Гранитный линкор. Георгий Мельник

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Капитан Углов был не в духе. Он хмуро отвечал на приветствия матросов, отругал за непорядок в штабной землянке связного и приказал ему срочно разыскать старшину отряда. Никогда еще разведчики не видели таким своего командира. Ведь только вчера командующий лично вручил ему и многим разведчикам ордена. Радоваться надо, а он…

Однако никто не знал, что сегодня капитан получил от командующего взыскание. А случилось это так. Генерал с Угловым, пробираясь на командный пункт одного из батальонов, увидели группу матросов. Обмундирование на матросах было грязное, порванное, протертое на животах. Лица лохматились бородами.

— Кто это? — удивился генерал.

— Матросы…

— Ваши?

— Мои…— признался капитан и, помолчав, добавил: — Простите, товарищ генерал… Трудно. Каждый день тяжелые рейды в тыл врага… Кровавые стычки…

— А этот тоже ваш? — подошел Семин к опрятно одетому, подтянутому матросу.

— Мой. Старший матрос Ерохин.

— Вы товарищ Ерохин, часто совершаете рейды в тыл врага?

— Так точно, товарищ генерал!

— На животе ползаете?

— Каждый раз, товарищ генерал.

— Однако воинского вида вы не потеряли, матрос Ерохин. Молодец! — Генерал строго взглянул на Углова.— Это лейтенант Юрушкин помог ему сделаться таким! Кое-чему вам, капитан, не мешает поучиться у Юрушкина!

Последние слова генерала больше всего омрачили Углова.

В землянку вошел грузноватый, с обвислыми светлыми усами старшина отряда. Внешний вид старшины был не намного лучше, чем у разведчиков: порванная шапка-ушанка съехала на затылок, из-за воротника помятой гимнастерки выглядывал давно не стиранный подворотничок. «Каков поп, таков и приход»,— нахмурился Углов.

— Товарищ капитан! — мешая русский выговор с украинским, начал старшина.— Случилось лыхо!..

Углов насторожился.

Старшина переступил с ноги на ногу, виновато потупил глаза.

— Что же вы замолчали?

Набравшись храбрости, старшина продолжал:

— У солдат обнаружены…

— Вши?! — сердито перебил его Углов.

— Так точно, воны…

Капитан устало опустился на табурет. «Этого еще не хватало… Сначала у матроса неряшливый воинский вид, потом грязь, а затем и…» — Углов решительно поднялся и придирчиво осмотрел старшину.

— Садитесь, Галушко! — указав на табурет около стола, приказал Углов. Он принес воду, наточил бритву, и скоро нечесаные кудри старшины и его знаменитые усы валялись у ног капитана.

— Теперь снимайте гимнастерку!

— Що вы з мною робытэ!..— растерянно пролепетал старшина.

— Повторять приказание не буду.

Галушко торопливо снял гимнастерку. Углов на глазах опешившего старшины стал аккуратно пришивать к ней чистый подворотничок.

— Товарищ капитан!—взмолился Галушко.— Краше покарайтэ, посадите на губу… разжалуйте мене…

Но капитан молча продолжал шить.

На свежепобритой голове старшины блестели крупные капли пота, в глазах стояли слезы: старшине отряда командир пришивал подворотничок. Какое еще наказание могло сравняться с этим!

— Одевайтесь!

Капитан передал старшине гимнастерку.

Старшина быстро надел ее, подтянулся, и грузноватоеть его будто исчезла — на много лет, казалось, помолодел старшина.

— Орел! — любовался преобразившимся старшиной Углов.— Таким начальник должен появляться перед подчиненным всегда!

Старшина вздохнул, вытер платком пот.

— Тяжко разведчикам,— глухо выдавил он.— Як у чертяки у пекли… Каждый день бои… Баньку три месяца не бачилы…

— Баньку?! — вдруг широко улыбнулся капитан.— Хорошо бы, старшина, нашу, сибирскую! С веничком!

— Будет, товарищ командир!

— Да такую, чтобы коренной сибиряк на полке от пара не усидел. Через пять дней доложите о готовности! Принимать буду сам.— Углов озорно посмотрел на старшину.— Приму тогда, когда жаром меня из бани выживете.

Матросы с увлечением взялись строить сибирскую баню. Строили ее на берегу круглого озера, в навесной скале, в двухстах метрах от передовой. Работа спорилась. Через пять дней старшина доложил командиру о готовности бани. Углов немедленно пришел принимать ее. Он со знанием дела ощупал стены, осмотрел кладку печи и простучал каблуком пол.

— Неплохо! — разделся.— Проверим еще на веник! — влез на полок.

Старшина вручил ему распаренный в кипятке веник из карельской березы. Сам опрокинул на раскаленные камни черпак с водой. Камни весело с треском зашипели, и новая баня наполнилась густым паром.

Капитан энергично парил покрасневшую спину, бока и поднятые кверху ноги.

— А ну, еще парку! — крикнул он старшине.

И старшина один за другим опрокидывал черпаки с водой на горячие камни. В бане стало жарко. Капитан волчком вертелся на полке. Он кряхтел, охал и остервенело хлестал себя до тех пор, пока веник не превратился в голячок.

Не слезая с полки, капитан помылся, окатился холодной водой, оделся и молча прошел мимо озадаченных разведчиков в свою землянку.

Матросы без слов поняли, что сибирская баня пока не получилась. Они снова взялись за работу. Скоро баня стала еще жарче. Но и на этот раз командир мылся на полке.

— Срам! Не знаю, що робыть…

— О чем это вы, товарищ старшина? — спросил Сибиряк, только что вернувшийся из многодневного рейда в тыл врага.— Письмо нехорошее из дома?

— Горше.— И старшина рассказал Семену про неудачу с баней.

— Поручите мне попарить капитана! — улыбнулся Сибиряк.

Двое суток матросы трудились над усовершенствованием бани. Они привезли с побережья особые камни. Из них по-сибиряковски смастерили печку-каменку. Переделали потолок, окно, двери и доложили старшине. Он сначала сам испробовал ее на веник. Обрадовался и пригласил капитана.

В бане Углова встретил Семен. Около него стояло ведро с холодной водой. Капитан понял: на этот раз ему на полке не усидеть. Он хорошо знал Сибиряка.

Вместе с командиром на обширном полке разместилось несколько матросов — коренных сибиряков. Среди них был и «чемпион веника» — Паша Гудков.

Испытание бани началось. Семен обрушил на раскаленные добела камни огромный черпак с горячей водой. Раздался взрыв. Напором пара раскрыло дверь. Сибиряк быстро захлопнул ее.

— Поддай, Сеня! — виртуозно орудуя веником, ликовал Гудков.— Холодновато, дружок!

— Не замерзнешь, Паша! — Сибиряк спокойно, расчетливо опрокидывал черпаки с водой на раскаленные камни. Они взрывались, трещали, шипели. Густой белый пар горячел. Семен на секунду всовывал разгоряченную голову в ведро с холодной водой, охлаждался и снова не спеша продолжал работать.

Матросы-сибиряки уже стонали, кряхтели и громко охали: нестерпимо больно палило спины, руки и ноги. Кружились головы.

— Живьем горю! — крикнул кто-то и опрометью бросился из бани. Скоро за ним последовали и другие.

На полке остались двое: капитан Углов и Павел Гудков.

Сибиряк с прежним спокойствием наращивал пар. В бане стало трудно дышать. Но свистели на полке веники, трещали под подвижными телами доски и угрожающе шипели камни.

— Давай, давай! — не унимался Углов.

«Чемпион веника» слабел, тяжелела голова, не повиновались руки. Однако перед соперником он слабость свою не выдавал.

А капитан буйствовал.

— Хороша! А ну, Семен, еще черпачок!

Гудков не вытерпел.

— Довольно! — само собой вырвалось у него. Павел кубарем скатился с полка.

— «Чемпион веника» упарился! — смеялись матросы.

— Сеня кого хошь упарит! И с капитаном то же будет! — неуверенно предположил кто-то.

Но с капитаном этого не случилось. Он просил еще парку. А когда стало невмоготу, потемнело в глазах, больно ущипнул себя. Молча спустился с полка. Под пытливым, насмешливым взглядом Сибиряка помылся на полу, неторопливо вышел из бани.

— Такого не упаришь! — любуясь капитаном, сказал Сибиряк.— Каков в бою, таков и в бане! Наш, сибиряк!

После купанья Углов собрал всех разведчиков. Поздравил их с отличной баней. А потом приказал старшине побрить, остричь наголо всех матросов, заменить рваное обмундирование и каждую неделю пропаривать матросское белье в жаркой бане.

— И если у кого-нибудь из разведчиков заведутся вши, знайте, старшина, я буду парить вас так, как парил сегодня меня матрос Сибиряк!

Связной подал генералу радиограмму. Прочитав ее, Семин озабоченно подошел к висевшей на стене карте. Слегка прищуренные глаза его устремились на северо-западную оконечность материка. Здесь, у безымянных фиордов, авиаразведка обнаружила конвоируемый соединением боевых кораблей огромный караван транспортных судов. Через несколько часов начнется морское сражение.

Командующий Северным флотом сообщал: «Вражеские корабли хотят снова прорваться через правофланговый залив Угрюмого к городу Н.— питающей базе шредеровского гарнизона. Они накапливают в районе Гранитного линкора силы. Готовят новое наступление на Угрюмый. Надо сорвать это наступление,— седоватые брови Семина сошлись над переносьем. Врагу неоднократно удавалось прорываться к городу Н. Но на этот раз он не пройдет.

Командующий флотом и генерал Семин не знали, какой груз доставляли гитлеровцы в район Гранитного линкора. Разведать это было поручено Углову.

Капитан задумался: в дневное время, на глазах у наблюдателей противника, в море добыть «языка» казалось невозможным. И все же опытный разведчик нашел выход.

Своими мыслями капитан поделился с командиром отряда катеров Чуприным.

— Ух, дерзко! — загорелось нетерпением лицо старшего лейтенанта.— Каждый моряк мечтает о таком ударе!

Катерники увлеклись замыслом Углова. Они, воспользовавшись туманом, спрятали катера в незаметной бухточке правофлангового залива. Здесь у врага каждый камень был на счету и пристрелян — самая узкая часть залива: шесть миль. Шредер не мог даже подозревать, что под стволами его береговых пушек притаились три русских катера.

Матросы Углова укрылись на наблюдательных пунктах. Капитан приказал им следить за морем — ждать появления каравана.

Ерохин с Сибиряком замаскировались на вершине прибрежной скалы. Отсюда они просматривали весь правофланговый залив.

Быстро бежит время. Уже два часа ночи. На морском просторе ни пятнышка — зеркальная гладь, необычная тишина. Только далекий трепетный взлет стаи вспугнутых куропаток изредка нарушает ее. Над зеркальным спокойствием залива стелется легкая голубоватая дымка. Воздух холодный и прозрачный. Жадно, полной грудью пьет его Ерохин и не может напиться-надышаться. Ох, как хорошо! Он ликующе глянул кругом. Ему показалось, что даже мрачная вершина Гранитного сегодня радовалась вместе с ним. Но радость скоро сменилась тревогой. Ерохин насторожился, впился глазами в горизонт. Там вырисовывались очертания вражеских кораблей. Над ними, охраняя, кружились эскадрильи самолетов. Такого огромного каравана Угрюмый еще не видывал.

— А где же наши? — нетерпеливо затосковал Ерохин.— Силища-то какая! — Ему снова захотелось на морской простор: на торпедный катер, на подлодку, на быстроходный большой корабль!..

— Леня! — вывел матроса из оцепенения Сибиряк.— Наши!

Из-за северного мыса Угрюмого показались эскадры кораблей.

— Эх! — вырвалось у Ерохина. И после минутного молчания он грустно добавил: — Ни пуха вам, ни пера!

Боевые корабли обеих сторон осторожно сближались.

В воздухе сражение уже началось. Дрались истребители. Прорвавшиеся к каравану бомбардировщики пошли в пике. Вздыбились около транспортов огромные султаны взрывов. Густо задымил эсминец врага. Вот горящий советский бомбардировщик с тяжелым бомбовым грузом врезался в транспорт. Мощный взрыв взбудоражил зеркальную гладь моря. Зрелище для наблюдателей с Угрюмого необыкновенное. Ерохин выскочил на вершину скалы.

— Так его! Так! — размахивая руками, кричал он.— Герой летчик!

Наконец вступили в бой боевые корабли. Североморцы обрушили шквал огня на флагманский крейсер. Он был поврежден, но продолжал остервенело отстреливаться. От его огня горел уже советский эсминец. Сражение разгоралось. Враг терял корабли. И все же караван продолжал упорно прорываться вперед. Матросы-разведчики, следившие за ним, мрачнели. «Неужели опять пройдет?» Нарастала дуэль и между береговой артиллерией. Противник пытался уничтожить береговые батареи Угрюмого — самые опасные для каравана. Это ему не удавалось. Враг не унимался, он бросил на помощь береговикам юнкерсы. Но и у юнкерсов неудача. На них обрушились краснокрылые истребители.

Наблюдая за воздушным боем, Ерохин забыл про морское сражение. Его внимание привлек самолет с двойкой на хвосте, который на глазах Леонида спустил на дно морское трех юнкерсов. Вместе с напарником — «тройкой» — он отправил туда же четвертого и уже устремился за пятым, да не удалось — самого сбили.

Над морем раскрылся голубоватый купол парашюта. Он опускался на середину залива. Леонида будто волной смыло со скалы.

Отовсюду к воде спускались матросы. Они хотели помочь товарищу. А как помочь? Как спасти человека? От берега он далеко, лодки или катера поблизости нет. Ерохин не раздумывал, быстро разделся и решительно прыгнул в море. Его примеру последовали другие матросы. Обжигающий холод заставил пловцов вернуться. Только Ерохин не сдавался, продолжая с отчаянным упорством плыть дальше.

Павел Гудков раздобыл надувную лодку. Оживление на берегу усилилось. Это заметили два мессера. Они устремились на суетившихся у лодки североморцев. На выручку матросам подоспел напарник «двойки». Один из мессеров скоро задымил и врезался в скалу, другой стал поспешно уходить, его преследовал советский истребитель. Оба самолета скрылись из виду.

Теперь к советскому летчику спешил вражеский катер. Заметив это, Сибиряк немедленно по радио сообщил своему командиру. Углов видел все, что происходило в заливе. Видел это и Чуприн. Волнуясь за судьбу летчика, он тоскующе смотрел то на приближающийся караван, то на виднеющегося в море летчика. Со всех сторон устремлялись к нему взгляды катерников. Но что он мог сделать? Ведь матросы и сами понимали сложность обстановки: стоит катеру выскочить из засады, и все пойдет прахом. Противник заметит их и разгадает замысел, боевая задача не будет выполнена.

Волновались и на берегу.

— Артиллеристы почему не помогут? — глухо сказал кто-то.— Разнесли бы эту посудинку!

— Им сейчас не до посудинки,— рассудительно возразил Сибиряк.— Караванище под носом! Крейсер вон, рядом!..

Морское сражение уже втягивалось в залив. Вдали виднелись тонущие суда. Караван заметно поредел, однако упорно продолжал продвигаться вперед. Над ним опускались клубообразные густые хвосты сизого дыма. Их оставляли специальные самолеты. Дымовая завеса ширилась. Она заволакивала залив.

Наблюдатели Угрюмого нервничали: артиллеристы вели огонь наугад—больше по площади. Самолеты бомбили вслепую. Гитлеровское командование, очевидно, ликовало. Дым подступал и к летчику. Тот выбивался из сил, с трудом плыл к своему берегу. Навстречу ему, забыв про опасность, плыл Ерохин. Леонида скоро догнал Павел Гудков. Он втащил друга в лодку, малость погрел его стопкой спирта. Но Ерохин больше согрелся, работая веслом. Лодка была уже недалеко от плывущего. Что это? Леонид схватил лежавший на дне лодки автомат, Гудков приготовил к броску гранату: из дыма вынырнул вражеский катер. Он был ближе к летчику, чем они. Да и морякам теперь угрожала неминуемая гибель — отступать было поздно. Матросы продолжали плыть вперед. Однако вражеский катер или не спешил, или не видел резиновой лодки. Замедлив ход, противник решил пленить русского аса. А летчик, ныряя, плыл прочь от катера. Гитлеровцы злились, бросали спасательные круги, концы тросов, угрожали. Русский не сдавался.

Руки и ноги пилота скручивали мучительные судороги. Грудь онемела. Что же это, смерть?.. Он снова нырнул, а вынырнув, совсем близко от себя увидел лодку. От такой неожиданности и силы будто прибавилось. Над головой летчика проревел истребитель напарника. Значит, о нем помнят…

Сильные матросские руки подхватили летчика и втащили в лодку.

— Так вот ты какой! — говорил Ерохин, энергично растирая спиртом посиневшее тело пилота.

— Да таких, как ты, дорогой, не то что фашисту, Баренцеву морю не одолеть!

Летчик тревожно приподнялся, огляделся вокруг: невдалеке тонул подбитый артиллеристами катер врага.

Три катера, искусно замаскированные под прибрежные камни, слегка покачивались. Недовольные ожиданием катерники напряженно смотрели на командира. Он их удерживал. Ведь рядом, в заливе, разгорелось сражение. Они только что сами видели, как в гущу дыма ринулось соединение торпедных катеров. Из дымовой завесы донеслись частые беспорядочные залпы корабельных батарей, а вот, заглушая их, загрохотали раскидистые взрывы: рвались торпеды, взрывались корабли. Шло ожесточенное сражение.

Чуприн чувствовал, что катера торпедировали вражеские корабли с близкого расстояния, те,очевидно, в упор били по катерам из корабельных пушек.

— Долго еще? — теряли терпение матросы.— Помочь надо!

Но Чуприн приказал ждать. Он теперь, больше вслушивался, чем всматривался. Орудийные залпы и взрывы торпед слышались совсем близко: значит, караван входит в самую узкую часть залива. Вот взрывы и залпы оборвались. На морской простор выскочили торпедные катера. Их оказалось намного меньше. Но и караван врага поредел. Скоро наблюдатели Угрюмого убедились в этом — заметили всюду проступающие сквозь дым тонущие транспорты и боевые корабли.

Однако враг продолжал рваться к городу.

— Пора! — настойчиво говорили матросы.— Пропустим все!

— Терпение!—Чуприн видел, как, перегруппировавшись, катерники снова пошли в атаку.

Вот совсем рядом с маленькой бухточкой мелькнул в дыму остов огромного крейсера.

— Вперед! — бросил Чуприн.— Полный вперед!

Три катера, неожиданно даже для своих наблюдателей, выскочили из засады, нырнули в гущу дыма и через минуту оказались перед покачивавшимся на мертвой зыби вражеским флагманом. Медлить нельзя. Секунда… другая, и… дрогнули торпедные аппараты. Качнулись катера. Зашаталась стальная стена, торпеды глухо грохнули в бронированном теле крейсера. Флагман резко накренился и стал грузно, будто нехотя, погружаться в море. На борту тонущего корабля поднялась суматоха: солдаты и офицеры в панике бросались за борт. Чуприн приказал подбирать тонущих.

Неожиданный удар по крейсеру привел в замешательство гитлеровцев. Их боевые корабли и транспорты заметались и плотно скучились. Этим воспользовались североморцы и завершили разгром вражеского каравана.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Командующий северной группой гитлеровских войск генерал фон Фугель взбирался на вершину Гранитного линкора. Хотя с его румяного, не в меру полного лица скатывались на борта генеральской шинели крупные, быстро застывающие на морозе капли пота, он упрямо карабкался вверх. Сопровождавшие генерала штабные офицеры с трудом поспевали за ним, а некоторые остались далеко позади.

— Куда им,— бросил генерал журналистам, не отстававшим от него.— В их годы я орлом по скалам летал!

У железобетонного дота, врезанного в неприступную со стороны Угрюмого скалу, Фугель задержался.

— Вот она, крепость фюрера! — кивнул он на вершину высоты,—Это монумент нашей славы!

Журналисты жадно ловили каждое слово фон Фугеля и торопливо записывали в свои блокноты.

— Великолепный наблюдательный пункт! — оглядывая из амбразуры дота полуостров, продолжал генерал.— Отсюда я все вижу!

— Комендант укрепрайона полковник Шредер! — подбегая к Фугелю, четко доложил офицер.

— Рад видеть вас, славный герой Нарвика! — с напускной лаской приветствовал генерал полковника.

— Хайль Гитлер! — четко выбросил вперед руку Шредер.

— То, что я вижу здесь — шедевр военного искусства! Сам великий Мольтке позавидовал бы, увидев ваш неприступный Гранитный линкор! — Генерал закурил сигару и добавил: — Надеюсь, что в самом скором времени непокорный полуостров будет покорно стоять на коленях перед его грозными башнями. Не правда ли, господин полковник?

Шредер не ответил. Он молча смотрел на валявшуюся у пулемета пустую коробку из-под патронов.

— Генерал Семин будет, как эта жестянка, лежать у ваших ног! — Фугель пнул коробку носком сапога.

Горькая, еле заметная улыбка прозмеила тонкие сухие губы полковника: «Нет, не знаешь ты русских!»

— От взятия этого паршивого полуострова зависит судьба всего Севера,— продолжал генерал.— Он у нас, как кость в горле у льва — не можем и шагу вперед сделать, не вытащив этой кости! Но мы ее скоро вырвем!

Журналисты без устали продолжали исписывать свои блокноты. Шредер по-прежнему молчал.

— Что же вы молчите? — раздраженно спросил полковника Фугель.

— Мне нечего сказать, господин генерал! — Шредер покосился на журналистов.

Оставшись в доте вдвоем, генерал сухо бросил:

— Слушаю, полковник! — и, не дожидаясь, когда полковник начнет говорить, добавил:— Кстати, я послал в ставку представление на присвоение вам генеральского звания.

От этих слов в бесцветных глазах Шредера на секунду вспыхнула радость и снова погасла.

— Вас это, полковник, не обрадовало?

— Раньше бы обрадовало, а теперь…

— Странно.— Фугель от удивления даже присел на лафет пушки.

— Я прошу, господин генерал, немедленно прислать мне надежное подкрепление! — Шредер сощурил глаза.— Вы только что сказали, что от взятия полуострова зависит судьба всего Севера, а я говорю, что если мы потеряем Гранитный линкор, то солдаты потеряют веру в нашу победу!

Генерал раздраженно встал.

— Что слышу, полковник?!

— Я делаю все, что от меня зависит. Но не забывайте, господин генерал, перед нами не просто русские, нет! Это русские матросы, сибиряки, воспитанные большевиками. Наши солдаты справедливо называют их «черными дьяволами».

— Ну и что же? Боитесь?

— Боюсь не за себя, за Германию!

— А разве славные егеря не герои Дюнкерка и Нарвика? — процедил сквозь зубы генерал.— Под вашим командованием — лучшие непобедимые рыцари! У русских в три раза меньше штыков, чем у вас, они внизу, вы — наверху; они отрезаны от своих баз, а вы как у королевы за пазухой. К вашим услугам все!

— Я прошу подкрепления! — еще тверже сказал полковник.— Лучше себя недооценить, чем переоценить.—Он ближе подошел к генералу.— Мы, занимая господствующую высоту, наносим большевикам каждый день значительные потери… Но и сами несем не меньше от их артиллерии! А если представить себе, что Гранитный линкор в их руках?

— Этого не может быть!

— Я тоже так думаю, не может… Но их десанты всегда появляются там, где их не ждешь,— Полковник тяжело вздохнул.— Русские взрывают наши склады, нарушают связь, уничтожают укрепленные пункты. И как вам известно, некий капитан Углов уже много раз безнаказанно высаживался в наших тылах! Русские скоро сделают наше пребывание на Севере невозможным. Уже сейчас у многих егерей, по заключению врачей, появляются признаки сумасшествия: им за каждой скалой мерещатся «черные дьяволы», «посланцы смерти».

— Довольно, полковник! — резко оборвал его Фугель.— Вам, видно, тоже всюду мерещатся «черные дьяволы»! — Он помолчал.— Я назвал вас в донесении фюреру «стальным полковником», но теперь вижу…

Сильный взрыв вблизи дота заставил генерала замолчать. От последующих взрывов задрожали железобетонные стены.

— Немедленно подавить огонь русских батарей! — приказал полковник по телефону.

Только что казавшийся безжизненным полуостров зарделся зловещим заревом. Фугель, сжав кулаки, смотрел в амбразуру. Ему стало холодно. Он дрожал, дробно стучали зубы, а тут еще от телефонного аппарата спокойный голос полковника докладывал:

— Два прямых попадания в склад с боеприпасами. Уничтожена минометная батарея. Разбита кухня второй роты. Много убитых. На правом фланге разрушены два железобетонных дота…

После ухода генерала Шредер долго без цели бродил между обледеневших камней. Все ему казалось безразличным, ненужным, даже собственная жизнь. «Стальной полковник! Полковник Семин за то, что не пустил меня на Угрюмый, стал уже генералом! А я… Нет, воевать с Россией гибельно для Германии… Даже Наполеон навсегда похоронил свое могущество на ее бескрайних просторах. Но то была нищая отсталая страна, теперь она стала другой — страшной!..— Шредер вошел на командный пункт.— Не надо было начинать эту войну. Ну, а уж если начали, так надо было кончать, немедленно, после поражения под Москвой. Поход на Сталинград…»

Зазвонил телефон. Простуженный голос начальника штаба доносил:

— На правом фланге русские матросы во время артналета похитили командира одного из батальонов вместе с адъютантом!

«Так, пожалуй, и меня украдут»,— полковник зло погасил недокуренную сигарету.

Опять телефонный звонок, и снова неприятность: катера русских час тому назад ворвались в энский порт и на стоянке потопили эсминец и две баржи с грузом.

«Это уж слишком! — зрачки задумчивых глаз Шредера остановились.— Однако какая дерзость!.. Сознаюсь — любуюсь ими! К черту Мольтке! На свалку Шлиффена! Они плохо учили нас побеждать! Побеждают теперь Суворов, Кутузов и полководец… марксизм! — Он налил стакан коньяку и залпом выпил.— Так можно и самому стать коммунистом, красным! — Налил еще стакан и опять выпил.— Нет, Шредер не красный! Он еще скажет свое слово! Плохо ценит его фюрер! Зато хорошо знают «стального полковника» большевики! Гранитный линкор, созданный Шредером, они запомнят на всю жизнь и, пока я жив, ни один русский не посмеет влезть на его вершину! Я раздавлю их!.. Я… Я…»

Настойчиво звонит телефон.

— Опять эти «черные дьяволы»,— схватив трубку, пьяно кричит полковник.— Теперь кого они похитили? Может, генерала Фугеля?

Почтальон шел из штаба обороны на передний край. Вместительная сумка его была полна писем. Настроение у почтальона было на редкость песенное. Несмотря на рвавшиеся кое-где снаряды, он тихо, взволнованно пел. Голос у него мягкий и задушевный, не поет, а ласково шепчет о любимой родине, о заботливой матери и о большой, нечаянно нагрянувшей любви… Скрипит под ногами посеребренный легким морозом снег, позвякивает за спиной автомат, да по-прежнему ласково звучит голос почтальона.

Слушают его песни сидящие у землянок и в траншеях матросы. Согреваются их давно очерствевшие сердца, и даже Гранитный кажется им не таким грозным…

В левом кармане гимнастерки почтальона лежит толстое, в розовом конверте письмо. Почтальон сам несет его своему адресату… Елене Ильичевой.

Для Ильичевой же в сумке его лежало еще несколько писем и все местные — от матросов и командиров гарнизона Угрюмого. Эти не опасны. Лена обычно их не читала. Но одно письмо!..

Лене сегодня почему-то хотелось плакать.

В землянке было холодно, на душе еще холодней. Ведь сама во всем виновата… Столько времени терпеливо ждала его, а встретились — и на тебе!.. Лучшего придумать не могла: парадным шагом промаршировала мимо, наплевать, мол, на капитана. «Гляньте, как Лена равнодушна к нему! Не хотел столько дней дать весточку о себе, так вот за это… холодное равнодушие…» Но равнодушна ли она к Углову? Ведь обманываешь, Ильичева, сама себя! Эх, Ленка, Ленка, глупая ты, дурочка! Кто ты есть? Чего еще хочешь? Кого корчишь из себя? Недаром говорят матросы: «Лене бы не воевать, а цыплят в инкубаторе выводить». А она, ишь ты, на капитана Углова плюет… Да разве капитану Углову она пара? Ему не такая нужна… Особенный он, особенную ему и надо… Однако что с ней? Почему дрожит, словно в лихорадке? Почему места себе не найдет? Хотя бы Соня скорее пришла, что ли! Лена отыскала под кроватью небольшую чурочку, расколола ее, положила в печку, туда же бросила пачку нераспечатанных, еще вчера принесенных писем, сердито чиркнула спичкой, и непрочитанные письма вспыхнули веселым пламенем.

В землянке стало теплее и уютнее, но грусть не оставляла Лену, непрошеные горькие думы лезли в голову. Почему в жизни бывают такие странности: хороший офицер поговорил однажды ласково, по-человечески с девушкой, а та уже и нос кверху: ухаживает офицер за ней — и претензии к нему… Так вот и у Елены Ильичевой с капитаном Угловым получилось… «Нет, Ленка, хватит с тебя, не по себе дерево рубишь! Выбрось Углова из головы!»

Она прислушалась: за окном скрипел под чьими-то сапогами снег. Кто это? Может, Соня? Нет, Соня в валенках… «Наверное, почтальон!..»— и на щеках Лены вспыхнул румянец, нетерпеливо устремилась к двери.

На пороге действительно появился почтальон.

— Сашенька! — обрадовалась она.— Милый!

Эта неожиданная радость смутила почтальона.

Глаза его потеплели: Лена обрадовалась ему, видно, она ждала его… Но почему девушка так пристально смотрит на сумку? Разве там глаза и сердце человека? Почтальон съежился. Эх, дурень ты, дурень! Недогадливый… Ждет она, да не тебя!

Он медленно, нехотя раскрыл сумку. Лучше бы всю ее в печку, в огонь.. Ведь не его, а чужая радость в этой сумке! Да нет, пожалуй, не в сумке… Не в сумке!..

— Скорее же! — торопила Лена.

Саша будто и не слышал ее. Хотелось еще помедлить, отсрочить окончательный приговор. Однако теперь уже все равно!.. И он решительно достал из сумки пачку писем.

— От местных влюбленных! Весь гарнизон Угрюмова у ваших ног, матрос Ильичева!

— Смеетесь?

— Не смеюсь. — Почтальон взвесил на ладони письма.— Вот он, ваш гарнизон! — и взволнованно перебирая письма, стал называть их авторов. Среди них были рядовые матросы, сержанты, офицеры.— Только генерала еще не хватает!

Грусть на лице Лены сменилась гневом.

— Не за этим я здесь! — она вырвала письма из рук почтальона и, даже не взглянув на них, швырнула в печку.— Так со всеми будет!

— Со всеми ли? — глаза почтальона снова потеплели. Одно его желание сбылось: огонь испепелил письма многочисленных соперников. Надежда ожила. Он решительно вынул из левого гимнастерочного кармана письмо.

— А это… от меня!

Лена в упор, строго посмотрела на него,

— И вы?

— И я…

— Сашенька, милый,— горечь слышалась в голосе Лены.— Не вы, другой по сердцу мне,— и она дотронулась письмом до пламени.— Не сердитесь, так будет лучше для вас и для меня…

Что мог он сказать на это? Он только с тоской смотрел, как в печурке догорала его последняя надежда.

— Я не сержусь, Лена,— с грустью сказал он, передавая ей письмо.— Еще одно…

— От вас?

— Узнаете сами…

— Пусть огонь узнает! — Лена сердито бросила в печку и это письмо.

— Что вы сделали! Это же…

— От Углова?—догадалась Лена и побледнела. Она устремилась к печурке. Но было поздно…

Просторная врубленная в скалу землянка. На широком приземистом столе разузоренные цветными карандашами, изъеденные резинками развернутые карты. На стене над столом отрывной календарь 1944 года.

Генерал Семин, заложив руки за спину, молча шагает по землянке. Скрипит, гнется под его могучей фигурой дощатый пол. Добрые глаза его холодно поблескивают из-под седеющих бровей.

Снаружи доносится порывистый вой ветра. Неспокойно на сердце у генерала: Гранитный линкор не взят… Людей зря потеряли… И каких людей! Семин тяжело опустился на стул. И опять безжалостным укором лежит перед ним развернутая схема полуострова. На ней четко очерчен перешеек, а в середине ежистый сгусток горизонталей — зловещая высота.

Так продолжаться больше не может! Семин сердито перечеркнул им же разработанный план: новой атаки.

«Ерунда, не то!» Взгляд его задержался на вражеских газетах и листовках, лежавших на столике.

— «Русские разобьют себе голову о нашу крепость». «Наш «Линкор» непобедим». «Дух фюрера делает нас сверхчеловеками»,— прочитал генерал.

«Врут, все врут!» — генерал смял одну из листовок.

Глухо выл за окном ветер. Из соседней землянки доносились берущие за сердце звуки гармоники и любимая песня.

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Головой склоняясь

До самого тына?

Неслышно, на цыпочках подошел к генералу связной, осторожно дотронулся рукой до его плеча.

— А, кто? —вздрогнул Семин.— Петр Иванович, ты?

— Я, товарищ генерал. Наша песня вам не мешает? Мы ведь тихонько ее поем…

— Нет, Петя, песня никогда не мешает.

Петр Иванович подошел к окну, заботливо заделал в нем дырку, убрал с подоконника снег и участливо посмотрел на задумавшегося генерала.

— Пурга… В двух шагах ничего не видно. На море шторм. Темень кромешная.

— Пурга, говоришь? На море шторм, говоришь? — Семин решительно поднялся. Холодный блеск в глазах генерала исчез. Разгладились на высоком лбу глубокие морщины. Он взял карандаш и придвинул ближе к себе карту Угрюмого…

Стремительно пробежала красная линия из-под карандаша генерала через широкий залив на вражеский берег и, сделав крутой загиб, угрожающей стрелой впилась с тыла в высоту Гранитного линкора. «Так будет правильно!..» Семин хотел уже взять телефонную трубку, но снова вошел Петр Иванович и доложил о прибытии капитана Углова.

— Рад вам! — Генерал крепко пожал руку капитану и, подставив стул к столу, пригласил сесть.— Пурга?

— Буря, товарищ генерал! — с ресниц Углова сорвались оттаявшие льдинки.— Такой еще не было!

Семин испытующе посмотрел на Углова.

— Море видели?

— Ух и злое оно сегодня! Утесы разбить хочет! — воодушевленно продолжал Углов.— Волны с Гранитный будут!

— Восемь баллов?

— Больше!

— Видимость?

— По телефонному проводу к вам добирался!

— Хорошо! — не то Углову, не то себе сказал Семин.

«Бурей интересуется,— улыбнулся капитан, — кажется, мы с ним думаем об одном…»

— Выдержите такой шторм? — спросил генерал.

— Мои разведчики выдержат! — твердо ответил Углов.— Только выдержат ли катера?

— Командовать катерами будет старший лейтенант Чуприн.

Семин развернул перед Угловым карту.

— Вы, Николай Степанович, я вижу, догадываетесь о моей идее?

— Я, товарищ генерал, давно об этом думаю! — Углов нетерпеливо заглянул в карту Угрюмого.— В такую бурю на быстроходных катерах форсировать правофланговый залив и высадить ударный отряд на вражеский берег!

— Неожиданно для Шредера ворваться на вершину Гранитного линкора с тыла,— продолжал мысль Углова Семин,— со стороны штаба Шредера…

— Лучшее место для штурма!

— Захватить Гранитный и во что бы то ни стало, даже при полном окружении отряда, удержать вершину до окончания пурги,— генерал сел рядом с Угловым.— Точно определить местонахождение основных боевых объектов. Скорректировать огонь наших береговых, полевых и корабельных батарей по артиллерийским точкам врага, расположенным за высотой. Уничтожить их! Стремительным броском частей Угрюмого полностью освободить высоту, а затем и весь перешеек!

— Вот это дело! — вскочил Углов.— Только бы буря свирепствовала дольше!

— Метеорологи сообщают, что она продлится трое суток.

— Этого достаточно.

— А если непогода удержится?

— Будем и мы держаться?

— Надо продумать каждую деталь.— Генерал взял телефонную трубку и вызвал начальника штаба.— У нас теперь все есть для того, чтобы наконец отобрать у врага высоту. С материка нас поддержат армейские части, с воздуха — авиация, если позволит погода, с моря — корабли.

— Успех будет зависеть от силы ударного отряда!

— Командиром десанта назначаю вас!

— Спасибо…

— Помните, Николай Степанович,— Семин отечески положил обе руки на плечи Углову,— если ваш небольшой по численности отряд выполнит эту задачу, он поможет нам сохранить к предстоящему наступлению тысячи жизней. Ваша цель — захватить и удержать до начала наступления вершину. Укрепленный район врага — Гранитный линкор — должен быть разгромлен. Приказ командующего флотом мы выполним!..

Преодолевая встречный ветер, Углов шел в расположение своего отряда. Было три часа дня. Низко плыли облака. Ветер крепчал. Кружилась, взвихривалась снежная пыль. Она просачивалась в рукава полушубка, забивалась под воротник, лезла в глаза.

«Начало операции послезавтра в три часа ночи.— Углов шел быстро, но ему хотелось идти еще быстрее.— Если погода будет хуже, чем эта… Метеорологи обещают хуже, нет лучше, чем эта, злее! Чтобы зги не было видно! Чтобы конь на ногах не стоял! А главное, на море! — Капитан почти бежал.— Ух, здорово! Чтобы сам Шредер сказал: «Для любого морского черта такой штормище не по плечу!» Вот тогда-то наши «черные дьяволы» к нему… Здравствуйте! Пожалуйте, господин «Стальной», в плен!.. А Гранитный линкор, извините, нам самим нужен! С него удобнее корректировать огонь наших батарей по вашим тылам!»

Короткий полумрак заполярного дня кончился.

Наступила долгая и, кажется, бесконечная северная ночь.

У землянки, где жила Елена Ильичева, Углов остановился. Перевел дыхание. Сердце учащенно билось. В маленьком заснеженном окошечке девушек мерцал бледноватый язычок жировки. «Что это со мной? — улыбнулся он.— Ведь дал себе слово, а опять стою на этом месте…» Переборов в себе желание постоять, Углов решительно пошел дальше, но не сделал, и трех шагов, как лицом к лицу столкнулся с лейтенантом Юрушкиным.

— П-простите, т-товарищ капитан! Видимость п-плохая! — козырнул тот и промаршировал мимо капитана.

Углов видел, как Юрушкин вошел в землянку связисток. «К ней марширует!» — тревожно забилось сердце капитана. Ему захотелось заглянуть в заснеженное окошечко, да гордость не позволила. «Эх, Колька, Колька!..» Сердито вскинув голову и преодолевая встречный ветер, Углов быстро зашагал к себе. «Гранитный штурмовать надо, а тебе Юрушкин поперек горла встал! — он со злостью перемахнул через широченный глубокий ров.— Заполярный Ромео! А все же?..» — и Углов снова замедлил шаг.

Новый начальник политотдела оборонительного района «Угрюмый» майор Карпов, смахнув с меховой шапки снег, вошел к Семину. За столом напротив генерала, уткнувшись в карту, сидел полковник Федоров.

— Ваша помощь нужна! — предложив майору стул, сказал Семин.— Вот рапорт лейтенанта Юрушкина: просится в отряд капитана Углова,— Генерал передал рапорт Карпову.— Он согласен на любую должность. Я думаю удовлетворить просьбу лейтенанта.

— Рискованно, товарищ генерал,— оторвавшись от карты, сказал Федоров.— Особенно в предстоящую операцию!.. Не любят Юрушкина матросы.

— Знаю,— нахмурился генерал,— к сожалению, и офицеры тоже.

— Дисциплинарный устав у него вместо сердца. Гауптвахта вместо человеческих слов.

— Молод еще, в бою не был. А побудет — и человеческие слова найдутся…— Генерал обратился к Карпову.— Ваше мнение, товарищ майор?

Карпов на секунду задумался.

— Случай с матросом Ерохиным, помните, я вам докладывал, будто подменил Юрушкина. Правда, трудно такому поломать себя.

— Мы поможем! — взглянув на полковника, улыбнулся Семин.

— Видимо, лейтенант болезненно переживает свои ошибки, если можно так назвать излишнюю требовательность.

— «Излишняя требовательность», от которой матросы под пули бросаются? — сдерживая волнение, спросил Федоров.

— Требовательность в боевой обстановке со стороны офицера — это успех,— возразил Карпов,— и хуже, когда ее нет. Юрушкин излишне придирчив, но если отбросить «излишнее», то из него получится настоящий офицер!

— Не думаю! — Федоров поднялся.— За короткое время лейтенант наложил на подчиненных взысканий в три раза больше, чем все офицеры полка..

— Об этом я сам докладывал,— признался Карпов.— Но верно и то, что за последнее время он наложил их уже в три раза меньше!

— Это еще не довод! Командир, привыкший держать дисциплину только гауптвахтой, не будет хорошим офицером.

— Если не воспользуется другой мерой воспитания, — добавил Карпов, — методом внушения.

— Внушение не свойственно Юрушкину… Бездушный он.— Полковник болезненно поморщился.— Больше о своей внешности думает, чем о подчиненном ему человеке!

Горячо и искренне сказанные слова начальника штаба заставили на минуту задуматься и Карпова. «А может быть, полковник прав?» — подумал он. Карпов тоже, как и полковник, раньше считал лейтенанта Юрушкина бездушным и неисправимым солдафоном. Лишь после случая с Гудковым он увидел в нем то, что еще не успели увидеть другие — человеческое сердце!

— Я советую, товарищ генерал, удовлетворить просьбу лейтенанта,— взглянув на генерала, твердо сказал Карпов.

— А я не советую, товарищ генерал! — сказал Федоров.

— Один за, другой против,— засмеялся Семин и вызвал капитана Углова.— Он командует отрядом. Его надо выслушать, и тогда я решу!

— Капитан не согласится…

Командир отряда не заставил себя ждать. Генерал протянул ему рапорт Юрушкина.

— Как прикажете, товарищ генерал! — прочитав рапорт, нахмурился Углов.

— Вы знаете Юрушкина? — слегка улыбнулся командующий.

— Знаю…

— Разрешаю решить этот вопрос вам!

Капитан, задумался. Было над чем.

Опасные рейды в тылы врага закалили его разведчиков, научили их быть бесстрашными в любых условиях. Об их боевых делах советские люди рассказывали на собраниях, писали в газетах, сообщали по радио. Все это не могло не породить зазнайства у воинов. Разведчики любили его, боялись и беспрекословно слушались. Капитан Углов для них все. Но они ни во что не ставили других офицеров отряда. В последнее время наблюдались случаи невыполнения приказаний. Да и сами офицеры были чересчур добренькими: позволяли подчиненным похлопывать себя по плечу и называть «Ваней», «Гришей», «Петей». Нет, капитан больше не потерпит этого! Ему нужен в предстоящем деле настоящий помощник — требовательный командир. Вот почему Углов сейчас серьезно думал о лейтенанте: «Юрушкин излишне жестокий. Не беда! Побудет в боях с матросами — обмякнет, его боятся и не любят подчиненные,— зато командира-то отряда они любят. Своим опытом и авторитетом капитан поможет лейтенанту завоевать уважение разведчиков. Зато требовательный офицер в отряде — боеспособность лучше. Да… и подальше от землянки связисток будет…»

Майор Карпов и полковник Федоров напряженно следили за выражением лица Углова. Оба они были уверены, что капитан откажется от Юрушкина.

— Учтите, товарищ Углов, что матросы не любят лейтенанта, подумайте об этом…

— Все продумал, товарищ генерал,— решительно ответил Углов,— возьму! Я не люблю Юрушкина, но я люблю мой отряд!

Генерал строго посмотрел на начальника штаба.

— Заготовьте приказ о назначении лейтенанта Юрушкина на должность заместителя командира десантного отряда.

— Правильно решили, товарищ капитан! Скажу откровенно, не ожидал. Только в бою познается по-настоящему характер человека! — сказал Карпов.

В небольшой землянке связисток, которая по чистоте и образцовому порядку в ней не уступала землянке лейтенанта Юрушкина, было как всегда уютно и тепло. Оправившаяся от ранения, Соня дежурила у радиоаппарата. На добром лице девушки то и дело собирались морщинки, особенно когда Соня смотрела на подругу, спавшую после дежурства. Она слышала, как Лена тяжело вздыхала и часто ворочалась.

— Ленуся,— негромко позвала Соня,— почему ты не спишь?

— Не знаю,— грустно отозвалась Лена,

— Уж не влюбилась ли ты?

Лена не ответила. Она прислушалась к завыванию вьюги.

— Лейтенант Юрушкин звонил! — продолжала Соня.— Сегодня придет…

— Опять?

Лена вскочила с нар и стала пришивать белый подворотничок к гимнастерке.

— Видно, порядок в нашей землянке хочет проверить.

— Не землянка, Ленуся, ему нужна…

— А что же?

— Не притворяйся! — Соня заглянула в зеркальце, стоявшее у радиоаппарата.— Красивый!

— Кто?

— Юрушкин…

— Замолчи, Соня! — рассердилась Лена.— Не за этим на Угрюмый ехала!

— Ну, не буду, не буду!

Зазвонил телефон. Соня взяла трубку.

— Леня?! — радостно вырвалось у нее.

Ерохин сообщил, что на побережье обнаружили остатки вражеского корабля, подбитого береговиками и выброшенного на берег. «Дрова будут высшего сорта — люкс!» Он просил разрешение припасти для их печурки хотя бы одно бревнышко.

— Разрешаю, разрешаю! — мягко проворковала в телефон Соня и нехотя положила трубку.— Славный! — Она нахмурилась.— Принесет Леня бревнышко, оставит у наших дверей и скорей бежать! В землянку и не затянешь… Странный он какой-то!

— Леня хороший,— вздохнула Лена,— большая у него душа!

Заскрипел снег. Девушки переглянулись. Дверь широко распахнулась, в землянку хлынул холод, Юрушкин плотно закрыл за собой дверь.

Радистки торопливо встали, одернули гимнастерки, вытянулись.

— В-вольно! — снимая плащ-палатку, бросил лейтенант.

Девушки молча сели на свои места. Лена украдкой покосилась на Юрушкина. «Как в Большой театр собрался!» — про себя улыбнулась она.

Лейтенант, аккуратно свернув плащ-палатку, положил ее на нары.

Проверив книгу записи радиограмм и отметив образцовый порядок в землянке, Юрушкин остановился около Лены, как бы собираясь сказать ей что-то важное, да, видно, так и не решился, присел на скамеечку, стоявшую напротив девушки. Лена взяла книгу, стала листать ее. Юрушкин несмело поднял глаза на девушку, но та продолжала читать книгу.

— Лена,— чуть слышно прошептал Юрушкин.

— Слушаю! — вскочив с нар, вытянулась Лена.

— С-сидите, с-сидите,— чуть растерявшись, поднялся лейтенант.

На высоком открытом лбу его выступили капельки пота.

— Эх, Лена! — голос его дрогнул.— И в-вы…— он взял плащ-палатку, набросил ее на плечи.— Теперь другой вместо м-меня в полку будет,— не глядя да Лену, сообщил он.— Л-лучше, чем я…

— А вы?

— У-ухожу, и может быть, навсегда…— Юрушкин взялся за ручку двери.— Если я вас чем-нибудь обидел, то п-простите! — еще раз взглянув-на Лену, он решительно вышел.

Девушки долго прислушивались к его удаляющимся шагам.

— Куда это он?-—спросила Лена.

— Говорят, что назначен в отряд капитана Углова.

— Соня! — почему-то обрадовалась Лена.— И я хочу к Углову…— Она стала быстро одеваться.— Только к нему… Сейчас уговорю капитана взять меня!

— Куда иголка, туда и нитка! — засмеялась Соня.

Повесив автомат на шею, Ильичева вышла из землянки. Резкий порыв ветра снежной пылью бил в глаза, не давал дышать и пытался свалить с ног. Сзади слышался настойчивый призыв Сони:

— Ленуся, вернись, заблудишься!

Лена даже не остановилась. Упрямо преодолевая морозный ветер, она шла в сторону расположения разведотряда. «Он возьмет меня… Радисткой. А если не возьмет? — Она нахмурилась.— Начальник штаба заставит взять! Тот не поможет — генерал прикажет! Но разведчиком все равно буду!»

Чем ближе подходила Лена к землянке Углова, тем тревожнее становилось у нее на сердце.

Отряд капитана Углова был готов. До начала рейда оставались считанные часы. В матросских землянках было тепло и тихо. Плотно поужинав, матросы крепко спали. Непогода усиливалась. Черная стрелка барометра показывала бурю.

После осмотра места предстоящей посадки десанта на катера капитан возвратился в землянку. Разделся, сел за разложенную на столе карту Угрюмого… Но странно… Что-то волновало… Он свернул козью ножку, закурил. Бледноватосизые кольца махорочного дыма закружились и медленно поплыли по землянке. «Ну, Колька, держись! — озорная улыбка озарила лицо капитана.— На макушку ветряной мельницы когда-то лазил? — спросил он сам себя и сам же ответил:—Лазил. На крест колокольни забирался? Забирался! — Теперь лицо его сделалось жестким.— Значит, и на вершину Гранитного взберемся! — Из-под зажатого в пальцах карандаша лихо вырвалась красная полоса и пересекла залив.— Только бы катерники выдержали шторм!» Положив голову на ладони, Углов задумался. Вспомнились ему родная Гуреевка, детские годы, старенькая мать и грозный казак Данила. Тяжелые были у него кулаки. Он вспомнил, как пустил в Данилу топор. «Промахнулся тогда, зато теперь не промахнусь!»

В дверь несмело постучали. Углов не слышал: он на катерах форсировал широкий залив. Опять стук. «Ветер стучит… Хороший ветер…» Вот уже виден берег, Углов высаживает десант…

Стук в дверь усиливается. «Нет, это, пожалуй, не ветер, это старшина.»

— Войдите,— не поднимая головы, кричит капитан.

Вместо старшины в землянку входит Лена.

— Дорогой старшина,— вздрогнув от хлынувшего в раскрывшуюся дверь холода и не поднимая глаз, говорит Углов.— Чую, что пурга сегодня работает на нас. Как ваше мнение?

— Это я, товарищ капитан,— сдерживая волнение, говорит девушка,— матрос Ильичева.

— Лена?

— Я…

— Ко мне?

— К вам.

Углов вскочил и торопливо пошел навстречу Ильичевой.

— Слушаю.

Лена молчала, не отрывая глаз от пола. Она уже готова была убежать, вернуться обратно, но что-то удерживало ее.

— Пурга?

— На метр ничего не видно…

— Это хорошо.

— Такой здесь еще не было! — Лена робко посмотрела на Углова, ресницы ее обледенели.— Ох, и метет…

— Метет,— повторил он, и приятная теплота охватила все его тело.— Вы замерзли?

— Нет…

— Не любите пургу?

— Что вы, товарищ капитан, наоборот, люблю! — сбросив с себя мешавшую скованность, вызывающе бросила Лена.— Идешь ей навстречу, а у тебя от радости аж дух захватывает! Даже песни петь хочется! — Лицо Лены раскраснелось и стало еще красивее.

— А если бой будет в такую погоду, песни петь будете? — улыбнулся капитан.

— Буду! — задорно сказала Лена.— Вы не думайте, что я хрупкая. Я ведь на вершине Эльбруса была!—Она взяла руку капитана и с такой силой рванула ее, что тот с трудом устоял на ногах.— Крепче держитесь! Будь я на месте командира разведотряда, то все свои боевые операции совершала бы в самую страшную непогоду! — не выпуская руки Углова, продолжала Лена.

«Вот ты какая!» — хотелось сказать Углову, но он не сказал, только несмело потянул Лену за руку.

— Хочу служить в вашем отряде радисткой! — после долгого молчания первой заговорила Лена.

— Да?

— Только так! — выпрямилась Лена.— Возьмете?

— Разведка вам будет не по плечу…

— Я же радистка и справлюсь с этим делом лучше любого мужчины.

— Я хочу сберечь вашу жизнь!

— Сама о ней побеспокоюсь! — Девушка гневно посмотрела на капитана.

— Лена, ведь вы женщина! — Углов ласково положил руку на ее плечо.

— Хрупкая?

— Да…

— Не бойтесь, не разобьюсь! — она сердито сбросила его руку,

— Эх, Лена!

— Не ожидала такого от вас!

— Чего?

— Того, что вы трус,— презрительно вырвалось у нее,— женщину в отряд взять боитесь… Эх, вы!..

— Лена,— Углов хотел сказать ей самое важное, девушка резко оборвала его:

— Не Лена, а матрос Ильичева!

— Товарищ Ильичева!— сдерживая себя,сказал Углов.— Лучше не проситесь в отряд, все равно не возьму!

— Я и сама теперь к вам не пойду!

— Вот и хорошо!.. Вопросы ко мне есть?

— Нет.

— Все?

— Все. Разрешите идти, товарищ капитан?

— Идите! — с трудом вымолвил он.

Лена с минуту помедлила, потом как-то особенно горько посмотрела на него. Губы ее дрожали. Она повернулась и, не подняв упавшую перчатку, выбежала из землянки.

В плохо прикрытую дверь со свистом ворвался ветер, Углов не ощущал холода. Он поднял оброненную перчатку, долго смотрел на нее, потом приложил к разгоряченной щеке.

Майора Карпова, по его личной просьбе, назначили заместителем командира по политчасти десантного отряда. Перед началом похода он вместе с старшиной обошел матросские землянки.

— Только бы не упустить чего-нибудь! — говорил он старшине.

Они проверили каждую мелочь. У людей должно быть все необходимое, вплоть до иголки.

Карпов проверил катер номер пять с дополнительным продовольствием, боеприпасами и средствами связи. Углов просил его лично посмотреть за всем этим.

— Неизвестно, сколько продлится непогода, а лишний запас не помешает,— сказал капитан.

Все оказалось на месте и в порядке.

Леониду Ерохину не спалось. Он уже десятый раз поворачивался с боку на бок, до боли зажмуривал глаза, ничего не помогало — заснуть он не мог. Прикорнувши друг к другу, крепко спали матросы. В дальнем углу кто-то с присвистом храпел.

С тех пор как Ерохин попал на Угрюмый, прошло много времени. Короткий заполярный день стал еще короче: чуточку порозовеет горизонт на востоке, поголубеют слегка, как на утренней зорьке, заснеженные однообразные сопки, и снова наступит бесконечно нудная с ветрами и буранами северная ночь.

Случалось, выйдет в такую ночь из землянки неопытный матрос, отойдет на пять-шесть шагов и уже больше не вернется — погибнет, если случайно не наткнется на телефонный провод или не провалится в траншею, ведущую в одну из землянок…

Ерохин прислушался. Висевшие над головой стенные часы отстукали полночь. Незаметно Ерохин задремал. Его разбудила громкая команда: «Подъем!» За дверью продолжала бушевать вьюга.

Скоро разведчики, одетые в маскхалаты и в полной боевой выкладке, ждали сигнала к выходу. Некоторые, прислонившись к каменной стене, задумчиво сидели на корточках, другие молча полулежали на нарах. Остальные писали письма.

Неуемный старшина отряда уже который раз придирчиво осматривал каждого матроса. Ему все казалось, что он что-то упустил.

— А вот иголки с нитками у тебя, наверное, нема? — спрашивал он коренастого с задумчивыми глазами матроса.

— И вправду нет, товарищ старшина! — смущенно признался тот.— Вы ее мне перед прошлой операцией дали. А я куда-то…

— На еще одну. В таком деле матросу без иголки, як в атаке солдату без штыка!

— Спасибо…

Ждать еще полчаса. Старшина пошел в другие землянки. Следом за ним вышел и Ерохин. В землянке стало тихо-тихо. Слышно, как часто падают с потолка капли и монотонно, хрипло тикают ходики.

— Ох, как долго! — нетерпеливо повернулся на нарах Камушко.— Амасик, хотя бы ты рассказал что-нибудь такое, знаешь, чтобы за нутро взяло… Про Кавказ, что ли! Расскажи, а?

— Красивей мой Кавказ ничего на свете нет! — и Амас больше ничего не сказал.

— А я скажу — есть и покрасивее твоего Кавказа! — после долгого молчания возразил Семен Сибиряк.— Эх, и слов таких в мире нет, чтобы описать ее!

— Кого это? — спросили сразу несколько матросов.

— Сибирь-матушку!

— Сибирь красивей Кавказ? — вскочив с нар, спросил Амас.— Повтори, Сеня, что ты сказал?!

— Про свою Сибирь сказал!..

— А ты, Сеня, когда-нибудь Кавказские горы видел?

— Не видел, сердешный, но есть и у нас горы — сколько хочешь.

— Настоящие, говорю…

— И я говорю, настоящие. Лучше наших Алтайских нет!

— Вы слышали, что он сказал? — кипятился Амас.— Сам Александр Пушкин про Кавказ писал, сам Михаил Лермонтов про Кавказ писал, сам Лев Толстой писал… А кто про твой Алтай писал? Ну, кто?

— Найдутся и такие, что про Алтай напишут.

Амас соскочил с пар.

— Ты, Сеня, только закрой глаза!—торжествующе сказал он.

— Ну, закрыл.

— Теперь представь себе Эльбрус! Ох, какой гора! Выше, красивей, чем все горы! Снег там, как сахарные головы, круглый год… Быстрые, быстрые ручейки, горные реки кругом, водопады! А внизу… розы цветут… да какие розы! Рай прямо! Такого нигде не увидишь… А яблоки, груши, виноград, абрикосы, персики, мандарины… Есть у тебя в Сибири все это? Есть?

— Вот бы сейчас туда!

— Ух, хорошо! — слышатся из полумрака восхищенные голоса.

Семен Сибиряк молчит.

— Чего, Сенька, молчишь? — не унимается Амас.— А ты вино наше пил? Вспомнишь и уже пьяный, станешь! Кончится война, в гости к нам, Сеня, приглашаю! Женим тебя там!

Семен не ответил. Он взял гитару и слегка тронул пальцами ее холодные струны. Они глухо дрогнули и нежно запели.

— Такая невеста будет,— продолжал Амас,— каких в Сибири у вас нет!.. Глаза — агат, камень такой сказочный есть, даже красивее! Посмотрит на тебя — все скажет! Когда увидишь, как идет она, сам стройнее кипариса станешь! Работать начнет — на истребителе не догонишь! А как обнимет да поцелует!

От этих слов пальцы Сибиряка лихорадочно забегали по струнам.

Теперь все замолчали. Проникая в душу матросов, звучала гитара. Наверное, под ее грустную песнь каждый вспомнил о родном доме, о любимой. И чем больше думал об этом Семен Сибиряк, тем душевнее звучала его гитара.

— А теперь, Амасик, ты закрой глаза.

— Уже закрыл, Сеня!

— Плотнее, чтобы больно было!

— Уже больно, Сеня…

— Представь себе,— пальцы Семена чуть-чуть коснулись струн,— вспахана земля, и нет ей конца и края! А на земле той пшеница «Сибирка»: куда там сравняться Баренцеву морю — похлеще, только колосьями от ветра шумит, как оно в непогоду! Смотришь, и горизонт закрыт! Если бы, Амасик, рядом твой Эльбрус был, то его бы не было видно!..

— Это ты, Семен, лишку хватил,— прервал было кто-то рассказчика.— Своими бы глазами посмотрел на Эльбрус — его не закроешь!

— Ничего не хватил…

— Наши урожаи ни с чем в сравнение не идут! А еще не поднятой целины сколько…

— У нас в Сибири так,— загудели со всех концов землянки растревоженные голоса.— Давай, Сеня… Солнце хлебами сибирскими затмить можно!

Семен молчал, перебирая пальцами струны, играл незнакомые, берущие за сердце мелодии, которые заполняли землянку. От них скупые слова Семена становились еще красивее и убедительнее.

— Когда созреет пшеница, колосья с кулак — до самой земли клонятся, иногда толстущий стебель не выдерживает — ломается. Прислушаешься, а она колос о колос, колос о колос… звенит.

— Понятно, золото ведь! — не удержался кто-то.

— Век бы ее, сердешную, слушал… да прозеваешь — золото-то от спелости сыпаться начнет… И вот выедешь на простор — душа радуется! Словно серебряные линкоры, плывут комбайны в золотом поле! И зерно, будто многоводная Ангара — до краев заливает кузова машин! Отвозить не успевают! Ведешь такой хлебный завод по полю, а самому плясать и петь хочется! Ох, Сибирь-матушка!

— Поэт ты, Сенька! — горячо бросил Амас.— Так сказал, будто я сам вижу!

— Э-э, да это, Амасик, не все…

— Всего, братишка, не обскажешь! — перебивая друг друга, заговорили сибиряки.— Про один наш Кузбасс год надо рассказывать!

Вдруг с силой раскрылась дверь. Погасла коптилка, непрошеная вьюга загуляла по землянке.

— Ну и буран! — плотно закрыл за собой дверь Ерохин и, отряхнувшись, беспокойно добавил: — Потрясающая новость, братцы, беда!

— Какая? — вскакивая с нар, спросили сразу несколько матросов.

— Противник перешел в наступление?

— Нет, хуже, к нам в отряд назначен лейтенант Юрушкин!

На минуту все замолчали.

— Полундра…— уныло вздохнул кто-то.— Из гауптвахты не вылезем!

— Не страшно! — сказал Амас.— Бритва в карман, сапожный щетка — в другой, и порядок!

— Хороший офицер! — обрадовался Гудков.— Жизни своей за матроса не пожалеет!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ровно в два часа капитан Углов повел отряд к стоянке катеров. Ноги матросов увязали в сугробах свеженаметенного снега. В двух шагах не было видно впереди идущего. Лица покрывались корочкой льда. Ресницы спаивались тонкими сосульками, было трудно смотреть, а еще труднее дышать…

Чтобы не сбиться с пути, не растеряться, все держались за телефонный провод, протянутый заранее от землянки разведчиков до стоянки катеров. В этот день пурга была особенная, такой еще люди не испытывали на Угрюмом. Поэтому каждый сознавал, что, если отстанет — конец! Закружит, запорошит, измотает его вьюга. А коль уставший человек не догадается зарыться в снег, притулиться где-нибудь к камушку, то он уже не жилец. Но матросов пурга не страшила. Они даже радовались, когда она усилилась: врага застанем врасплох!

Катера с отрядом североморцев шли к вражескому берегу.

Седое Баренцево море грозно бугрилось. Оно бурлило, вспениваясь, вскидывало маленькие суденышки на тупые гребни громадных волн и неумолимо бросало их вниз. Североморцы упрямо рвались на запад. Там, на другой стороне залива, берег врага. Там—заветная тропа к вершине Гранитного.

— Разнесет, как скорлупки! — крепко вцепившись в борт катера, кричит Углов,— Ишь, что делается!

— Катера-то выдержат, а вот люди? — всматриваясь вперед, бросает командир отряда катеров.

— Выдержим!.. Главное, на берег высадиться!

— На этом берегу мы с тобой не раз уже бывали, знакомый!

— В бухточке у Черной скалы, не доходя до берега, где небольшая глубина, с ходу, на развороте прыгать будем! Помнишь, как тогда, у мыса Смерти?

— Тогда такого шторма не было…

— А иного выхода нет!

— Высадим!—Чуприн упрямо смахнул кулаком с огрубевшего в походах лица назойливые льдинки.— Полный вперед!

— Высадите нас, немедленно поворачивайте обратно!

Шторм усиливался. Катера бросало из стороны в сторону. В кубрике матросы, стиснув зубы, жались друг к другу.

— Уже вся печенка наружу! — ругается, стараясь перекричать шторм, Амас.

— Брр, брр, продрог!..— слышится из темноты голос Камушко.

— В плащ-палатку завертывайся!

— А вдруг фашисты узнают? — встревожился кто-то.

— Не узнают, не впервой так! — успокаивал товарищей Сибиряк.— Наш капитан хитрее ихнего Шредера!

— Но и тот, говорят, умная лиса!

Карпов шел с группой катеров, за ними следовал катер номер пять.

Накинутая на плечи плащ-палатка майора покоробилась, ресницы обледенели.

— Скорей бы на место! — он смотрел то вперед, то на посиневших от холода матросов.— На земле жарко будет!

Густо седели гребни невиданных волн. Ширилась, росла морская зыбь. Мчались вперед катера. Как и люди, они покрылись льдом. Рев моторов сливался с рокотом моря.

Ведущий катер вдруг стремительно бросило вниз. Стоявший рядом с Карповым лейтенант Юрушкин подался вперед, судорожно ухватился за майора.

— Полундра! — крикнул кто-то.

На секунду на катере все замерло. Сбоку мелькнул оголенный подводный камень… Суденышко чуть дрогнуло, очевидно слегка коснулось днищем гранита, и пошло дальше.

— Пятый!—тревожно оглянулся назад Карпов.

Было уже поздно: задний катер с ходу ударился о подводный камень. Огромный, вздыбившийся веер брызг медленно осел. Мимо один за другим промчались катера.

— Там люди! — Карпов до боли сжал руку командира катера. Тот развернул катер к месту катастрофы.

Вот за бортом мелькнул человек, второй, третий… К ним полетели спасательные круги и концы тросов.

Троих удалось спасти, но последний, видимо, был тяжело ранен и не мог ухватиться за брошенный ему спасательный круг. Голова матроса то появлялась над поверхностью воды, то снова исчезала.

— Спасем и этого! — Карпов решительно сбросил с себя верхнюю одежду.— А ну, ближе к нему!

— Что вы хотите д-делать, товарищ майор?—встревожился Юрушкин.— Р-р-разрешите лучше мне! Я моложе и здоровее!

Карпов только сердито отмахнулся от Юрушкина: он напряженно смотрел за борт. Там совсем близко мелькнула голова матроса. Майор приготовился к прыжку.

— Куда вы? — тревожно крикнул один из матросов.

Но Карпов уже бросился в море. Нестерпимый холод охватил тело. «Только бы не закоченеть!» Он энергично заработал ногами и руками. Тонущий матрос был недалеко. Еще усилие, и Карпов около матроса. Он уже хотел схватить его, но обрушилась огромная волна и скрыла обоих. Когда Карпов вынырнул, матроса не было видно. Холод, будто стальным обручем, сковал мышцы.

Где-то совсем близко проревел катер. Кто-то неистово закричал. «А может, это ветер?..— В сознании росла тревога.— Человека не могу спасти!..» И опять слышны крики. Вот пролетело и упало рядом что-то круглое — спасательный круг!

Вершина высоты Гранитный линкор. На восточном ее скате прячется между железобетонных дотов, дзотов, острых голых скал извилистая полузакрытая траншея с проломами от снарядов и тяжелых мин.

Впереди, в четырех — пяти метрах от траншеи, ощетинились широкие ряды колючей проволоки. А за проволокой, под покровом снега — противопехотные мины. На проволоке висят пустые консервные банки, продырявленные пулями металлические тарелки, миски, между ними висячие мины, еще не разгаданные русскими матросами, и сигнальные ракеты. Всюду кажется безлюдно, мертво. Но нет! В траншеях пошевеливаются сугробики — под ними греются егеря.

У широких амбразур приплясывают закоченевшие наблюдатели. Они завидуют тем, которые греются под сугробами снега. Но наблюдение прерывать нельзя… «А вдруг опять «черные дьяволы»?..» От этих мыслей тощему изогнувшемуся вопросительным знаком ефрейтору делается еще холоднее, «Их даже смерть не останавливает! Вот сам видел! Кажется уже мертв, а гранату бросает! «За Родину!» — кричит. И зачем далась им эта родина: камни да пурга! — Он нахмурился.— Ну, а для чего эти камни мне, сыну продавца голландских кур, ефрейтору Эрне? Да пропади они пропадом! То ли дело на Западе… Лучшие рестораны, вино, женщины! Все было к нашим услугам! А эти за каждый свой камень готовы жизни лишиться! Глупые!» Эрне прислушался: как-то особенно тревожно, со свистом гремели на проволоке пустые банки. «Может быть, русские? Нет, пожалуй, ураган! — успокаивал он себя. Ему показалось, что впереди за камнем мелькнула чья-то тень.— Крадутся!.. Или показалось? О, господи, господи! Как тяжело!.. Хоть ты помоги мне избавиться от страха перед этой нечистой силой! За что я только страдаю здесь?.. Ну, у полковника Шредера, говорят, капиталы вложены в финский никель, у майора Таубе — какие-то денежные интересы в Северной Норвегии, генерал Фугель хочет быть хозяином русского Севера. Фюрер мечтает стать владыкой мира! Я же, простой продавец кур, хочу только жить!» Сильный порыв урагана закружил, завьюжил в траншее мелкий снег. Страшно задребезжали на проволоке банки. И вдруг мелькнула тень. Послышались глухие разрывы, за ними молочным фонтаном взвились сигнальные ракеты.

— Русские!

— «Черные дьяволы»!

— Матросы! — закричали с перепугу наблюдатели.

Зашевелились в траншее сугробики. Вылезли из-под них нагревшиеся солдаты, припали к амбразурам. Жмут дрожащие их пальцы на спусковые крючки автоматов, винтовок, пулеметов. Рвутся где-то внизу наспех брошенные гранаты. Задышали в темноте пулеметным огнем доты и дзоты. Глухо закрякали кругом разрывы тяжелых снарядов и мин. Гранитный настороженно ощетинился. Но через несколько минут все снова омертвело. Только еще больше кружила метель и тревожнее гремели на проволоке пустые жестянки. «Не одному мне, и другим показалось,— оправдывал свой страх Эрне.— Думали, матросы, а это ветер взорвал мину на проволоке и дал сигнал! — от сильного нервного напряжения Эрне стал одолевать сон.— Пятая тревога за сегодняшнюю ночь. И все напрасно… Ух тяжело!..»

Несмотря на позднее время, полковнику Шредеру не спалось. Он ворочался с боку на бок на походном жестком матраце. В печи жарко горят дрова. В добротной землянке тепло и душно. В соседней комнате затяжно с присвистом храпит ефрейтор Курт — неразлучный вестовой полковника. Шредер посмотрел на часы — четвертый час. Он поднялся, долго ходил из угла в угол. Почему-то нудно щемило сердце. Неужели перед бедой?

Снаружи бушевала вьюга. Вот он, русский Север. Это, господин Роммель, не прогулки совершать против англичан и американцев в Египте. Здесь русский ад!

Полковник выкурил сигару, другую — не помогло. Пробовал читать Мольтке, как он часто делал, когда хотел уснуть, и это не помогло.

Он разбудил Курта, приказал ему немедленно вызвать майора Таубе и, задумавшись, стал быстро одеваться.

«Подозрительная ночь…»

Кто-то осторожно постучал в дверь.

— Войдите!

Вошел высокий, собранный, подтянутый майор Таубе…

— Что с вами, господин майор? — насмешливо спросил Шредер.

— Страшно на вершине, господин полковник!

— Опять русские?

— Хуже — буря!

— Ах, буря…

— Невероятная!

— И вам холодно, господин майор?

— Мне — нет, солдаты замерзают!

— Это хорошо — выносливее будут!

Полковник нетерпеливо прошелся по землянке.

— У вас на правый фланг дополнительные патрули высланы?

— Высланы, господин полковник. Только зачем они сегодня нужны? В такой шторм через наш залив даже не всякая птица решится лететь!

Полковник закурил и строго посмотрел на майора.

— Разные птицы бывают! Есть орлы, но существуют и мокрые курицы.

— Сегодня и орлы не выдержат! — сказал Таубе.

Шредер бросил в пепельницу недокуренную сигару:

— Приказываю немедленно в четыре раза усилить охрану побережья на вашем участке. Не только русские, чтобы чайка не могла с того берега проникнуть в наш тыл!

Командир отряда катеров Чуприн упрямо вглядывался в непроглядную тьму. «По времени уже должен быть берег врага, а его не видно. Что это значит? Неужели ошиблись курсом? Не может быть!»

Чуприн только что доложил по радио о катастрофе с катером номер пять. Генерал приказал Карпова вернуть и отправить в госпиталь.

Чуприн то и дело смотрел на часы: стрелки на циферблате показывали ровно четыре. Суденышки по-прежнему швыряло, как пробки. Даже бывалые матросы на этот раз лежали плашмя — выворачивало все нутро.

— Берег! — сдержанно сказал Чуприн.

Углов решительно поднялся, чтобы дать команду приготовиться. Но матросы уже были готовы — они давно ждали сигнала.

Угрюмый, чужой берег недружелюбно бурлил. Грозные, похожие на падающие скалы гребни ревущих волн то обрушивались на каменистый крутой берег, то с глухим рычанием откатывались обратно. Высадить десант в этом месте невозможно.

Три катера вырвались вперед и, обогнув Черную скалу, быстро скрылись в темноте. Удачно миновали Черную скалу и другие катера.

Место высадки было уже близко. Чужой берег молчал. Из темноты вырастали мрачные очертания сказочных скал. Вытянув катера в кильватерный строй, Чуприн вошел в узкий проливчик. Благополучно проскочив его, отряд попал в спрятанную между скал небольшую бухточку Безымянную. Здесь было спокойнее, но не безопаснее.

— Если противник обнаружит, то мы, как в мышеловке: ни один катер не выйдет отсюда! —предупредил Чуприн.

— Нам бы только за берег ухватиться! — нетерпеливо вглядывался в чужой берег Углов.— И людей сухими высадить…

У двух скал высадившиеся на берег матросы ухитрились соорудить из резиновых лодок и брезентов специальные мостики для приема десанта. Юрушкин волновался: первый экзамен.

Все пока шло нормально. Лейтенант мало говорил, но каждое четко сказанное им слово или выразительный жест были законом для матросов. Они стремительно превращали его приказания в действия.

— Товарищ лейтенант! — вдруг вырос перед ним Камушко.— Нами замечен вражеский патруль! — доложил он, вытянувшись.

— Где?

— Слева. В трехстах метрах отсюда,— Камушко чуть улыбнулся.— Не заметили нас… В пяти метрах прошли…

— Сколько их?

— Не сумели сосчитать, товарищ лейтенант…

— Разведчик обязан уметь считать в любую видимость! — строго бросил лейтенант.— Следите за врагом, в бой не ввязывайтесь.— Юрушкин прислушался: ветер доносил глухой шум приближавшихся моторов.

Скоро началась высадка десанта. Люди прыгали в резиновые лодки, а с них на берег. Некоторые срывались и падали в ледяную воду. Один из неосторожных матросов так и не вынырнул, утонул. Бултыхнулся в море вместе с рацией Амас, его быстро подхватил и вытащил Сибиряк. Буря не унималась. Мороз крепчал. Одежда на вылезавших из воды мгновенно замерзала. Сушиться было негде и некогда. В любую минуту мог появиться противник.

Капитан был уже на берегу. Он отдавал четкие, скупые приказания командирам взводов. «Только бы Шредер не пронюхал,— беспокоился он.— Нужен «язык»!»

К бухточке Безымянной, с трудом преодолевая глубокие сугробы и встречный ветер, медленно идут три шредеровских солдата — патруль.

— Только сумасшедший может думать, что какой-нибудь идиот осмелится высадиться в такой ураган на наш берег,— ворчит идущий сзади солдат,— Русские не такие безумцы!

— Стоит ли идти дальше? — громко, чтобы перекричать вой ветра, спрашивает средний.— Спрячемся лучше за камни, там не так холодно.

— Это не положено! Майор Таубе сказал, что сам проверит наш патруль! — кричит идущий впереди ефрейтор.

— Знаю я майора Таубе! В Африке вместе воевали… Тепло любит! — возражает задний.— В такую бурю он и носа не высунет! Соседи наши, унтер Фаберман и его рыцари, вырыли в снегу у подножья Черной скалы яму и сидят там спокойно! Молодцы!

— Нам так нельзя! Русские всегда появляются там, где их не ждешь. Если мы их не укараулим, тогда пропали… «Стальной» головы нам снимет!

— Дальше пойдем — заблудимся, и тогда капут! — с горечью кричит солдат.— Провалиться бы этому Северу! И кому только он нужен?!

— Самим хозяевам его — большевикам! — бросает ефрейтор.— Поэтому они за каждый камень готовы из нас кишки вымотать!

— Русские дерутся за свой камень, а мы мучаемся за чужой!

— Если фюрер приказал, значит, не чужой! — уже сердито оборвал его ефрейтор.

Солдаты вдруг, как по команде, вскинули автоматы.

— Что это? — тревожно вглядываясь в берег, спросил ефрейтор.— Будто там тень мелькнула…

— Мне тоже показалось,— насторожился средний.— Ясно слышал чужой говор!

— Ветер это,— успокоил задний. — Слышите, как морем ворочает!

— Может, и ветер! — согласился средний.— Только надо автомат наготове держать!

— Смотрите! — и ефрейтор торопливо вынул из чехла ракетницу.

В двух шагах ясно виднелись чьи-то следы.

— Кто же ходил здесь?

— Кроме нас, в такую пургу никто не мог ходить. Значит…

— Следы свежие…— встревоженно переговаривались солдаты.

Еще след! — прошептал кто-то из них.— А вон еще…

Сильный порыв ветра вдруг закружил солдат,— и следы сразу исчезли. Снежная холодная пыль запорошила глаза.

— Генке! — громко крикнул ефрейтор.— Быстро беги и доложи обо всем лейтенанту!

Солдаты, прижавшись друг к другу, пытались устоять на месте — рядом темнел обрыв в бушующее море. Страшно!.. Руки коченеют. Дрожь пробирает тело. Вот порыв вихря ослаб и… кровь остановилась в жилах!.. Перед окостеневшими от страха солдатами выросли три огромные, во всем белом фантастические фигуры.

— Хенде хох! — подскочив вплотную к солдатам, повелительно крикнула одна из них. То был Семен Сибиряк.

— «Черные дьяволы»! — сумасшедше заревел єфрейтор и поднял ракетницу. Леонид Ерохин сильным ударом кулака сбил его с ног. Из-под ефрейтора грохнул глухой выстрел. Упавшая рядом ракета волчком завертелась по снегу. Разгоревшись, она могла стать сигналом для врагов. Федор Егоров упал на нее и глубоко вдавил в снег.

— Так будет лучше для нас! — засыпая ракету снегом, кричал он.— Рот им еще заткнуть, чтобы орать не могли!

— Куда им теперь орать! — обыскивая пленных, засмеялся Ерохин.— И не пикнут!..

Высадка десанта закончена. Капитан боялся за матросов, побывавших в воде: они могли выйти из строя. Он приказал старшине выделить всех промокших матросов в отдельную группу, чтобы они могли обсушиться.

Семен Сибиряк привел первых пленных. Капитан был доволен.

Теперь он яснее видел, что нужно делать, «Главное, не потревожить врага. Без выстрела, скрытно ворваться на высоту, а там — попробуйте возьмите нас!» Углов содрал с лица ледяную корку. Освободил от ледышек ресницы. Несмотря на сильный холод, тело горело. Капитан дал строгое указание командирам взводов: осторожно, ничем не обнаруживая себя, обходить вражеские посты, землянки, избегать стычек с противником, отдельных солдат без шума ликвидировать, нарушать связь. В первую очередь ликвидировать действующие на пути следования патрульные группы.

— Помните, что полковник Шредер никогда не спит! Надо перехитрить его! И если мы преждевременно обнаружим себя, то весь наш план рухнет и нам живым отсюда не выбраться! — предупреждал капитан.

Мелкими группами, преодолевая снежную бурю, глубокие сугробы и крутые скалы, отряд неслышно продвигался к вершине. Трудно было ориентироваться: в пяти шагах ничего не было видно; шли, как на Угрюмом, по протянутым к вершине вражеским телефонным проводам. Временами, когда на мгновение стихал порыв ветра, впереди проступали темные контуры утесов Гранитного линкора.

— Вот она, цель-то наша, рядышком! — шептал Ерохин, первым взбираясь на крутой гранитный обрыв.

Схватив протянутую Ерохиным руку, Семен тоже быстро вскарабкался на крутой камень и помог Егорову.

Пробирались они осторожно, больше всего молча, а если и переговаривались, то шепотом.

— Как там наши? — спросил Ерохин у Сибиряка, только что отводившего к Углову унтера Фабермана.

— Порядок.

Чуть передохнув, матросы осторожно, почти на ощупь, стали пробираться дальше. Сибиряк вдруг остановился и поднял руку. Ему показалось, будто впереди кто-то есть. Теперь все трое отчетливо слышали голоса. Матросы залегли. Сибиряк приготовил гранаты. «Если обнаружат, то надо уничтожить их!» Вот уже видно сквозь взвихренный снег силуэты людей. «Один, два, три,— считает Семен,— четыре, пять… десять.» Ерохину хочется подняться и броситься на противника. Но это может испортить все дело и погубить товарищей. «Потерпи, Леня»,— убеждал он сам себя.

Одна из групп остановилась в трех — четырех метрах. Вражеские солдаты о чем-то оживленно переговаривались. «Неужели они нас заметили? — Сибиряк вскинул автомат.— Не зевай, Семен… стреляй! — назойливо лезет в голову.— Нет, обожду еще!»

Солдаты, с минуту поговорив, пошли дальше.

— Ох, пронесло-таки! — поднимаясь, облегченно вздохнул Сибиряк.

— Еще минута — и я бы метнул в них гранату! — растирая замерзшие пальцы, сознался Ерохин.

Семен Сибиряк был старшим разведывательной группы. Он поручил Егорову обойти только что виденную вражескую группу и предупредить командира отряда. «Может быть, Шредер уже знает о нашем десанте и теперь поднял всех на ноги»,— беспокоился Семен. Быстро спускаясь куда-то вниз, они заметили среди камней скачущего от холода часового, спрятались за ближайший камень и стали придумывать план захвата его. «Если уж действовать, то наверняка! — часто говорил Сибиряк.— Поэтому перво-наперво все проверь, продумай, взвесь, а там уж дерзай без ошибки!» Здесь медлить было некогда. Часовой кутался в тяжелый овчинный тулуп и притопывал ногами. «Ишь, на тело тулуп натянул, а ноги чуть ли не голые! В одних ботиночках,— придирчиво осматривал солдата Ерохин.— Раз тулуп на часового надели, значит, что-то важное сторожит! — Леонид затаил дыхание.— А может, самого «Стального»? Вот это был бы случай».

Лежат, притаились за камнем матросы. Словно навечно к нему примерзли. Часовой идет прямо на них. «Не упусти, Сеня!» Вот уже осталось два шага. «Осторожней дерзай, Леня!» И не успел, очевидно, солдат про родную маму вспомнить, как лежал уже на снегу с заткнутым тряпкой ртом и крепко скрученными назад руками.

Часового отвели к Углову. Матросы пошли дальше.

Ерохин был как на иголках: в нескольких шагах от него находилась квартира самого Шредера.

— Сеня, дорогой, разреши, а?—умоляюще просит он Сибиряка.— Я с ним справлюсь!

— Нет, не разрешу, товарищ Ерохин! — строго шепчет Сибиряк.— Ты сам слышал, капитан запретил,— он поморщился.— У меня тоже руки чешутся! — непроизвольно вырвалось у Семена.— Нет, ни в коем случае!

— Это, если сорвется, будет плохо. А я уверен в успехе — отруби голову! Я шапку и тулуп ихний надену, этаким заядлым фрицем к нему ввалюсь.

— Все наше дело пойдет кувырком! Ведь кроме Шредера, у них других офицеров, как нерезаных собак! — убеждал друга Сибиряк.— А сил у нас, сам знаешь, с гулькин нос! Главное, вершину захватить! Шредер от нас не уйдет…

Ерохин насупился, помрачнел.

— Так не разрешишь? Не как старшего, как друга прошу.

— Нет, и не проси! — отрезал Сибиряк и ускорил шаг.

…Всем группам удалось незамеченными просочиться в седловину, находившуюся у самой вершины. Теперь отряд готовился неожиданным ударом сбросить врага. Задача была трудная.

Вершину охранял отлично вооруженный гарнизон, во много раз превосходящий численностью североморцев. Но капитан Углов верил в силу и смелость своих матросов. Он рассчитывал также на пургу и на внезапность.

Разгоряченные стремительным движением североморцы стремились вперед, особенно теперь, когда заветная высота была рядом.

— Чего медлим? — недовольно перешептывались они.

— Передохнем малость.

— Атаковать надо!

Донесения Сибиряка тревожили командира: на южных скатах высоты замечено быстрое перемещение мелких групп противника. «Кажется, Шредер очухался и приводит гарнизон укрепрайона в боевую готовность!»

Углов на минуту включил карманный фонарик и заглянул в карту: седловина, в которой сосредоточился отряд, находилась между штабом Шредера и вершиной. До вершины оставалось не более четырехсот метров — крутой подъем по гранитным нагромождениям. Справа высота, постепенно снижаясь, тянулась вплоть до залива грядой скалистых зубцов. Слева — отвесно обрывалась, и сгусток слившихся на карте горизонталей предупреждал, что человек не может одолеть этой крутизны.

На юго-восточном крутом скате, обращенном к Угрюмому, прятались между скал замурованные в железобетон шредеровские линии обороны. Головой и сердцем этой обороны была вершина Гранитного линкора — естественная крепость, которая оборонялась усиленным батальоном отборных егерей. Углов готовил удар в самое сердце врага.

— Не дать противнику опомниться! — оторвавшись от карты, сказал он.— Вам, товарищ Юрушкин,— негромко обратился Углов к лейтенанту,— с группой бойцов обойти вершину справа, отрезать ее гарнизон от правофланговых частей и неожиданно ударить врага в открытый правый фланг.

— Ясно, товарищ командир! — четко повторив слова приказа, уверенно бросил Юрушкин.— Будет выполнено!

— Вам,— капитан посмотрел на рослого старшего лейтенанта, сидевшего около Юрушкина,— обойти вершину слева около кромки пропасти и спуститься на восточный скат. Без шума уничтожить огневые точки и ударить с левого фланга.

— Есть.

— Я с основными силами буду наступать отсюда в тыл врагу.— Углов позвал к себе старшину.— Вам с группой в десять человек заняться освободившимися землянками и другим трофейным хозяйством.

Перед началом атаки командир отряда подошел к Ерохину.

— Прямо, в направлении того камня, спрятанная непогодой скала — главная башня Гранитного линкора,— сказал он.

— Знаю, товарищ командир,— ответил Ерохин.

— Флаг для Гранитного при себе?

— Так точно, товарищ командир!

— Приказываю водрузить его на вершине!

— Есть водрузить флаг на вершине Гранитного линкора! — торжественно повторил матрос приказ командира,— Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Отряд североморцев бесшумно с трех сторон пошел на штурм Гранитного линкора.

Полковник Шредер лично проверял караульную службу гарнизона. На левом фланге у Черной скалы и Подводных утесов исчезли две патрульные группы. Посланные на розыски четыре солдата во главе с лейтенантом тоже как в воду канули.

Полковник, не раздеваясь, опустился на стул. Облокотившись на стол, он положил гладко выбритый подбородок на сжатые кулаки. Позвонил. Начальник штаба доложил, что посланные в район Черной скалы связисты до сих пор не вернулись. Направленные туда же усиленные группы разведчиков пока ничего не обнаружили. «В такую бурю не только люди, сами боги заблудиться могут! — пробовал успокаивать себя Шредер.— Однако… Сразу столько людей за три — четыре часа! Необходимо немедленно объявить тревогу по гарнизону».

Зазвонил телефон. Полковник взял трубку. Еще новость: исчез часовой, стоявший у штаб-квартиры. Шредер поднялся. Губы его искривились.

— У меня под носом пропал часовой?! Так, пожалуй, и я могу исчезнуть!—он хотел приказать начальнику штаба немедленно привести в боевую готовность гарнизон, но связь прервалась. Не работала линия связи и с вершиной Гранитного линкора. Шредер послал связного за начальником штаба и, как попавший в волчью яму зверь, заметался по землянке. Через минуту по радио начальник связи доложил, что кто-то перерезал все телефонные провода.

— Объявить тревогу! — приказал полковник и вынул из кобуры пистолет. «Это Углов — узнаю его росчерк!» Широко открылась дверь. В землянку вошел Курт, и Шредеру послышалось невероятное…

— Будто русское «ура»?! — растирая виски, спросил он не то себя, не то связного.

— Нет, господин полковник, это буря! — ответил Курт.

— Страшная буря! — со стоном вырвалось у Шредера.

В помещение, не постучавшись, ворвался подвижный, с моложавым круглым лицом начальник штаба подполковник Гецке. По его сбитой на затылок меховой шапке, по быстро моргающим, обледеневшим ресницам Шредер предположил недоброе.

— Хайль Гитлер! — торопливо метнул вверх руку Гецке.

— Хайль! — раздраженно буркнул Шредер.

В помещении на секунду установилась тишина. Полковник ждал сообщения, а начальник штаба, словно приколотый намертво острым, уничтожающим взглядом коменданта, не мог выговорить ни слова.

— Слушаю! — не выдержал Шредер.

— Беда!—вырвалось у Гецке.— Ужасная!

— В чем дело? — полковник вплотную подошел к Гецке.

— «Черные дьяволы» на вершине Гранитного!

Казалось, ни один мускул не дрогнул на сухом, изъеденном морщинами лице Шредера. С минуту он стоял неподвижно, будто ничего не случилось, вынул из кармана портсигар, раскрыл, спокойно взял сигарету и долго мял ее между пальцев.

— Связь! — вдруг рявкнул он. — Немедленно восстановить связь! — Комендант сжал меховой борт шинели Гецке.— Или всех, в первую очередь вас…

Первым без особого шума ворвался в извилистый полузакрытый окоп Ерохин. За ним — Сибиряк и Егоров. Лучи их фонариков скользнули по заснеженной траншее.

Ослепленные ярким светом вражеские наблюдатели заволновались. Они, очевидно, думали, что сам полковник Шредер пожаловал к ним проверить боевую готовность. Но вот заговорили автоматы североморцев. И в страхе заметались по окопу люди. Взметнулись от неожиданного шума бесчисленные сугробики. Выскочив из-под них, полусонные солдаты, почуяв гибель, с перепугу застрочили куда попало из автоматов.

— Русские!

— «Черные дьяволы»! — закричали они.

Свирепел, вьюжил по окопу ветер, выл по-волчьи, свистел соловьем-разбойником по амбразурам.

Смерть кружилась по окопу. А еще страшнее было русское «ура!». Оно слышалось в окопе, за окопом, в соседних дотах, в землянках. Оно вместе с бурей росло, ширилось среди угрюмых завьюженных скал.

Застигнутый врасплох враг метался. Некоторые солдаты пустились наутек, многие замертво упали. А некоторые так и не вылезли из-под снега, притаились — ждали удобного момента.

Бежит по безлюдной траншее Семен Сибиряк, торопится на помощь товарищам, попавшим в беду, и вдруг, словно из-под земли, выросли перед ним два солдата. Не успел Семен вскинуть автомат, как они схватили его, дохнули спиртным перегаром в лицо. Семен, собрав всю силу, рванулся из рук врагов, стряхнул их с себя, размозжил одному автоматом голову, но солдат стало уже четверо. Они схватили Семена за горло, нечем стало дышать. Он попробовал снова рывком сбросить их с себя, но не смог. Руки были скручены назад, и еще сильнее стиснуто горло. Силы слабели. Сильные ноги Семена на этот раз дрогнули. Он упал в снег. «Теперь все!»—мелькнуло в голове, и вдруг рядом раздалась автоматная очередь. Скрученные руки и сдавленное горло Семена стали свободными. Сибиряк вскочил. Перед ним стоял капитан Углов.

— Спасибо! — радостно вырвалось у Семена.

— Товарищ командир, опасность! — крикнул ворвавшийся в траншею чубатый матрос.

— Откуда?

— Со стороны штаб-квартиры полковника Шредера. Чуть не бегом продвигаются сюда егеря.

— Поздновато опомнился господин Шредер,— закладывая в автомат новый диск, засмеялся капитан.— Ну что ж? Встретим…

Бой нарастал. Окружив вершину высоты и расположив в местах возможного появления противника надежные заслоны, все группы угловского отряда теснили остатки вражеского батальона к центральной скале — самой высокой точке Гранитного линкора.

Разрозненные группы егерей пытались любой ценой удержать скалу. Но время было потеряно. «Черные дьяволы» появлялись всюду. Кругом творилось что-то невероятное. Трудно разобрать в темень, в пургу, где свои, где чужие. Определяли друг друга по выкрикам. Беспорядочно трещали пулеметы, взметывали рыхлый снег разрывы гранат. Вихрем проносились люди. Барахтались в сугробах.

Кружилась вьюга, выла, подхватывала взрыхленный снег, колюче хлестала им в лица, забивала глаза, не давала дышать, сбивала с ног.

Лейтенант Юрушкин с группой матросов уже совсем близко подошел к центральной скале.

Однако здесь пришлось остановиться, укрыться за камни.

— Товарищ лейтенант!—сообщил Юрушкину Камушко.— На центральном… у кромки обрыва на высоте тридцать — сорок метров обнаружен одноамбразурный дот,— матрос перевел дыхание.— Ды… он по нас хлещет! А ниже, почти у подножья, за пятьдесят шагов отсюда — двухамбразурный! — Камушко замолк: рядом полыхнула о камень пулеметная очередь. Брызнули в разгоряченное лицо лейтенанта мелкие камушки.

— У-у-у, ч-черт! — пряча голову в снег, выругался Юрушкин.— Откуда это?

— Ды тот самый, товарищ лейтенант, нижний! — возбужденно сказал Камушко.— Видите? Еще вспышки! — и опять ударила рядом очередь.

— Вижу! — Юрушкин тронул за плечо сидевшего рядом низкорослого, с обожженным лицом командира взвода,— 3-засекли?

— Так точно, товарищ командир!

— Т-теперь смотрите правее, в ста м-метрах от нижнего дота, по донесению разведки, засело до п-полувзвода егерей,— голос Юрушкина зазвучал твердо.— Они будут м-мешать захвату вершины. Обойдите с-справа, уничтожьте их! И немедленно на с-соединение с-со мной — к отвесной части центральной скалы.

— У меня двадцать человек,— робко пояснил командир взвода,— не осилю…

— И этого м-много! — еще строже бросил лейтенант.— П-пять человек отправьте на у-усиление левофлангового заслона!

Поставив боевую задачу командиру другой группы — подойти к дотам слева, Юрушкин с десятью матросами, укрываясь от огня, быстро пополз дальше. Ему хотелось первым ворваться на центральную скалу.

На обрывистом краю площадки, на которой находился дот, он остановился, прислушался: справа и слева сквозь пургу просвечивались вспышки выстрелов и слышались глухие разрывы гранат.

«Мои действуют!» — лейтенант перевел дыхание, огляделся; ближний дот вел огонь по первой его группе.

— Товарищ лейтенант! — не то с радостью, не то с задором сказал Камушко.— Разрешите мне его?

Юрушкин удивленно посмотрел на матроса: «Так вот вы какие!»

— Разрешаю! — коротко сказал он.— Вот вам еще и моя противотанковая граната!

Ружейные вспышки и разрывы гранат слышались ближе. В заснеженном небе то и дело полыхали их бледноватые отблески.

Юрушкину с девятью матросами удалось подобраться вплотную к отвесной,части центральной скалы. Лейтенант точно выполнил приказ командира.

Теперь, как только Камушко успокоит нижний дот, лейтенант дождется левофланговую группу и начнет последний штурм вершины Гранитного. Он успешно сделает это!

«Однако почему их до сих пор нет?—забеспокоился он.— И Камушко пропал!»

Нижний дот по-прежнему бил в ту сторону, откуда ожидалась левофланговая группа.

А сорока метрами выше, над самой головой, не унимался одноамбразурный дот. «В логово зверя влезли!» Где-то рядом затрещал автомат, близко просвистели пули. Лейтенант насторожился. Притихли и матросы.

— А может, наши? — усомнился кто-то.

— Отсюда наши не могут…

— Справа тоже! — сообщил Гудков,— Смотрите, много их!

Юрушкин нервно взялся за автомат. Сердце тревожно колотилось. В ушах появился звон. «Кажется, тут нам конец! — подумал он и вдруг сплюнул.— Что это? Трусость? Отставить трусость!»

Справа и слева, уже совсем близко, торопливо, зигзагами двигались темные фигурки.

— Окружают! — сдавленно вырвалось у молодого, сидевшего за круглым камнем матроса.

Обстановка складывалась не в пользу североморцев. Юрушкин это хорошо понимал. Егерей было в пять— шесть раз больше. Ожидаемая левофланговая группа где-то застряла. Нижний дот продолжал вести сильный огонь. Значит, Камушко погиб! Не выполнил задачи!

Расположив матросов для обороны, Юрушкин ждал удобного момента, чтобы открыть огонь. Матросы нетерпеливо ерзали на своих местах. Их пальцы непослушно льнули к спусковым крючкам автомата. То здесь, то там сквозь снежную пыль мелькали темные силуэты врагов.

— Стрелять надо! — не терпелось матросам.— По зубам им!

Вражеское полукольцо сжималось, а лейтенант медлил открывать огонь.

И вдруг в нижнем доте грохнул взрыв. Наконец-то!

Заметались, закружились вместе с пургой солдаты противника, попадали в снег.

Дот замолк. Егеря тоже замерли.

— Ура, ура! — не удержался кто-то из матросов.

Юрушкин свирепо рванул к себе кричавшего.

— Молчать! — и, выждав, когда противник снова поднялся, скомандовал:

— Огонь!

Огонь десяти автоматов обрушился на егерей. Но егеря не останавливались: укрываясь за камнями, они упрямо сжимали полукольцо окружения. Положение матросов ухудшалось: они были прижаты к стене, патроны и гранаты были на исходе, помощь не приходила.

— Ударить по ним! Прорвемся! — горячились матросы.— Ух, мать честна! Все равно умирать!

— Головы оторвем от камней — перестреляют!— бросил Гудков.

— Держаться будем!—строго сказал лейтенант.

Он видел, что выйти из окружения некуда: с трех сторон егеря, позади — гранитная стена, выше — вражеский дот, вокруг, рикошетируя от гранитной стены, свистели пули.

Стиснув в руках автоматы и уткнувшись в снег, лежали два матроса, третий, не выпуская оружия, глухо стонал.

Теперь семеро сдерживали натиск егерей.

— Хенде хох! — вдруг выросли в пяти шагах от Юрушкина четыре чужих фигуры. Лейтенант с виртуозной быстротой вскинул автомат, ударила свинцовая очередь, и трое из четырех остались лежать на свежем снегу.

…Матрос Камушко хотел как можно быстрее пробраться к лейтенанту Юрушкину и доложить ему о выполнении приказа, но на его пути выросли вражеские автоматчики. Он повернул обратно, автоматчики были и позади, и по бокам.

«Как быть? — лихорадочно думал матрос.— Не попадать же живым в лапы врага? Нет, я должен помочь товарищам… Предупредить капитана!» Камушко вошел во внутрь дота, включил фонарик: у пулеметов лежали уничтоженные им расчеты. Лицо матроса оживилось.

Он быстро стащил с рослого унтера маскхалат и надел: так к своим легче добраться! Прихватив еще вражеский автомат, Камушко направился к выходу и… остановился: за дверью слышались незнакомые голоса.

Камушко схватил гранату, приготовив ее к броску, упал между пулеметчиками, притворился мертвым.

Дверь широко распахнулась, по доту забегали лучи карманных фонариков. Подавленные тяжелым зрелищем, егеря молчали. Один из них подошел к Камушко.

«Ну, конец! — заколотилось у матроса сердце.— Брошу ему в нош гранату, и все!» — он уже решился на это, но стоявший около солдат отошел в сторону.

Постояв еще минуту, егеря вышли.

Выбравшись из дота, Камушко смело двинулся в путь. «Ды они меня за своего признали,— он озорно выбросил вперед руку.— Хайль Гитлер! — прорепетировал для всякого случая.— Хай ему ни дна ни покрышки!» — и брезгливо сплюнул.

Пристроившись к солдатам противника, он ближе подобрался к скале. Положение товарищей было нерадостным. «Наши долго не продержатся!»

Благополучно миновав опасный участок, он очутился у невысокого обрыва. Посмотрев вниз, отдышался, постоял с минуту: «Кажется, никого»— и прыгнул в снежный сугроб. Тут случилось непонятное: из сугроба выросли заснеженные человеческие фигуры.

— Хайль Гитлер! — Камушко неуклюже выбросил руку вперед: свои, мол.

Широкоплечий детина с такой силой двинул его в грудь прикладом автомата, что из глаз Камушко, как из двухамбразурного дота, брызнули искры.

«А, не любите своего фюрера, гады!» — рассвирепел он и обрушил на голову детины приклад автомата. Противник не удержался на ногах. Тут на Камушко насел второй немец, он и его угостил кулаком в челюсть, третьего ударил ногой в живот.

— А, гады! Хенде хох! — торжествующе закричал он и уже хотел было резануть по врагам автоматной очередью, как чьи-то руки, словно стальные клещи, схватили его за шиворот да тряхнули так, что весь заряд из автомата выпорхнул неизвестно куда.

— Я тебе хохну! — вдруг услышал Камушко над самым ухом. — Один против десяти да еще «хох» орешь!

— Ух и сильнущий фриц! — скручивая назад руки Камушко, сказал кто-то.— Впервые такой попался!

— Очередью в него, гада!

— Капитану покажем!

— Леня Ерохин! Сеня! — вдруг, словно после кошмарного сна, радостно закричал Камушко.— Ды это же я, я! Не фриц, свой!

— Правда, свой! —выплюнув вместе с кровью выбитый зуб, крикнул Егоров.

Ерохин неодобрительно осматривал Камушко:

— Зачем же это ты, дорогой ученик, во фрицевскую робу обрядился?!

— Да потом, Леня, отвечу… Сейчас не до того… Лейтенанта Юрушкина выручать надо!

— Юрушкина? — помрачнел было Ерохин.— Выручим лейтенанта из беды!..— громко сказал он и подумал: «Расквитаюсь с ним после!»

Две группы морских пехотинцев: одна под командованием Сибиряка, другая — Ерохина, не задерживаясь, с двух сторон стали подкрадываться к егерям.

Все подступы к шести камням, за которыми укрылись матросы, были усеяны вражескими трупами.

Противник готовился к новой рукопашной, она могла быть последней для группы лейтенанта Юрушкина.

Глядя на подтянутого командира, оставшиеся в живых три матроса туже затянули ремни, застегнули полушубки на вое пуговицы.

— Умереть, так воинами! — сказал один из них, готовясь к последней схватке.

— Умирать не собираюсь! — закладывая в автомат последнюю обойму, сердито прогудел Гудков.— Опять идут!

Огонь врага вдруг оборвался. Лейтенант настороженно сжал в руках автомат, матросы вынули ножи, приготовили последние гранаты.

Рука Юрушкина, сжимавшая автомат, задрожала. Вот уже враг в пяти шагах.

— Огонь! — сдавленно бросил Юрушкин.

Четыре автомата выпустили по врагу последние заряды.

— За Родину! — закричал Юрушкин.

— Ура, ура!—сжимая в руках ножи, подхватили трое.

Егеря на какой-то момент растерялись, заметались из стороны в сторону. Неожиданно с двух сторон по ним ударили новые группы матросов.

— Рус!..

— «Черные дьяволы»!..— выкрикивали солдаты противника и, отстреливаясь, быстро карабкались вверх к пологой части скалы.

Первым к Юрушкину подбежал Ерохин.

— Товарищ лейтенант, живы? — вырвалось у него.— Пугнули мы их! — посмотрев на подтянутого лейтенанта, смутился.— Простите!— стал торопливо заправляться.— Виноват!

— С-спасибо вам, т-товарищ Ерохин! — с трудом сдерживая какое-то новое чувство, сказал Юрушкин.— В-выручили нас из беды!

Успешно выполнив приказ командира, штурмовые группы североморцев сосредоточились вокруг центральной скалы. На северо-западных пологих ее скатах укрепились остатки разгромленного батальона противника. Несколько попыток Углова выбить врага из этой созданной природой крепости не привели к нужным результатам. А время шло…

Полковник Шредер, оправившись от неожиданного удара, готовил план уничтожения североморцев. Он накапливал силы на правом фланге.

Углов предвидел это и спешил покончить с остатками противника на Центральной. Много неприятностей доставлял матросам одноамбразурный дот, расположенный на юго-восточной, отвесной части скалы. Он вел губительный огонь по тылам правофлангового заслона, выставленного Юрушкиным. Этому заслону с фронта угрожали свежие силы егерей, с тыла — одноамбразурный дот.

— Как нож в спину! — докладывал Углову лейтенант.— В п-первую очередь надо разделаться с ним!

Взяв с собой Юрушкина и десять матросов, Углов подошел к месту, где только что оборонялся лейтенант.

— А что если повернуть этот нож в спину врага, засевшего на противоположной, пологой стороне скалы?—осматривая место расположения дота, сказал капитан.— И покончить с остатками шредеровского батальона!

— Не п-понимаю как, т-товарищ капитан! — удивился Юрушкин.— Ведь дот не повернешь и вражеских п-пулеметчиков не заставишь с-стрелять по своим?!

Капитан строго посмотрел на лейтенанта.

— Отсюда группа матросов влезет наверх.

— На огонь дота?

— Нет, под его прикрытием,— улыбнулся Углов.— Здесь скала крутая, почти отвесная — для пулемета мертвое пространство… Да и противник едва ли догадается, что мы полезем на него именно отсюда, под огонь пулемета!

— Заглушим дот, п-потом ударим с-сверху в тыл егерям,— подсказал Юрушкин.

— Правильно!

— Задача ясна, но влезут ли м-матросы по т-такой крутизне?

— Враг предполагает, что не влезут! — Углов ловко ухватился за острый выступ в скале, подтянулся и быстро вскарабкался на значительную высоту.— Я-то влезу, а вот вы…

— Влезем! — нетерпеливо сказал Ерохин.— Разрешите мне.

— Вам, товарищ Ерохин, я поручаю эту задачу! — сказал капитан.

— Разрешите выполнять?

— Как только заглушите дот, дайте сигнал ракетой. Выполняйте!

Скала была крутой, обледенелой. Малейшее неосторожное движение грозило гибелью. Но Ерохин быстро лез вверх, от него не отставал Сибиряк, другие взбирались осторожнее.

Над головами матросов без умолку трещал пулемет. Ерохин прошел уже полпути. Взбираться стало еще труднее, подъем сделался круче. Мешал мелкий снег, бивший в глаза, мешал злой, колючий мороз, обжигавший лицо и руки, мешал автомат и особенно железный лом, который капитан посоветовал взять с собой.

Вот уже, кажется, не за что зацепиться — гладкий обледенелый камень, чуть в стороне — еле заметная трещинка. Ерохин просунул в нее пальцы, подтянулся… И опять то же самое: немного выше неглубокая ямка, пальцами не удержаться… Он все же дотянулся до нее: руки освободить нельзя — вдавился в гранит подбородком. Невыносимо больно… «Сейчас сорвусь!» — мелькнуло в голове. Он собрал последние силы и повис над пропастью. Выброшенные кверху руки ухватились за удобный выступ. Ерохин выбрался на узенькую площадку, находившуюся под разгоряченным стволом пулемета. Влез туда и Сибиряк. Остальные где-то застряли. Матросы вслушивались и вглядывались в заснеженную темноту, но ничего не слышали и не видели. «Может, сорвались?» — беспокоился Ерохин. Медлить, ждать остальных было опасно.

Ерохин взялся за железный лом. Сибиряк предупреждающе тронул его за рукав: кто-то разговаривал. Оба, прижавшись к железобетонной стенке, приготовили автоматы.

Хлопнула дверь дота. Голоса заглохли. Не заглох только пулемет. Значит, противник их не обнаружил.

Надо скорее уничтожить пулемет. Это не так-то просто сделать: ствол пулемета спрятан глубоко в амбразуре, и лом оказался тут бессильным. Связка гранат тоже не могла помочь, от ее взрыва скорее погибли бы сами. Однако Ерохин и Сибиряк не унывали. Они еще раз пристально осмотрели дот: он был построен на узеньком выступе скалы. По бокам его темнели почти отвесные обрывы. Впереди, под амбразурой,— коротенькая, метровой ширины площадка. Она-то и стала сейчас для них удобным и опасным бастионом.

Ерохин предложил завалить амбразуру камнями. Сибиряк одобрил его замысел. И они, энергично орудуя ломом, взялись за дело. Вот над их головами прошуршали гранаты. Не задев матросов, они разорвались где-то внизу.

— Теперь, браток, смотреть в оба… Обнаружили нас! — Сибиряк вскинул автомат.— Работай, Леня, я прикрою!—он взял под прицел верхнюю часть дота — единственное место, откуда могли появиться егеря,— пусть только попробуют!

И враги стали пробовать: на вершину дота, размахивая гранатами, выскочили три солдата. Обратно ушел только один: двое, срезанные очередью автомата, скатились в обрыв.

— Это вам только запятая!—одобрительно глянул Ерохин на Сибиряка,— а точка будет потом! — и он, собрав всю силу, навалил на амбразуру здоровенный камень,— Закрой, дотик, глотик! — и пулемет заглох.

Хлопнула тяжелая дверь. Заглушая ветер, кричали егеря. Беспорядочно трещали их автоматы, пролетали над головами матросов гранаты, но они по-прежнему рвались где-то внизу. Североморцы были неуязвимы. Дот для них оказался надежной броней. А отвесные обрывы — непроходимой оградой. Враг понял это и прекратил бесполезный огонь. Вокруг дота воцарилось спокойствие, но ненадолго. Вот справа, у кромки обрыва, между камней мелькнули тени. Матросы забеспокоились: враги спускались по круче к видневшемуся там удобному выступу. С него можно было успешно расстрелять моряков,

— Хитро задумано! — озабоченно сказал Сибиряк.— Сюрприз нам готовят…

Обстановка для матросов стала опасной. Хуже не могло и быть. Впереди, за дотом, враг: сунешься туда — смерть. Сбоку — спешат к опасному выступу автоматчики: зазеваешься — смерть. Позади пропасть: одно неосторожное движение — и тоже смерть. Смертью угрожает и морозная вьюга.

— Четырем смертям не бывать!—сердито-растирая застывающие пальцы, бросил Ерохин.— На верхотуру дота — и ударить по ним!

— Скосят, как мы ихних! — мрачно возразил Сибиряк.— Другое придумать надо…

Сколько они ни думали, а придумать не могли. Время уходило. Вражеские автоматчики были уже около опасного выступа. Медлить нельзя.

— Начнем! — Ерохин приготовил гранату.

— Эх, сердешный, лучше уж мы нападем первыми! — не утерпел Сибиряк.

Гранаты дружно полетели за дот, за ними еще две. Вздыбились от взрывов столбы снега. Мелькнули на куполе дота фигуры матросов. Взвился за ними снег. Гулко хлестнули автоматные очереди. Но Ерохин и Сибиряк уже были внизу — лицом к лицу с врагом. Завязалась рукопашная схватка. Ерохин виртуозно орудовал ломом. Сибиряк — вырванным у одного из егерей штыком. Уже несколько вражеских солдат лежали на снегу. Силы были неравными. Вот из заснеженной мглы показалась новая группа солдат — подкрепление.

— А, ироды! — свирепел Ерохин.

— Круши их, сердешный! — ревел Сибиряк.— Умрем, так не зря!

Казалось, минуты жизни смельчаков были уже сочтены. Но что это? Егеря вдруг бросились прочь от приближавшейся группы солдат. У Ерохина от неожиданности чуть лом не выпал из рук.

— Наши! — радостно крикнул Сибиряк.

Это спешили на выручку отставшие на круче матросы.

Для объяснения не было времени. Егеря уходили. Североморцы устремились за ними.

Дав сигнал, как приказал командир, Ерохин на плечах удиравших егерей с тыла ворвался в расположение остатков разгромленного батальона. Навстречу Ерохину, ломая сопротивление противника, шел со своими воинами лейтенант Юрушкин.

Враг не выдержал удара. Вершина Гранитного оказалась в руках североморцев.

Ерохин первым влез на скалу. То, о чем он мечтал, совершилось: он на вершине! Ветер зло рвал его одежду, хлестал льдинками в лицо, срывая ушанку. Мороз обжигал нос, уши, сковывал дыхание. Но Леонид чувствовал себя, как на великом празднике. Он вонзил в трещину стальной лом ,и с затаенным дыханием прикрепил к нему трепетный кумачовый флаг.