренную «северную курицу» — треску, которую художественно оформил маринованными грибками, сбереженными еще с осени.

Прием вышел на славу. Скоро гости и хозяева сняли с себя полушубки, остались в бушлатах и телогрейках. Колобок уже давно разгуливал в одной гимнастерке: шутка ли — на груди лихого разведчика поблескивали два ордена Славы! «Не смотрите, мол, что ростом не вышел!»

Но странно, солдаты будто не замечали его. От их невнимания Колобок даже помрачнел. «Эх, кочколазы, да можете ли вы по-настоящему разглядеть стоящего матроса-разведчика! — Он свысока посмотрел на невзрачного пехотинца.— Тоже мне «помощь»! Да такого и ветром сдуть может! Мелюзга!»

Кок принес начищенный, словно бляха у адмиральского связного, медный чайник, гости и хозяева оживились. В объемистых кружках забулькал пахнувший родным очагом крепкий горячий чай. Что могло быть желанней для русского человека, особенно после лютого холода, чем этот согревающий нутро душистый напиток!

— Горяченький! — бросил Савченко,—Спаситель наш!

Глянув на раздевшихся гостей, матросы растерялись: широкая грудь Савченко светилась множеством орденов. На узкой груди маленького пехотинца они едва умещались, а над двумя орденами Ленина ярко горела Золотая Звезда.

«Вот так «кочколазы»,— краснея прикрыл свои ордена Колобок.— Куда уж мне с моими!»

Матросы молчали. Разговор не клеился. Многие чувствовали себя виноватыми: «А мы до сих пор Гранитный взять не можем!»

По орденам и медалям этих скромных солдат матросы могли представить карту великих побед от Черного до Баренцева моря. За орденами были видны Одесса, Севастополь, Сталинград, Курск, Москва, Ленинград.

Маленький солдатик казался Колобку недосягаемо сказочным богатырем. «Росточку такого же, как и я». Матросу хотелось осторожно дотронуться до золотой звездочки.

— Вы вот в настоящих делах бывали, а мы…— Колобок поднялся, выпрямился.— Я тоже скоро буду таким!..

— Вы больше, чем в настоящем деле,— перебил его Савченко.— Давно мечтал попасть к вам — в отряд капитана Углова!

— Слышали о нем? — оживленно заговорили матросы.— Он на Гранитном.

— В нашем полку последние дни только и разговоров что об Углове. Солдаты на помощь к нему рвутся.

— А не слышали ли вы, кто разыскал отряд капитана Углова? — важно спросил Колобок.

— Читали в «Североморце» о четырех матросах. Особенно много написано там о лихом разведчике Черных,— с волнением сказал Савченко.— Настоящий разведчик. Хотел бы я хоть одним глазком посмотреть на него!

От счастья лицо Колобка сделалось похожим на переспевший помидор.

— Черных — это я! — не удержался Колобок. — Матросы Колобком величают!

— Так вот вы какой! — оба солдата стали внимательно рассматривать Колобка.— Небось до морской пехоты на настоящих кораблях плавали?

— На линкоре,— небрежно бросил Колобок.

— О! — округлились глаза солдатика.— Чувствую бывалого моряка.

Колобок гордо прошелся по землянке.

— Простите, в каких водах вы ходили и на каком линкоре? — спросил Савченко, знавший названия всех крупных кораблей.

— По матушке-Волге на «Севрюге» хаживал,— не задумываясь, ответил Колобок.— Ух, и линкорище же!

Солдаты, сдерживая улыбки, отвернулись. Матросы повалились на нары от смеха.

— Ну да,— растерянно залепетал Колобок,— на «Севрюге», которая от Саратова до Кинешмы ходит.

— Да это же буксир,— с трудом сдерживая смех, пояснил Савченко.— А еще говоришь — моряк.

— Леший его разберет, что это — линкор или буксир! По мне — на воде держится, и ладно,— разозлился Колобок.— И никакой я не моряк вовсе… Из пехоты сюда зачислен! — горестно признался он.— Кочколаз…

— Не унывай,— ласково сказал Савченко, положив руку на плечо Колобку.— Скоро вместе вперед пойдем!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Майор Карпов вошел в землянку радисток.

— Дежурный радист Ильичева! — четко доложила ему Лена.— Связь с отрядом капитана Углова еще не установлена!

— Плохо, очень плохо,— Карпов укоризненно посмотрел на Лену, словно она была виновата в отсутствии связи. — Надеюсь, слышали, в каком тяжелом положении капитан?

— Все слышали, — лоб девушки прорезали две глубокие морщинки.

Подставив табурет, Карпов предложил Лене сесть. Сам сел напротив. Он любил разговаривать с человеком лицом к лицу. «Глаза собеседника раскроют то, чего не в силах сказать язык».

— Вы заболели? — Карпов искоса посмотрел на Лену, как бы пытаясь разгадать ее сокровенные думы.— Сердце не спокойно?

— Нет, здорова и сердце спокойно…

— За последние дни вы изменились! — майор покосился на газетный портрет Углова, висевший на стене над радиоаппаратом.

— Я всегда была такой.

— Не спорьте, такой я вас вижу впервые.

Встретив всепонимающий взгляд Карпова, Лена опустила глаза.

— Может быть…

Стройная фигурка ее сделалась неподвижной. Цепкие пальцы теребили гимнастерку.

Карпову стало грустно. Он задумчиво посмотрел на девушку, на ее открытый лоб, на ясные умные глаза. «Вот и она такая же»,— он вдруг горько улыбнулся, вспомнив южный городок, уютный, утопающий в вишневом цветении домик и свою первую любовь… гибель Уточкина и последнее письмо Нины.

— Матроса Арбузова знаете? — поборов воспоминания, спросил Карпов.

— Знаю…

— Он скоро пойдет с рацией в отряд капитана Углова.

— На Гранитный?

— Да!

— Один?

— Нет. С ним пойдете вы!

— Я? — от неожиданности Лена даже встала, схватила лежавшую на нарах книгу, снова положила ее.— Простите,— радостно посмотрела она на майора.

— Сознайтесь, вы любите его?

Лена не ответила.

— Углова нельзя не любить!

На побледневших за последнее время щеках девушки вспыхнул нежный румянец. Ее мечта сбылась! Она пойдет в отряд Углова! Она все преодолеет. Она или умрет или увидит его.

— Предупреждаю, задание опасное,— продолжал майор.

— Да, я люблю его!

— Вижу! С вами надежный спутник. Он, как и вы, альпинист. Вас там, на вершине, ждут.

Командование отрядом после ранения капитана Углова принял на себя старший матрос Ерохин. Он понимал, что положение оставшихся на вершине было невыносимо тяжелым. Продовольствие и боеприпасы отнимать у врага стало трудно. Противник действовал осторожно. Надо было учитывать каждый патрон, каждую гранату. Атаки отбивались врукопашную, а людей осталось немного. Матросы пухли от голода, едва передвигались. Заботливо закутанный в трофейные шинели капитан Углов был в тяжелом состоянии. Сознание лишь иногда возвращалось к нему.

Амасу удалось поймать ответную светограмму. Во время короткого затишья Ерохин собрал матросов, чтобы зачитать ее. В светограмме говорилось:

«Весь наш народ гордится вами. Срочно принимаем меры помощи. Рация выслана. Мужайтесь. Семин».

Леонид восторженно смотрел на измученных матросов. Они не двигались и молчали. Только в глазах вспыхивала яркими огоньками надежда.

— Чего же молчите-то? — нетерпеливо спросил он.

В ответ поднялся тяжело раненный матрос. Он выпрямился, касаясь головой потолка траншеи, обросшее черной бородой, обмороженное лицо его вздрагивало, руки крепко сжимали винтовку.

— Не имею права умирать,— горячо оказал он.— А ну, Леня, простите — товарищ командир! Разреши самому глянуть на светограмму.— Он взял из рук Ерохина светограмму, несколько раз перечитал ее вслух.— Все правильно… Будет помощь! Будет! Товарищи, братцы! Неужели не продержимся?! Неужели опять отдадим высоту врагу, а?

— Много держались, малость удержимся!

— Эй, туже пояса! — загорелись во мраке глаза моряков.— Ежели что, последний патрон беречь для себя.,.

— Никаких «что»! — Ерохин выждал, пока матросы утихомирятся, еще раз пристально осмотрел всех. — Мало нас… Сотни не будет… А врагов много. С часу на час надо ждать его решительного наступления. Если наши вовремя не поспеют, сами знаете, трудно нам придется. Боеприпасов мало, пищи нет. Но у нас есть Родина! И она — наша сила! Еще немного, и мы победим! — он подошел к Амасу.

— Вот карта. Видимость улучшилась. Тылы противника у нас как на ладони. Все его огневые точки на виду. Надо засечь их и нанести на карту.

Между быстро бегущими рваными тучами серебрилось северное сияние. Мороз становился злее, ветер — тише. На вершине Гранитного развевался советский флаг. Он воодушевлял готовящихся к штурму высоты матросов и приводил в бешенство Шредера.

Полковник боялся наступления Семина — ведь вершина станет тогда надежными глазами русского генерала.

«Надо опередить большевиков и начать штурм!» — полковник не сомневался в успехе, но хотел подробнее знать, что делается сейчас на высоте и что предпринимает Семин. Шредеру нужны были «языки». Ему доложили, что в районе Черной скалы ночью был замечен русский катер, который, очевидно, высадил разведчиков и ушел к своим берегам. Позже это предположение подтвердилось: на снегу были обнаружены следы. Они петляли между камней и тянулись в сторону отвесного ущелья — пропасти, отрезающей вершину Гранитного от моря. «Ясно, это русские разведчики. Но что их интересует в этом ущелье? Проникнуть на вершину к обреченному на гибель гарнизону? Преодолеть отвесную стену невозможно! Да и с какой целью?! Возможно, попытка установить связь?»

Полковник приказал командиру, оборонявшему левый фланг, отобрать лучших спортсменов-лыжников, послать их в погоню и захватить разведчиков живыми. «За жизнь разведчиков головой мне ответите! — сказал он командиру.— За живого русского — железный крест, за мертвого — деревянный».

Лейтенант Гутнер давно мечтал получить железный крест. Поэтому он просил начальника штаба, чтобы розыск русских разведчиков поручили ему. Начальник штаба охотно удовлетворил его просьбу.

— Ему и карты в руки,— одобрил выбор начальника штаба Шредер.

Гутнер отобрал пятнадцать альпинистов, разбил их на три группы. Одной приказал следовать к пропасти с левого фланга, другой — с правого, сам с пятью солдатами устремился по следу «черных дьяволов».

— В железные клещи возьму русских у гранитной стены,— хвастливо говорил Гутнер подчиненным, поглаживая рыжие «под фюрера» усики.— От меня не уйдут! Некуда будет ускользнуть! У Гутнера хватка удава,— он самодовольно улыбнулся,— за каждого живого Ивана полковник обещал железный крест. Русских, по моему предположению, двое, нас — шестнадцать. Шестнадцать помножить на два, получается тридцать два креста! Броня из крестов! Но если не приведем русских живыми,— Гутнер нахмурился,— тогда шестнадцать деревянных крестов!

— Клянусь, получим только деревянные! — угрюмо бросил егерь со шрамом на подбородке.

Приближался рассвет. По склонам гор мела поземка, заметала следы русских разведчиков, которые то прятались в русле замерзшей речонки, то, извиваясь, поднимались между скал и гранитных нагромождений.

«Хотят обмануты меня!» — улыбнулся Гутнер.

Высланные им вперед солдаты остановились, что-то внимательно рассматривая. Лейтенант поспешил к ним.

— Новые следы! — доложил один из солдат, указывая на следы трех пар ног, присоединившихся из-за продолговатой скалы к следу русских.

— Это следы патрульной группы ефрейтора Иофе,— пояснил Гутнер.

— Может, этот Иофе уже схватил русских? — неуверенно оказал другой солдат.— И крест нашим железным крестам?

Лейтенант сердито посмотрел на говорившего, жестом приказал следовать дальше.

Солдаты стали подниматься на седлообразную высоту.

В ста метрах от ее вершины они снова остановились. У одного из камней, скрючившись, лежал убитый егерь. В нескольких десятках метров от него лежали еще двое. В числе убитых Гутнер узнал ефрейтора Иофе.

— Вот вам и схватили,— мрачно сказал широкогрудый солдат,— только не «черных дьяволов», а три деревянных креста!

— Мы тоже их получим,— уныло тянул рыжий австриец с обмороженным носом.

Гутнер болезненно поморщился: «Нет рыцарского духа у моих солдат!»

— Их двое, а нас шестнадцать,— сквозь зубы процедил он,— в восемь раз больше! Арифметику не знаете.

— Было девятнадцать,— добавил широкогрудый.— И троих уже нет…

Лейтенант промолчал, говоривший был прав.

Постояв около убитых, егеря пошли дальше. Теперь они шли осторожно, приглядывались и прислушивались, каждый камень, лежавший на их пути, угрожал опасностью.

Преодолев еще несколько скалистых преград, егеря наконец достигли цели: они были на дне пропасти. Над ними грозно накренилась, словно хотела обрушиться, изъеденная глубокими трещинами, выбоинками, поросшая обледенелым мохом, гранитная стена.

Гутнер много раз бывал у этой стены. Тогда она не давила его своей холодной неприступностью, как сегодня.

У подножья высоты лейтенант остановился. Следы русских разведчиков исчезли. «Странно…» Гутнер приказал солдатам осмотреть каждый камень. Они обшарили все, но никаких признаков присутствия «черных дьяволов» не обнаружили. Скоро подошли и другие группы Гутнера, они тоже не принесли никаких результатов. Дело осложнилось. Куда исчезли русские разведчики? Этот вопрос выводил из себя даже самых спокойных солдат. Ведь они хорошо знали, что спрятаться в этом месте негде.

— Может быть, они наверху? — глазами опытного альпиниста Гутнер осматривал каждую расщелину в гранитной стене. — Ерунда! Первые сто метров подъема — гладкая, отвесная стена, одолеть которую невозможно, а крылышек у них нет…

Они скрываются где-то здесь, рядом. Однако, — он задумался, — какой смысл опытным разведчикам пробираться в это безнадежное место?— Гутнер с досадой потер ладонью лоб.— Очевидно, смысл есть. Но где он?

Солдаты с надеждой смотрели на Гутнера, который, сдерживая злобу, отвечал им презрением, будто они были виноваты в том, что он не мог отыскать злосчастный «смысл».

— Господин лейтенант! — доложил егерь, осматривавший камни, расположенные правее того места, где исчез след.— Они пошли вправо!

На груде камней у отвесной стены был заметен слегка примятый мох. «След найден!» — обрадовался Гутнер, исследуя каждый камень. Через несколько метров помятости на мху исчезли. Это не испугало Гутнера: он догадывался, где могли скрываться русские. Лейтенант посмотрел вверх: там, на высоте десяти метров, куда могли влезть только опытные спортсмены, виднелся выступ и чернела широкая расщелина.

Арбузов с грузом шоколада, коньяка и патронов с трудом протиснулся в узкий проход пещеры. За ним с рацией за плечами легко проскользнула Лена. Она на ощупь нашла в темноте подходящий камень и, присев, стерла со лба пот рукавом маскхалата.

— Успели, — облегченно вздохнула она.

— Не то был бы конец.— Арбузов снял с себя груз.— Если бы не ты, Ленушка, лежал бы я сейчас камушком на той высотке. Молодец, двоих уложила!

Они замолчали, прислушались: где-то в глубине пещеры журчал ручей.

— Что это?

— Вода.

— Не только вода…

— Да, и разговор слышен.

Противник был рядом. Опять тревога охватила разведчиков.

— А что если?.. — забеспокоилась Лена.

— Не страшно. Они не полезут сюда,— успокоил ее Арбузов.— По одному перестреляем.

— Измором захотят взять.

— Это было бы нам на руку.

— Не понимаю.

— Пока, Ленушка, они будут пытаться взять нас измором, мы уже будем на вершине.

— Разве отсюда можно?!

Арбузов не ответил. Он поднялся, включил карманный фонарик. Взглянув на пол пещеры. Лена вскочила.

— Здесь были наши? — удивилась она.

— Да.

На гранитных плитах валялись заржавевшие стреляные гильзы, поломанная винтовка русского образца, разбитая рация и пара рваных кирзовых сапог.

— Когда это было?

— В начале войны.— Арбузов подошел к небольшому гроту, образовавшемуся в стене пещеры. Там, на куче камней, лежала пробитая пулями каска.— Эх, Сережа! — вырвался из груди матроса стон.

— Знали его?

— Друг мой,— Арбузов поднял на Лену печальные влажные глаза.— Сергей Лукин… Десять дней мы дрались у этой стены. Я остался жив, а он…

— Расскажи.

— Там, наверху, расскажу.— Арбузов насторожился. Совсем близко послышался шорох. Он выключил фонарик и, потянув за собой Лену, упал на камни. У входа в пещеру один за другим раздались взрывы гранат.

— Обнаружили! — вскочил Арбузов.— Изловить хотят!

— Что будем делать?

— Пойдем дальше,— он подбежал к выходу, дал в расщелину автоматную очередь и бросил гранату.—Больше не сунутся,—сказал он, вскидывая мешок с грузом на плечи.—Теперь к нашим!

У Гутнера было прекрасное настроение. Все шло так, как он хотел. Счастье само лезло ему в руки: «черные дьяволы» попались в ловушку!

Он приказал одному из солдат принести дымовые шашки. Потом осторожно влез на выступ и, запалив шашки, бросил их в пещеру. Едкий, удушливый дым вынудил его спуститься вниз.

Спрятавшись за камни, солдаты с любопытством следили за входом в пещеру. Они были уверены, что «черные дьяволы» обязательно выйдут,

— Скорей бы уж…

— Думаешь, капитулируют?

— Через пару минут.

— Я барсуков так выкуривал.

— Ну и как? —

— Выкурил.

— Это ведь не барсуки, а русские. Их ядовитыми газами не выкуришь!

— Они скорее задохнутся, чем выйдут! — спорили между собой егеря.— А если выйдут, то с гранатами!

Наступал короткий заполярный день. Гутнер нетерпеливо посмотрел на часы. Прошло много времени, но из пещеры никто не показывался.

«Может быть, они уже задохнулись?» — холодный пот выступил на лбу лейтенанта.

— Господин лейтенант, смотрите! — доложил наблюдатель, указывая на густые клубы дыма, выходящие на большой высоте из гранитного массива.

Гутнер побледнел: он разгадал мучившую его загадку — из пещеры есть второй выход!

— Там два человека,— докладывал наблюдатель,— русские.

— Так оно и есть! — Лейтенант приказал солдатам надеть противогазы.— За мной!

Гутнер стремительно влез на выступ, первым проник в задымленную пещеру. Солдаты полезли за ним. Через несколько минут егеря были в узенькой расщелине с крутыми, но доступным для альпинистов отвесами.

— От меня не уйдут! — снова повеселел Гутнер.— Они с грузом, а мы — налегке!..

— Ну, Ленушка, собирайся с духом! — подобравшись к одному из опасных мест, сказал Арбузов. — Трудный камушек. — Он посмотрел вниз: там зияла бездонная пропасть.

— Духу и на этот камушек хватит! — поборов робость, задорно ответила Лена.— Иного пути нет!—Она осторожно прошла несколько метров по узенькой тропинке, вившейся по кромке пропасти, и, цепляясь за едва заметные выступы, стала смело взбираться вверх.

Арбузов стоял внизу и тревожно следил за каждым движением девушки: «А вдруг неосторожный поворот и…» — он зажмурил глаза.

Лена медленно, но упрямо продолжала взбираться все выше и выше. Впереди, кажется, уже не за что больше ухватиться — гладкий камень.

Пути нет, да и назад тоже!.. Далеко в стороне маленькая трещинка, чуть выше — другая. До нее трудно добраться! Гранит обледенел, скользко, окровавленные пальцы сковывает мороз, но Лена не чувствует боли. «Врагам хорошо, они без груза…» Она впилась глазами в дальнюю боковую трещинку. «Эх, была не была!» Арбузов стиснул кулаки. Даже появившиеся враги, наблюдая за разведчиками снизу, затаили дыхание. Один из солдат вскинул автомат и хотел дать очередь по Лене, но офицер вырвал у него оружие и сердито отбросил в сторону.

— Далеко не уйдут, живыми возьмем!

Под коленом Лена почувствовала выемку и вдавилась в нее. Собрав всю силу воли, она напряглась, пальцы правой руки дотянулись до верхней расщелины. Рывок — выше удобный выступ! Она вскарабкалась на него! Теперь на помощь Арбузову.

Вражеские автоматчики были уже рядом. Лена бросила матросу веревку. Арбузов ловко ухватился за нее, стал быстро взбираться на выступ.

Обозленные егеря, потеряв терпение, открыли по нему огонь. Пули дробно шлепались о гранит, разбрызгивая гранитную пыль. Разведчики укрылись за надежным камнем. Враги не унимались: трое из них стали взбираться по лениному пути.

— Храбрые,— засмеялась девушка.— Они, пожалуй, скорее меня влезут!

Лена и Арбузов стояли на узеньком ненадежном камне, торчавшем над пропастью. Высоко над ними висел последний выступ. А там вершина, там свои! Под ними виднелась узенькая площадка, на которой скоро должны были появиться егеря.

— Ну, Арбузик, еще капельку и все,— вставая матросу на плечи, сказала Лена и поползла к последнему выступу. Вдруг раздался испуганный крик. «Неужели Арбузов? — девушка затаила дыхание.— Нет, не он!» Лена услышала его покашливание. Это сорвался в пропасть один из вражеских спортсменов. «Так тебе и надо, фашистская морда! Не суйся куда тебя не просят!»

Немного левее Лена обнаружила угол торчавшего камня, с радостью ухватилась за него и без труда влезла на последний выступ.

— Держи, Арбузик, веревку! — крикнула она.— Мы у цели!

Егерей на площадке еще не было. Видно, после того как один из них сорвался в пропасть, они начали действовать не так решительно.

Арбузов, подпрыгнув, ухватился за поданный Леной конец. От сильного толчка рухнул под ним камень. Арбузов повис над узенькой площадкой. Упираясь ногами о мелкие выступы скалы, он стал довольно быстро подниматься вверх. И тут произошло то, чего больше всего опасался Арбузов: на нижней площадке появились враги. Очевидно боясь, что русские уйдут, офицер приказал солдатам открыть по матросу огонь. Зажужжали пули. Арбузов быстро перехватывал сильными руками веревку и успешно подбирался к выступу. Вдруг он почувствовал сильную боль — пуля обожгла левое плечо, потом правое бедро… Собрав остатки сил, матрос обмотал веревку вокруг пояса, хотел подняться и не смог. Голова закружилась, все тело сразу ослабло. Он беспомощно повис в воздухе.

— Арбузов! — озабоченно позвала Лена. — Что с тобой?

— Все в порядке,— с трудом выдавил матрос.— Подстрелили немного… Передохну малость.— Он еще раз попытался подтянуться на веревке, но все усилия были напрасны. «Кажется, все. Здесь «дырки» для меня больше нет!» — горестно улыбнулся он.

Видя, что русский тяжело ранен, офицер приказал прекратить огонь. У него опять появилась надежда взять его живым.

— Лена, я тяжело ранен,— вынужден был сознаться Арбузов.— Выбраться к тебе не могу…

Брось веревку. Я уже погибший! Спеши к нашим!

Лена не хотела слушать его. Собрав последние силы, она тянула веревку к себе. Веревка не поддавалась. Груз был не под силу. «Что же делать? Не бросать же в беде человека? Сама погибну, а не уйду!»

— Товарищ Ильичева!— официально крикнул Арбузов.

— Слушаю! — настороженно ответила та.

— Приказываю вам оставить меня,— в голосе его слышалось сдержанное отчаяние,— и срочно доставить груз к месту назначения! Повторите приказ!

После долгого колебания Лена повторила приказание. Ей было нелегко оставить товарища в беде, но ничего не поделаешь. Приказ начальника — закон. Да и там, на высоте, ее ждут. Поборов горечь, девушка решительно и быстро стала взбираться вверх.

Егеря открыли автоматный огонь. Чтобы отвлечь их от Лены, Арбузов нарочито громко ругался, выпустил по ним последние патроны.

— Слушай, господин матрос! — крикнул по-русски фашистский офицер.— Забудем сейчас о войне! Мы все люди! Тебя твой друг оставил в беде! Нам верь, мы поможем!

Арбузов молчал.

— Сейчас будет сетка из «маскировочных халатов, прыгнешь в нее. Только прежде брось свое оружие!

Матрос обрадовался, он нашел выход.

— Если не согласишься, через две минуты расстреляем! — продолжал офицер.

— Согласен! — крикнул Арбузов.— Вот оно, ловите!—Автомат полетел вниз.— Нате и это! — бросил он нож.— Ничего не жалко!

Матрос был обезоружен. Теперь егеря, не опасаясь, скучились на площадке, торопливо стали готовить сетку. Каждый из них уже видел у себя на груди железный крест. А Арбузову, как никогда, хотелось жить! Под ним шевелились враги, они ждали, надеялись, что Федор Арбузов продаст им свою Родину. Как бы не так! Он с жадностью осмотрелся крутом и крикнул:

— Берите и меня! — нащупал на груди предохранитель противотанковой гранаты, развязал веревку и ринулся вниз, в гущу врагов.— Ловите!

В ущелье раздался взрыв. Лена остановилась, потом стремительно начала спускаться обратно. Густое облако дыма висело над ущельем, и, когда оно рассеялось, Лена увидела веревку с вещевым мешком матроса, а внизу, на широком выступе, в разорванной сетке лежал он — Арбузов. Рядом валялись трупы врагов.

…А на вершине вместе с больными и ранеными осталось в живых несколько десятков человек. Плохо с патронами, в резерве лишь пара гранат да коробка взрывчатки. Ерохин приказал вести только прицельный огонь. «Впустую пущенная пуля — преступление перед Родиной»,— говорил он. И каждый матрос строго выполнял его наказ.

Гибель оборонявших высоту казалась неизбежной. Полковник Шредер настойчиво осуществлял свой коварный план. Его артиллерия ни на минуту не прекращала огня. Над высотой постоянно висело облако едкого дыма и полыхали огромные столбы огня.

Удерживаться на втором кольце обороны матросы больше не могли. Враг неумолимо стягивал вокруг отряда смертельную петлю. Угловцы не ослабили сопротивления. Для того чтобы дольше продержаться, Ерохин приказал занять верхнее, последнее кольцо обороны, где удачная система расположения камней и обрывов служила естественным укреплением. С этой точки лучше всего были видны огневые позиции врага.

Было три часа дня. Стихла пурга. Артиллерийская канонада не унималась. Матросы, заняв удобные для ведения прицельного огня места, ждали штурма.

Выставленные Ерохиным специальные наблюдатели следили за действиями своих на Угрюмом. Там ничего нового не было заметно.

— Ды будто и жизни нет! — тяжело вздохнул Камушко.— А мы все помощи ждем!

— Ничего не видно — это первый класс! Значит, замечательная маскировка! Помощь скоро придет,— горячо убеждал Камушко Амас.— Она сразу к нам нагрянет!

— А где рация, которую обещал генерал? — уныло продолжает Камушко.— Ды к нам не только рацию, мышь зернышко не пронесет. Плохи дела… Есть нечего, стрелять нечем… Скоро, браток, крышка!

— Эх, Камушко, Камушко! Ерохин сказал, что Камушко из труса героем стал, а ты опять? Зачем так не веришь? Ноги у тебя есть?

— Ну, есть.

— Руки есть?

— Ды есть…

— Зубы есть?

— И зубы есть…

— Значит, все есть? — стукнул кулаком о приклад автомата Амас.— Мои ноги на врага бегать будут. Мои руки камнем башка бить будут. Мои зубы самому Шредеру глотка грызть будут.

— Почему только твои?—обиделся Камушко.— Мои кулаки и зубы не хуже. Вот вчерась я одним штыком с тремя сладил! Не трус я!

— Вчера герой, а сегодня плачешь.

— Ды чего пристал — плачешь, плачешь! — озлился Камушко.— Это я, понимаешь, так, к слову, а в бою сам знаешь!

— У-у-у, страшный! Знаю, Ваня, я же тебя люблю,— Амас ближе подсел к нему.— У меня, друг, голова кругом уже несколько дней… Брюхо пусто… Эх, Камушко, Камушко!

Камушко потер виски, закрыл глаза.

— Потерпим немного, Амасик!

Артиллерийская канонада оборвалась. Неожиданно спустилась над Гранитным линкором небывалая тишина, словно умерло все кругом. И казалось матросам, снег перестал скрипеть под ногами. Только одно звездное небо вокруг.

— Смотри, смотри!—завороженно глядя на небо, шепчет Камушко.— Самый большой художник такого не нарисует!

— Ох, Камушко, с такой красотой умирать не страшно!

— У вас на Кавказе, Амасик, такого не бывает!

— Все есть, но такого неба нет! — с сожалением вздыхает Амас.

Помолчали, прислушались.

— Тишина-то какая..

— Нехорошая тишина.

— Думаешь?

— Сейчас начнут!

— Встречать будем…

— Тсс, тсс,— прислушивается Камушко.— Будто недалеко снег скрипит.

— Близко кашлял кто-то.

Вслушиваясь в гнетущую тишину, матросы замерли.

— Амас! — тихо шепчет Камушко.

— Давай обнимемся…

— Зачем?

— Может, в последний раз.

— Дурак ты, Камушко!—бросает Амас.— Я умирать не согласен!

— Ды я, пожалуй, тоже.

— К бою! — послышалась сдержанная команда Ерохина.— Помните: на каждый патрон — один враг!

Между разбросанных камней, освещенные северным сиянием, появились серые точки. Их становилось все больше и больше. Они быстро приближались к вершине. Матросы нетерпеливо заерзали на своих местах.

— Не стрелять! — шепчет Ерохин.— Слушать мою команду!

Вот уже видны автоматы, каски совсем близко, угрожающий крик врагов нарушил тишину. Егеря, поливая свинцом, бросились на горсточку советских моряков.

Губительным прицельным огнем встретили моряки наседающего врага. Ряды атакующих быстро редели. Снег запестрел вражескими трупами. Но противник не унимался. Со стороны пологого спуска значительной группе врага удалось ворваться на позиции обороняющихся. Матросы, несмотря на трехкратное превосходство противника, бросились врукопашную.

— Амасик! Не поминай лихом! — метнувшись в гущу врага, крикнул Камушко.— Прощай!

— Я помогу, Камушко! — Амас кинулся ему на помощь.— Победа будет наша!

— Держись, хлопцы! — на выручку бежали матросы с других участков.

Завязался упорный рукопашный бой. Моряки пустили в ход трофейные штыки. Враг не выдержал и на этот раз…

Настроение у всех было приподнятое, радостное. Только Ерохин не радовался, хотя беспокойства матросам не показывал. Они должны верить в своего командира! Ерохин не сомневался в том, что после неудачной атаки враг все равно не успокоится. Он уже видел, как противник подтягивал и перегруппировывал силы. «Скоро снова ринется, а нас по пальцам сосчитать можно… Да и на трофейных боеприпасах долго не продержишься.— Ерохин пересчитал патроны.— С трудом на одну атаку хватит. Ну, Ленька,— выпрямился он,— на тебя вся страна смотрит!»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Капитан Углов повернулся на бок. Над самым ухом слышались трескотня пулеметов, разрывы гранат. Открыл глаза и снова крепко зажмурил их. «Что это, сон?» Стоявшая над ним черная скала будто качалась, готовая обрушиться. «Нет, не сон!.. Что же я лежу?» Он хотел встать и не мог, хотел крикнуть, но пропал голос. Сердце остановилось: вместе со скалой он стал проваливаться куда-то вниз, в пропасть… И снова слышится «ура». «Где я?» Еще раз открыл глаза — опять та же черная скала на фоне звездного неба, только теперь она не шаталась, стояла прочно. «А что там, на вершине? Кажется, флаг, наш флаг!» Сознание постепенно возвращалось к Углову.

Он с трудом поднялся. Все тело сковывала тупая боль.

— Я, кажется, ранен…

— Да, товарищ командир! — поддерживая Углова, глухо ответил Ерохин.— Были без сознания.

— Где лейтенант Юрушкин? — оглядываясь кругом, спросил капитан.

— Убит.

— Командиры взводов?

Ерохин опустил голову.

— Старшина Галушко? — продолжал спрашивать Углов.

— Еще вчера…

— Что же это? — Углов оглядел с ног до головы изменившегося до неузнаваемости, бледного, исхудавшего, но подтянутого Ерохина.— А вы кто?

— Исполняющий обязанности командира отряда старший матрос Ерохин!

— Простите. Не узнал я.

— Тяжело нам,— дрогнул голос Ерохина.

— Вижу. Где отряд?

— Все тут, на последнем кольце обороны. Только что отбили атаку. Противник понес большие потери. И у нас осталось в живых девятнадцать человек.— Ерохин перевел дыхание.— В автоматах последние обоймы. На трофейных винтовках штыки… Если враг снова пойдет в атаку, нам будет очень тяжело… В крайнем случае…— Ерохин потупился.— Мы между собой договорились… У нас есть коробка взрывчатки и две противотанковые гранаты… Как только будет выпущен по врагу последний патрон, мы взорвемся! — Ерохин решительно блеснул на капитана воспаленными глазами.— Иного пути у нас нет!

Углов, преодолевая боль и слабость, решительно поднялся на ноги.

— Я умирать не хочу,— строго посмотрел он на Ерохина.— Мы нужны Родине! Нас девятнадцать человек, гранаты, взрывчатка, по обойме патронов, трофейные штыки — сила! Умереть не трудно. Всегда успеем.— Он ласково дотронулся до повлажневшей щеки матроса.— Не падай духом, орел! Хорошо жить еще будем, Леня!

— Спасибо! С вами мне легко.

Вдруг Ерохин насторожился. Замолчал и капитан: там, у обрыва, на фоне неба, появился силуэт.

— Кто это? — схватил за руку капитана матрос.— Видите?

— Вижу.

— Странно.

— А может быть, это кто-нибудь из наших?

— Нет! Наши все на месте.

— Значит?

— Враг! — Ерохин схватил винтовку, прицелился.— Разрешите снять?

— Стой! — удержал Углов. — Надо постараться захватить его живым… Узнаем, зачем ему понадобилось преодолевать пропасть. Может быть, Шредер готовит для нас неожиданный сюрприз с этой стороны?

— Но ведь там неприступный обрыв, пропасть!

— Может быть, там неизвестная лазейка?

Матросы с любопытством наблюдали за осторожно приближавшимся человеком.

— А вдруг это к нам с рацией? — просиял Камушко.— Как ты, Амасик, думаешь?

— У наших крыльев нет. Из пропасти на верхотуру с крылышками лететь надо, — горько улыбнулся Амас.

— У врага крылышек тоже нет…

Капитан Углов разрешил Ерохину и Сибиряку выйти вперед и устроить в районе больших камней засаду: «В крайнем случае уничтожить!»

Теперь хорошо можно было разглядеть, что приближавшийся человек гнулся под тяжелой ношей. Вот он подходит к большим камням. Видно, как настороженно притаились на пути неизвестного Ерохин и Сибиряк. Внимательно наблюдая за происходившим, затаил дыхание и капитан Углов.

Вот неизвестный исчез в какой-то выемке и вновь появился у больших камней. «Чего они медлят, хватать надо!»—не терпелось Углову.

Неожиданно Ерохин с Сибиряком радостно замахали руками и бросились к неизвестному. Все трое обнялись.

— Наш! — сквозь слезы крикнул Камушко.— Свой!

— Товарищ! — повскакали матросы. Они побежали было навстречу неизвестному, но капитан строго остановил их. Ерохин торжественно, как что-то драгоценное, на руках поднес неизвестного к командиру. Это была Елена Ильичева.

— Ты? — не веря своим глазам, тихо спросил. Углов.

— Я…

— Что-то не верю,— радостно смотрел капитан в открытые, ласковые, ставшие навеки родными глаза Лены.— Может, сон опять? — он приложил снег к разгоряченному лбу.

— Это я, товарищ капитан, Елена Ильичева.

— Да как же это ты к нам, откуда?

— С Угрюмого…

— Не понимаю. Каким образом?

— Через пропасть,— ответила Лена, не спуская с него встревоженного взгляда.

— Это невозможно! — возразил Ерохин.

— Я же не птица,— смущенно улыбнулась Лена и коротко рассказала о назревающих событиях на Угрюмом, передала капитану наказы генерала. Рассказала о том, как пробирались они с Арбузовым по неприступным крутым скалам.

— А где же…— не удержался Ерохин.

Лена матча опустила голову. Матросы сняли головные уборы.

— Эх, Федя! — вырвалось у кого-то.

Все насторожились.

— Противник! — озабоченно тронул за рукав капитана Ерохин.

— Вижу! — Углов до боли сжал руку Лены.— Прошу связь!

Оставшегося и принесенного Леной боезапаса хватит не надолго. Нужно принимать решение. Противник близко. Его пьяные солдаты с дикими криками наседали на североморцев. По отлогому скату, по крутым отвесам, пренебрегая опасностью, враги карабкались к вершине. Меткий прицельный огонь моряков охлаждал их пыл.

— Из моего колечка ни один дьявол не вылезет! — наблюдая из надежного прикрытия за атакой егерей, торжествовал Шредер. Он прислушался. — Мало стреляют… Значит, патронов нет!

Шредер вышел из-за укрытия и в сопровождении связного Курта пошел к атакующим.

На горизонте начинал белеть рассвет.

Матросы докладывали Углову о том, что кончились боезапасы, и тут же бросались врукопашную. Силы Противника были, казалось, неистощимы. С обрывистой стороны небольшим вражеским группам удалось прорвать оборону североморцев. «Что делать? Неужели все кончено? — Углов заложил в пистолет последнюю обойму.— Уж если конец, то со славой!»

— Товарищ капитан! — кто-то осторожно дернул его за рукав.— Ваше приказание выполнила, связь с Угрюмым установлена! Вас срочно просит генерал!

Углов обернулся — докладывала Лена.

— Есть выход! — он сгоряча поцеловал девушку.

Лена, взяв его за руку, подвела к аппарату.

— Товарищ генерал! — взволнованно говорил Углов.— Противник ворвался внутрь нашей обороны. Прошу немедленно дать огонь на нас! В живых осталось пятнадцать, боеприпасов нет. Корректирую огонь на себя,— с трудом сохраняя спокойствие, говорил капитан.— Место нашего пребывания: вокруг скалы с советским флагом на вершине — квадрат двести на двести,— Углов оборвал разговор. Близко от него была вражеская группа. Он метнул гранату. Несколько гитлеровцев упало замертво. Остальные зарылись в снег. Через минуту они поднялись и с криком бросились на североморцев.

Шредер тоже был рядом, около непокорной скалы. Он приказал выделить солдат, которые сорвали бы с вершины «красную тряпку». Полковнику казалось, что руководимая им операция успешно закончена.

— Захватить живым, если он еще существует, этого… Углова! — приказал полковник. Он хотел еще что-то сказать, но со стороны Угрюмого прошуршал в воздухе тяжелый снаряд и взорвался у самой скалы, где были русские и куда только что бросилась лавина немецких солдат. Раздался второй взрыв, третий. Шквал артиллерийского огня обрушился на участок обороны североморцев. Оставшиеся в живых вражеские солдаты в панике заметались между камней.

— По своим? — удивленно спросил Курт.

— Нет, больше по нашим!

— Понимаю. Они вызвали огонь на себя. Это страшно. Не люди — дьяволы!

— Узнаю их. Настоящие воины,— мрачно бросил Шредер.— Прекратить атаку! Отвести оставшихся в живых солдат от скалы. Надо помочь их артиллерии,— зло засмеялся он,— стереть этот гранитный штык с лица земли!

Егеря торопливо отступили. Из-за Гранитного линкора заговорила шредеровская артиллерия.

Тяжелые снаряды зашуршали над скалами. Артиллерия Угрюмого перенесла огонь на артиллерию Шредера. Началась грозная огневая дуэль.

Укрывшись в гранитных расщелинах, матросы по вспышкам отыскивали и засекали огневые позиции противника. Углов, напрягая силы, корректировал огонь своей артиллерии. Он хорошо видел, как губительный шквал неожиданно и точно обрушился на огневые позиции противника.

— Теперь на нашей улице праздник! — толкал Амас Камушко.— С большой горы нам видней! Еще одна батарея господу богу душу подарила!

— И на той, что в лощине, пожар! Прямое попадание!— ликовал Камушко.— Ды и которая у зеленого камня тоже замолкла! Смотрите! Смотрите!— закричал он вне себя.

— Корабельная заговорила! — сбив с обмороженного лица повязку, ликующе крикнул Сибиряк.— Ну, сердешные, кончились наши мучения!

От нахлынувшего счастья Ерохин был вне себя.

— Что же смотреть-то? — он хватался то за автомат, то за незаряженную винтовку, то за увесистый булыжник.— Громить их надо!—хотел уже схватить последнюю гранату, резерв капитана, и крикнуть: «За мной, ура!»—но его остановил строгий взгляд командира.

— За поведением противника следите,— твердо отрубил Углов.— Пользы больше будет.

— Есть следить за поведением противника! — повторил Ерохин.

Пренебрегая опасностью, он быстро вскарабкался на скалы, где трепетно реял установленный им советский флаг, посмотрел в сторону врага, и восторженные глаза его помрачнели.

— Не может этого быть,— заскрежетал он зубами,— силищи-то!

По косогорам, лощинам, ущельям двигались к Гранитному линкору вражеские роты и батальоны.

Из-за гряды гор появлялись новые и новые эскадрильи бомбардировщиков.

Справа, в открытом море, сквозь дымку утреннего тумана вырастали эскадры вражеских кораблей.

— Держись, Леня! — матрос туже затянул ремень.— Вот и наши пошли!

Навстречу кораблям врага мчались советские торпедные катера. За ними развернутым строем шли тяжелые корабли. В воздухе закружились свои и чужие самолеты. Они пикировали, загорались, разваливались и падали, оставляя в небе хвосты густого дыма.

Угрюмый стал неузнаваем, он будто дышал огнем крупнокалиберных пушек, треском зениток и мечущих раскаленный металл «катюш». А там, на востоке, за грядой зубчатых гор матрос видел яркое зарево. Оно поднималось, ширилось, светлело— это, прорвав вражескую оборону, шли на помощь североморцам армейские части.

— Победа! Наша победа!—не сдержал радости Ерохин.

Наземный огонь со стороны противника слабел. Артиллерийская канонада с Угрюмого скоро оборвалась. На перешейке установилась тишина. В небо взлетели стаи красных ракет.

За ними, разорвав тишину, покатилось по ущельям могучее «ура!».

Морские пехотинцы Угрюмого пошли на штурм укреплений врага.

Угловцы ликовали, обнимали друг друга, целовались, плясали, плакали и смеялись.

— Эх, нам бы гранат сейчас! — рвался вперед Сибиряк.— В тыл бы им ударить!

— С камушками пойдем! — размахивал руками Амас.— По головам стукнем!

— Братцы, в штыки! — гаркнул Камушко.— Ды прямо в спину врага!

— Не горячись, Камушко! Семеро пойдем в штыки, что ли?! Амас и я на радиостанции нужней,— строго остановила его Лена.— А капитан Углов… сами видите…

Обессилевший Углов, лежа за камнем, продолжал упорно следить за полем боя и сообщать обстановку командующему.

— На правом и левом флангах успех! Наши прорвали оборону и продвигаются вперед! — докладывал генералу Углов.— В центре… атака пехотного полка захлебнулась. Мешает дот.— Капитан хорошо видел его. Дот находился на краю крутого обрыва и обстреливал узкую лощину, которую должны были пересечь советские воины. Навесной огонь мощных батарей Угрюмого, расположенных за гребнем высоты, не мог заглушить губительный огонь дота, а малокалиберные пушки только отщипывали от амбразуры мелкие куски железобетона. Нужно было бить по доту прямой наводкой тяжелыми бронебойными снарядами.

— Противотанковых гранат бы нам побольше..! Отсюда в момент утихомирили бы! — волновался капитан. Он видел, как в траншею, ведущую в дот, входили егеря.— Что делать?

— Товарищ капитан!—выскакивая из-за камня, сказал Ерохин. — Разрешите мне его успокоить!

— Как же вы это сделаете?

— У нас есть одна противотанковая граната. Есть коробка взрывчатки… Веревка…

Углов посмотрел на матроса, потом на солдат, зарывшихся в снег от огня дота.

— Действуйте, Ерохин! — и добавил: — Вам поможет Сибиряк!

— Спасибо за доверие!

Ерохин снял с себя вещевой мешок, сложил в него взрывчатку, туда же сунул противотанковую гранату. Потом взял вынутую из вещевого мешка бескозырку и просяще посмотрел на капитана.

— Разрешаю!

Ерохин нежно разгладил на ладони черные ленточки с золотой надписью «Северный флот», снял шапку-ушанку.

— Возьми, Амасик, на память!— сказал он, передавая ушанку Амасу.

Поговорив о чем-то с Сибиряком, Ерохин надел бескозырку, лихо сдвинул ее набекрень, выпрямился, постоял секунду и, простившись с товарищами, решительно начал спускаться к доту. Чуть стороной, укрываясь за камнями, пошел за ним Сибиряк.

Из-за горизонта впервые за много месяцев выглянул краешек солнца. Его лучи загорелись в золотых буквах бескозырки Леонида, скользнули по вершинам скалистых гор и рассыпались мириадами огоньков на шершавом безбрежье Баренцева моря.

Североморцы, затаив дыхание, следили за Ерохиным. Вот он спустился вниз, в долину, и, передохнув минуту, по крутому обрыву стал взбираться на шпилеобразную скалу. Будто ослабел огонь. Пробуют подняться солдаты. Но огонь из дота усиливается, и они опять зарываются в снег.

Уже недалеко от цели Ерохин. Видно, как реют на ветру черные ленточки. Сибиряк укрылся за камнем около крытой траншеи, ведущей в дот.

Ерохин уже на верхней площадке. У входа в траншею показались вражеские солдаты. И вдруг, подняв руки, Ерохин пошел им навстречу. Что это? Амас даже протер глаза. Нет, североморцы не поверят этому!

Углов напряженно молчал.

Амас бросил ушанку — подарок Ерохина — себе под ноги и стал топтать ее.

Неожиданно из-за камня ударила автоматная очередь. Несколько гитлеровцев, бежавших к Ерохину, упали замертво. Выглянули еще двое, да моментально скрылись.

Меткий огонь Сибиряка закрывал выход из дота. Однако патроны в автомате на исходе. Без патронов, с небольшим запасом взрывчатки им не заглушить дот. Надо добыть патроны! Возможность есть. Около убитых егерей автоматы с заряженными обоймами. Сибиряк облегченно вздохнул. «Теперь не терять времени!» Ерохин пополз дальше.

Железобетонный дот находился на вершине шилообразной скалы. Его амбразура с двумя спаренными пулеметами как бы нависла над глубоким обрывом: сбоку или снизу подобраться к ней невозможно — мешали отвесные кручи.

«Этот камушками не закроешь!» — насупился Леонид, но скоро в его сознании созрел дерзкий план.

Прячась за камни от огня и своих и врага, Ерохин влез на дот. Удобно расположился между обледеневшими валунами, отдышался, освоился с обстановкой — она не радовала. Глубоко внизу — под амбразурой — белели конусообразные наметы снега, из-под него всюду коварно торчали острые зубцы гранита. Прыгать на них — гибельно. Сердце матроса холодело. Отступать было не в характере Ерохина. Он достал из вещевого мешка веревку. Руки дрожали. Надежно привязал веревку к валуну. Прислушался. Огонь со-стороны своих прекратился. Очевидно, Углов сообщил им о действиях Ерохина и Сибиряка. Скоро замолчала и правофланговая огневая точка врага: на нее обрушились артиллеристы Угрюмого. Положение Ерохина улучшалось. Теперь все с затаенным дыханием следили за его действиями. Если бы они знали, что матрос почти с голыми руками вступает в поединок с железобетонным чудовищем! Ведь даже Семен Сибиряк на этот раз сомневался в успехе.

Ерохин приподнялся, нащупал лежавшие в вещевом мешке взрывчатку, гранату, проверил автомат, с грустью посмотрел на товарищей, оставшихся на вершине Гранитного: «Живите счастливо!» Прощально помахал бескозыркой Сибиряку и — может в последний раз — глубоко вдохнул холодноватый, пахнущий пороховой гарью воздух, сейчас ему, как никогда, хотелось жить.

— Эх, Ленька, Ленька! — с тоской вырвалось из груди,—А может, обожду минуту? Нет, это хуже предательства!

Ерохин вспомнил открытое, суровое лицо отца и будто услышал укоряющий глухой голос: «Сынок, медлить нельзя!» «Леня, смелее!—ласково шепчет мать.— Там ведь под огнем наши солдаты. Они ждут тебя!» «Ради меня, любимый! — словно из глубины сердца доносится призыв Нины.— Ты не погибнешь, ты будешь жить!» «Матрос Ерохин, полный вперед!» — приказывал и командир «Грозного».

Вблизи разорвался тяжелый снаряд. Это вывело матроса из оцепенения.

— Есть вперед! — гневно бросил Ерохин и, ухватившись за веревку, стал решительно спускаться, чтобы повиснуть под пулеметами. Обледеневшая стена гранита. Не за что ухватиться. Больно от тонкой веревки рукам. Только бы не сорваться! Намотал веревку на носок валенка. Так стало немного удобнее. Теперь за амбразуру! Свободной рукой он поднял над головой автомат. Короткие очереди ударили через амбразуру внутрь дота. Пулеметы замолчали — бронированный щит закрыл амбразуру. Матрос торжествовал. Позади покатилось знакомое «ура». Пехотинцы бросились вперед, но щит открылся, и пулеметы врага снова губительно ударили по наступающим.

— У-у-у!!! — только и вырвалось у матроса. Гневно, долго задрожал в его поднятой руке автомат. Опять торопливо звякнул бронированный щит. «Теперь, Ерохин, не зевай!» Он ловко сунул вещевой мешок в ямку, образовавшуюся в нише амбразуры от прямого попадания снаряда. Нащупал в мешке предохранительную чеку гранаты. В это время третий раз открылся щит, но Леонид уже выдернул чеку. Оттолкнулся ногой от гранитной стены, отпустил веревку и с молниеносной быстротой завертелись в глазах скалы, снег, небо… Потом страшный грохот… и все потемнело…

На Гранитном видели, как в доте грохнул глухой взрыв. Из амбразуры полыхнуло пламя, повалил густой черный дым… Замолкли пулеметы… Солдаты с криком «ура!» приближались к вершине Гранитного линкора.

— Вот он какой, матрос Леонид Ерохин,— поднявшись, дрогнувшим голосом сказал Углов,— Вечная слава ему!

Амас смущенно поднял затоптанную ушанку, осторожно стряхнул с нее снег, прижал к разгоряченной щеке:

— Не хорош я, Леня! Ох, как не хорош! Прости…

По ту сторону Гранитного линкора нарастало замешательство. Неодолимая шредеровская оборона была прорвана. «Черные дьяволы» были уже на вражеской стороне, отдельные подразделения появлялись недалеко от шредеровского штаба. На флангах высаживались морские десанты.

Шредер бросил в бой последние резервы. Они не помогли — североморцы опрокидывали всякое сопротивление. Встревоженный наступлением советских войск, генерал Фугель вынужден был снять лучшие силы с материка и бросить их в район Гранитного линкора. Этим воспользовалось советское командование: наши войска прорвали линию обороны врага и устремились вперед. Значительные силы, сосредоточенные Фугелем в районе Гранитного линкора, оказались отрезанными.

То, чего больше всего боялся Шредер, о чем не раз предупреждал он командующего, случилось.

Переполох во вражеском стане нарастал. Гремели взрывы. Горели землянки, склады, повозки. Ревели застрявшие в снегу грузовики. Неистовствовали шоферы. Метались из стороны в сторону испуганные лошади. Бежали куда-то перепуганные солдаты. Истерически орали, потеряв всякий воинский облик, тыловые офицеры. Неумолимо приближались советские полки. Бой шел недалеко от штаба Шредера.

Сопровождаемый Куртом, казалось, равнодушный ко всему, полковник медленно подходил к штабу. Голова его была забинтована, правый рукав шинели разорван осколком снаряда.

Навстречу Шредеру бежал краснолицый высокий генерал гестаповец.

— Господин полковник! — с ходу начал гестаповец.— Командующий приказал немедленно навести порядок и остановить панику! Каждого труса расстреливать на месте! — Он отдышался.— Тяжелое вооружение уничтожить, вверенные вам войска срочно вывести из района окружения…

— В каком направлении? — неприязненно спросил Шредер.— Все дороги перехвачены противником.

— Без дорог!

— В горы?

— Да.

— Там безлюдье, холод. Там смерть! — повышая голос, продолжал Шредер.— Это не выход!

— Это приказ фюрера!

— Глупый приказ!

Генерал взялся за кобуру пистолета.

— Что вы предлагаете?

— Надо было раньше прислушиваться к моим предположениям,— сухо сказал полковник.

— Что же теперь?

— Теперь поздно. Мы проиграли сражение!

— Предлагаете сложить оружие?! — побагровел гестаповец и вынул пистолет.

Его примеру последовали и охранники Шредера. Гестаповец побелел. Торопливо спрятал пистолет в кобуру.

— Мне с вами не по пути, господин генерал! — как будто между ними ничего не произошло, спокойно сказал полковник Шредер.— Проводите генерала к самолету! — приказал он.

Советские войска были уже близко. Шредер вошел в землянку, плотно закрыл за собой дверь и устало опустился на стул.

«Все рухнуло. Разгром, разброд, хаос!» — мрачный взгляд его остановился на висевшей над столом карте великой Германии с границей по Уралу, на портретах Мольтке, Шлиффена и Гитлера. В глазах Шредера вспыхнула ненависть. Морщинистое лицо его стало жестким. Он вскочил, сдернул со стены карту, разорвал ее в клочья, потом сорвал портреты, бросил, их под ноги и стал остервенело топтать.

— Завоеватели! Теперь кончено с вами! — прохрипел он.

В землянке глухо прозвучал выстрел…

Светлая теплая палата фронтового госпиталя. На пружинистой белоснежной кровати неспокойно ворочается с боку на бок Ерохин. Он то закроет разгоряченную голову простыней, то вдруг приподнимет ее и прислушается. Ему кажется, что где-то далеко звучит музыка. Он закрывает глаза, голова его тяжело падает на подушки… И снова бугрится перед ним седое Баренцево море, глубокое, как тоска по Родине. Вот оно вскипело, забурлило и с ревом обрушилось на угрюмые прибрежные скалы. Встревоженные бурей взмывают над обледеневшими скалами стаи заполярных чаек и со стонущим криком долго кружатся над нагромождением окаменевших чудовищ.

— Нет, это не чайки, это метель!— распластав на постели разгоряченное тело, кричит Ерохин.

И опять знакомая музыка. Она нарастает, сливается с ревом бушующего моря.

— Что это? — Леонид поднял голову. Осмотрелся. Не холодный гранит вокруг него, а бесформенные глыбы из солнечного камня. Из них вырисовываются знакомые человеческие фигуры. Они будто живые. Вот с гранатой в руке Арбузов. Он ринулся с высокой скалы в гущу вражеских солдат. Вот Павел Гудков, Федя Егоров…

А кто же тот, что на вершине неприступной скалы водружает пробитое пулями красное знамя?

— Да это же я, Леонид Ерохин! Только не из солнечного камня! Я не погиб! Матрос Леонид Ерохин жив! Жив! — громко кричит он.

Через некоторое время сознание вернулось к больному: Ерохин открыл глаза. Торопливо ощупал себя:

— Живехонький, теплый! Хорошо, что не из камня! — облегченно вздохнул он.— А где же я? Может, это опять сон?

— Нет, это не сон! — говорит склонившаяся над Леонидом белокурая девушка.— Госпиталь это…

— Где же мои товарищи? Командир где? — приподнялся больной.— Скажите, сестричка, живы они?

— Живы! Капитан Углов в соседней палате лежит. Плох он был. Ох, как плох! — сестра даже зажмурила глаза.— Хорошо, что сердце у него железное.

— А теперь?

— Теперь,—сестра улыбнулась,— Героя ему присвоили.

Ерохин обнял девушку, крепко поцеловал.

— Спасибо вам.

— За что же? — потупив глаза, смущенно спросила сестра.

— За то, что вы первая сообщили мне об этом.

— …Елене Ильичевой, Амасу Кандакяну, Семену Сибиряку, Камушко…— сдержанно продолжала она.

— Это такие, такие люди,— Ерохин подыскивал подходящее сравнение,— настоящие!

Девушка осторожно поправила повязку на голове матроса.

— И вам…— чуть слышно прошептала она.

— И мне? Как же это? Ведь я ничего… Они все! Федя Арбузов, Федя Егоров, Паша Гудков, лейтенант Юрушкин…

— Им посмертно,— после долгой паузы сообщила сестра.

Ерохин молчал. Молчала и девушка. Потом она поднялась, подошла к окну, отдернула штору.

— Гранитный линкор теперь на веки вечные наш, — тихо произнесла она. — Скоро конец войне.

В окно неудержимым потоком хлынули лучи поднимающегося из-за горизонта солнца.