Друзья и враги Анатолия Русакова. Георгий Тушкан

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава VII
ЗДРАВСТВУЙ, МОСКВА

1

Мы расстались в первой главе с Анатолием Русаковым, когда он, раздраженный сценой в дежурке на вокзале и озлобленный выходками Агнии Львовны Троицкой, вышел с нею и Ликой на шумную привокзальную площадь. Он помог им донести и уложить багаж в «Победу».

— Ах, как я вам благодарна…— виновато сказала Агния Львовна. — Садитесь, мы подвезем вас.

Анатолий буркнул «спасибо», простился и направился к метро.

— Так кто же оказался прав? — торжествующе воскликнула Лика, когда «Победа» тронулась.

— Ах, все это так неожиданно…— отозвалась мать. — Конечно, молодец! И все-таки — он не твоего круга. Такое прошлое… Подумать страшно!

Лика сердито отвернулась.

Анатолий вошел в метро. Радостное возбуждение снова овладело им. Он улыбнулся кассирше, улыбнулся девушке контролерше, отрывавшей билетики.

Москва!

Сколько раз, засыпая на своей койке в колонии, он мечтал, представляя свой первый день возвращения в родной город, в родной дом. Вот она — Москва! Жизнь кипучая и деятельная, озабоченная и веселая! Москва, вечно спешащая работать, строить, учиться, знать. И подумать только: он сам, по своей вине, чуть-чуть не потерял все это. Чуть было не свернул в грязный и темный тупик… Хорошо, что хоть вовремя вытащили, отмыли…

Улыбка на мгновение сошла с губ Анатолия, и он тяжело вздохнул.

На станции «Краснопресненская» Анатолии очнулся от своих дум и ринулся из вагона. Движение эскалатора показалось ему слишком медленным, и он помчался вверх огромными шагами через две ступеньки. Из метро он выбежал на освещенную солнцем небольшую площадь. Мелькали прохожие, автомашины, троллейбусы… По ту сторону улицы, за железной оградой и деревьями, виднелся пруд Зоологического парка, искрившийся солнечными зайчиками. На каменном островке стоял, как изваяние, розоватый пеликан с неподвижно распростертыми крыльями. По воде скользили лебеди. Басовито прожужжал над домами пассажирский самолет. Обычная картина августовского дня…

Анатолий зажмурил на мгновение глаза и открыл их. Нет, все это наяву, настоящее, с детства родное.

Остановка троллейбуса оказалась на старом месте, возле кинотеатра. На афише огромными буквами было напечатано: «Бродяга». Анатолий усмехнулся и вскочил в вагон. Троллейбус пополз по подъему вверх. Справа высились груды земли, обтесанные гранитные глыбы, виднелась каменная стена, а над ней, чуть отступив, высился, сверкая бесчисленными окнами, дом-гора — новый, еще не законченный высотный дом на площади Восстания. О нем Анатолий знал из писем матери и фотографий в «Огоньке». Через две-три минуты Анатолий вышел из троллейбуса у Скарятинского переулка.

— Вот эта улица, вот этот дом… с вывеской почты па нем, — тихонько пропел Анатолий, взбегая по лестнице на второй этаж. У высокой двери он нетерпеливо нажал кнопку два раза и прислушался. Тихо… А вдруг мать на работе? Ведь он не телеграфировал о дне приезда, хотел сюрпризом…

Внезапно дверь широко распахнулась.

— Сынок!

Мать обняла его у порога и заплакала, быстро целуя в щеки, нос, глаза.

Дядя Коля в темном морском кителе, поседевший, ставший как-то меньше ростом, гладил его по плечу, взял из рук чемодан и, заморгав глазами, хрипло скомандовал:

— Полный вперед!

В прихожей мать снова прильнула к сыну и зарыдала.

— Ну что ты, мамочка, что ты! — растерянно бормотал Анатолий. — Ну чего ты? Я же вернулся! — шептал он, целуя ее волосы.

Дяде наконец удалось, когда Ольга Петровна утирала платком мокрое от слез лицо, обнять племянника. Из приоткрытых дверей выглядывали соседи. Затем все трое двинулись в комнату.

Стол был празднично убран: белоснежная скатерть, цветы, графинчик с вишневой наливкой («Дядина специальность», — отметил Анатолий), закуски, блюдо с пирамидой маленьких румяных пирожков. Вкусно пахло свежеиспеченной сдобой. С детства волнующий запах праздничного дня… «Наверное, с грибами, и с рисом, и с яйцами, и с мясом», — улыбнувшись, подумал Анатолий и отвернулся, чтобы незаметно протереть уголок глаза. Справа в углу стояла знакомая ширма, загораживающая кровать, и казалось, говорила: «Здравствуй, здравствуй…»

У противоположной стены над стареньким пианино висит большой портрет отца в военной форме. Он снялся в сорок пятом, перед демобилизацией из армии, где командовал саперной ротой. Губы отца чуть улыбались, но глаза смотрели строго, прямо в глаза Анатолию.

На подоконнике зеленели колючие столетники, а между окнами — все тот же письменный стол отца, и над ним — фотокарточка Анатолия в полированной рамочке. А вот и старый знакомый — диван с высокой спинкой, и на полочке над спинкой пасутся все те же семь мраморных слоников.

— Мама, почему такой стол и пирожки, разве сегодня праздник? — спросил Анатолий.

Оказалось, что звонил из Харькова Иван Игнатьевич и предупредил о дне приезда Анатолия в Москву. Тут Ольга Петровна всплеснула руками и, кляня свою память, повела сына в ванную, «где уже давным-давно все ждет тебя».

Анатолий чуть не застонал от удовольствия, опускаясь в горячую воду. Наконец-то он дома! Да разве может почувствовать это так остро тот, кому не случалось терять и вновь находить родной дом!

В поезде Анатолий хотел есть, а сев за стол, взволнованный и счастливый, он вдруг потерял аппетит. Дядя предложил выпить за вернувшегося в «родную гавань». Мать спросила, что налить — водку или вишневку? По тону, каким был задан вопрос, Анатолий почувствовал тревогу матери: не набросится ли он на водку?

— Лучше выпьем немного дядиной наливочки, — предложил Анатолий, и лица стариков просияли.

Мать то и дело посматривала на сына и утирала платком глаза. Дядя рассказывал о своих охотничьих приключениях этой весной. Никто из троих не решался первым заговорить о самом больном и самом важном.

— А почему Майк не встречает меня? — спросил Анатолий у дяди. — Он жив?

— Жив, что ему сделается! На даче песик… Хорошее у нас с ним было поле в этом году. Но ты погоди, встречающие найдутся, — ответил дядя и поспешил в соседнюю комнату.

Он вынес оттуда шелковистого мраморного, в пятнах, щенка-курцхара и поставил его на пол. Щенок, косолапя невысокими ножками, прошелся по комнате.

Анатолий вскочил, радостно засмеялся, подхватил щенка на руки. К ошейнику песика была пришита картонка, на которой крупными буквами выведено:

«Майк II».

Анатолий бережно опустил Майка Второго и крепко обнял дядю. И молодой и старый с одинаковым пылом занялись песиком.

— Ты посмотри, уши-то, уши! — гремел дядя. — А лапы какие большие! Будет сильный пес. Золотая медаль— не меньше. А паспорт у него какой: предки — сплошные чемпионы! И поохотимся же мы с тобой!

Щенок, благосклонно приняв похвалы, возбужденный возгласами и ласками, стал носиться по комнате, а затем присел и, честно глядя в глаза Анатолию, сделал маленькую лужицу.

— Ничего, он всему мигом обучится, — восхищался Анатолий.

Дядя снова вышел в другую комнату, принес оттуда и вручил Анатолию подарки: три книги об охоте, старый бинокль и новый фотоаппарат «ФЭД». Анатолий приподнял дядю в воздух и так его прижал, что тот крякнул:

— Ну и здоров стал, черт!

2

Снова сели за стол.

— Недели две назад, — сказала Ольга Петровна, — заезжал Юра. Большой стал. Не узнать. Вынул анкету и спрашивает, где ты родился, сколько тебе лет и еще разные вопросы. Я на все вопросы ответила, а потом спрашиваю — зачем? А он: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей», и укатил! Чудной!

Анатолий стал расспрашивать о друзьях, знакомых, о новом высотном доме, о том, как бы попасть на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку…

Наконец, поглаживая примостившегося на коленях Майка Второго, он, помолчав, сказал:

— О том, как мне жилось в колонии, я вам писал. Теперь не нужно меня агитировать учиться. Все понял… Сам рвусь. Но сидеть на чьей-либо шее — не хочу.

— Да что ты, сынок! — укоризненно воскликнула мать. — Да я…

— Нет уж, лучше сразу все объяснить, — возразил Анатолий.

И он рассказал, что в колонии закончил девятый класс, а здесь поступит в десятый класс вечерней школы рабочей молодежи. Днем будет работать.

— Не спеши, — вмешался дядя. — Мы думали, что прежде всего — ученье. У меня персональная пенсия, мать твоя тоже теперь повысила квалификацию, экзамены даже сдала. Мы просим тебя — заканчивай десятилетку. А там дело покажет: или дальше учиться пойдешь, в институт какой, или работать начнешь.

— Я не малютка, чтобы на маминых и дядиных харчах сидеть. Руки-ноги есть, не инвалид, — упрямо повторил Анатолий.

— Мы же для тебя стараемся, чтобы ты на мель не сел, чтобы облегчить начало, — настаивал дядя.

— Знаю. Мать будет по три дежурства подряд брать, чтобы подработать, а ты, дядя, откажешься от походов по книжным магазинам… И все это для того, чтобы здоровенный балбес не переутомлялся. Нет! Буду работать днем, а учиться вечером. Закончу десятый класс, поступлю заочником в автомеханический институт.

— Или ты боишься, что после уроков нечем будет занять свободное время? — И дядины серые проницательные глаза с хитринкой уставились на юношу. — Учи иностранный язык: Дельная вещь, поверь моряку! Музыке учись, ведь ты умел на баяне…

— Ничего я не боюсь, — уже сердито сказал Анатолий. — Я буду работать и учиться. И точка! Про колонию я вам потом как-нибудь расскажу: там учат и уму-разуму и труду. Я там не только девять классов закончил, но выучился на слесаря пятого разряда и на шофера третьего класса.

Ольга Петровна вдруг всхлипнула, подошла к сыну и порывисто поцеловала его в голову. Лицо дяди расплылось в улыбке.

— Ну, брат, вот это действительно здорово! Вот это хорошо! Но все-таки учиться тебе надо — это прежде всего.

А счастливый Анатолий продолжал:

— В колонии мы и машины ремонтировали, и запчасти к машинам делали, премии получали. Я около трех тысяч с собой привез. Мотоцикл куплю. В колонии остались друзья. Надо будет посылки им послать…

— А кто они, эти твои друзья? — настороженно спросила мать.

— Активисты, конечно!

— Кто-кто? Какие активисты?

— Ну, надо там побыть, чтобы понять. Активист — это тот, кто понял свои ошибки, отвернулся от прошлого гнилья и доказал это делом. Словом, лучшие из ребят.

— И много в колонии у тебя друзей?

— Приятелей много, а друзей только трое…

— А кто они? Как попали туда?

Анатолий налил чай на блюдце и, шумно отхлебывая («совсем разучился прилично есть», — огорчилась мать), сказал:

— Есть у меня друг Влоо, то есть Володька Степин. Отца у него убили гитлеровцы, а у матери вторая группа инвалидности, ее фашисты в гестапо мучили. Умерла сестренка. Влоо, чтобы не умереть с голоду, крал картошку, консервы, шоколад, попал в шайку. Потом пришли наши, а шайка его не отпустила, заставляла красть уже при советской власти. Он слабохарактерный, пошел на это и вместе с шайкой попался. К нам в колонию он пришел полуграмотный, никого не слушал, ругался. А потом начал учиться, работать, да еще как! Стал активистом и помог мне против Франца. Мы подружились. Вот ему-то хочу отправить посылку.

— Пошлем! — горячо отозвалась Ольга Петровна. — А что это за Франц?

— Франц? — Анатолий нахмурился и покраснел. — Неприятно вспоминать. Был такой тип, я даже с ним, дурак, сначала дружил. Хотел он командовать нами, как атаман, и жить паразитом. «Бросай учиться и работать, государство и так нас обязано кормить. А кто не согласен, тому перо в бок…» Ну, кончилось это тем, что вошел он в шайку, сделали они ножи, запаслись железными болтами, видно, собрались крепко пошуметь. Мы, активисты, вовремя заметили. Франц на меня с ножом, а тут Володя — хвать его за руку… Потом еще Глеб. Родителей нет… Он у нас мировецкий поэт. Думаете, заливаю?

— Толя! — воскликнула мать.

— Ну ладно, ладно… ну, не вру. Его стихотворение недавно даже в комсомольской газете напечатали.

— Такой талантливый мальчик… Как же так? — Ольга Петровна поднесла платок к глазам. — Пошлем посылку всем. Я сама им письма напишу.

После завтрака дядя попрощался и направился к двери.

— А охота? — крикнул Анатолий, прижимая к груди щенка.

— Приезжай на дачу в субботу вечером или в воскресенье утром, пораньше. Большой добычи не обещаю, а побродить по лесу — побродим.

— Ну, пойдем к тебе, отдохни с дороги, — сказала мать.

Все как прежде в его комнате: та же кровать, тот же шкаф, коврик с оленем над кроватью. Все было давно знакомо, но все так волновало теперь. Справа на полке стояли все три тома «Графа Монте-Кристо». Анатолии усмехнулся, подмигнул старым приятелям: «Такие-то дета, брат Эдмон Дантес, благородный граф Монте-Кристо! Теперь и мы узнали, что такое коварство и клевета…»

Анатолий потянулся к баяну, который в чехле стоял на этажерке. Что же сыграть? Анатолий начал свою любимую — «Раскинулось море широко». Мать отвернулась, чтобы скрыть слезы: эту песню любил ее покойный муж.

Играя, Анатолий глядел на снимок, висевший на стене. Когда-то снимались всем классом… С фото на него смотрели большие глаза девочки в школьном платье. «Нина, как-то мы встретимся с тобой? Что ты думаешь обо мне?»

— Ты все же поспи, сынок, отдохни, — сказала мать, входя.

— Да я не устал.

— Это так кажется. Поспи! Ну, сделай это для меня. Спать не хотелось, но Анатолий разделся. Зеркало на столике отразило смуглое стройное тело. На левой руке у запястья красовалась татуировка — якорь, на бицепсе — инициалы «А. Р.» и две руки в рукопожатии. «Проклятая дурость! — с горечью подумал он. — Патриарх! Надо уничтожить эту гадость. Но как ее свести?»

В комнате, оклеенной зеленоватыми обоями, было совсем тихо. Анатолий закрыл глаза, потянулся так, что затрещало в суставах. Днем он не привык спать. Сон не приходил. Он лег, закинул руки за голову, закрыл глаза, и ему удивительно ясно представился невысокий, стройный пожилой человек с внимательными глазами — Иван Игнатьевич. «Что было бы, если бы не он? Что-то теперь поделывают ребята в колонии? К сегодняшнему дню Глеб с членами редколлегии — с „писательско-художественной командой“ — должен вывесить новую стенгазету. Надо будет написать им для следующего номера, обещал… Пойду завтра в Зоопарк, испробую новый фотоаппарат… Надо купить книжку по фотографии… Интересно, где помещается ближайшая вечерняя школа рабочей молодежи?.. Позвонит ли Лика? Я сам первый не буду звонить… Какая замечательная девушка!..»

***
В дверь постучались. Анатолий открыл глаза. Дверь приоткрылась, и показалась седая голова матери.

Точечка, ты говорил — спать не хочешь, а знаешь, сколько проспал? Уже скоро вечер!

Мать вошла в комнату и подала письмо. На конверте значилось:

БЕСКОНЕЧНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

НАША МЕТАГАЛАКТИКА. ГАЛАКТИКА.

НАША СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА.

ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ. МАТЕРИК ЕВРОПА.

СССР, РСФСР.

г. Москва, ул. Воровского, дом 29, кв. 41.

Гражданину Анатолию Владимировичу

Русакову

— Узнаю! Узнаю! — закричал Анатолий.

Это была первая весточка от московских друзей. Он разорвал конверт. Внутри оказался крошечный листок бумаги. Разборчиво, но очень мелко было написано:

Если хочешь услышать мой чудный голос, позвони Б 3-36-13.

Белый карлик.

— Юрка Кубышкин! Это ты!—Анатолий вскочил, в одну минуту оделся и, волнуясь, побежал к телефону.

Разговор был коротким: Юра помнит и по-прежнему любит Анатолия, и в этом он скоро убедится на деле. Сегодня и завтра Юра не сможет зайти, очень занят, работает за Москвой. Заедет утром в воскресенье. У него свой «Москвич». «А по телефону у нас с тобой ничего, кроме „ахов“ и „охов“, не получится, держу пари», — закончил он.

— Помню, ты с дедом своим ездил на охоту. И сейчас увлекаешься? — спросил Анатолий.

— И сейчас охочусь.

— Раз так — едем вместе в субботу вечером или утром в воскресенье на охоту. Дядя знает места. Принято?

Условились выехать в субботу вечером.

Анатолий повесил трубку, но долго еще стоял у телефона.

Первый звонок… И какой хороший!

В последние недели в колонии да и в дороге он долго раздумывал о том, какой-то будет встреча со старыми друзьями, с настоящими, с теми, с кем дружил еще до этого проклятого Хозяина. Простят ли они? Захотят ли продолжать дружбу? А вдруг начнут читать скучные нотации? А может быть, отвернутся, постыдятся водиться с отбывшим заключение. Но ведь он, Анатолий, полностью реабилитирован, признан невиновным! Это по суду. А по своей совести? Разве он не изменил друзьям ради Хозяина, Яшки Глухаря, Чумы? Да, он был еще мальчишкой, не разобрался, не понял… И все-таки мысли о предстоящих встречах вызывали робость и неуверенность.

И вот — звонок Юры… Ни намека!..

3

Был еще один близкий друг. Правда, они, бывало, ссорились. Но в каком бы оскорбительном тоне теперь ни начал говорить Коля Фатеев — он же Маленький маршал, — Анатолий заранее решил не обижаться. Надо восстановить старую дружбу.

В каждом классе есть свой любимчик-заводила, которому подражает большинство. И в каждом классе есть «совесть класса», ученик не слишком любимый, но уважаемый за прямоту и резкость суждений, даже когда они расходятся с неписаными законами школьной жизни. А «законы» эти велят подсказывать «утопающему» и «насолить» нелюбимому педагогу. Но Коля Фатеев не признавал этих правил и держался твердо против всего класса.

Отец Коли, танкист, погиб на войне. Сын гордился подвигом отца и мечтал стать военным, и не просто военным, а маршалом! Об этом он как-то рассказал Анатолию, а потом не раз просил его не разглашать тайну.

Из-за маленького роста и слабого здоровья Колю не приняли в Суворовское училище. Но мальчик решил добиться своего. Прежде всего надо закалить тело и выработать железную силу воли. Он так и сказал своей матери. Ее уговоры и слезы не поколебали будущего маршала. И чего только не делал Коля, втайне копируя детство Суворова! Он перечитал почти все о любимом полководце, сделал выписки из «Киропедии» Ксенофонта, из «Биографии великих людей» Плутарха и других книг.

Мальчик, раньше спавший на мягком диване, перебрался на ковер. Воспитывая волю, он, сладкоежка, отказался от сладостей. Вставал в шесть утра, ложился точно в «двадцать два ноль-ноль». После утренней зарядки обливался холодной водой и вздумал было перейти на спартанский режим питания — черные сухари, кипяток, каша «геркулес» без масла, — но мать не позволила. Строго, пунктуально выполнял он намеченный порядок дня. Мать вначале огорчалась, потом решила, что блажь сына скоро пройдет. Но так продолжалось и месяц, и второй, и год… Коля втянулся, привык к такому режиму и даже увлекся когда-то нелюбимым спортом. Всегда серьезный, даже хмурый, в очках, он казался маленьким педантом-сухарем.

Самолюбивый, всегда уверенный в своей правоте, Коля нелегко сходился с ребятами и был деспотичен в дружбе. С первой же минуты он начинал исправлять и направлять нового друга. Это надоедало. Такое испытание выдерживали очень немногие. А Коля тяжело переживал, когда новые друзья отворачивались от него, что случалось нередко. Честный до щепетильности, непримиримый в делах чести, он всегда готов был оказать другу важную услугу. Он мог, не жалея своего времени, «натаскивать» перед экзаменом, готов был умереть за друга, но требовал в ответ того же и, главное, безоговорочного подчинения.

Анатолий подружился с Колей во время подготовки к экзаменам. Еще больше их сдружил каток. Оба любили, книги о путешествиях и охоте, увлекались моторами, мечтали о мотоциклах. Анатолий под влиянием Коли начал лучше учиться, стал серьезнее.

Так продолжалось два года. Потом Толю стал тяготить деспотизм Маленького маршала, он охладел к нему. А потом… потом запутался в липкой паутине Хозяина. Возможно, что немалую роль в дружбе с Хозяином сыграл неосознанный протест Анатолия против Колиного педантизма и жесткой, прямой как палка, самодисциплины.

Коля начал ссориться с Анатолием и требовал, чтобы тот не водился с Хозяином. Он даже появился в их компании, начал гневно обличать дворовых хулиганов. А кончилось это тем, что Анатолию еле удалось спасти его от избиения.

Вскоре после этого Хозяин, встретив Колю в переулке, окликнул его:

— Давай пять! — Он протянул ему костлявую руку. — Скажи, пожалуйста, чего ты фасон давишь?

— Я? Какой фасон? — Коля растерялся.

— Ну-ну! Ты кого другого разыгрывай, а не меня. Тихоня, тихоня, а кол в дневнике на четверку переделал. На Первое мая нализался. Нам все известно! Хочешь водиться с нами, так фасон брось. Не тебе над Хозяином быть!

Коля смотрел на него во все глаза и ничего не понимал. При встрече с Анатолием он потребовал объяснений.

— Понимаешь, могут тебе бока намять, — сказал Анатолий. — Ну, и я им наплел, что ты не такой уж сосунок. Это, так сказать, спасательная маскировка для тебя.

— Гнусное вранье, вот что это! Я не нуждаюсь в маскировке, да еще такой гнусной. Выбирай — я или они!

Анатолий рассердился. Дружбе с Колей пришел конец.

4

Телефонный разговор с Колей был трудным. Коля спрашивал напрямик, без дипломатии, и Анатолий отвечал так же.

— Рад, что ты вернулся, — сказал Коля, — если ты только не считаешь себя «отпускником».

— Не считаю! — отвечал Анатолий. — Начинаю жить по-новому. Может быть, по старой памяти, поможешь учебниками?

Но Колю не так-то легко было убедить.

— По старой дружбе помогу, если ты действительно хочешь учиться. Ты не врешь?

— Нет, не вру!

В таком же духе Коля допрашивал его довольно долго. О себе он сказал, что работает на автозаводе слесарем и там же учится в вечернем техникуме.

— Я тоже слесарь пятого разряда и к тому же шофер, — похвастался Анатолий.

Коля, видимо, не слишком поверил в пятый разряд и тал задавать специальные вопросы по слесарному делу и м оторам внутреннего сгорания.

— Гм… А ты, пожалуй, неплохо разбираешься…

— Думаю, что неплохо.

— Ну, уж об этом предоставь нам судить. Поживем — увидим.

Анатолий не стал спорить, но напоследок с ехидной ноткой в голосе спросил:

— А как дела с маршальством? Продвигаемся?

— Да ну тебя! — Коля рассмеялся. — Подробно — при встрече. Зайду к тебе после занятий, часов в десять вечера. Не поздно?

***

Теперь можно было позвонить Нине. Анатолий трижды набирал номер, но не до конца и трижды трусливо опускал трубку на рычаг. В четвертый раз он даже услышал низкий гудок и все же положил трубку.

…Нина когда-то жила в этой же квартире, она была года на полтора старше Толи. Они часто ссорились, даже дрались. Дружба началась после того, как— Анатолий упал на катке и мчавшийся конькобежец, не успев свернуть, рассек ему норвежкой кожу на лопатке до кости.

Нина, увидев кровь, потащила Толю к врачу, хотя мальчишка упирался и кричал, что незачем. Но вскоре голова у него стала кружиться, спину сводила боль, и он снизошел до того, что, спотыкаясь, покатил, держась за плечо девчонки. Все вокруг ахали и очень ему сочувствовали. Нина привела его в медпункт, разыскала врача, потом взяла такси и отвезла Анатолия домой. В машине его подташнивало, но он вошел в роль пострадавшего, воображая себя тяжелораненым разведчиком, а Нину — фронтовой медицинской сестрой.

Как и другие мальчишки, Анатолий щеголял своим презрением к девчонкам. Для Нины он сделал исключение, но так, чтобы никто не знал об этом. На улице он старался ее не замечать. В шестом классе отношение к девчонкам изменилось. Школы их были недалеко друг от друга, и Толя уже нередко поджидал Нину, чтобы вместе идти домой.

Однажды на классной доске кто-то нарисовал мелом сердце, пронзенное стрелой, и написал: «Толя + Нина». Анатолий гордо смолчал. А через несколько дней подрался с пареньком со своего двора, который глупо дразнил Нину. С тех пор мальчишки, завидев Нину и Анатолия, запевали: «Жених и невеста замесили тесто!»

Теперь они часто вместе сидели за учебниками. Как-то в полутемном коридоре Анатолий схватил Нину за руку, поцеловал и опрометью бросился прочь. На другой день совместные занятия возобновились, словно ничего не произошло. Вскоре к ним присоединился Коля. Втроем они ходили в кино, на каток. Однажды в Сокольниках, играя в догонялки, Нина убежала в кусты. Анатолий догнал ее и поцеловал — и раз, и два. Нина возмутилась и сказала:

— Ты не уважаешь меня, — и в слезах пошла прочь.

После этого они неделю не разговаривали. Потом помирились, и Нина обещала ни с кем, кроме Анатолия, не дружить, повсюду ходить только с ним. Они договорились не иметь друг от друга секретов, говорить одну правду. Коля вскоре понял, что он «третий лишний», обиделся и перестал с ними гулять.

Летом Нина уехала в пионерский лагерь на Оку. Анатолия отправили в другой, где было очень скучно. Вернувшись, он сдружился с Хозяином. А когда приехала Нина, Анатолий, по совету Хозяина, пригласил ее в их компанию. Нина убежала с половины вечера и на другой день потребовала, чтобы Анатолий порвал с этими хулиганами. Мать Нины, узнав, где она была, запретила девочке встречаться с Анатолием. Вскоре они переехали на другую квартиру.

А потом Нина была на суде, горько плакала. Она написала ему письмо в колонию, злое и жестокое. Он и теперь может слово в слово повторить его.

Когда Нина узнала от Ольги Петровны, что дело Анатолия пересматривается, что он оправдан, а Хозяин и Яшка Глухарь осуждены, она прислала «жалостливое» письмо, где предлагала возобновить дружбу и переписку. Но Анатолий не мог ей простить измены. Пусть от него отступились все, но она не должна была! К тому же он а

подозревал, что второе письмо написано не по велению души, а по просьбе его матери. Поэтому он ответил кратко: «В жалости не нуждаюсь».

С тех пор минуло немало времени. Что он скажет теперь Нине? Уверит ее, что снова достоин дружбы? А если она пошлет его к черту? Ей сейчас почти двадцать, может быть, она замужем? Стоит ли звонить?

И все же он позвонил. Нины дома не было, соседка сообщила ее служебный телефон.

Наконец Анатолий услышал знакомый голос. По-видимому сняв трубку, Нина продолжала с кем-то говорить, смеялась, а затем громко и серьезно сказала:

— Я слушаю.

— Здравствуй, Нина, это Анатолий!

Наступило молчание. Бросит она трубку или нет? Тишина. Он не выдержал:

— Ты слышишь меня? Это я, Анатолий!

— Какой Анатолий? — И снова тишина.

— Это я, Анатолий Русаков. Можешь послать меня к черту, но я только что возвратился в Москву и просто не мог не позвонить тебе!

— Толька, ты?! Приехал?! Ты как приехал, насовсем? — В голосе Нины послышалось беспокойство.

— По всем законам! Судимость снята. Шофер третьего класса, слесарь пятого разряда, но по телефону всего не расскажешь. Я бы хотел тебя увидеть, если можно…

— Не только можно, но нужно! Заходи… или я зайду. Знаешь, встретимся на днях у памятника Пушкину.

Так и договорились.

Анатолий заглянул в свою записную книжку, позвонил другому школьному товарищу и пережил неприятные минуты. Женский голос ответил:

— Его нет дома. А кто спрашивает?

— Анатолий.

— Какой Анатолий?

— Русаков.

— Как? Русаков? А-а…

Многое слышалось в этом холодном, даже враждебном восклицании. «Зачем тебе нужен мой сын? Зачем тебе позволили вернуться в Москву? И у тебя хватает наглости звонить? Надеешься возобновить прежнее знакомство? Не бывать этому!»

— Когда будет дома?

— Не знаю…

Трубку повесили. Анатолий густо покраснел.

Один из прежних друзей обрадовано закричал в трубку:

— Толька! Русаков! Ты? Живой? Вот здорово! — А спустя несколько секунд он стал разговаривать как-то смущенно.

— Чего ты мочалку жуешь? — спросил Анатолий.

— Да понимаешь… бежать надо… дело одно…

Все стало понятным: невидимый отец или невидимая мать знаками показывали невидимому собеседнику, что надо прекратить разговор.

У Анатолия пропало желание разыскивать старых друзей. Он вернулся в комнату и стал расспрашивать мать о соседях.

— Корсаковы не обижали тебя? Не корили за меня? Мать махнула на него рукой:

— Что ты, что ты! Наоборот! — Ольга Петровна рассказала, что жена Корсакова—Антонина Алексеевна — была особенно внимательна к ней. — А Валентин Петрович редко бывает дома, все по командировкам ездит. Когда приедет — обязательно зайдет, про тебя спросит, письмами твоими интересовался. Когда узнал, что ты активист, что в комсомол принят, — он так обрадовался! Меня поздравлял. Говорит: «Я всегда чувствовал, что ваш Толя отличный парень. Ругаю себя, что не уделял времени ему, да что поделаешь — служба, разъезды. А всего хуже, говорит, что не было меня в Москве во время суда. Может быть, иначе дело сумели бы повернуть, выявили бы этого Гришку Санькина». Когда узнал, что Санькина посадили за ограбление магазина — они там и сторожа ранили, — то сделал все, чтобы вскрыть его роль в твоем деле… Не сердись на Корсакова, Толечка, он тебе добра желал.

— А я и не думаю сердиться. Ведь он был прав! А если раньше ненавидел, так это меня, дурака, Хозяин настроил. Я бы к Корсакову сам зашел, когда он приедет, да удобно ли?

— Я спрошу, — сказала мать.

— О чем спросишь? Нет уж… Лучше я с ним сам налажу отношения.

Мать и сын разговаривали, стоя у окна. Как дорога и близка была Анатолию эта почти седая, рано состарившаяся женщина с дрожащей головой и сеткой морщинок у глаз!

Никогда-никогда он больше не причинит ей боль!

5

На следующее утро Ольга Петровна повела Анатолия в ГУМ:

— Я уже присмотрела костюмчик и пальто, не знаю, понравится ли тебе?

— Понравится, понравится. — Он улыбнулся матери, обнял ее за плечи.

Шли, по просьбе Анатолия, пешком, чтобы, как он сказал, «поздороваться с Москвой». Он шел и так пристально и внимательно разглядывал дома и прохожих, будто с рождения был слепым, а сейчас прозрел и видит мир впервые.

Они походили по гулким и шумным линиям ГУМа, купили серый костюм, две сорочки, туфли и, наконец, темно-серое, в елочку, пальто. В примерочной магазина он облачился во все новое, на голубоватую сорочку надел полосатый галстук и, поколебавшись, неловко водрузил на голову серую шляпу. Шляпа была куплена только после настоятельных просьб матери. Надев шляпу, он посмотрел в большое зеркало и увидел ладного, крепкого молодого человека, будто совсем незнакомого.

— Подожди меня у фонтана, я куплю чего-нибудь к ужину, — сказала Ольга Петровна и скрылась в дверях продовольственного отдела.

Анатолий прислонился к ограде фонтана и стал разглядывать медленно текущую толпу.

— Молодой человек, купите платочек жене или мамаше, — почти под самым ухом негромко произнес кто-то. Анатолий обернулся. Юркая старушка держала в руках теплый пуховый платок. — Недорого, пятьсот рублей всего, таких в магазине не купите, из Оренбурга сынок прислал подарочек, да денег нету…

Анатолий посмотрел на свой костюм — подарок матери, — и ему стало стыдно: мать ему, здоровому детине, делает подарки, а он даже не подумал купить ей что-нибудь. Привез деньги и сразу определил — на мотоцикл!

Вынуть из кармана «мотоциклетные» деньги и расплатиться— было делом минуты. Старуха, обрадованная сговорчивым покупателем, мгновенно исчезла.

Ольга Петровна ахнула, увидев подарок, потом вся засветилась улыбкой. Это был первый подарок сына! Счастливые и довольные друг другом, они возвратились домой.

Вечером Анатолий поехал в школу рабочей молодежи по адресу, полученному в справочном бюро. Его приняла завуч, седовласая женщина, прочитала заявление, просмотрела документы.

— Уточним, — сказала она. — Прием заявлений уже прекращен. Сейчас проводятся последние вступительные испытания. Но для вас, вы ведь переводитесь из другой школы, мы можем сделать исключение. Справка говорит, что в колонии вы успешно учились в девятом классе. Значит, хотите к нам в десятый? Так?

— Да, в десятый…

— Но у вас по всем предметам пятерки и четверки, а по литературе двойка. Почему?

— А что литература? — смущенно пробормотал Анатолий. — Я техникой увлекаюсь… Главное математика, в писатели не собираюсь…

— Вот как? Но ведь литературу знать надо, чтобы лучше понимать жизнь и людей. А без этого и техника мертва, ведь для людей она… Впрочем, мы еще поговорим потом. Приходите через неделю на переэкзаменовку по литературе. Программу знаете? Сможете?

— Смогу. А вот в математике я силен…

— Если хотите, можно через три дня проверить и ваши знания по математике.

— За математику я не боюсь, но и не набиваюсь, — спохватился Анатолий.

Завуч улыбнулась и принялась рассказывать Анатолию о льготах для учащихся в вечерних школах рабочей молодежи: о консультациях, дополнительных отпусках на время выпускных экзаменов, преимуществах при поступлении в вузы.

6

В тот вечер позвонил Маленький маршал, Коля Фатеев. Он извинился, что не сможет прийти сегодня — неожиданно назначен сбор стрелков снайперского кружка, скоро соревнования.

— Что ты извиняешься, как перед девушкой, — ответил Анатолий. Его насмешил изысканно вежливый тон этого извинения. — Ну не пришел бы, и все. Свои люди!

Коля рассердился.

— Точность, — наставительно сказал он, — совершенно необходимое качество в отношениях между людьми занятыми. — Последнее слово он подчеркнул.

А потом началось то, что могло бы утомить и жену, и близкого друга, и сына. Коля говорил, говорил, строго и назидательно:

— Ты должен, Анатолий, немедленно составить себе график, где будут указаны часы работы, еды, отдыха и развлечений. Без этого жить нельзя. С шалтай-болтай надо кончать. И так человек треть жизни спит. Средняя продолжительность жизни человека — шестьдесят пять лет. Вычти пятнадцать лет на детство, останется пятьдесят. Из них целая треть уходит на сон. Останется всего тридцать пять лет. Из них двадцать лет на работу, а пятнадцать на участие в общественной жизни, на самоусовершенствование, отдых и прочее. Учти! Всего мы имеем тридцать пять лет жизни на свершения. И даже меньше.

— Учитываю! Уже учел!

Но Коля не почувствовал иронии и продолжал:

— Если человек тратит ежедневно на еду два часа, то в месяц это составит шестьдесят часов, а за тридцать пять лет — три года!

— Ты что это, наизусть?

— На днях делал доклад на комсомольском собрании. Еще не забыл… Значит, даже книги надо читать не те, которые под руку попадаются, а по строгому плану. Иначе никакого времени не хватит. Надо беречь каждую минуту, и не только свою, но и чужую.

— Слушаюсь, сударь! — сказал Анатолий, подражая слугам из старых комедий.

И снова получил нахлобучку от Коли:

— Не устраивай балаган из серьезного разговора!

— Коля! А ведь ты лишен юмора. Это тоже порок.

Ты как-нибудь научись веселиться. А то засохнешь, как сухарь.

— Всему свое время… У меня миллион пороков. Знаю, взял их на учет. А жучу я тебя нарочно — поскорее настраивайся на деловой лад.

Анатолию надоело его слушать.

— Опять воспитываешь? Хочешь, как бог, создать человека по образу и подобию своему? Но у меня свой характер… И довольно крепкий. А когда поступлю на работу, тогда график попробую составить.

— Иди к нам на автозавод. Ты чувствуешь, что в этом слове заключено? Ав-то-за-вод! Сейчас многие ребята после десятилетки просятся к нам, а мест мало.

— Ну, а меня и подавно не примут на такой сверхпередовой завод.

— Почему?

— Прочитают анкету…

— Глупости! Коллектив у нас превосходный, и я завтра же поговорю в парткоме, поговорю с комсомольским секретарем.

— Не возьмут, — убежденно сказал Анатолий.

— Не дури! Мы тебя еще и в комсомол примем.

— А я и так комсомолец.

— Ты? Каким образом? — удивился Коля.

— Меня приняли в воспитательной колонии.

— Тем более! Обязательно поговорю! И учиться тебе помогут. Я тоже учусь в вечернем техникуме при заводе.

— Видишь ли, я уже подал заявление в вечернюю школу рабочей молодежи. Через неделю переэкзаменовка по литературе и русскому письменному. Математика у меня хорошо, а в литературе поотстал. Вначале придется побольше времени уделять на приготовление уроков…

— И слушать не хочу! — перебил его Коля. — Или ты будешь со мной на заводе, или ты не друг мне! — сказав это, он повесил трубку.

Да-а… Маленький маршал оставался верен себе. И зачем он повесил трубку, этот педант? Надо было получше разузнать о заводе. Позвонить ему? Но получишь ответ, что самое важное уже сказано, а из графика он выходить не намерен.

В раздумье провел Анатолий конец вечера. Ведь если идти на завод, то надо работать так, чтобы обгонять даже лучших. Иначе нельзя. Этого требует прошлое Анатолия. А если он не сможет так работать из-за учебы? И вообще вряд ли возьмут с его биографией на завод. Стоит ли в таком случае пытаться? Может быть, первое время, пока не окончит десятый класс, подрабатывать на жизнь игрой на баяне в каком-нибудь клубе? На чем же все-таки остановиться?

Глава VIII
«ЮК5 УК-РАФ»

1

Юра Кубышкин здорово вырос. В прихожей перед Анатолием стоял светловолосый великан с голубыми глазами. Мощь и сила, которыми дышала его мускулистая фигура, делали его старше своих лет. От прежнего нескладного, долговязого Юрки остались только румянец да та же добродушная улыбка.

— А ну, покажись-ка, сынку! Погляжу я, как вас там в бурсе уму-разуму учили, каких из вас казаков сделали, — пробасил Юра. Он крепко стиснул протянутую руку Анатолия и так тряхнул, что повернул его на месте.

Анатолий принял вызов и рванул Юрку к себе, но в одно мгновение оказался на полу. Падение было столь неожиданным, что Анатолий не сразу опомнился, не. сразу встал.

— Черт! Не рассчитал! Больно? — прогудел Юра.

Юра протянул руку. Анатолий был поражен тем, что произошло. Раньше он шутя валил долговязого Юрку, как хотел. Ну нет, и теперь победа должна остаться за ним.

Анатолий оглянулся — в коридоре пусто. Он подскочил к Юре и, подставив правую ногу сзади, сильно толкнул в грудь, чтобы опрокинуть, но… снова оказался на полу.

— Гляди-ка! Опять лежит? — с нарочитым удивлением воскликнул Юрий. — Вставай, лежебока, нечего загорать! Тоже нашел место! Эх, не умеешь ты падать!

Анатолий вскочил, сделал ложный выпад, но не успел коснуться груди Юры, как тот больно повернул его руку набок. Анатолий крикнул:

— Сдаюсь! Бегемот! Он был огорчен своим поражением. Но огорчение быстро сменилось удивлением, а удивление — восхищением.

— Ловко ты! — пробормотал он, усердно растирая правую руку.

— Признал-таки! То-то!

Юра тоже помнил свои прежние поражения, он был доволен победой и не скрывал этого.

— Где научился? — полюбопытствовал Анатолий.

— Самбо! Это когда безоружный бывает сильнее вооруженного. Надо изучить центры тяжести человека в разных положениях. Изучить наиболее болезненные, уязвимые места человеческого тела, и тогда Давид легко побеждает Голиафа.

— И долго ты учился?

— Перворазрядник. Необходима тренировка. Ты падать не умеешь. А самбист, даже сбитый на землю, сумеет победить противника одним движением. Вот так!

Юра лег, ухватился обеими руками за ступню Анатолия, стоявшего рядом, слегка приподнял, повернул, и тот, вскрикнув, упал.

— Неплохие приемчики самозащиты! Чувствуешь?

— А ты научи! — попросил Анатолий.

— Сто лет не виделись, встретились… И, вместо того чтобы поговорить, давай-валяй, ломай! Выберем время, обязательно научу.

Они прошли в комнату. Юра осторожно уселся на стул, будто боялся сломать его, и неловко подобрал длинные ноги. Видно, они здорово мешали ему в тесных комнатах.

— Ну как? Едем на охоту или нет? Погода неважнецкая, моросит. А завтра — я звонил в бюро прогнозов — сплошная облачность, возможны осадки. Решай сейчас, скоро вечер, — загремел Юра своим невероятным басом.

— Ты что, на попятный? — испугался Анатолий. — Едем сейчас же. Только переоденусь. Резиновые сапоги Корсакова дала. Охотничье разрешение на меня дядя выправил. Все у него готово для нас — и патроны и ружья. Мама с утра уже на дачу поехала, моего щенка с собой взяла.

— Ты уже щенком обзавелся? — удивился Юра. — Быстро!

— И каким! Курцхар! Замечательный! Предки — сплошные медалисты! Дядин подарок.

— Значит, завтра натаскивать его будем, учить, — оживился Юра. — Это интересно!

— Да что ты! Он трехмесячный, — рассмеялся Анатолий. — Будет жить пока у дяди, на травке гулять.

Он увлек приятеля в свою комнату и начал переодеваться.

— С кем успел повидаться, какие у тебя планы? — спросил Юра.

— Планы такие: днем работать, вечером одолевать высоты науки. Поступаю в десятый класс вечерней школы. Сам понимаешь, без десятилетки никуда…

— Одобряю!

— Дали неделю на подготовку и переэкзаменовку по литературе. Уже готовлюсь — глаза на лоб лезут. Надо бы и завтра заниматься, а я еду. Мечтаю, пойми! Я ведь впервые еду в лес, на простор, к реке!

Анатолий надел синий комбинезон.

— Звонил некоторым ребятам, — продолжал он, роясь в ящике. — Того нет, того мамочка не подзывает, тот и рад бы, да именно сейчас некогда… Ну их… Больше не буду звонить.

— Зря! Народ всякий бывает. Очень огорчился?

— Ни капельки… Вру! Конечно, обидно. И поделом, надо было писать. Сам виноват. Решил удивить, и вот…

— А Нина?

— На днях встретимся, так сказать свидание! Смешно, конечно, столько лет прошло… Малышами ведь мы тогда были, ребятенками. Для нее наша дружба, наверное, только детские воспоминания. Ну, а для меня… Для меня, понимаешь ли, время будто остановилось четыре года назад, а теперь вдруг снова пошло. Как объяснить тебе? Ну, то, что для всех вас уже «древняя история», для меня вроде только вчера… Ну, отношения наши, чувства…

Анатолий говорил тихо, почти зарывшись головой в ящик, и что-то там бесцельно перебирал.

— А Оля где? Помнишь, как мы дразнили тебя: «Олеобожатый, Олепровожатый»? — спросил он.

— Оля? Оля умерла…— глухо сказал Юра.

Анатолий вскинул голову и недоумевающе уставился на приятеля:

— Умерла?!

— Нелепо! От ангины. Год назад. Какая-то особенная ангина, с осложнениями. А мы собирались ехать летом по Волге на моторной лодке. С ней и с мамой…

Юра замолчал.

Анатолий хотел, но не мог найти слов, которые бы выразили все его сочувствие другу.

Он растерялся, захлопнул ящик и вдруг глухо спросил:

— Значит, ты имеешь моторную лодку? А какой мотор?

Спросил, и сразу ему стало стыдно. Румянец залил не только щеки, но даже уши.

Юра, большими шагами ходивший по комнате, сильно потер пальцами лоб, отвернулся к окну и с мукой в голосе сказал:

— Знаешь что? Поди ты к черту!..

Анатолий вскочил, подбежал к Юрию, заглянул ему в глаза:

— Т-ты д-д-умаешь, я хам, ничего п-п-понять не могу и поэтому н-н-насчет мотора б-брякнул? — От волнения он стал заикаться. — Думаешь, что огрубел я среди воров и в колонии, что подыму тебя на смех? Скажу, как п-п-последняя сволочь, что девок, мол, много… Да? А ты? Испугался, что чуть не открыл душу такому, как я?

— Толька!

— Ну, с-с-скажи, прав я или нет? Соврешь — век не прощу!

Глаза Анатолия, не моргая, смотрели в глаза Юрия.

Тот не опустил взгляда.

— Отчасти ты прав!

— Отчасти?

— Пойми… Тебе первому сказал об Оле… Ну, испугался, смутился, что ли. Как-то стыдно выставлять напоказ сокровенное… Понимаешь? Потому и послал тебя к черту. А ты уже подумал совсем другое…

— П-п-понимаю! Вначале и я все переживал в одиночку. Впервые, да и то не сразу, заговорил только с Иваном Игнатьевичем, это наш воспитатель. Такой человек! Потом расскажу… Значит, ты тоже никого не подпускаешь к своей душе? Ты не думай, я не набиваюсь на такие разговоры…

Юра грустно улыбнулся и, глядя в окно, сказал:

— Я ведь даже Оле никогда не говорил о своей любви. Словами такое трудно сказать. Старыми словами не хочется, а новых — не выдумаешь… Но мы понимали друг друга без слов… Знаешь, думая об Оле, я иногда чувствовал такую силу, что если бы нашел кольцо в земле, за которое можно ухватиться, то, кажется, мог бы поднять земной шар! И вдруг после смерти Оли нашел такие слова для нее, такие слова! Ладно… Хватит об этом. Только не надо меня жалеть. Понятно?

— Юра, я очень боялся, что встретимся, а говорить будет не о чем и разойдемся, «как в море корабли». А ты, ты настоящий парень, что надо!

— Толька, если бы я был помоложе или постарше, — Юра взял Анатолия за плечи, — я, может, расчувствовался бы и чмокнул тебя. Но давай без громких фраз…— Юра сжал плечи Анатолия.

Анатолий смутился, толкнул Юру в грудь, и они схватились в борьбе, как два медведя. Через полминуты Анатолий был повержен. Он уселся тут же, на полу, и, обхватив колени руками, сказал медленно и серьезно, выбирая слова:

— Вот что, Юрка! Ты не думай, что я любитель громких фраз. Меня от них тошнит. Воры меня подцепили, как карася, на громкую фразу. А тот, кто на собственной шкуре узнал, «почим ковш лыха», как говорил мой учитель шоферского дела — дядько Грицько, тот не споткнется дважды об один и тот же камень. Ты во мне не сомневайся. Ненавижу весь этот блатной мир. Хозяина того самого здесь пока нет, но могут появиться его Дружки. Водиться с ними ни за что не стану, но задевать их тоже не собираюсь. Черт с ними!

Юра помрачнел:

— Значит, «моя хата с краю»? Непротивление? Прямо скажи, что струсил.

— Да ты что? — Анатолий вспылил. — Я комсомолец, активист и вдруг здрасте — непротивленец! Конечно, я дам сдачи, если меня тронут, но задирать их первым я не хочу и не буду. Не хочу даже прикасаться…

— Гнилая теорийка, — возразил Юра. — Надо на них наступать, а не обороняться. А ты хочешь по-обывательски спрятаться: лишь бы меня не трогали… Эх, ты!

— Может быть, ты и прав, Юрка, — неуверенно сказал Анатолий, все еще сидя на полу. — Я еще сам не знаю, как быть. И в дороге, в вагоне, думал об этом и твердо решил обходить за два километра всю эту гниль. А вот на вокзале случай вышел, пришлось вмешаться… Потом расскажу. Видно, одно дело— план, а другое дело — жизнь…

— Да ты поменьше философствуй! В случае чего — советуйся со мной.

— Эй! — крикнул Анатолий, вскакивая и становясь в театральную позу. — Эй вы, воры-жулики, враги мои! Не подходите и не уходите, пока я не посоветуюсь со своим другом!

Оба засмеялись. Юра вскочил:

— Что же мы сидим! Поехали. Поговорим в дороге. Но ты действительно шофер?

— Третьего класса.

— А ну, покажи свои шоферские права.

Анатолий молча протянул Юре книжечку.

— Чтобы ездить по Москве, на этом удостоверении нужен штамп Московского ОРУДа. А для этого необходимо будет заново сдать экзамен по правилам уличного движения. Ясно?

— Ясно, товарищ начальник. Но ведь мне не к спеху. Может быть, пойду работать слесарем на автозавод. Коля обещал помочь устроиться.

— А если тебе предложат работать шофером?

— Спрашиваешь! Конечно, если только вечера будут свободны для занятий.

— А ты «Победу» водишь? — спросил Юра.

— Водил немного…— Анатолий бросил шоферское удостоверение в ящик стола.

— Возьми права в карман… Значит, и «Москвич» сумеешь вести?

Анатолий понимающе подмигнул:

— Юрка, ты настоящий друг!

— Но только за городом. Поехали!

2

День выдался пасмурный. С серого неба густо сыпались мелкие капли, налипали на ветровое стекло. Юра включил «дворника». Анатолий с опаской поглядывал на блестящее мокрое шоссе и ревниво присматривался к тому, как Юра ведет машину. Все машины двигались осторожно, на уменьшенной скорости.

Выехав за город, Юра свернул на обочину шоссе, заглушил мотор и предложил Анатолию поменяться местами.

Анатолий сел за баранку с горячим желанием «показать класс». Он повернул ключ, уверенно нажал стартер и, когда мотор заработал, выжал левой ногой сцепление и перевел скорость на первую. Понемногу «давая газ» правой, он отпустил левую ногу и тем включил сцепление, но, вместо того чтобы плавно двинуться, машина резко дернулась и заглохла. Юра обидно хохотнул и сказал:

— Ручной тормоз! Забыл?

Анатолий покраснел и уже не улыбался. Машина тронулась, и Анатолий повел ее со скоростью сорока километров в час.

— Ты, Толька, не представляешь, какая перед тобой выдающаяся личность. Ты ведь не знаешь о последних моих работах?

— О каких работах?

Юра протянул руку на заднее сиденье, взял портфель и вынул из него два продолговатых ящичка.

— Ну, электрические фонарики может смастерить и не очень выдающаяся личность, — заметил Анатолий.

— Фонарики? Эх, ты! Это же «ЮК-ПЯТЬ УК-РАФ». Смотри на часы. Когда я скажу: «начал», заметь показание секундной стрелки. Готов?

— Да.

— Начал! — Юра что-то повернул в одном, потом в другом ящичке.

— Сколько?

— Десять секунд.

— Готовы к действию! Это — «Юрия Кубышкина пятая модель ультракоротковолнового радиофона». Сокращенно — «ЮК-ПЯТЬ УК-РАФ». Как думаешь, сколько весит?

Анатолий прикинул на ладони:

— Полкило?

— Триста двадцать три грамма. Это приемо-передаточный радиоаппарат. Представь себе — мы в горах, альпинисты, нам необходима связь. Пожалуйста!

— Юрка, так ты же гений!

— Это что, это детские игрушки, вот например…— горячо начал Юра и вдруг замолчал, откашлялся и сказал более спокойно: — Работает на расстоянии до пятидесяти километров. Один экземпляр вручаю тебе. Но пока ты не показывай радиофон «всем, всем, всем». Это для наших личных разговоров. Надо будет тебе записаться в секцию коротковолновиков и выправить удостоверение. Я рекомендацию дам.

Анатолий с восхищением поглядывал на радиофон.

— Чтобы наладить прием или передачу, надо шесть — десять секунд. Весь секрет в полупроводниках. Вместо усилительных ламп — крошечные полупроводники. Новая, брат, штука. Генератор собран на кристалликах триодах. Видишь ручку — это переключатель, чтобы перейти с приема на передачу. За этими отверстиями чувствительный микрофон. Смотри не стукни. А пуговица на проводе — телефон. Сейчас испытаем. Остановись у обочины.

Анатолий остановил машину. Юра вылез, перескочил через кювет и исчез за деревьями. Анатолий вложил пуговицу радиофона в правое ухо.

— Слушай меня, слушай меня, говорит Марс, — запищало в пуговке. — Слышно? П-р-р-р-ием!

Анатолий засмеялся, повернул клемму на прием, поднес аппарат ко рту и сказал:

— Я слышу тебя отлично! Как погода на Марсе? Прием! — Он поднес аппарат к уху.

— Погода на троечку, моросит. Через полторы минуты приземлюсь возле тебя. Надо успеть доехать дотемна. Кончаю сеанс. Ну как? — спросил Юра.

Анатолий не скупился на похвалы.

— Хвали, хвали! — пробасил Юра. — Оставь аппарат себе, и мы, когда придет охота, будем болтать. В радиофоне есть позывной зуммер. — Он нажал бляшку на передней стенке, и аппарат Анатолия негромко зажужжал.

— Ты его всегда носи с собой, — сказав Юра. — В любой момент можешь вызвать меня. Понял?

— Спасибо, друг!

Анатолий был растроган. Минут десять он рассматривал аппарат, пока наконец не спрятал его в карман.

3

Юра ловко обогнал грузовик-тяжеловоз с громыхающими железными конструкциями и сказал:

— Я ведь поехал с тобой, Толя, не только, чтобы поохотиться вместе. Есть к тебе дело.

— Хочешь вместе со мной сконструировать карманный телевизор? — улыбнулся Анатолий.

— Ну, это когда ты кончишь десятилетку и еще кое-что в придачу…

— А разве ты окончит институт? — ревниво спросил Анатолий.

— Сдаю экстерном. Не перебивай. Речь идет о твоей работе. Не исключено, что ты будешь работать в некоем научном учреждении, там же, где я. Значит, надо кое-что знать. Скажи, ты имеешь хоть какое-нибудь представление о погоде, о верхних слоях атмосферы, о ракетах?

— О ракетах? Фейерверк, что ли?

— Сам ты фейерверк… Я спрашиваю о космических ракетах.

— Космических? — Анатолий даже присвистнул. — «Из пушки на луну»? Вот было бы здорово! Серьезно это?

— Пушка — это грезы. Ну, об этом потом. Ты о Циолковском читал?

— Читать не читал, а слышал.

— А о Кибальчиче? Жил лет семьдесят назад герой революционер Николай Кибальчич, народоволец. Он был замечательным изобретателем, но все свои знания отдал революционной борьбе. Знаешь, наверное, из истории, что революционеры-народовольцы бросили бомбу в царя Александра Второго. Вот эту бомбу сделал Кибальчич. Царское правительство приговорило его к казни. И вот в тюремном каземате ученый-революционер закончил чертежи своего изобретения — ракеты, которая могла бы летать и в безвоздушном пространстве.

Анатолий слушал с большим интересом, а потом смущенно сказал:

— Читать об этом не приходилось…

— Ничего, наверстаешь. А потом — Циолковский, Цандер… Ну, все это, так сказать, история русской ракеты. А во время войны ракеты стали применять как боевое оружие. При слове «катюша» гитлеровцы тряслись.

— Про «катюш» я знаю, — вставил Анатолий. — И читал, и в кино показывали. Даже видно, как ракеты эти по воздуху несутся. Огненные стрелы. Здорово!

— Здорово-то здорово, но немцы не зевали, стащили идею наших ученых и построили ракеты «ФАУ-два», которыми обстреливали города Англии с расстояния в триста километров. И американцы теперь имеют военные баллистические ракеты еще большей дальности. Так что отставать не приходится… Но военное применение ракет— дело временное. Их будущность — служить науке. И метеорологии, и физике, и астрономии, и многим другим наукам. Всего не расскажешь. Чтобы кое-что узнать, выбери подходящую книгу из моего портфеля и почитай.

Анатолий высыпал стопку книг и брошюр на колени, взял лежавшую сверху и громко прочитал заголовок:

— «К механике фотонных ракет». — Раскрыл. Страницы пестрели формулами. В сборнике «Ракетная техника» тоже были почти одни цифры. Вздохнув, он уложил всю стопку в портфель: — Где уж нам. Очень сложно… Не по мне ты дело придумал…

— Не капитулируй так быстро. Насчет книг в портфеле я действительно сглупил. Для тебя найдутся другие. А эти у меня собраны, чтобы подготовиться к выступлению в секции астронавтики Центрального аэроклуба имени Чкалова. Там занимаются не разбором научно-фантастических идей, а делами вполне реальными. Секция помогает осуществлению космических полетов. Обсуждает теоретические и практические проблемы полетов.

— Космических?

— Эге… Изучаем влияние на человека невесомости при полете. Много спорим, обсуждаем, как кораблю преодолеть метеоритные потоки. Есть комитет по ракетной технике, комитет космической навигации и прочие. Я специально интересуюсь изучением верхних слоев атмосферы при помощи ракет. Интересно?

Юра искоса взглянул на друга. Тот сидел, мрачно глядя на мокрое шоссе. Щека его задергалась.

— Толька, что с тобой? Уксуса выпил?

— Спрашиваешь: интересно ли? Еще бы! Да за такое можно все отдать! Только, думаю я, сколько в жизни упущено, как вы все меня обогнали… Теперь и не догонишь. Вот тебе со мной, наверное, совсем неинтересно… Эх, не прощу я никогда всем этим гадам блатным: Чуме, Хозяину, всем им, ворам-паразитам! Задушил бы своими руками!

Юра испугался. Он подвел машину к обочине, остановил, открыл дверцу.

— Толь, дружище, успокойся, не дури! — волнуясь, басил Юра. — Ты что, панихиду по себе читаешь? Сдурел, ей-богу! Можно подумать, что тебе восемьдесят лет. Балда! Жизнь для тебя только начинается, все впереди! Я уверен, что ты меня и других наших и обгонишь и перегонишь. Ведь ты парень башковитый и настойчивый. Чудак! Я знаю крупного авиаконструктора, профессора академии. До двадцати шести лет он совсем неграмотным был. Читать выучился в Красной Армии, во время гражданской войны. После войны на рабфак пошел и там начал с четырех правил арифметики. А теперь учебники пишет, три языка знает, моторы его конструкции на весь мир известны. А ты — «упущено… мимо прошло… не догоню…» Тьфу! Легко ты себя в пропащие определил!

Анатолий, отвернувшись, молчал. Ему уже было неловко за эту вспышку неверия в себя и, может быть, зависти к друзьям… Он заставил себя улыбнуться и подчеркнуто деловым тоном сказал:

— Погоди, Юра, не громи меня. Я серьезно спрашиваю— ну какой из меня конструктор военных ракет?

— Что-о-о? Откуда ты взял, что я приглашаю тебя конструировать военное оружие?

— А кто говорил о фау и прочем?

— Угорел, честное пионерское, угорел! Ты что, идиотом меня считаешь? И сам я никакой не конструктор ракет— нос не дорос, а просто радиотехник. Помнишь, увлекался этим и в детстве. А радио сегодня — это радиоуправление исследовательскими ракетами. Наша обсерватория исследует верхние слои атмосферы при помощи ракет. Только и всего. Мое дело маленькое — помогаю конструировать портативные радиоприборы для ракет и радиозондов, аппаратуру. Ведь ракеты должны автоматически передавать из атмосферы сведения о космических излечениях, температурах на любых высотах, силе и направлении магнитного поля Земли, скорости ионосферных частиц и тэ дэ и тэ пэ. Подучишься, будем работать вместе. А сейчас есть у нас место шофера. Как я уже говорил, днем будешь работать, а вечером учиться.

— А какая машина? Далеко это?

— По этому шоссе, и в сторону. От города — километров восемьдесят. Можешь там поселиться, в общежитии, а учиться можно в соседнем городке. Машина — «Победа». Справишься?

— Конечно! Но не могу я, едва появившись, снова оставить маму. А если жить в Москве, а работать здесь, то далековато. Буду опаздывать в школу.

— Есть другой вариант. «Победа» может стоять в московском гараже. Часть наших сотрудников живет в Москве. Тебе придется возить их сюда, к восьми утра. А к шести вечера — повезешь в Москву. Но, чтобы устроить так, мне надо будет еще раз потолковать с начальством. Подходит?

— Только как временный вариант. Я не хочу тебя подводить, так там и скажи. Пойми! Я люблю машины. Мечтаю стать автоинженером. Значит, надо окончить автоинститут, изучить производство. А Маленький маршал, Коля, надеется устроить меня на автозавод.

— Это хорошо! Но ведь Коля еще выясняет. Когда-то будет свободное место. На этот завод желающих — тысячи. Это на других заводах, не таких знаменитых, висят таблички на воротах: «Требуются… требуются…» На автозавод берут с большим выбором. Наскочишь на перестраховщика-бюрократа— не возьмет. В ожидании проболтаешься два-три месяца, а то и больше. Ну ладно, поехали дальше. Садись за руль.

4

Анатолий повел машину. Ехали молча. Вдруг он многозначительно свистнул.

— Что такое? В чем дело? — забеспокоился Юра.

— Думаю о твоем предложении. Не выйдет. Одно оформление в ваше учреждение займет месяц. И вообще… С моей анкетой и близко не подпустят…

— Ну чего ты сам себя запугиваешь? — возмутился Юра. — Ведь судимость с тебя снята начисто. Я уже говорил с начальством. Я ведь до твоего приезда был у Ольги Петровны, все разузнал: и что судимость снята, и что ты уже комсомолец. Не робей, воробей! Давай жми!

Анатолий мысленно обругал его лихачом, но «газанул». Спидометр показывал восемьдесят километров. В приоткрытых боковых окнах гудели и шипели струи воздуха. Исчезающая вдали темная полоса уходила в лес на горизонте. Внезапно горизонт исчез. Мутно-белая стена дождя быстро двигалась навстречу. Анатолий снизил скорость до шестидесяти и посмотрел на Юру. Тот сидел с таким видом, будто это его не касается.

Вдруг из кустов, с боковой дороги, на скользкое шоссе вынесся мотоцикл с коляской и круто свернул налево. Он едва не перевернулся, запетлял от обочины к обочине. Столкновение было неизбежно. Тормозить на скользком шоссе бесполезно. Свернуть в кювет?

Юра рванулся к рулю, но Анатолий вцепился в баранку и крикнул:

— Не тронь! Сиди спокойно! — и стал быстро-быстро вращать баранку руля влево.

…Однажды, это было в колонии, дядя Гриша вез врача к тяжелобольному в колхоз. Снег сыпал хлопьями и подмерзал. Шоссе обледенело. От того, как скоро приедет хирург, зависела жизнь человека. И дядя Гриша гнал машину с недозволенной скоростью. Вдруг в десяти метрах перед машиной показалась железная штанга шлагбаума Анатолий в ужасе закрыл глаза. Катастрофа неминуема. И в этот момент он услышал строгий окрик дяди Гриши: «Сиди спокойно!» Дядя Гриша быстро вращал руль влево «до отказа», и машина, как волчок, вращалась около шлагбаума. Вот и сейчас «Москвич» вертелся на шоссе и медленно подавался влево к обочине, за которой был глубокий кювет.

Анатолию повезло. Машина замерла в тот момент, когда переднее левое колесо ее повисло над кюветом. Он с силой рванул на себя ручной тормоз.

Мотоцикл лежал в кювете, метрах в семи от них, мотор ревел, колеса бешено вращались. Анатолий подбежал к нему и поспешно выключил зажигание, предупреждая пожар и взрыв. Наступила тишина. Юра помог мотоциклисту подняться. Тот с воплем «Юрка!» обхватил его обеими руками за шею и, поджав ноги, пронзительно завизжал. Молодой мужчина, которого отшвырнуло дальше, подошел, прижимая платок к окровавленному лбу, пожал руку Юре и кивнул Анатолию.

— Еще Магомет заповедал, — с усмешкой сказал он, — сначала внимательно выслушай женщину, например, ее просьбу дать управлять машиной, — и сделай все наоборот. Я не послушал Магомета и наказан за слабохарактерность…

Мужчины подняли мотоцикл, обтерли и вывели на шоссе. Ливень ушел в Москву. Падали лишь редкие, запоздалые капли. Открылись лесные дали.

Юра познакомил Анатолия со своими сослуживцами— Антониной Голубковой и Кириллом Федоровским, а затем спросил их:

— К нам?

— К вам, — ответил Кирилл. — Еще не обнаружили, куда она девалась? Может быть, упала в озеро? Мы не слышали ее радиопозывных. Аппаратура на взлете отказала, что ли?

— Юра, ты к себе? — поинтересовалась Тоня.

— Нет, еду со своим другом Анатолием на охоту. Давайте вашу машину проверим. Эх вы, горе-ездоки! Хорошо, что без смертоубийства обошлось…

— Это вы виноваты! — закричала Тоня. — Жмут сто километров в час при такой погоде! Я от вас спасалась, потому и завихляла в кювет. Лихачи несчастные!

— Спокойно, гражданочка! Не выражайтесь, не нарушайте…— загудел своим басом Юра. — В общем, гражданочка, за вами штраф. И лишаю вас на полгода водительских прав.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кому штраф платить будет! — смеялась Тоня, усаживаясь на заднее седло за спиной Кирилла. Мотоцикл рванул вперед.

5

Есть неизъяснимая прелесть и в продуваемом всеми ветрами, светлом, просторном сухом сосновом бору, где золотистые древесные колонны увенчаны зелеными опахалами, а земля устлана душистым ковром из хвои и шишек; чудесно и в темном, тесном от склоненных лапчатых ветвей, сумеречном, неподвижном ельнике, где среди изумрудного мха торчат шляпки грибов. Но больше всего веселит душу смешанный лес, где много солнца, много движения, много густой травы, цветов и птиц.

Все нравилось сегодня Анатолию. Даже дождь не смог испортить его праздничного настроения.

Дядя, шагавший рядом, был настроен более прозаически. В правой руке он держал длинный прут и, прежде чем пройти через заросли, слегка ударял прутом по веткам, стряхивая капли.

Правее, то появляясь, то исчезая за деревьями, шел Юра в легкой непромокаемой куртке и резиновых сапогах. Комбинезон Анатолия уже давно промок. Вода с брюк стекала в сапоги.

Шли они то сосновым бором, то ельником, то среди кустов по низинкам. Когда зашли в густой молодой березняк, дядя посоветовал идти цепью, стрелять только вперед, ни в коем случае не вдоль линии стрелков. Стрелять, когда птица поднимется выше роста человека, Советов было много.

Анатолий шел, нервно сжимая ружье обеими руками, возле дяди и внимательно следил за Майком, который сновал перед ними челноком, то и дело перебегая с одной стороны на другую.

Но скоро Анатолий усомнился в охотничьих качествах четвероногого и подался в сторону, надеясь сам поднять дичь. Шли, изредка пересвистываясь для ориентировки. Когда же Анатолий прибежал на выстрелы, дядя укладывал тетерева в свой рюкзак, а Юра подвешивал к поясу свой первый трофей. Анатолий выхватил у него из рук молодого, но уже кое-где в черном пере тетерева и подержал в руке. Везет же людям!

Дядя свистнул собаке, подвел ее к Анатолию и сказал:

— Зря отказываешься от Майка. Нечего рыскать самому. Этот пес хоть кого научит охотиться. Только, стреляя, не забывай давать опережение. И не волнуйся.

Легко сказать — не волнуйся!

— Что же ты не берешь? — Дядя показал на три белых гриба на мшистом коврике у ног Анатолия.

— Не до них!

Дядя подошел, срезал грибы, осмотрел, буркнул: «Эх, хороши! Не червивые», — и спрятал в рюкзак.

Из леса вышли на низину с кустами лозы, ольшаником, березками. Майк замер на стойке, приподняв переднюю лапу.

— Ну вот… Иди спокойно, — тихо сказал дядя.

Анатолий поднял ружье к плечу и медленно подошел к Майку.

— Пиль! — крикнул дядя.

Майк пошел прямо, потом засуетился, метнулся вправо, сунул нос в траву, переметнулся влево, забегал и вдруг уверенно повел вперед. Перед ним бесшумно поднялась небольшая, как показалось Анатолию, птица и полетела не быстро и не высоко, даже не поджав длинных ног.

— Стреляй! — как-то буднично сказал дядя.

Анатолий не спеша прицелился и выстрелил в угон.

Птица упала.

— Попал! — завопил Анатолий так, будто убил льва, и бросился к птице.

Но Майк уже нес птицу в зубах и отдал дяде.

— Дергач-коростель. Лучше перепела, — объявил дядя. — Вот и отлично. Значит, все с полем!

— А ты огорчался! — весело гудел Юра.

Анатолий с гордостью подцепил головку птицы ременной петелькой, свисавшей с пояса. Когда переходили просеку, вылетел вальдшнеп. Анатолий два раза выстрелил и промазал. Дядя недовольно покачал головой:

— Спешишь! Озадил. Стреляй с большим опережением.

Они вошли в мелкий березнячок.

— Тетеревиное место, — предупредил дядя.

Майк сразу прихватил след и, перейдя на замедленный шаг, повел через полувысохшее болотце к кустам Можжевельника. Для Анатолия перестали существовать все красоты природы. Он уже не чувствовал ни мокрых, прилипающих к бедрам брюк, ни холодных капель, сыпавших с задетой ветки. От напряжения на лбу выступил пот.

Белого в темных крапинках Майка было хорошо видно в густой осоке. Под ногами чавкала грязь. Анатолий, мысленно проклиная этот шум, старался переставлять ноги так же осторожно, как Майк. Так, шаг за шагом, они пересекли болотце. Майк замер на мгновение перед семейкой кустов, а затем медленно вошел в них. Лезть в кусты за собакой или в обход? У Анатолия даже дух захватило от волнения. Он обежал куст слева и увидел за ним высокие, почти по пояс, заросли папоротника среди редких березок. По колебанию папоротника он понял, что там, шагах в десяти, двигался Майк. Анатолий чуть ли не на носках пошел за ним. Он не понимал, в чем дело: почему так долго птица не взлетает?

Ох, как были мучительны эти минуты томления! Белая в темных крапинках «рубашка» Майка мелькнула за папоротником и застыла на месте. Охотник, задыхаясь от волнения, поспешил туда. Наконец-то! Он прижал ружье к плечу. Майк стоял.

— Пиль! — раздался позади дядин голос.

Майк двинулся вперед, но… никто не вылетел. Майк опять повел. Анатолий чуть не застонал от огорчения.

— Иди за ним быстрее, — негромко сказал дядя. — Если белая куропатка — не стреляй, если глухарь — тоже не стреляй, если черныш — стреляй…

Анатолий догнал Майка и уже не отставал. Вдруг пес остановился, как-то хитро и искоса взглянул на охотника и вдруг галопом помчался направо в лес. Анатолий рванулся за ним, но сразу же остановился — не угнаться! Да и непонятно все это: издевается пес, что ли? Анатолий устало пошел напрямик к лесу через поляну. Майк мелькал за деревьями опушки, остановился, пошел почему-то навстречу. И вдруг на опушке будто что-то взорвалось, и черный фейерверк стремительно метнулся к верхушкам елей. Анатолий опешил. Он вскинул ружье, когда черное облако уже исчезало в лесу. Прогремел выстрел… второй… Только несколько черных перышек медленно плыло по воздуху. Анатолий всматривался, прислушивался, все еще надеясь уловить шум падения. Ничего!

— Промазал! — яростно закричал Анатолий и еле удержался, чтобы не швырнуть ружье о землю. Он вытер пот на лице и засмеялся, стараясь скрыть отчаяние.

— В кого ты стрелял, в какую птицу, знаешь? — спросил дядя, подходя. — Если в глухаря, то за такие дела, брат, ружье и права отбирают…

Анатолий покраснел, молча проклиная и Майка и себя. В самом деле, в горячке он и не подумал, что за птицу поднял пес, не распознал ее, не определил.

Дядя продолжал:

— Стрелять каждый сумеет. А настоящий охотник должен отлично знать птиц, их повадки. Ведь я учил тебя когда-то…— Старый охотник помолчал и, хитро улыбнувшись, сказал: — Не тревожься: в черныша, в тетерева ты стрелял. Вполне законная птица. Я тебя для острастки поэкзаменовать хотел. А жаль, что промазал. Майк чудесно выставил черныша на тебя.

— Уф-уф-уф! — громко выкрикнул Анатолий, стараясь отделаться от комка в горле, и в изнеможении повалился на ворох мокрого прелого сена. — Напугал ты меня, дядя. До чего обидно! Иду, ожидаю, вот-вот сейчас, сию минуту, сию секунду… А Майк ведет, ведет, ведет, и все безрезультатно. Сил нет! А сейчас вроде бы и выцелил, а промазал!

— А где же Майк? — воскликнул Юра.

Дядя Коля посвистел, но Майк не являлся.

— Пока мы здесь прохлаждаемся, — сказал Юра, — он уже давно стоит на стойке и ждет нас.

— Пошли вперед, — скомандовал дядя. — Толя, тебе стрелять.

— Не пойду, — заупрямился Анатолий. — После этого промаха я совсем потерял веру в себя. Промажу…

Споря, вошли в лес.

— Глядите, — крикнул Юра, — глядите!

По просеке медленно шел Майк. Он нес в пасти большущего трепыхающегося черныша. Нести такую большую птицу было неудобно. Но, увидев охотников и услышав восторженные возгласы, Майк, который был самой честолюбивой собакой на свете, задрал хвост и пошел к дяде гордой иноходью, выступая, как лошадь на цирковом манеже. Так он всегда шествовал, когда его хвалили.

Дядя взял черныша и подал Анатолию.

— Твой! — крикнул Юра. — Ну и азартный же ты парень…

Анатолий опустился на колени, прижал Майка к груди и даже чмокнул его между ушами.

Дядя предложил отдохнуть и закусить. Но Толя и Юра пребывали в том восторженном состоянии, которое свойственно только начинающим охотникам, готовым охотиться до тех пор, пока ноги носят. Дядя не стал их уговаривать, присел на пенек и выгрузил из рюкзака припасы.

Анатолий кивнул на лес.

— Пошли! — охотно согласился Юра.

— Майк, назад! — приказал дядя и заставил собаку, побежавшую было в лес, лечь у своих ног. — Охотник, — наставительно сказал он, — проходит за шесть часов двадцать пять километров, а собака пробегает в час не меньше шестнадцати километров, значит, за это время почти сто километров. Майк должен отдохнуть.

— Мы ненадолго! — сказал Анатолий.

— Придерживайтесь ручья! — крикнул им вдогонку дядя.

Скоро Юра сбил одну утку из трех, поднявшихся с болотца, откуда вытекал ручей.

— Ты иди вдоль ручья, — крикнул он Анатолию, мелькавшему среди деревьев, — а я здесь еще попытаю счастья!

Анатолий поймал себя на том, что он чуть ли не бежит вдоль берега. Он остановился, вытер ладонью пот с лица, глубоко вздохнул и негромко засмеялся. Красота! Собственно, ничего особенно красивого в этом осиннике не было. Пахло осенью: прелыми листьями, грибами. Птицы уже не пели. Изредка багровые листья бесшумно срывались и, плавно раскачиваясь, опускались на землю. Три таких багряных листа Анатолий осторожно спрятал в карман.

Он долго стоял и слушал, слушал тишину.

6

В ожидании охотников Ольга Петровна хозяйничала на даче, готовила праздничный обед, пекла пирожки. Что-то долго нет охотников?.. Не случилось ли чего? А может быть, она напрасно волнуется. Все знакомые укоряют ее за привычку вечно беспокоиться. Но как же не беспокоиться?

Когда в больнице узнали, что сын ее возвращается из колонии, сколько добрых советов надавали ей и больные, и врачи, и нянюшки. Один больной с Крайнего Севера предлагал увезти Анатолия с собой, «чтобы сделать из него человека». «Сделать из него человека» предлагал и геолог с Алтая, и капитан рыболовецкого траулера, и московский метростроевец. Ольгу Петровну любили в больнице за душевность, отзывчивость, за настойчивость, когда дело шло о «ее» больном. И вот теперь каждый старался помочь ей чем только мог и ободрить.

Но двое больных, по секрету, предупредили Ольгу Петровну о том, как нелегко бывает вырваться из цепких лап воровской шайки. Тут необходима прежде всего сила воли и характер. Есть ли сила воли у ее Анатолия? Сумеет ли он устоять?

«А как же иначе?» — отвечала она, а оставшись наедине с собой, сомневалась, страшилась.

И вот Анатолий вернулся. Уехал мальчиком, а вернулся совсем взрослым, бреется, иногда покуривает. Какой-то весь непонятный, скрытный, напряженный, как пружина, упрямый. Брат говорит, что такое упорство даже хорошо, отлично. Кто знает? А вот что он добрый, это радует. Пуховый платок купил из своих «мотоциклетных» денег. Пока все идет хорошо. Но неспокойно на сердце за будущее. Кто знает?.. Может вернуться уехавший Хозяин. Говорят, что он опять грозился отомстить Анатолию. Правда, у нее есть несколько адресов добрых людей, готовых взять сына к себе. Да и комнаты она поменяет. Уже дала объявление об обмене. А может быть, все это пустые страхи?

К воротам дачи подкатил «Москвич». Из него выгружались усталые, измокшие, шумные и довольные охотники. Ольга Петровна вышла открыть ворота.

— Посмотри, какой красавец! — возбужденно закричал Анатолий, высоко подбрасывая черныша.

— Неужели ты добыл?

— Он, он! — подтвердил дядя.

— Если бы не Майк — не видать бы мне этого черныша! — признался Анатолий и начал было рассказывать, но мать, увидев его мокрый комбинезон, потребовала, чтобы он сейчас же переоделся.

— Обед перестоял. Все остыло. Сами виноваты.

Обед прошел весело. Анатолий и Юра в лицах наперебой рассказывали о своих приключениях. Майк был превознесен до небес. Щенку Майку Второму дали понюхать каждую птицу, — Анатолию обязательно хотелось познакомить его со всеми запахами. Долго возились с ним. Кончилось тем, что дядя отобрал птиц и послал щенка на место, сказав, что охотничья собака — это не игрушка.

Потом Анатолий упросил Юру показать ему приемы самбо. Оба увлеклись и занимались минут тридцать. Ольга Петровна смотрела на них неодобрительно.

Уезжая, Юра напомнил Анатолию, что надо поскорее сдать экзамены в ОРУДе. О работе он сообщит, когда окончательно выяснится. Анатолий хотел было поехать с ним, но Ольга Петровна попросила его остаться.

— Уедем поездом в двадцать два сорок. Вот ты приехал, а я тебя почти не вижу.

До десяти часов Анатолий, Ольга Петровна и дядя Коля обсуждали возможные варианты будущей работы Анатолия, потом отправились на станцию.

С этим же поездом в Москву возвращались запоздалые грибники. Под веселые разговоры и шутки грибников счастливый Анатолий незаметно уснул и проснулся, когда поезд стоял уже на залитой электрическим светом платформе московского вокзала.

Глава IX
МАМА, ПАПА И БОБ

1

Ни у кого из бывших одноклассников не оказалось нужных Анатолию учебников: давно отдали или затерялись. Радуясь возможности поговорить с Ликой Троицкой и одновременно испытывая неловкость, он позвонил ей. Отозвался мальчишеский голос.

— Это ты, Лунатик? — спросил Анатолий.

— Я, а кто говорит?

— Позови, пожалуйста, Лику.

— А вы кто? — спросил мальчик.

— Марсианин. Звоню с Марса. Зови скорее.

В трубку донеслось: «Лика, тебе с Марса звонят!»

— Я знала, что вы позвоните, — сказала Лика.

У Анатолия перехватило дыхание. Он молчал.

— Я слушаю, слушаю! Позвонили наконец — так говорите. Как вас встретили дома?

— Хорошо встретили… И школьные друзья…

Лика сказала, что книги, нужные Анатолию, у нее найдутся — пусть хоть сейчас приходит за ними.

— Вот хорошо! Ведь через неделю у меня переэкзаменовка по литературе.

— Приходите, жду!

…Дверь Анатолию открыл рослый, упитанный мальчик в очках, лет тринадцати, в коротких вельветовых штанах и курточке с «молниями».

— Лика побежала в магазин. Сказала, чтобы вы подождали. Это вы марсианин?

— Э, да ты почти Шерлок Холмс! Тебя как звать?

— Боб. А вас?

— Анатолий Владимирович Русаков, — отрекомендовался юноша и протянул руку.

Мальчик вяло подал свою — лопаточкой. Анатолий по-дружески крепко сжал ему ладонь. Неожиданно мальчик, как капризная девчонка, завизжал и запрыгал, выдергивая пальцы. Анатолий, удивленный такой изнеженностью, выпустил руку. Боб подул на нее, зло посмотрел на Анатолия и вдруг грубо выругался. Это уж никак не вязалось с обликом благопристойного мальчика.

— А ну зареви или закричи, как Тарзан, — рассердился Анатолий. — Не парень ты, а так… кукла тряпичная.

С губ Боба сорвалась уличная ругань.

Анатолий не оставался в долгу, если его задирали. В колонии он не давал спуску ругателям-хулиганам. Но ведь не поведешь Боба на совет воспитанников? Анатолий усмехнулся, левой рукой схватил Боба за темя, пригнул к полу, а правой звонко шлепнул по заду.

Нарочитый истошный визг напомнил Анатолию, где он и зачем пришел. Почувствовав свободу, мальчишка отбежал к внутренней двери, приоткрыл ее, готовый в любой момент запереться в комнате, и, чувствуя себя в безопасности, сердито прокричал:

— Чего дерешься? Воспитатель нашелся! Вот придет мамочка, я ей шепну, и тебя в два счета заберут в милицию. А шагнешь ко мне, то завизжу так, что милиция сразу прибежит.

— Да ну? Так-таки сразу? Эх ты, доморощенный Тарзан! Да я сам доставил в милицию вора, срезавшего сумочку у твоей матери.

— Ну! Так это вы? Вот здорово! — Мальчик выпустил ручку двери и подошел. — Как же вы поймали вора? Он вам хотел глаз выколоть? — В голосе Боба слышалось уважение, даже подобострастие.

— Был бы стоящим парнем, рассказал бы. А так… Тебе бы спортом заняться, жирок порастрясти. Хочешь, помогу тебе, слабосильному.

— Во-первых, я не слабосильный, во-вторых, вы знаете, что я сыграл с Ботвинником вничью?

— Один на один?

— Не совсем… В сеансе одновременной.

— Сколько же вас было против Ботвинника?

— Десять.

— Врешь!

— Ну, сорок… А ничьих добились только десять.

Боб ожидал привычных в таких случаях похвал его необыкновенным способностям. Бобу так хотелось показать себя. Он схватил гостя за рукав и повел в свою комнату. Стены ее были увешаны звездными картами, в углу громоздились какие-то инструменты и приборы. Шкаф был набит книгами.

— Вы знакомы с гномоном? — важно спросил Боб.

— А кто это?

Боб, сдерживая смех, показал пальцем на небольшой гвоздь, вбитый в дощечку на подоконнике.

— В царствование императора Августа в Риме, — начал Боб тоном привычного оратора, — был воздвигнут вывезенный из Египта огромный гномон высотой около ста метров. Чем выше шест, стоящий перпендикулярно, тем длиннее тень и, значит, заметнее изменения. А у меня гномон комнатный.

— Ясно…— смущенно пробормотал Анатолий.

— А если вам ясно, тогда скажите, для чего гномон употребляется?

— На то ты и ученый астромальчик, чтобы объяснить мне, неграмотному.

— Нет, вы действительно не знаете? — оживился Боб и с удовольствием пустился в объяснения. — При солнце я по гномону определяю полуденную линию тени, она же, как известно, совпадает с географическим меридианом.—Боб подтолкнул Анатолия к дивану, повернул лицом к левому углу и, показав на линию, прочерченную на подоконнике, добавил: — Мы стоим точно на географическом меридиане!

— Чувствую, — смеясь, отозвался Анатолий.

Потом Боб продемонстрировал самодельный секстант и рассказал, как им определяют угловую высоту звезд и как с помощью секстанта определяли положение корабля герои Жюля Верна. Потом он вытащил из шкафа фотоаппарат, хронометр, бинокль, микроскоп. Тараторя, он сыпал такими словами, как «аберрация», «дифракция», «поляризация», чем, по его мнению, окончательно утвердил свое превосходство.

— Ты сам все это сделал?—держа в руках секстант, спросил Анатолий. «Если парень умеет мастерить такие штуки, — думал он, — то парень чего-нибудь да стоит!»

— У нас в кружке юных астрономов при Планетарии ребята и не то делают, — сказал Боб. — У моего товарища Женьки Хлебникова есть даже зонд для изучения созвездий неба.

— А ты что-нибудь открыл в небе?

— Вы не смейтесь. Кто открыл планету Уран? Любитель, англичанин Гершель. Кто первым в мире открыл новую звезду в созвездии Персея? Астроном-любитель гимназист Борисяк, в 1901 году. Кто обнаружил в 1939 году появление яркой новой кометы? Астрономы-любители Ахматов и Юрлов. Комета названа их именами. Я тоже веду дневник астрономических наблюдений. У каждого из нас есть звездная карта и школьный астрономический календарь на этот год.

Затем Боб показал толстую общую тетрадь. На темном фоне обложки виднелись звезды, летящий реактивный снаряд. Белыми буквами был выведен заголовок: «На крыльях фантазии».

— Это мое собственное сочинение, — объявил Боб. — Хотите посмотреть? Это о полете на Марс.

— Давай, давай, — согласился Анатолий.

Все равно нужно было дождаться Лику. Да и любопытный, непонятный паренек этот Боб. Как в нем уживаются грязная ругань и плаксивость со всей этой премудростью?

— В начале эпиграфы, — важно сказал Боб. — Первый из Маркса: «В науке нет столбовой дороги, и только тот может достичь ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам». Второй — писатель Эмиль Золя: «Нет вещей непознаваемых, а есть только непознанные». Хорошо?

— Здорово! — согласился Анатолий и, взяв на столе листик бумаги, записал изречения для себя. Потом перелистал странички, прочитал несколько строк, выведенных полудетским круглым почерком.

«Нас было трое, двое юношей и девушка. Мы молча устраиваемся в наших креслах. Как в них удобно! Но ведь это удобно только сейчас, когда ракета стоит вертикально. А в полете она, наверное, примет горизонтальное положение. В этом случае мы выпадаем из кресел, как горох из перевернутого стакана…»

«Ничего… Наверное, интересно…» — подумал Анатолий и отложил тетрадь.

— Потом дашь почитать, когда закончишь повесть, — сказал он с оттенком уважения к подростку.

Анатолий подошел к книжной полке и наугад вытянул книгу. Он открыл ее на одной из заложенных страниц и с удивлением прочел подчеркнутые строки:

«…Мы молча устраиваемся в наших креслах. Как в них удобно!» И дальше, слово в слово, как в «повести»

Боба.

Боб подбежал и рванул книгу к себе. У него было злое и красное лицо. Опешивший Анатолий выпустил книгу из рук. Боб быстро швырнул ее на нижнюю полку шкафа и закрыл дверцу.

— Ты что же это? Списываешь повесть из разных книг, а выдаешь за свою? — удивился Анатолий.

— Я цитировал! Не ваше дело!

— Ну и ну! Действительно «способный астромальчик»! А кто же все-таки смастерил секстант и другие приборы?

— Я сам.

— Теперь не верю.

— А мне плевать, верите вы или нет!

Дверь открылась, и вошла Лика.

— Что здесь происходит? — спросила она.

Раскрасневшийся, пыхтящий Боб исподлобья поглядывал то на сестру, то на гостя. Анатолий подмигнул Бобу и сказал:

— Уточняем некоторые вопросы литературы и астрономии… А ваш брат мастер, сам соорудил столько приборов. Молодец!

— Са-ам? — насмешливо протянула Лика. — Хвастает! Это ему все Женька Хлебников мастерит, а Боб засунет руки в карманы и командует.

— Врешь! — взвизгнул Боб и покраснел.

— Следи за выражениями. Не злись. Вот о межзвездном полете ты хорошо написал. Что хорошо, то хорошо…

Анатолий хмыкнул, но ничего не сказал. Лика повела его в свою комнату.

2

В комнате Лики, возле узкой постели, застланной белоснежным покрывалом, на письменном столике лежала стопка учебников для девятого и десятого классов.

Анатолий быстро перелистал их.

— Отлично! То, что надо. Большое спасибо…

— Ну, рассказывайте, как вы устроились? — спросила Лика.

Анатолий начал рассказывать о своих школьных делах. Дверь распахнулась, и Агния Львовна с деланной любезностью улыбнулась гостю.

— Что вы здесь уединились? — сказала она. — Пойдемте в столовую.

Переступив порог столовой, Анатолий растерялся и сразу почувствовал себя скованным и неуклюжим. Он был подавлен обилием вещей, сверкавших полировкой, позолотой, хрустальными гранями, лаком. Он впервые видел такую комнату, и она казалась ему сказочной.

Столовая Троицких была обставлена громоздкими, вычурными, разномастными вещами. У стены красовалось массивное сооружение — сервант черного дерева в витых колонках, резьбе и башенках, с зеркальцами, полочками, створочками. В углу стоял белый рояль, а на нем — модель крейсера под стеклянным колпаком.

Посреди комнаты на большом ковре блестел полировкой стол красного дерева, в центре которого бронзовая обнаженная девица держала в пальчиках ножички для фруктов. Черный, инкрустированный фарфоровыми медальончиками столик на капризно изогнутых ножках служил пьедесталом для дорогого радиоприемника. С потолка свисала роскошная люстра с хрустальными висюльками. За стеклом «горки» поблескивали рюмки, бокалы, графинчики, безделушки из фарфора и кости. Дорогие вазы и картины в тяжелых рамах заканчивали убранство столовой. Казалось, здесь каждая вещь кричала: «Смотрите, какая я особенная, какая я дорогая!»

Показав Анатолию картины, Агния Львовна «между прочим» назвала цену каждой и пояснила, что куплены они по случаю, из фондов бывших царских дворцов.

Потом Агния Львовна начала умиляться успехами сына.

— Мой Боб почти обыграл самого Ботвинника, — с гордостью сказала она и погладила сына по голове.

— Ну, мама! — осуждающе воскликнул Боб, уклоняясь от материнской руки.

— Он поразительно много знает. Но все еще ребенок. От него еще молочком пахнет! — Она бурно обняла сына и поцеловала в губы.

Мальчик вспыхнул, вырвался из объятий матери и отошел, демонстративно вытирая ладонью губы.

— Он у меня необыкновенный и так. увлекается астрономией! Я, конечно, считаю вредным захваливать детей, но свои возможности он должен знать… Даже я теперь узнала от него, что сто миллионов островных вселенных составляют одну метагалактику и таких метагалактик множество. Боб обязательно будет академиком и лауреатом. Я абсолютно в этом уверена.

Агния Львовна говорила преувеличенно громким и резким голосом.

— Да вы садитесь! — И она уселась на хрупкий диванчик у окна.

Анатолий опустился на край стула, мучаясь сознанием своей неловкости.

Во время разговора сухонькая и седенькая старушка, которую Лика называла няней, накрыла стол белой скатертью. Ворча, что у нее «не сто рук», она расставила тарелки. Агния Львовна прикрикнула:

— Замолчите же наконец, няня! Гостю неинтересно! — и, повернувшись к Анатолию, пояснила: — У нас была домработница Таня, с виду тихая, смирная, но недаром говорится, что в тихом омуте черти водятся. Сначала я стала недосчитывать по мелочам: бутылка водки, папиросы, пятерка, десятка, а потом сразу сто рублей и так далее.

— Таня не курила! — бросила няня.

— Мама! — просительно воскликнула Лика.

— А разве я ее обвиняю? — сердито спросила Агния Львовна. — Боб признался, что папиросы брал Пашка. А остальное? Ведь вы сами, няня, говорили, что Таня влюбилась в проводника вагона. Возможно, тот ее подучил. Я терпела, о, я терпела! Когда же пропал серебряный кубок мужа, я не смогла больше терпеть.

Анатолий взглянул на Боба. Тот стоял спиной к ним и настраивал радио, извлекая из него обрывки музыки, песен, визг.

— Таня не виновата, — сказала няня и вышла.

— Так что же, я нарочно придираюсь? Вот новости! Я все вижу! Боб, сейчас же перестань мучить радио!

Дверь возле серванта распахнулась. Из соседней комнаты вышел дородный невысокий мужчина с обрюзглым мясистым лицом и подвижными карими глазами.

— Обедать! Опаздываю! — бросил он отрывисто и, проведя ладонью по щеке, спросил: — Надо бриться?

Агния Львовна подошла, щуря глаза.

— Можешь не бриться и, пожалуйста, не устраивай спешки. Это вредно… Твоя лекция должна начаться только через час.

— Но мне еще надо заехать в Общество по распространению знаний и уточнить дни следующих лекций.

— Если ты и на этот раз проявишь мягкотелость и не поговоришь об оплате, как мы условились, я сама напишу им. Нищенская оплата! Вот еще — заниматься благотворительностью! У тебя достаточно дел на кафедре в институте.

— Это не разговор при детях и, кроме того…— Тут отец Лики заметил незнакомого молодого человека, сидящего на кончике стула, и вопросительно взглянул на жену.

— Это наш храбрый попутчик… Помнишь, я рассказывала о юноше из воспитательной колонии… Он нам помог… Теперь он решил окончить десятилетку и пришел к Лике за учебниками. Познакомьтесь, Анатолий, —

м ой муж.

Троицкий радушно улыбнулся, направился к Анатолию с протянутыми руками. Юноша вскочил и неловко пожал его полусогнутую ладонь, но Троицкий зажал его руку в своих и сказал:

— Вы молодчага, жена и дочка мне много о вас рассказывали. Это хорошо, что вы не из трусливых. Человек, который боится, живет наполовину, а ведь только сильные ощущения дают нам познание самих себя. И нет хуже жизни, которую можно назвать жизнью на холостом ходу. Ваша матушка должна гордиться таким сыном. И мы были рысаками, но возраст, батенька, возраст… Как же вы решились? Меня очень интересуют движущие стимулы вашего поступка. — Троицкий выпустил его руку и, кивнув на стол, сказал: — Прошу!

3

Троицкий сел и, окинув взором стоявшее на столе, попросил «ради гостя» маринованных грибков и чего-нибудь «горячительного». Как ни отказывался Анатолий, ссылаясь на то, что он уже обедал, его усадили за стол.

— Так как же вы? — спросил хозяин и налил гостю и себе по стопке водки.

Анатолию совсем не хотелось пить, но хозяин рассказал небольшой веселый анекдот о пьяном дьяконе, а потом провозгласил тост «за смелых и храбрых». Пришлось Анатолию выпить.

Агния Львовна выпила рюмку портвейна. Бобу ничего не налили, хотя он и подставлял бокал. Боб надулся.

Зазвонил телефон. Мальчик вскочил.

— Если меня, то я уже уехал, — предупредил отец.

Из кабинета послышался голос мальчика.

— Папа уехал… Нет, серьезно, честное пионерское!

Хорошо, передам!

Боб вернулся и выпалил:

— Из Общества… Я сказал, что ты выехал.

— Отлично, — одобрил отец и налил сыну портвейна.

Тот проглотил залпом, за что и получил замечание о г матери.

— Портвейн так не пьют, Бобик. Его надо пить глоточками…

Анатолий, по просьбе хозяина дома, начал было рассказывать о колонии, об Иване Игнатьевиче, но Троицкий не дал ему сказать и пяти слов.

— Помню, когда я был в вашем возрасте, на Москве-реке происходили кулачные бои — стенка на стенку…— начал он.

Анатолий прослушал и эту и другую историю с большим интересом. Видно, отец Лики умел и любил рассказывать.

— Поль, умоляю, не говори, а ешь, иначе ты опоздаешь, — напомнила Агния Львовна.

Анатолий спросил, как отчество хозяина дома.

— Авксентьевич, — ответил Троицкий.

— Поль Авксентьевич?

— Павел Авксентьевич, — поправил глава семьи и, обратившись к жене, раздраженно сказал: — Мы ведь условились, что ты не будешь называть меня Полем. Это звучит как преклонение перед иностранным. Был, правда, у меня друг Поль, француз…

И Павел Авксентьевич рассказал интересный эпизод из времен оккупации Одессы французами.

Позвонил какой-то, видимо важный, знакомый, так как едва только Боб, зажав трубку рукой, тихо сказал: «Федор Константинович», как Павел Авксентьевич поспешил к телефону с неожиданной для его полной, мешковатой фигуры быстротой.

— Здравствуй, родной… Конечно, милый… Заехал бы ты на рюмку чаю… Просто соскучился… Как там с путевкой? Превосходно. Спасибо. Что? Отчего же, пришлю машину. Конечно, я понимаю. Ты затеял святое дело. Целую.

Павел Авксентьевич возвратился оживленный и набросился на еду.

— Путевка будет. Ну и ловкач Федя! Хват! А вообще— растет человек, наживает, наживает научный капиталец. Придется уступить машину на вечер.

— Ах, папа! — с огорчением сказала до сих пор отчужденно молчавшая Лика. — Федор Константинович замечательный человек, его все студенты любят. Ты же сам сказал ему по телефону: «Затеял святое дело», а называешь ловкачом и хватом!

— Лика! — строго прикрикнула мать.

— Дипломатия! — понимающе буркнул Боб.

— Устами младенца глаголет истина! — провозгласил Павел Авксентьевич. — Я люблю Федора Константиновича, но я вижу не только поступки людей, но и движущую силу поступков… А она, дочка, не всегда совпадает с убеждением, так сказать… Иногда личным убеждением надо поступиться во имя, так сказать, общей обстановки, конъюнктуры…— Павел Авксентьевич пошевелил пальцами в воздухе. — Нельзя быть индивидуалистом! — решительно закончил он.

— Папочка! Но это ведь демагогия! — воскликнула Лика. — Так недолго и циником стать!

— Я ведь сказал «иногда», дочка, «иногда»! Ты ведь знаешь, что я в своих лекциях всегда строго принципиален, утверждая, что наша эпоха — эпоха исторических свершений и великих подвигов, что честность, мужество и даже героизм надо воспитывать с детства, как воспитывают музыкальные таланты. Ну, иди, я тебя поцелую! — воскликнул Павел Авксентьевич.

Лика опустила голову, но не подошла. Отец обнял и расцеловал ее.

— Ты у нас рыцарь без страха и упрека. Да будет вам известно, Анатолий, что Лика — это наша семейная совесть.

— Мы и Боба воспитываем в этих святых принципах, — вздохнув, сказала Агния Львовна.—.У него светлая голова и чистая душа. Бобик, подойди ко мне, я тебя поцелую.

— Не люблю лизаться…— Боб замотал головой.

А Павел Авксентьевич сел, видимо, на своего любимого конька. Он рассказал о том, как обстоятельно учили в старых гимназиях и как важно перенести этот опыт в советские школы. Каждый окончивший школу стремится получить высшее образование — и это правильно. Надо покончить— с рецидивом так называемых трудовых школ, мешавших гуманитарному воспитанию. Попутно он рассказал о случае с Салтыковым-Щедриным, о взяточничестве, о недостатках в преподавании политической экономии, о новом способе лечения рака, о телевидении, о родимых пятнах капитализма и о многом другом. Он умело сочетал быстрый разговор с очень быстрой едой.

— Мы, — говорил Павел Авксентьевич, жадно поглощая котлету за котлетой, поэтому речь его была прерывистой, — несем в себе много исторического прошлого, много пережитков… Человеческая организация идет от первобытной орды. Чтобы обеспечить формирование мозга, надо десять — пятнадцать лет… У нас учатся массы, а не каста привилегированных лиц. Вы считайте: если на тысячу человек с задатками будет пятнадцать гениальных и им дадут развиться, то какая армия гениев получится? Вот почему так важно, чтобы родители умели с детства правильно воспитывать детей, уделяв им необходимое внимание. А дети — они очень разбираются в отношениях взрослых к ним…

— Ну, завел пластинку, — буркнул Боб.

— Поль, машина ждет в переулке!

— Иду…

Все встали из-за стола. Отец нежно перецеловал всех: жену два раза, дочь — пять раз, сына — три раза и ушел, не переставая говорить даже в передней.

Удивленно, с нарастающим чувством неловкости смотрел Анатолий на все эти бурные и шумные проявления нежности. Если бы Павел Авксентьевич уезжал надолго, тогда понятно, а то ведь всего на несколько часов… Все в этом доме было Анатолию странным, чуждым. Он с робостью поглядывал на обстановку, уважительно слушал словоизвержения хозяина, но внутренний голос шептал ему: «Мне было бы стыдно так жить… Будто все напоказ — и мебель, и чувства, и слова…»

4

Анатолий прощался в передней, когда раздался короткий звонок. Он приоткрыл дверь и увидел невысокого рыжего подростка с крошечной кепчонкой на большой голове.

— Мне Бобку! — не здороваясь, пробормотал паренек, но, увидев Агнию Львовну, молча отступил назад.

— Спрашивают Боба, — сказал Анатолий.

Боб растерянно посмотрел на мать и не двинулся с места. Агния Львовна, оттолкнув Анатолия, стала в дверях и закричала:

— Снова явился? Я тебе что говорила? Забыл? Убирайся вон! А если еще раз явишься, я заявлю!

Подросток попятился, но, видимо, не очень испугался и, крикнув: «Бобка, ждем!» — ушел насвистывая.

Мать захлопнула дверь и резко повернулась к сыну.

— Я кому говорила, чтобы он больше не появлялся!

— Я его не звал! Сам явился…— Мальчику было явно не по себе.

— Твой дружок? — поинтересовался Анатолий, кивая па дверь.

— Так… один…— нехотя ответил Боб. — А почему мне нельзя с ним?

— Он еще спрашивает! Твое дело делать так, как тебе говорят. Чтобы я тебя с ним не видела! А увижу — обоим всыплю! — гневно сказала мать.

— Не запугаешь — не маленький! Разоралась, старая! — грубоватым баском неожиданно пробурчал Боб, исподлобья глядя на мать.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать? — яростно закричала мать. — Сейчас же проси прощения, или я не пущу тебя гулять даже с Шуриком.

— Вот еще! Буду я разрешения спрашивать! Захочу и удеру, — пригрозил Боб, трусливо пятясь, и, шмыгнув в комнату сестры, запер за собой дверь на ключ.

— Отопри сейчас же! — взвизгнула мать, дергая за ручку двери.

— А бить не будешь? — донеслось из комнаты.

Анатолия поразила эта сцена. Внезапная крикливая грубость Боба и матери показалась неправдоподобной после застольных разговоров об искусстве, воспитании и прочем…

— Что это за парень в «лондонке»? — спросил он у Лики.

Ответила мать:

— Слишком много чести для этого типа, чтобы интересоваться им. — Видимо, она не намеревалась продолжать при госте разговор на эту тему и хотела поскорее выпроводить юношу.

— Это Пашка Лопухов из соседнего двора, — пояснила Лика. — Помните, разговор в столовой о краже папирос и прочем?

— Не только он воровал. Главная воровка —Таня. А он так… ребячьи шалости.

— Вы считаете это ребячьими шалостями? — спросил Анатолий, берясь за ручку двери.—Не мешало бы узнать, что за общие интересы у Боба с этим подозрительным типчиком.

— У Боба одни интересы с этим босяком? — оскорбилась мать. — Да мой Боб с самим Ботвинником свел партию вничью. Он чемпион школы по шахматам! Он начитан, как профессор! Это гениальный ребенок!

— Гений и порок? — не без сарказма откликнулся Анатолий и шагнул за дверь.

— Молодой человек! — воскликнула Агния Львовна. — Вы понимаете, что вы говорите? Мой Боб отличник по всем предметам и по поведению. Золотая медаль ему обеспечена. Ну, бывают разные странности. Ничего больше…

— А все-таки вы за ним присматривайте! Я на себе испытал, к чему ведут эти странности переходного возраста.

— Ну уж знаете! — взвизгнула Агния Львовна и замолчала, чтобы не наговорить резких слов.

Анатолий помолчал, еще раз поблагодарил Лику за учебники, обещал их вернуть.

— Об этом не беспокойтесь! — подчеркивая каждое слово, сказала Агния Львовна, видимо давая понять, что Анатолий не очень приятен их дому.

— Обязательно приходите, Анатолий!—Так Лика ответила матери.

«Приходить ли?» — Анатолий задумчиво шагал по ступенькам.

На площадке второго этажа он снова увидел мальчишку в «лондонке» вместе с рослым смазливым парнем. У парня были узенькие, в нитку подбритые усики, длинные, покрывающие шею волосы, широкий зеленый пиджак и розоватые штаны дудочкой. И подросток и парень замолчали, увидев Анатолия.

«Почему они интересуются Бобом?» — подумал Анатолий.

Он решил при первой же встрече поговорить с Ликой, а, пожалуй, лучше всего узнать у самого Боба.

5

Боб действительно прилежно и хорошо учился. Помогала отличная память, которой Агния Львовна хвасталась перед всеми знакомыми еще с детских лет Боба.

Она демонстрировала его, как удивительную маленькую ученую обезьянку. Тщеславие было главной движущей силой всех поступков, всех стремлений этой женщины.

Когда Агния Львовна собиралась с Бобом к знакомым, то мальчик знал, что будет очередное «представление»: он должен будет удивлять взрослых на радость маме. И он старался удивлять.

Приятели отца развлекались, спрашивая пятилетнего мальчика о Черчилле и Трумэне. Боб отвечал кратко и веско: «Акулы империализма. Злейшие враги советской власти». Он не выговаривал «р». Слышать такие фразы из уст ребенка было забавно. Дядя Володя научил Боба играть в шахматы. Мальчик быстро усвоил игру и удивлял гостей. Кто-то подарил Бобу «Конструктор» — набор железных деталей, ключи и отвертки. Боба нельзя было оторвать от новой игрушки. Но однажды он поранил себе отверткой палец. Мать пришла в ужас, забросила «Конструктор» на шкаф в передней. Мальчик все же пробовал мастерить, но за отсутствием инструмента воспользовался ножом из дорогого набора для разборки не менее дорогого радиоприемника. Боба жестоко наказали и запретили что-либо трогать.

Еще первоклассником, возвращаясь из школы, Боб пытался помогать дома: подметал, включал пылесос, хватал мусорное ведро.

— Не смей вмешиваться в кухонные дела! — сердито кричала мать. — Твое дело — учиться. Домработница без твоих услуг обойдется. Ей за это деньги платят!

На даче Агния Львовна заботилась больше всего о том, чтобы мальчик не испачкался или не поцарапался, так как можно заболеть столбняком. Он даже не научился плавать.

«В этом грязном озере полно бацилл, — утверждала Агния Львовна, — поедем к морю, будешь плавать».

Способный и старательный ученик, Борис Троицкий стал пионером и даже членом совета отряда. Последнее обстоятельство привело Агнию Львовну в восторг. Два вечера она обзванивала всех знакомых, сообщая им эту новость.

«Я давно видела в нем руководящие способности», — говорила она, с нежностью поглядывая на сына.

С помощью отца Боб составил и затем прочел несколько докладов: «О роли звена в оказании помощи учителю в борьбе за прочные и глубокие знания», «Распределение нагрузки с учетом способностей».

Его доклады обсуждали десятилетние школьники. Они старательно повторяли слова докладчика о пользе воспитания. Каждый раз их вожатая Зина, строгая, чистенькая девушка, говорившая с ними официальным тоном, в заключение предлагала принять обязательство учиться на «отлично» и не баловаться на уроках.

Как они завидовали ребятам из соседней школы! Там пионервожатым был Володя Попов. Попробуй пригни его руку к столу! Ни за что! А как он «крутит солнце» на турнике! А как плавает, бегает, боксирует, стреляет!

А какие интересные туристские походы школьников он организует! Какие интересные и веселые конкурсы он устраивает в походах: кто лучше сварит кулеш и поджарит рыбу, кто, идя «по азимуту», пользуясь только компасом и картой, быстрее других придет в назначенный пункт, кто больше назовет созвездий на ночном небе, кто определи! наибольшее количество деревьев в лесу, трав и цветов на полях. А спортивные соревнования! Это тебе не «вдох — выдох». Коньки, лыжи, бокс, гимнастика, стрельба из малокалиберных винтовок…

Праздником той школы был день, когда их Володя получил приз на мотогонках. Вскоре после этого он организовал школьный кружок автолюбителей. У них есть мастерские, где ребята столярничают и слесарят. Слово Володи — закон. Если Володя сказал, так и будет — двоечники в поход не пойдут, на мотоцикле кататься не будут. Доходит и до смешного: Володя носит рубашку в синюю клетку. И пионеры из его школы обзавелись такими же.

А вот вожатая школы, где учится Боб, не умеет ни кататься на коньках, ни на лыжах ходить, ни плавать, а когда увидела самодельный пистолет для стрельбы пистонами, то побледнела и побежала к директору.

В четвертом классе примерного ученика Боба Троицкого выбрали старостой. Справляться с классом было очень трудно. Тон пытался задавать второгодник, худенький и рыжеватый, хулиганистый Пашка Лопухов, перед наглостью которого вожатая Зина терялась.

Однажды ребята начали мычать на уроке. Первым начал Пашка. Боб попробовал на перемене урезонить Пашку, но тот его обругал самыми скверными словами.

Этого Боб не стерпел и сгоряча пожаловался учительнице. После уроков весь класс задержали. Пришел директор. Он вызвал Пашку Лопухова к доске и долго распекал его за сквернословие и хулиганство. Пашка был посрамлен.

В тот же день, возвращаясь домой, Боб получил по уху от Пашки. Более рослый и сильный Боб не умел драться. Потом Пашка двинул его по носу, и кровь забрызгала Бобу рубашку. Дома ему попало за драку, но он скрыл виновника.

На другой день Боб дождался перемены и, поставив дежурного у дверей, все рассказал одноклассникам и потребовал осуждения Пашки. Мнения разделились. Ребята спорили на каждой переменке. Боб и Пашка продолжали доругиваться и выйдя на улицу. Чтобы «доспорить», решили пойти на стадион «Динамо» посмотреть игру «Спартака» и ЦДСА. Деньги на билеты у Боба были. На матче оба «болели» за «Спартак». Потом они опять ссорились, опять мирились.

Глава X
«ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ» ПАШКА ЛОПУХОВ

1

Как случилось, что лучший ученик и примерный староста Боб Троицкий сошелся со второгодником, лентяем и сквернословом Пашкой Лопуховым? Ведь Пашка Лопухов портил старосте Бобу «всю музыку» в классе. Он был способен на любую гадость: незаметно изломать физический прибор, стянуть из парты завтрак или учебники, изгадить классную доску безобразными надписями. «Назло» он ругался почти через каждое слово.

Отец Боба, узнав об этой странной дружбе, очень рассердился и потребовал от директора, чтобы тот «убрал эту язву, эту инфекцию из класса».

Директор и рад был бы освободиться от лентяя и хулигана, снижающего процент успеваемости, но ведь не позволят, спросят: неужели коллектив класса не может перевоспитать одного трудного ученика?

Пашку убеждали, уговаривали, просили. Пашку «прорабатывали» на классном собрании, а он только куражился. Позор для класса, и позор для старосты!

— Найдите к нему ключ! — требовал директор.

Боб попробовал сделать Пашку своим заместителем— не помогло. Если и дальше Пашка не будет поддаваться — скандала не избежать.

Боб поделился своими страхами и огорчениями с Агнией Львовной. Она тоже огорчилась и взволновалась. Еще бы — общественная карьера Боба в опасности! В конце длительного разговора Агния Львовна вдруг просияла и сказала:

— Припомни, Бобик, ты как-то рассказывал мне, что после ссоры с Пашкой повел его на стадион и это вас помирило.

— Ну и что?

— Так это же «ключ»! Вспомни, при каких условиях он сделался шелковым? Заключи с ним такой договор: ты раз в неделю будешь водить его за свой счет на стадион или в кино, а за это он обязуется вести себя в классе прилично, не портить твое реноме. А если захочется ему хулиганить, пусть делает это где угодно, только не в школе, и тогда ты не будешь нести никакой ответственности за его художества.

Через день Пашка получил билет на западную трибуну стадиона. Там они должны были встретиться. Но рядом с Бобом сел незнакомый мужчина. Оказалось, Пашка продал билет с изрядной наценкой, а сам пробрался зайцем.

На следующей неделе Боб повел его в кино.

Сделка пришлась Пашке по вкусу. В школе хвалили Боба, и он самодовольно выслушивал похвалы. От вопросов о методах его «воспитательной работы» отмахивался: «Никакой я не воспитатель».

Боб панически боялся одного: как бы Пашка не проболтался об условиях их позорного договора. А тот во время уроков иногда вдруг заговорщически подмигивал Бобу. Боб испуганно озирался, краснел и бледнел. Однажды, будучи у доски, когда Пашка начал строить ему рожи, пугая разоблачением, Боб так растерялся, что получил тройку. После уроков он потребовал, чтобы Пашка прекратил своп «штучки». Пашка согласился. Но пусть Бобка гонит ему по два билета в неделю, и тогда

«будь спок». Боб уступил, а Пашка обнаглел. Он вымогал у Боба не только билеты. Он выклянчил вечную ручку, несколько дорогих книг, регулярно требовал денег.

К счастью, эта странная дружба вскоре прекратилась. Пашка уехал с родителями на два года на новостройку, куда завербовался его отец — «ловчила», как Пашка его называл, а мать устроилась буфетчицей.

Боба в это время захватило новое увлечение — астрономия. Боб пришел в Планетарий на лекцию «В ракете на Луну». На астрономической площадке он впервые увидел Луну через телескоп: каменные кольцевые горы, долины, кратеры. Он смотрел и минуту, и три, и пять и не мог наглядеться.

Впервые «открыв» лунные горы и долины, он поспешил оповестить об этом друзей и привел их к телескопу. Они заспорили: такие ли это горы из камня, как на Земле, или только так кажется? Особый интерес проявил Гарик Моров, худенький мальчик, вечный спорщик.

Подросток, заменявший возле телескопа отлучившегося взрослого, вмешался в спор и объяснил: большие серые пятна на Луне называются «морями», хотя воды в них нет, а горы из самого настоящего камня и называются «Апеннины», «Кавказ», «Альпы», «Карпаты». Горы на Луне выше земных. Высота горы Курукус — около девяти километров, а Эверест, высочайшая гора земли, — ниже.

Мальчики прилипли к телескопу и не уходили, пока другие, желающие посмотреть, попросту не оттеснили их. Дежуривший работник Планетария пригласил ребят прийти сюда в среду, через неделю, тогда экскурсовод специально займется ими и все объяснит.

В среду Боб и Гарик привели чуть ли не половину класса. Экскурсовод был очень доволен и предложил им вступить в кружок юных астрономов. Записалось много, но в конце концов осталось только шесть человек. Боб как одержимый увлекся астрономией, перечитал много научно-популярных книжек и фантастических романов, часами просиживал над картой звездного неба. Мальчики все свободные вечера проводили у телескопа и даже «открыли» новые звезды и новые планеты. Правда, потом оказалось, что все они были открыты до них. Но это обстоятельство их не смущало. Когда они сообща обнаруживали через телескоп звезду, о которой раньше знали только по звездной карте, то поднимался шум, вероятно не меньший, чем на каравелле Колумба при виде берегов Америки.

Вначале Боба воодушевляла не столько астрономия, сколько восторги родителей и знакомых по поводу его новых занятий. Потом он всерьез решил стать ученым астрономом, академиком и, конечно, капитаном космического корабля, чтобы первым полететь на Луну и Марс. Никто из членов кружка лучше его не мог сделать доклад о планетах и звездах. Учителя его хвалили. Агния Львовна исполняла каждое его желание и, когда он занимался, заставляла весь дом ходить на цыпочках.

На правах гениального ребенка Боб стал тираном всей семьи. Он превращался в дряблого, капризного подростка.

И вот в этот оранжерейный мир опять вторгся Пашка Лопухов. Он вернулся с матерью в Москву и возле кино, где спекулировал билетами, встретился с Бобом.

— На своем кореше наживаться не хочу, — великодушно объявил Пашка и продал ему билет за обычную цену. — Дружба за дружбу…

Пашка подрос, держался с наглой самоуверенностью, «шикарно» курил, ловко сплевывал и через каждое слово ругался. Оказалось, что уже больше года, как он бросил школу и больше учиться не намерен.

— Нельзя так, Паша, — начал Боб.

— Почему? — огорошил его вопросом Лопухов.

— Как — почему? Что ты будешь делать без десятилетки?

— А что ты будешь делать с десятилеткой?

— Еще буду учиться.

— Учиться, чтобы снова учиться? Моя мамахен-спекуляхен и без десятилетки кормится вокруг пивной пены.

— Пены? А как?

— Много будешь знать, плохо будешь спать, а плохо будешь спать, цвет лица испортится, тогда девчонки любить не будут.

— Ты шутишь, а я серьезно. Пойми, чем выше у тебя будут знания, тем лучшим специалистом ты будешь.

— А я не собираюсь ишачить всю жизнь. — Пашка победно засвистел.

— А чем же ты собираешься заняться? — удивился Боб.

— А что, у меня рук-ног нет, в голове шарики-подшипники не вращаются?

Пашка согнул руку в локте и напряг мышцы.

— А ну, пощупай мои мускулы, — сказал он.

— Камень! — удивился Боб.

— То-то! Боксером буду, понял? Зажми монету в кулаке и стискивай изо всей силы.

Боб зажал пятак. Пашка заломил кулак вниз, пальцы Боба сами собой разжались, и монета выпала на асфальт. И снова Пашка приказал Бобу зажать монету в кулаке, но разжал его иначе, надавливая большим пальцем промеж суставных косточек. Это было больно, и Боб отказался от дальнейших испытаний Пашкиной силы на себе.

— Да не трусь, не буду, давай пять! — И Пашка, дружески улыбаясь, взял руку Боба и так стиснул, что пальцы, казалось, треснули.

Боб закричал. У него навернулись слезы на глаза.

— Тише ты, дура! Чего пялишься! Меня все боятся, даже здоровые парняги, а ты не бойся.

— Давай дружить по-прежнему! — горячо предложил Боб.

— Так я же теперь не учусь в школе, — ухмыльнулся Пашка.

— Ну и что? А после школы? Вместе — на стадион. Я за тебя, а ты за меня.

— Это ты-то, кусок теста, за меня? Ну и потеха! А может быть, тебе надо, чтобы я за тебя? А?

Подошел какой-то парень, шепнул что-то Пашке, и тот с билетами поспешил к парочке.

2

Желание обзавестись своим «телохранителем» давно было тайной мечтой Боба. Для этого были причины. Очень способней, но трусливый и малодушный, Боб совершенно не переносил боли, никогда не ввязывался в Драки и ревел от любого пинка. Конечно же, сверстники превратили его слабость в забаву. Герой в классе, он на улице и во дворе был труслив и жалок. Сначала Боб жаловался матери, звал на помощь старших, но ребята быстро отучили его ябедничать. Боб изменил тактику: он не стал жаловаться, но зато научился так визжать, что на его голос немедленно являлись старшие и спасали от драчунов.

Все же были мальчишки, которых это не пугало. Особенно он боялся встречи с Генкой, ловким и быстрым мальчиком. Генка потешался над трусостью и бессилием Боба и не упускал случая, особенно по пути домой после уроков, подтрунить над ним.

В школе и дома Боб, конечно, был недосягаем для забияк и задир. Но на улице… Как хорошо было бы иметь такого сильного охранника, как Пашка…

Через день после встречи Боб отправился к Пашке п омой. Он уже имел некоторое представление о семье Пашки с его слов. Пашка обычно называл отца «мой пьянчуга», «старик Хоттабыч», «ловчила», а мать — «мамахен-спекуляхен».

Дверь была открыта. Возле стола Боб увидел квадратную женщину — кубышку. В толстых поднятых кверху руках она держала по куску сыра и, откусывая то от одного, то от другого, быстро ела, как кролик.

— Что тебе надо, паршивец? — визгливо закричала женщина.

— Пашку! — ответил Боб.

— Нет его, и всё… Пошел вон!

На вопрос, где Пашка, она презрительно пожала плечами и, не переставая есть, пробормотала:

— Он мне не докладывает. Шляется!

Боб спустился с лестницы, вышел на улицу. Еще издали он заметил группу гоготавших парней и среди них Пашку. Боб побаивался таких сборищ, где двое собравшихся на потеху остальным старались переругать друг друга. Но все же он подошел к Пашке, тронул его за локоть. Пашка оглянулся и восторженно шепнул:

— Наш перетолковывает!

Здоровый дылда виртуозно ругался и, когда ему уже нечем было «крыть», стал повторяться. Его начали высмеивать. Тогда он, разозленный, толкнул коренастого подростка в грудь. Боб не успел опомниться, как оказался в центре драки.

Боб, защищая лицо, в страхе так быстро выдвинул обе руки вперед, что они ткнулись во что-то мягкое, кто-то упал.

— Молодец! — услышал он словно издали голос Пашки, а затем чей-то крик: — Бежим!

Послышался милицейский свисток, и Пашка, увлекая Боба, бросился наутек.

Через полчаса Боб, возбужденный и полупьяный, сидел в компании парней в кочегарке парового отопления рядом с Пашкой. Все наперебой пересказывали эпизоды драки, каждый вносил свои поправки. Боб тоже что-то вспомнил. Его хвалили за то, что он двумя кулаками опрокинул парня, а ударом головы в живот свалил бригадмильца. Бобу было очень приятно: и тут о нем все говорят, и тут он всех удивил!

— Свой парень! — говорил о нем Пашка, похлопывая по спине, и уговаривал выпить еще.

Боб отказывался. До этого он никогда не пил водки. Кружилась голова. Хотелось двигаться, кричать, петь. Он понимал, что это глупо, но все же бессмысленно улыбался и, нелепо размахивая руками, пел вместе с другими какую-то песню. В ней были непонятные слова.

— Что такое «гоп со смыком»? — полупьяным голосом спросил Боб.

Ему ответили хохотом.

— Поживешь — узнаешь, астроном. Пей! — повторял Пашка. — Пей, не стесняйся, потом сам поставишь. Я знаю, за тобой не пропадет.

Домой Боб явился поздно ночью.

На следующее утро он вспоминал этот вечер с омерзением и страхом. Мать визгливо кричала на него, он грубо отвечал. Потом старался объяснить: стечение обстоятельств, повстречался с Пашкой, заключили договор. Теперь Пашка обязан охранять его от драчунов-хулиганов. Мать не приняла оправданий. Пусть сам объяснит все отцу! Объяснение было очень тяжелым и неприятным. Возмущенный Павел Авксентьевич забыл все свои лекции о воспитании и терпении. И не избежать бы Бобу порки, если бы неожиданный звонок по телефону не вызвал отца из дому.

Боб дал клятвенное обещание, что больше ничего подобного никогда не повторится.

Несколько дней подряд он старался не попадаться Пашке на глаза. Потом они встретились у подъезда. Поджидал ли его Пашка? Этого Боб не знал. Пашка закурил и дал Бобу папиросу. Тот испуганно оглянулся и сунул папиросу в карман.

— Боишься? — злорадно спросил Пашка.

— Я? Я ничего и никого не боюсь, —оскорбился Боб.

— Это хорошо, а обещания надо выполнять.

— Какие обещания?

— Какие? Ел, пил, угощался за чужой счет обещал сам ответить тем же — в кусты? Номер не пройдет.

— Разве надо угостить?

— А как же! Хоть поллитровку ребятам поставь, ну и закуску, колбасу там, батон. Ну, и будь спок: пальцем тебя никто не тронет, ни на улице, ни во дворе.

— Так у меня нет денег.

— А ты у отца возьми.

— Он не даст.

— А ты не говори, на что берешь.

— Все равно не даст.

— Тогда сам возьми.

— Украсть? Нечестно. Могут узнать…

— А обещать и не выполнять — честно? Ты не отводи глаз. Тебя угощали —и ты угощай. Иначе ребята тебе так наподдадут, что весь в синяках будешь.

Боб ужаснулся. Малейшая физическая боль была для него невыносима.

— Как же быть?

— Соображай. Я долго ждать не буду.

— Сколько надо денег?

— Рублей тридцать пять, сорок.

— Займу у сестры.

— Действуй как знаешь, но не будь дураком —не говори ей, что на водку, на ребят. Соври поумней.—Пашка терял терпение. — Действуй! — приказал он. — Парни ждут! Иначе…

3

Лика занималась с подругами, и Бобу никак не удавалось вызвать ее ни подмигиванием, ни жестами. Раздосадованная ужимками брата, Лика прогнала его из комнаты. Боб понял, что теперь Лика ему денег не даст. А вдруг Пашка явится прямо в квартиру, вдруг в это время придет мать?

Боб подумал еще немного и выдвинул ящик маминого туалета. Он взял пятьдесят рублей и успокоил себя тем, что потом займет у Лики и положит деньги обратно — мама не заметит.

— Да ты, оказывается, мировецкий кореш! — похвалил его Пашка, пряча деньги в карман. — Мы с таким резервом и на закуску и на литровку сработаем. Ты не из пугливых.

— Я не трус! — гордо ответил Боб.

Очень приятна эта неожиданная похвала! Ведь Боб втайне всегда стыдился своей трусости, мучился ею.

— Ты с книгами не работал? — спросил его Пашка.

— Я много литературы проработал, — невозмутимо ответил Боб.

— Не о том речь! — Пашка презрительно засмеялся.

Пашка повел его на Арбат. У букинистического магазина он сказал:

— Чтобы было скорее, сделаем так: я выберу и дам тебе книги. Пока я буду платить в кассу, ты сразу же выходи. А я тебя догоню.

— Книги? Какие книги? Зачем?

— Делай, как я сказал! — сердито оборвал его Пашка и выругался. — Со мной не погоришь. Ты чистенький, на вид приличный…

Они вошли в магазин. Пашка довольно долго копался среди книг на прилавке под пристальным взглядом продавщицы, а когда она занялась покупательницей, он сунул Бобу две книги под мышку и шепнул: «Крой!»

— А деньги? — Боб похолодел. — Надо же уплатить, — пролепетал он.

— Прохиндей! — злобно, почти не разжимая губ, сказал Пашка. — Крой из магазина и иди налево по Арбату. Да иди ты…— Он тихо выругался. — Я уплачу…

Было и в голосе и во взгляде Пашки что-то такое, что сделало Боба послушным. Он не помнил, как вышел из магазина. Мелькнула мысль: неужели Пашка не заплатит? Боб подошел к витрине и через нее увидел Пашку у кассы, а рядом продавщицу и высокого мужчину, почему-то гладившего грудь и пояс Пашки.

Наконец Пашка вышел и, бросив взгляд на Боба, быстро пошел налево и затерялся в толпе прохожих. Боб бросился следом и потерял его. Но на углу ближайшего переулка как из-под земли вынырнул Пашка и, улыбаясь, сказал:

— Ну и прохиндей же ты! Чуть было с тобой не засыпался. Надо было сразу уходить, а ты начал спорить. Растяпа!

— А чего они от тебя хотели? — взволнованно спросил Боб.

— Вчерашнего дня! — отрезал Пашка. — Или ты в самом деле еще зеленый? Ничего, образуешься…

Они сели в троллейбус, — Пашка, — чуть слышно прошептал Боб, вспотев от волнения, — ты уплатил деньги?

— А ты что думал? — Пашка прищурил левый глаз.

— Дай мне честное слово, — настойчиво, чуть громче повторил Боб.

— Ну, честное слово! Еще что?..

— Ничего! Я так…— Боб повеселел. — А куда мы едем?

— Увидишь!

Они слезли возле Центрального универмага, и Пашка молча пошел в проезд Художественного театра. У букинистического магазина толпились подростки, юноши, мужчины. Некоторые держали в руках, под мышкой книги и, поглядывая по сторонам, бойко торговали.

— Что у вас? — поинтересовался пожилой мужчина, обращаясь к Пашке.

Пашка протянул книги

— Декамерон, — пробормотал мужчина. — Сколько?

— Пятьдесят! — бросил Пашка и сразу же получил деньги.

Покупатель отошел, а молодой человек с длинными волосами до плеч, стоявший рядом, сказал:

— Эх ты, простофиля! Да эти книги у букинистов в магазине пятьсот стоят…

— Пятьсот?! — воскликнул Пашка и выругался.

— А ты мне тащи. Я хорошо даю, — предложил молодой человек.

— Много вас, добреньких…— зло отозвался Пашка. — Пошли!

***

Они купили литр водки, пирожных для Боба, колбасы, хлеба, банку килек. Остались еще деньги на кино.

— Как же так? — удивился Боб. — А сколько же ты уплатил за книги?

— Ты что? — И Пашка опять насмешливо прищурил левый глаз.

— Я не буду пить! — решительно заявил Боб и покраснел. — Значит, ты врал мне?

— Да я же, прохиндей, для тебя старался. Мы же должны ребят угостить! Вот я и разжился ради тебя. Так бы я — ни за что! Надо было бы тебе — я и украл бы. Не для себя, а для тебя! Можешь ты понять?

— Ну ладно, в первый и последний раз, — успокаивал себя Боб.

4

Они пили в деревянном сарайчике. Собралась та же компания парней и Яшка Глухарь. Боб, морщась и содрогаясь, пил водку. Потом ему дали папиросу.

В парк культуры ехали на троллейбусе. Парни не хотели платить за билеты и Бобу не позволили уплатить. «Брось нежности! Мы из тебя человека сделаем!» Кондукторша сердилась, публика возмущалась, парни ругались. Им сделала замечание пожилая женщина, но старший из компании крикнул: «Учи своего мужа, если он у тебя есть!» — и захохотал. Боб тоже хохотал, хотя ему было совестно. Пассажиры смотрели на него, и он повторил: «Учи своего мужа, старая дура». Наконец-то он почувствовал себя смелым и храбрым!

— Какой молодой, а уже пьяный! — раздался чей-то голос.

— Воспитание!.. — бросил другой.

Военный предложил задержать хулиганов, им еле удалось убежать на остановке.

Они пришли к парку культуры. Сотни людей сновали у ярко освещенных выходов. Боб вслед за Пашкой попытался было проникнуть без билета. Свои же парни не допустили этого.

— Дура, — бормотал Яшка, — знай где базарить. Тут сразу в отделение загребут.

Он купил билеты, и все чинно вошли в парк. Играла музыка. Гуляющих было много, все были нарядно одеты. Боб удивился скромному поведению своих знакомых. Но уже в отдаленных аллеях он понял их тактику. Вот идут две девушки, тут можно и толкнуть их и выругаться. За ними движется компания военных моряков с девушками— этих не задирай, всыплют. Так, бесцельно блуждая, они вышли к площадке. При виде толпы у телескопа Бобу пришла великолепная мысль показать новым знакомым Луну.

Парней заинтересовала возможность покуражиться.

— Освободи место! — закричал Пашка, оттесняя девушку, смотревшую в телескоп.

Пашку оттолкнул подросток, объяснявший собравшимся что-то по астрономии. Боб бросился выручать Пашку.

— Хватай его, Боб! — крикнул подросток, с которым сцепился Пашка.

Перед Бобом был не кто иной, как… Женька Хлебников, приятель по астрономическому кружку. Боб растерялся. Кому помогать: Пашке или Женьке Хлебникову? Боб бросился их разнимать и бормотал: «Знакомьтесь, будете друзьями, знакомьтесь». Его оглушили удары, полученные от обоих.

Женя опрокинул Пашку на траву и крикнул:

— Эля, позови Володю, он на танцплощадке!

Очень скоро примчался невысокий юноша в клетчатой ковбойке, и с ним трое. Послышался свисток милиционера.

— Рви подметки! — донесся голос убегавшего Пашки.

Боб побежал за ним. Они опять пили в павильоне, где люстра все время качалась и кружилась. Официантку тоже шатало. Так казалось Бобу. Наконец она отказалась подать «еще один графинчик». Они ушли, вывалив содержимое горчичницы на стол.

Пашка учил Боба шикарно курить: затягиваться, пускать дым через нос. Боба мутило. Боб сплевывал, тер онемевшее лицо рукой и старался не упасть. Ноги не слушались его, заплетались и загребали землю. Боб круто свернул в кусты и рухнул на траву. Его рвало.

— Конец! Умираю! — испугался Боб.

Он застонал от жалости к себе. Кто-то рядом смеялся и толкал его ногой в бок. Слышались голоса: «Ну и воет», «Пускай его дрыхнет, пошли», «Проспится, сам домой заявится».

Пашка уговаривал не бросать парня, а устроить вытрезвиловку. Раздался дружный смех. Боба подхватили под руки, поволокли к прудику и столкнули в воду. Боб ахнул от холода, глотнул воды и, захлебываясь, ничего не видя и не понимая, бултыхался в воде. Послышались возмущенные крики. Яшка с компанией убежал. Бобу помогли вылезть и посадили на скамейку. Лица спасителей были незнакомы. Боб сорвался с места и побежал подальше от воды. Его не догоняли. Снова он забился в какие-то кусты и рыдал навзрыд. В мокром костюме он продрог и дрожал от холода и страха.

— Никогда, мамочка, никогда, — шептал он, — никогда в жизни не буду ни пить, ни курить. Честное пионерское!

Затем он затих в забытьи. Его напугал шумный фейерверк, взорвавшийся разноцветными огнями в небе. Придерживаясь за ствол березки, он поднялся и побрел, стараясь ступать твердо. Он блуждал по парку, вызывая шутки, насмешки, соболезнования. На одной из аллеек его усадил на скамейку какой-то паренек. Вскоре появились Женя Хлебников и Володя. Оказывается, Женя искал его по всему парку. Они-то и повезли Боба на такси домой.

По дороге Володя требовательно спрашивал, зачем он пил и кто его так напоил. Боб отвечал, с трудом ворочая языком, и плакал.

Дома няня, причитая и ахая, раздела, обмыла и уложила его. Боба снова рвало, и снова ему показалось, что он умирает. Перепуганная и сердобольная няня вычистила костюм и убрала все следы происшествия. Когда пришла Лика, Боб уже спал, и никто ничего не видел.

…Утро Боб проспал. Днем он не вышел к обеду. Мать и отец не приехали с дачи. Никто его не трогал. Никогда еще он не чувствовал себя так скверно. И зачем он пил? Зачем люди вообще пьют эту гадость и накачиваются вонючим табачным дымом? Голова раскалывалась от боли. Лика ужаснулась, увидев его распухшее лицо. Она хотела сразу же вызвать врача, и Боб еле ее отговорил.

Боб крепко заснул. Ему приснилась сказка о том, почему у слона длинный нос; но крокодил тянул не слона, а Боба за нос, и было больно, нос вытягивался. Боб открыл глаза и увидел Пашку, который и тянул его за нос.

Боб дернул головой, оттолкнул Пашку, не ответил на его приветствие и даже закрыл глаза. Но на Пашку все это не произвело никакого впечатления. Он болтал без умолку, обошел комнату, потрогал вещи, потом сказал: «Одевайся, а я пока погляжу, как ты живешь», — и вышел в столовую. Вернулся он взбудораженный и, похохатывая, начал вспоминать вчерашнее и хвалить Боба.

— Вот уж не думал, что ты способен на такие штуки. Я ведь сначала хотел отвязаться от тебя, но ты не маменькин сынок, нет! Ты, брат, оказывается, не трус! Силища! Вставай!

— Не могу, — взмолился Боб, — Меня шатает.

— Надо опохмелиться.

— Что?!

— Выпить надо малость, все как рукой снимет! Боб запротестовал. От одной мысли о спиртном он чувствовал тошноту. Но не так-то легко было избавиться от навязчивого Пашки! Пашка сбегал в столовую, принес из буфета початую бутылку с вином, стаканчик и настоял, чтобы Боб выпил.

— Двинем в кино, — предложил Пашка.

— У меня ни копейки.

— Я веду! Разжился. Они вышли на улицу.

— Деньги я взял в столовой, в ящике стола, на котором зеркало стоит, — сообщил Пашка.

Боб остановился:

— Ты что, с ума спятил? Мама заметит!

Пашка хохотал:

— Ну и что? Заметит и подумает, что Танька. Так ей и надо, а то не пускает меня к тебе, ругает…

— Отдай, Пашка. Отдай, а то я отцу скажу.

— Посмей только! — пригрозил Пашка и, сжав кулак, ткнул Бобу в нос. — Ясно? Учти, ребята тебе проходу на улице не дадут. В кровь расшибем!

— Ничего я не боюсь! — закричал Боб, бледнея от волнения. — А с тобой я водиться не буду. Иди ты к черту!

Пашка сунул Бобу двадцать пять рублей и сказал:

— На, давись! Жадюга! Я думал, ты стоящий парень, а ты жила! Хлюпчик…

Бобу стало неловко.

— Я не злюсь, — сказал он, — но красть нехорошо да еще сваливать на невинных. А эти деньги я верну.

— Ладно, мир! В общем, ты парень подходящий. Мы за тебя горой стоять будем. Не дрожи. Давай прошвырнемся к Руде? Мировецкий парнюга. Тебе понравится. Книг прочитал — тыщи…

— А кто он такой?

— Рудя? Сын художника. И сам художник. Рисует — как бог. Квартира — как картинка. Пошли!

Глава XI
«СТУДЕНТ ПРОХЛАДНОЙ ЖИЗНИ»

1

Пашка позвонил в квартиру Миличей на Малой Молчановке. Послышалось звяканье и пощелкивание многочисленных запоров. Дверь приоткрылась, и перед Бобом предстал рослый красивый юноша с маленькими узкими усиками. Шея у него была забинтована красно-зеленым шарфом. Яркая шелковая пижама при каждом его движении меняла цвет: то она казалась желто-лиловой, то багрово-золотистой.

— А ну, кавалеры, быстро, и чтобы тихо, — прохрипел он. — Я записываю на пленку мотивчик.

Мальчики вошли в переднюю. Огромный бурый медведь, стоя на задних лапах, держал вешалку. Все стены увешаны картинами. Было тесно и в большой комнате, куда они вошли на цыпочках. Там играл патефон. На широкой тахте лежала шкура белого медведя, на полу — пушистый ковер. На столе, покрытом яркой скатертью, рядом с патефоном стоял магнитофон. Пластинка кончилась. Рудя щелкнул каким-то включателем в магнитофоне, и пленка быстро поползла в обратную сторону.

— Еле выпросил на час заграничную пластинку буги-вуги. Записал на пленку. Послушаем…— Он снова повернул рычажок, и резкие звуки наполнили’ комнату.

Рудя вскочил, закачался, ноги у него заходили, как у пьяного. Он вихлялся, болтал руками.

— Полная свобода действий…— чуть задыхаясь, пояснял он. — Каждый импровизирует, как хочет… Руки сюда, ноги так, а туловище — ах, падаю, ах-ах, тянусь в сторону… Вот так, вот этак…

Боб расхохотался.

— Ты что? — Рудя замер в нелепой позе.

— Дурацкий танец! — пробормотал Боб. — Будто пьяный на льду. — И поспешно добавил: — А занятно!

— Ну то-то! — процедил Рудя. Он сел и вытянул ноги. — У буги-вуги никаких правил нет. Полная раскованность! Свобода движений.

Пашка одобрительно прищелкнул языком.

— Где ты подцепил такого? — Рудя кивнул на Боба.

— Так это же тот самый! Бобка Троицкий! Я говорил… Мы с ним раньше учились. Его батька профессор. Боб мировецкий парняга. Астроном. С Ботвинником сыграл вничью. У них дача и «Победа». Я его телохранитель и вообще защитник.

— Ага, Боб вундеркинд! Так сказать, Вундербоб! — Рудя с интересом уставился на Боба. — Так говоришь, у отца «Победа»?

— Ага, «Победа». Почти совсем новая.

— А ты умеешь водить?

— Рулю возле дачи… Только пока прав нет. А это картины вашего отца? — Боб показал на стены.

— Да, превосходные копии на любой вкус. Покупатели прямо к нам домой прут. Ну, а твой папахен сам водит машину?

— Хорошо водит…— рассеянно ответил Боб. — Этот магнитофон все может записать?

— Конечно, все. Подойди и, когда я махну рукой, начни говорить в эту трубку.

— А я не знаю, что сказать…— Боб растерялся.

— Валяй, что взбредет на ум… Ну, расскажи про вашего шофера, про трудности с гаражом. У всех, кто имеет машину, — трудности с гаражом. Хлопот не оберешься. Расскажи подробно, и чтобы посмешнее.

Лента на магнитофоне двинулась. Рудя повелительно взмахнул рукой. Боб растерянно молчал. Рудя сердито сказал:

— Да начинай же, остолоп!

— Иван Иванович у нас «половинный» шофер. Один день у нас, на второй у другого. Утром он пригоняет машину из гаража, — смущенно начал Боб, — и оставляет в переулке против дома… Вот «Победа» там и стоит. И, когда Иван Иванович работает не у нас, папа сам садится за руль и едет… А вечером Иван Иванович приходит и угоняет машину в гараж. Ну и все… Да, раз папа по дороге на дачу задавил двух гусей…

— Бездарно, но послушаем лепет, — сказал Рудя.

Он перемотал ленту назад и снова пустил магнитофон. До чего же странно было слышать со стороны самого себя! Бобу стало смешно, и он предложил:

— Давайте еще!

— Еще? — Глаза Руди озорно блеснули. — А ну-ка, выругайся трехэтажно, докажи, что ты мужчина.

— Ругаться нехорошо! — сказал Боб.

— Эх ты, попугай! Крой Пашку, а он тебя. Айн, цвай, драй! Начинай, Пашка!

Пашка начал. Боб, краснея, ответил.

И снова магнитофон повторил слово в слово.

— Вот был бы спектакль, если бы твоя мамахен это послушала! — Рудя громко захохотал.

Боб испугался и насупился.

— Не трусь, дурачок, шучу…

Где-то в квартире зазвонил телефон. Рудя вышел. Боб расхаживал по комнате, рассматривая картины, а потом взял со столика в углу большие квадратные пластины темной толстой фотопленки. Он взглянул через пленку на окно и крикнул:

— Пашка, скелет мертвеца!

Вдвоем они успели просмотреть несколько рентгеновских пленок с отпечатанными на них частями скелета, когда вошел Рудя. Он страшно рассердился, ругался, надавал им подзатыльников и грозил избить до полусмерти, если они кому-нибудь об этих пленках расскажут.

Оба подростка поклялись молчать. Наконец Рудя успокоился и достал колоду карт из-под подушки на диване.

— Давай метнем?

Он пересыпал карты из руки в руку. Колода, как водопад, красиво струилась то в одну ладонь, то в другую. Такого Боб еще никогда не видел.

— В подкидного? — поинтересовался Боб.

Пашка хохотнул.

— В очко, в двадцать одно, — заявил Рудя. — Если вам надо десятку на кино — выиграйте.

— А я не умею в очко, — сказал Боб.

— Мудрость небольшая, легче чем шахматы… Главное, набрать двадцать одно очко, — объяснял Рудя, садясь в уголок дивана. — Сейчас я сдам карты Пашке, а ты смотри и запоминай, сколько какая карта стоит очков. Что ты, Вундербоб, на меня глаза пялишь? Удивляешься, какие длинные ресницы? — спросил Рудя. — Они у меня такие, что три спички держат! А на твоих и одна не удержится. Смотри!

Рудя взял три спички и, глядя вверх, положил их себе на ресницы. Спички не падали. Пашка от восторга хлопал себя по животу и ругался. На ресницах Боба едва Удержалась одна спичка. Потом начали играть. Пашка выигрывал. Боб быстро усвоил нехитрую науку игры в двадцать одно.

— Ну, Вундербоб, теперь ты попытай счастья, —

предложил Рудя.

Боб взял две карты, поколебался, взял еще одну.

— Бери себе! — буркнул он, уже усвоив терминологию, и губы его расползлись в улыбке.

Рудя выбросил даму, затем туза и наконец десятку.

— Перебор! Загребай монету. Твоя удача.

Рудя вынул из шкафа графинчик, стопку, быстро налил коньяку и выпил.

— А нам? — спросил Пашка.

— Нос не дорос такой коньяк пить…

— А вы где учитесь? — поинтересовался Боб.

— Я? Студент прохладной жизни! — ответил Рудя.

— Не слышал про таких…

— Это значит, что я сам себе университет. Хочу — учусь, хочу — женюсь.

— Но ведь ты же работаешь? — заметил Пашка.

— Только как свободный художник. Иногда помогаю дружкам оформить витринку в магазине, если халтурка выгодна. По настроению… Бери карты!

Боб был в азарте, от волнения дрожали руки. Затаив дыхание он глядел на прикупленную карту… Он то хохотал, то сжимал зубы и бледнел. Он выигрывал и проигрывал. Наконец мальчики простились. Боб выиграл пятьдесят три рубля. Пятьдесят рублей он решил положить в ящик трюмо, но теперь это уже труднее было сделать: ключа на месте не было. Боб, чертыхаясь про себя, долго искал его. Он был близок к отчаянию. Но оказалось, что к этому ящику вполне подходит и ключ от буфета, о чем, вероятно, Агния Львовна и не догадывалась. Положив деньги, Боб вздохнул с облегчением.

Вечером Агния Львовна недоумевала. В который раз спрашивала она себя: не просчиталась ли? Деньги были целы. Под вопросом оставалась только десятка.

На другой день Боб снова был у Руди. Сначала он выигрывал, потом карта «пошла» к Руде. Боб проиграл триста десять рублей! Это была огромная сумма. У Боба никогда не было таких денег. Но Рудя был великодушен.

— Принесешь потом, — сказал он. — Ведь ты из тех, кто держит свое слово, правда?

Боб кивнул головой, говорить он был не в силах и ушел в страшной тревоге. Где же он достанет такую уйму денег? Он вспомнил о ключе к ящику трюмо и сам испугался своих мыслей.

2

Родители Рудольфа Милича жили странной, лихорадочной жизнью полухудожников, полуторгашей. Когда-то, в молодости, отец его был способным художником, участвовал в выставках, с воодушевлением спорил об искусстве, яростно обрушивался на «ремесленников», которые «пасутся около искусства». А потом дружба с какими-то делягами, бравшими подряды на роспись клубов, оформление магазинных витрин. Халтурка!..

Вначале это слово произносилось в доме с презрением, с издевкой, работа эта считалась вынужденной обстоятельствами. Потом незаметно халтура вошла в обиход, в быт. «Я поехал на халтурку», — озабоченно говорил отец точно так, как люди говорят: «Я пошел работать». Халтура стала профессией. Со смехом, не смущаясь, довольный отец рассказывал, как удалось околпачить какого-то завклубом, или работника районного отдела культуры, или директора ресторана. «Олухи, не отличат масла от клеевой краски, Рафаэля — от малярной вывески, — разглагольствовал он. — Всучили им халтурку — будь здоров! Сорвали тридцать тысяч на бригадку, а всей работы — пять дней. Для фасона продержали месяц. Работу не только приняли, а еще спасибо сказали. Главное — это держаться этаким Айвазовским, генералом от художества…»

Когда в дом приходили гости, начинались «светские» разговоры. Первое место занимали здесь сплетни: о художниках, писателях, ученых. Собравшиеся халтурщики вели себя вольно и не стеснялись в выборе выражений.

Если Бобу хотелось казаться старше своих лет и близкие перевзросляли будущего «академика», то Рудя в детстве на вопрос, кем он хочет быть, с заученной наивностью отвечал: «Ребенком», чем приводил в восхищение родителей.

Годы шли, а мальчик в самом деле хотел лишь одного: всю жизнь оставаться «цветком жизни», о котором постоянно пекутся взрослые. Позже родителей начало беспокоить отсутствие интересов у ребенка, и они старались увлечь его коллекционированием марок, игрой на пианино, спортом — словом, всем понемногу. И Рудя увлекался всем понемногу: с двенадцати лет собирал джазовые пластинки, потом обменивал их, потом продавал. Неожиданно занялся стихосложением. Родители поощряли. Стихи его были особенные: рифма, ритм, связное предложение не признавались. «Главное — это общее настроение и диссонанс», — утверждал он. Брезгливо морщась, он цедил, к восхищению знакомых:

Слякоть. Витрина.
Блеск. Шелк.
Шина. Свисток.
Стоп. Хам! Умер.
Город. Рога быка.
Дрянннь!

А с учебой в школе становилось все хуже. Разболтанный и ленивый, с вечно брезгливой улыбкой на красивом лице, он уже не раз оставался в классе на второй год. Наконец он заявил родителям, что пусть в школе учатся «ваньки», а он-де не «ванька» и намерен «творить». Разъяренный отец надавал ему оплеух, но это не помогло. Год Рудя околачивался на улице Горького. Отцу надоело бездельничанье сына, и он заставил его работать в своей оформительской «халтурбригаде», «Хабе», как по-домашнему называлась она. Но так как Рудя был всегда томно ленив, то зарабатывал мало. Отец в этих делах был тверд и лишней копейки не выдавал. А развлечения требовали денег. И тут случай помог Руде: он научился ловко орудовать картами.

Родители Руди обожали «оригинальные знакомства», и поэтому в их доме иногда появлялся приторно-вежливый пухлый старик. Из грудного карманчика его засаленного пиджака всегда кокетливо выглядывал уголок белого платочка, под отвислым подбородком красовался галстук-бабочка. Старик этот был старым картежным шулером. Он со смаком рассказывал о дореволюционных крупных играх в московских клубах и игорных притонах, о случаях из жизни купцов-миллионеров и знаменитых шулеров. Вот этот «милейший Павел Петрович», шутя и смеясь, обучил Рудика картежным фокусам и «приемчикам».

Рудя оказался способным учеником. Он обыгрывал всех: и мальчишек и взрослых. При необходимости давал партнеру выиграть, «для затравки»… Не раз управдом заставал его и мальчишек за игрой в карты. Запрещения не помогали. Он сообщил участковому, тот заинтересовался, чем занимается Рудольф Милич. В бригаде отца он уже не работал. Тогда Рудя поступил в вечернюю школу для взрослых. Этим он преследовал две цели: дома его перестали корить за безделье, а для милиции он стал «устроенным».

— Броня! — говорил Рудя, показывая приятелям удостоверение школы. — Защищает от родителей и от участкового.

3

Боб был удивлен, когда через день ему позвонил какой-то Рудольф. Боб сказал, что никаких Рудольфов не знает.

— А ты, Вундербоб, должок в триста десять рублей не забыл? — спросил тот же голос. — А если забыл, то я приду и напомню об этом у тебя на квартире…

Боб обомлел. Он плохо слышал, что дальше говорил Рудольф, и соображал, как же ему быть теперь…

— Приходи вечером, — приказал Рудольф, — дам отыграться, но без денег играть не буду.

После обеда были взяты сто рублей из ящика трюмо, а через час мама кричала на Таню. Девушка рыдала. Боб, волнуясь и мучась, метался по квартире. Он болезненно морщился, когда до него доносились визгливые крики матери и всхлипывания Тани. Хотелось заткнуть уши. Незаметно для себя он очутился перед трюмо. Постоял в нерешительности, оглянулся, быстро вытащил деньги из кармана и сунул обратно в ящик, прикрыв их сверху счетами на газ и электричество.

Вот когда он почувствовал не только облегчение, но и радость!

Боб вернулся на кухню, где продолжалась ссора, и намекнул, что не мешало бы получше поискать пропажу.

— Значит, я выдумываю понапрасну? — спросила возмущенная Агния Львовна. — А ты не брал?

— Болтаешь всякую ерунду! Орешь, как базарная баба! — закричал Боб, покраснев.

Весь гнев матери обратился против него. И Боб неожиданно получил увесистую оплеуху. Он зарыдал и выбежал из кухни.

Вернулся отец. Мать со слезами рассказала ему обо всем. Он морщился и просил стонущим голосом:

— Какое мне дело до ваших расчетов? Я работаю, как вол. Неужели этого вам мало? Даже пообедать спокойно не дадут! — Павел Авксентьевич не выносил неприятных разговоров во время еды. — Ну, давай проверим вместе!

Проверили, и деньги нашлись…

После обеда Боб снова стал мучиться. А вдруг Рудя исполнит свою угрозу, придет сюда, будет требовать долг с матери? И все откроется… Что делать? Что делать?

В прихожей стукнула дверь, это мать ушла в «Гастроном» за покупками. Неведомая сила толкнула Боба опять к проклятому трюмо. Он постоял возле него, потом побежал в столовую, схватил ключ из буфета, открыл ящичек, взял сто рублей из-под счетов… Он чувствовал себя несчастным, ненавидел всех: мать, Рудю…

Вечером Боб был у Руди и играл. От плохого настроения и следа не осталось. Он выиграл целых пятьсот рублей! Долг был полностью погашен. Оставалось почти двести рублей чистых.

— Учись быть широкой натурой, Вундербоб! Кто выиграл, тот угощает, — заявил Рудя, и они отправились в магазин за покупками.

Потом пили на какой-то площадке лестницы черного хода. Кроме Руди и Пашки, никого не было. Боб чувствовал теперь к Руде симпатию. Потом Рудя вынул из кармана карты. Они снова играли, почти в темноте. Боб горячился, проигрывал, ругался, хотел отыграться и проиграл… тысячу сто рублей. Из них сто — Пашке. Вначале он не поверил этому и даже рассмеялся. Такие огромные деньги ему никогда не достать! Ведь они шутят? Ну пусть скажут, что шутят!

— Ничего, отыграешься. Сегодня ты, а завтра я… Я тебе верю, Вундербоб, — сказал Рудя. Но все же заставил Боба написать расписку с обязательством вернуть деньги по первому требованию. — Помнишь, ты говорил об отцовской «Победе»? — спросил он. — Ты говорил, что. в дни, когда отец ездит сам, шофер утром только пригоняет машину в переулок, а потом уходит..

Боб кивнул головой.

— Люблю кататься. Достань запасной ключ от машины, мы покатаемся часика два, машину поставим на место.

— А если отец заметит? Скандал будет жуткий!

— Все будет в порядочке! Я тебе засчитаю из долга половину. И расписку отдам.

— А если машину задержат или вы ее испортите?

— У меня права. Я езжу, как бог. Увидишь.

— Но если отец не найдет машины на месте, он позвонит в ОРУД, нас задержат.

— Чепуха! Ты сам говорил, что машина целыми днями, а иногда и ночью стоит в переулке и отец не пользуется ею.

— Бывает… Особенно если готовит лекцию на новую тему. Или когда в какой-то институт за город ездит. Он туда не любит на своей машине… Ему такси оплачивают.

— Ясненько! Так как, ключ будет?

— Не знаю…

— Устрой, устрой! Или ключ, или завтра ты мне вернешь весь долг.

Боб опешил.

— Вы шутите, — пробормотал он, — ведь мы же играли…

— Именно — игра, — сухо сказал Рудя. — Или верни долг, или давай ключ, или отыгрывайся.

— А я отыграюсь!

— Пожалуйста. Я никогда не отказываюсь. Только надо иметь, на что играть. На слово я не играю. Не юли, Вундербоб. Итак, завтра утром ко мне домой с ключом или в девять вечера приходи в клуб подкидных дураков.

— Куда, куда?

— Пашка проведет.

Вскоре после разговора Рудя стоял у ближайшей будки телефона-автомата и с необычайной для него вежливостью уступал свою очередь до тех пор, пока желающих говорить по телефону не оказалось. Тогда он поспешно набрал номер телефона, вызвал Леонида Григорьевича, назвался и сказал:

— Машину я почти организовал: завтра-послезавтра сделаю пробу, затем вторую, а там алле гоп!

— Действуй! Потом звякнешь! — отозвался голос из трубки.

Послышались частые гудки. Рудя вышел из будки.

Оглянувшись по сторонам, он быстро зашагал по улице.

4

Боб возвращался вместе с Пашкой. Тот плелся, волоча ноги, и насвистывал песню из кинофильма «Бродяга». Боб все еще не оправился от потрясения. Его бил озноб, язык плохо повиновался ему.

— А все из-за тебя! — корил он Пашку. — Кто украл пятьдесят из маминого трюмо? Ты! Кто в парке напоил меня? Ты! Кто второй раз свистнул двадцать пять и десять? Ты! Так эта десятка и висит на моей шее. А теперь свел меня к этому Руде, и он меня ободрал! А кто он такой, этот чертов Рудя-пудя? А? Жулик?

Пашка мгновенно перестал свистеть и испуганно обернулся к Бобу.

— Ага, испугался! — злорадно сказал Боб. — Вот заявлю в милицию. Не то еще будет!

— В милицию? Ты — в милицию? А кто со мной крал книги на Арбате?

— Тише! Не кричи! Услышат!

— Ага! Пусть все слышат и знают, что Бобка Троицкий ворюга!

— Ты с ума сошел! Не ори так! Да замолчи ты!

— Я замолчу, а ты пойдешь в милицию? Да что ты там скажешь? Ты меня поймал? Поймал? Никакого трюмо я не видел. А я вот пойду к твоей мамахен и выложу все начистоту. Полюбуйтесь, Агния Львовна, как ваш сынок астрономией увлекается. Вот будет помер!

— Ты с ума сошел! Я ведь просто так сказал…

— Ага, ты просто сказал! А кто просто грозил милицией? Да если ты пикнешь… Посмей только! Не брал я никаких денег! Эх ты, прохиндей несчастный! Вот напущу на тебя шпану, они тебе руки-ноги выкрутят. Жалуйся потом…

— Ты меня не так понял, — растерялся Боб. — Я просто не хочу больше этого.

— Проиграл и деньги отдать не хочешь? Ну и подлец же ты! Сейчас же проси прощения, а то…— Негодование Пашки все возрастало.

Боб заплакал и дрожащим голосом сказал:

— Извини… я не буду больше…

— Ну ладно, черт с тобой! — смилостивился Пашка. — Но чтобы завтра, как из пушки, ты был в одиннадцать утра перед моим домом. Дело есть. Ты мне поможешь.

Какое дело — Пашка не объяснил.

Домой Боб вернулся сам не свой. Надо было немедленно положить на место деньги, но где их взять? Он выждал, пока Лика останется одна, и попросил сто рублей.

— Зачем? — спросила Лика, пристально глядя на него.

— Да так…

— Так? Скажи правду.

— Понимаешь…— Боб замялся. — Один мой товарищ проиграл хулигану сто рублей. Хулиган ему теперь грозит…

— Кто этот твой «товарищ»?

— Он просил не называть его.

Лика взяла брата за плечи:

— Боб, может быть, ты сам этот «товарищ»?

— Нет… никогда… честное пионерское…

Лика с сомнением покачала головой:

— Если даже с твоим другом это случилось, если хулиган вымогает деньги — надо сейчас же заявить в милицию.

Боб с сознанием своего превосходства смотрел на сестру. Лика на несколько лет старше его, а как мало знает жизнь.

— В милицию? — насмешливо протянул он. — Да за это измордуют! Руки-ноги отвинтят.

— Что? Что?

— Изобьют!

Лика рассказала матери о разговоре с Бобом. Результат был неожиданный. Агния Львовна растроганно подумала о сыне: если он просит деньги — значит, не брал их из-под замка, и все ее подозрения напрасны. Нет, одна Танька виновата. Агния Львовна бурно целовала сына, просила понять: ведь она мать, и если ударила, то любя, а в будущем никогда и пальцем не тронет. Боб грубо отбивался от ее поцелуев.

Но где же все-таки взять сто рублей? Он мысленно оценил денежные возможности всех своих друзей и понял, что ни у кого таких денег не найдется. Что же делать?

Утром Лика сказала, что звонили из Планетария: через несколько дней слет юных астрономов. Боб всполошился. Как он мог об этом забыть? Ведь он должен делать сообщение, а до сих пор не подготовился. Во всем все-таки виноват Пашка! «Надо порвать с ним, — решил он. — Расквитаюсь, и больше никогда не буду встречаться».

Боб сел за книжки готовить доклад, но в назначенный час встретился с Пашкой. Тот потребовал, чтобы Вундербоб после вчерашних заверений доказал на деле свою дружбу и безоговорочно помог ему. А если Боб изменит, пусть пеняет на себя. И Пашка сделал страшную гримасу, оттопырил большой палец правой руки и ткнул им в бок Боба, будто ножом. Потом сказал, что им придется опять «поработать с книгами», а деньги они поделят пополам. «Твою половину отдашь мне в счет долга», — добавил он.

В магазине их задержали. Боб нес портфель с книгами. Они уже уходили, когда белокурая девушка взяла за плечо Боба и тихо сказала:

— Пойдем со мной в кабинет директора.

Боб обмяк и послушно двинулся за девушкой, переступая будто ватными ногами. Пашка рванулся к двери, но его перехватил юноша в очках. Пашка попробовал укусить его, но тот ловко вывернул руку Пашки назад и так сильно сжал, что Пашка заорал от боли.

По дороге в милицию он шептал Бобу:

— Дурак! Не реви. Ревешь — значит, виноват. Будут допрашивать, ты тверди одно — знать ничего не знаю. Зашли купить учебники, а как Пашка сунул мне книги — не видел. Спросят, чего плакал, говори — испугался. Я все на себя возьму. Ты ругайся: «Чего задержали? Не имеете права задерживать. Я за Пашку не ответчик. У меня папа профессор, только вы его не беспокойте. Узнает отец, что зря сына задержали, он на вас прокурору пожалуется…»

Боб приободрился. В отделении он возмущался тем, что его задержали, говорил, что зашел посмотреть литературу по астрономии, что он докладчик на слете юных астрономов, пусть проверят. А кто чужие книги в портфель сунул — не знает. Их допрашивали поодиночке. Боба отпустили первым, и он ожидал Пашку на улице.

— Ну как? — спросил Боб.

— А никак! — презрительно ответил Пашка. — Составили протокол. — Он был раздражен, удручен, но старался держаться вызывающе: — Плевать! Ничего нам не сделают!

5

Вечером Боб явился к дому Пашки с запасным ключом. Вдвоем они пошли к Руде.

— Мирово, Вундербоб, мирово! — твердил довольный Рудя, разглядывая ключ. Он вышел в другую комнату и вскоре вернулся.

— Положи ключ на место, — сказал он.

— Так он ведь запасной! — Боб был удивлен и пояснил:— Утром мама съездит на рынок, отпустит шофера до вечера, и «Победа» будет целый день стоять. А папа из Кунцева вернется только часов в десять.

— Вот когда утром мама вернется, тогда и жди меня с ключом у машины. Вот тебе твоя расписка, — сказал Рудя, вынимая из кармана сложенную бумажку. — Смотри, я рву ее.

Он разорвал бумажку на мелкие кусочки, а остатки ссыпал в пепельницу.

— Теперь, — сказал он, — ты мне должен только пятьсот. Метнем? Может, их отыграешь? — И он протянул карты.

Боб после проигрыша поклялся не играть.

— Все! — решительно заявил Боб. — Хватит. Больше не играю. До свиданья!

— Так не делают, — рассердился Рудя. — Ишь ловкач нашелся! Почти пятьсот должен — и смывается. Не выпущу!

Впервые Боб был непреклонен, карт не брал и даже руки спрятал за спину. Рудя грубо обругал его, но Боб не сдавался. Рудя засмеялся и бросил карты:

— Ну, как знаешь. Не злись. Хочешь, чтобы у тебя были такие ресницы, как у меня? На тебя будут заглядываться!

Боб согласился. Рудя взял ножницы и обрезал ему ресницы. Когда Пашка поднес к его глазам зеркало, Боб увидел свои странные голые веки и испугался: что он скажет матери!

— Длиннее отрастут, — утешил Рудя. — Все девчонки будут сходить с ума. А завтра, когда мать приедет с рынка, ты дай знать, скажи по телефону: «Книги принесли», и жди возле машины с ключами.

Когда Боб ушел, Рудя дал Пашке небольшой сверток и поручил поскорее отнести его к водопроводчику Яшке Глухарю.

— Только не сомни! — предупредил он.

Конечно, Пашка не утерпел и развернул на улице сверток. В нем был кусок воска с вмятинами. Его-то Пашка и передал Яшке Глухарю.

— А когда сделать? — спросил Яшка.

— Что сделать?

— Да ключи по слепкам…

6

На другой день Боб, сжимая в потном кулаке ключ, стоял возле «Победы» и, волнуясь, пристально вглядывался вдоль переулка. Он подпрыгнул от неожиданности, когда его плеча коснулась рука Руди, пришедшего вместе с Пашкой с противоположной стороны.

Боб протянул ему на ладони ключ.

— Порядочек! — буркнул Рудя.

Он уверенно отпер дверцу, сел за руль, включил зажигание, кивнул головой Бобу, и тот поместился рядом. Пашка развалился на заднем сиденье.

— Старт дан! — сказал Рудя и, пустив машину по переулку, снял руки с баранки и не спеша закурил папиросу. Затем он «газанул», и они объездили набережные Москвы-реки и даже побывали возле нового здания университета. Там они вышли из машины и смотрели на огромный город, раскинувшийся до горизонта.

Боб тревожился и за целость «Победы», и чтобы Рудя не нарушил правил движения, и чтобы никто из домашних не заметил отсутствия машины на обычном месте. Но все обошлось. Через час машина стояла в переулке.

— А ты, Вундербоб, боялся! — Рудя запер машину, отдал ключи и вразвалочку, не спеша зашагал домой.

— Классно водит машину, — заметил Пашка. — Эх, покурить бы! А денег — ни гроша. Сбегай-ка, Вундербоб, домой, оторви десяток папирос у старика.

— Зайдем вместе, — великодушно предложил Боб. Он успел вынуть из шкатулки-папиросницы только пять штук. Вошел отец.

— Как, ты куришь? — укоризненно воскликнул он и воздел руки над головой. — Дети! Ведь никотин — яд, он страшно вредит развитию молодого, неокрепшего организма. Да знаете ли вы, что пятьдесят папирос, выкуренных подряд, убивают взрослого человека? Нет, вы не уйдете, пока не выслушаете меня до конца!

Он предложил ребятам сесть в кресла и долго толковал о вреде курения. Пашке нравилось чуть подпрыгивать на мягких пружинах.

«Ну и дает жизни старикан, вот чешет!» — так оценивал он ораторский талант Троицкого-отца. Потом длинная речь утомила его. Пашка тоскливо смотрел то в окно, то в потолок, то на шкаф. Боб сидел как на иголках, сжимая в руке ключ.

Пришла мать. Узнав о папиросах, она напустилась на Пашку:

— Зачем ты его учишь курить?

Пашка отмалчивался, а потом сказал, что ничему плохому он Вундербоба не учил и не учит.

— Вундербоб? Это еще что? — рассердилась мать. — Мой сын тебе не ровня!

— Агния…— нерешительно вмешался отец.

— Нет, пусть уходит!

— Очень мне надо…— пробормотал Пашка, направляясь к двери.

На следующий день шофер заявил, что машину, если Павел Авксентьевич не ездил, кто-то брал. В кабине валялись два окурка, бензин убавился.

— Я поставлю»секретный замок на руль, — предложил шофер. — Не отперев его, никто не сможет тронуть машину с места. Будет стоить рублей сто.

Вечером мать кричала:

— Что у нас за дом! Этот ловкач выудил у тебя сто рублей на какой-то секретный замок. Машину никто не брал — он это выдумал.

— Позволь, но окурки?

— Он сам их подбросил!

Вскоре Рудя опять катался на машине. Ездил в Химки. С ними были две девушки, Нина и Аида, и приятель Руди. Там все они ели и пили в ресторане, а Боб нервничал и молил скорее вернуться. Отец, правда, уехал на дачу, но шофер придет за машиной в десять вечера.

Едва только они поставили «Победу» в Ржевском переулке и отошли на несколько шагов, как пришел шофер.

Через пять дней Бобу позвонил Рудя.

— Ты что же это? — сердито кричал он. — На машину поставил и.секретный замок, а ты молчишь?

Боб удивился:

— Откуда ты знаешь, Рудя?

— «Откуда… откуда»! Случайно узнал от слесаря, который его делал.

— Только вчера поставили, — сказал Боб. — Но почему тебе это не нравится, Рудя?

— А почему это должно мне нравиться? Катнем завтра? Ключ от нового замка достанешь?

— Все эти дни не удастся…— твердо сказал Боб.

Рудя выругался и затем предложил зайти метнуть.

Боб отказался.

После этого разговора Боб попросил Лику, няню и Таню подходить к телефону и, если попросят Боба, спрашивать — кто зовет.

В тот день Рудя дважды звонил, и Боб знаками показывал: «Меня нет дома». Потом позвонил Пашка. Он нарвался на Агнию Львовну, накричавшую на него.

На другой день в доме никого не было. Боб на звонки не отзывался, но потом не выдержал и подошел к телефону. Звонил Пашка. Боб еле успел переброситься с ним несколькими словами, и вдруг вместо Пашкиного голоса услышал басистый голос Руди. Тот приглашал Вундербоба забежать послушать новую пластинку. Боб поспешно повесил трубку. Тотчас же снова раздался звонок. Боб ушел к себе. Телефон звонил долго…

Но не так-то легко было отделаться от них. Пашка явился домой к Бобу собственной персоной. Вот тогда-то его и увидел Анатолий Русаков.

Глава XII
ДРУЗЬЯ ВСТРЕЧАЮТСЯ ВНОВЬ

1

Весь день Анатолий просидел за учебниками.

Заниматься русской литературой по учебнику Поспелова и Шабловского было не так-то просто. Попробуй пойми и полюби поэму «Медный всадник», если авторы учебника объясняют ее так: «…Реалистическая установка всего произведения, стремление к правде и естественности речи привели к той особенности в построении стиха, в силу которой он приближается к разговорно-прозаическому складу языка: смысловые паузы, не совпадая с ритмическими, дают перевес логическому идейному содержанию фраз над музыкальным оформлением».

Анатолий побежал к Лике за разъяснениями.

Трижды за это время Анатолий приходил к Лике, и она экзаменовала его, подсказывала ответы, учила конспектировать прочитанное. Агния Львовна была вежлива, поила Анатолия чаем и намекала, что помощь дочери — это «услуга за услугу».

Накануне экзамена Лика волновалась больше, чем Анатолий. Он позвонил ей вечером, поблагодарил за помощь, был весел, шутил. Его приняли в десятый класс.

— Экзаменовала меня учительница русского языка Евгения Павловна, — торопливо рассказывал, он. — Она же будет у нас и классной руководительницей. Ребята меня пугали — «зарежет», спросит не по учебнику. Увидел я ее и вначале, честно говоря, испугался: высокая, глаза строгие, волосы седые, даже серебряные, а лицо хоть молодое и румяное, но непреклонное. Ну, думаю, пропал! А она стала расспрашивать меня, откуда я, да где учился, да какие книги люблю читать. Я — все начистоту. А она не испугалась и даже не удивилась моей биографии дурацкой. Так хорошо, душевно стала улыбаться. А потом начала спрашивать по программе, даже помогала отвечать наводящими вопросами. Поставила тройку. Замечательная женщина!

— Так чему же вы радуетесь? — смеясь, спросила Лика. — Заработал человек троечку, а сияет, как пятерочник.

— Да я и сам себя об этом спросил. Плохо, конечно, что мне восемнадцать, а я только в десятом. Но лучше быть старым учеником, чем старым невеждой. А радуюсь я, потому что все же принят в десятый класс. Потому что исполняются мои желания. Потому что есть люди, которые не попрекают прошлым, не читают морали, а просто помогают. А тройка — что? Большего не заслужил. Вот увидите, Лика, я на пятерки буду у нее учиться.

— Какой пыл, какое красноречие! А я-то поначалу подумала: до чего же Анатолий сдержан и робок. Ну признайтесь, что вы влюбились в эту Евгению Павловну.

Ей-богу, влюбились!

— Признаться? — Голос Анатолия стал совсем тихим. — Что ж, можно и признаться… Я, Лика, действительно влюбленный. Только не в нее, а в вас…

В трубке послышался легкий насмешливый свист. А затем девушка сказала нарочно строгим голосом:

— Во-первых, учащийся Русаков, неправильно говорить «я влюбленный в нее». Надо — «я влюблен». Во-вторых, никогда не следует бросаться такими словами, даже шутки ради. Или вы походя говорите это каждой девушке в первые же дни знакомства? Рядом с вашей тройкой я ставлю двойку… За поведение. Нехорошо!

Анатолий молчал.

— Алло, Толя, алло! — слышался Ликин голос.—

Да откликнитесь, обиженный!

— Двойку я принимаю. А вот насчет девушек, которым я в первые же дни знакомства объясняюсь в любви… Ладно, точка! Будем считать, что я неудачно шучу. Ну, а теперь мои экзамены позади и вы избавились от скучного сидения за учебниками с каким-то Русаковым и от его дурацких и неграмотных шуток.

— Это неправда, Толя! — горячо возразила Лика. — И вы это знаете, поэтому вы не имеете права так говорить. Я очень, очень по-дружески отношусь к вам. Даже с мамой из-за вас ссорилась. Поэтому не надо портить наших дружеских отношений ни подозрениями, ни лишними словами. А сейчас я очень рада за вас, очень! С учебой теперь все будет в порядке. А как с работой? Колин автозавод или Юрин гараж?

Анатолий молчал, взволнованно перекладывая трубку из одной руки в другую. Влюблен ли он в Лику? Конечно! Она замечательная! Но если это ее обижает…

— Эх, Лика! Если бы от моего выбора зависело где работать! Это же задача с десятью неизвестными. Да, я мечтаю стать автоинженером, конструировать и строить новые автомобили. Самое желанное — попасть на автозавод. Там и вечерний техникум, и заочный институт, и народ замечательный. Но устроиться на этом заводе почти невозможно: огромный наплыв желающих. А принимают туда с превеликим отбором. Почитают мою автобиографию и сразу «от ворот поворот»… Не заслужил, мол, еще работать на таком передовом, можно сказать, гвардейском заводе. А Коля все еще выясняет… И, откровенно сказать, не уверен, справлюсь ли я с двумя делами: и отлично работать, и отлично учиться. А «отлично»— это единственное, чем может человек с «прошлым» завоевать доверие людей.

— Значит, нас мнительность одолела, робость? — насмешливо спросила Лика.

— Какая к черту робость’ — рассердился Анатолий. — Просто не очень верю в успех Кол иных хлопот, да и дело это затяжное. Пока буду ждать, и Юрин гараж прозеваю. Да и там задача со многими неизвестными: работать за городом могу, а вот жить за городом, как предложил вначале Юра, не имею права из-за мамы. Правда, он обещал устроить меня при московском гараже. Посмотрим… На крайний случай — могу подрабатывать игрой на баяне в клубах.

— Вы играете? Вот не думала… Играть танцы в клубах и на вечеринках — это, конечно, не дело, несерьезно. А вот мне вы как-нибудь сыграете. Хорошо?

— Хоть сейчас… по телефону!

— Нет, до чего стал прыткий… И так ваши соседи, наверное, уже взбунтовались: целый час висим на телефоне. Лучше приходите как-нибудь с баяном.

— А ваша мама не взбунтуется, что я приду без дела?

— Не век же мне по маминой указке жить. Я взрослая.

— Лика, а вы не будете сердиться, если я попрошу вас иногда помогать мне в учебе и дальше? Вы, наверное, думаете: вот нахал, помогала, помогала, а ему все мало… Только я на жалость не бью и навязываться не собираюсь!

— Опять? Да как вам не стыдно, Толя! Безобразие! Вдруг вы становитесь каким-то непростым, ломаным. Ну ладно, кончим разговор. Жду вас с баяном.

— Лика, еще минутку. Прошу вас, присматривайте за своим братцем. Не обижайтесь, но мне кое-что очень не нравится. И пусть Боб не водится с тем, в «лондонке»… Гоните этого Пашку в шею!

— Вы думаете, Боб меня послушает?

— Надо, чтобы послушался, Лика, обязательно надо!

— Хорошо… Попробую… До свиданья, Толя…

Анатолий так и не успел условиться о дне встречи.

2

Был поздний час, когда Анатолий кончил разговор с Ликой. Лечь бы спать, да разве уснешь?

— Пойду поброжу, — негромко сказал он матери.

— Скорее возвращайся, а то буду беспокоиться! —

попросила она.

Анатолий вышел на Гоголевский бульвар. На скамейках сидели парочки. По боковым дорожкам прогуливали собак. И каких только здесь не было: длинношерстные огненно-красные сеттеры, гладкие, в бело-коричневых пятнах пойнтеры, пушистые лайки, волкоподобные овчарки, маленькие, взъерошенные, отчаянные фокстерьеры.

Владельцы четвероногих вели громкий разговор о том, как хлопотно держать в городе собак и как много еще собаконенавистников.

Анатолий постоял, послушал эти разговоры, мысленно одобрил их и пошел дальше. У него было удивительное, давным-давно не посещавшее его состояние счастливой душевной взволнованности. Сегодняшний экзамен… Разговор с Ликой…

Хотелось всю ночь бродить и бродить по ночным притихшим улицам родного города…

Анатолий вышел к Кропоткинской улице и увидел людей возле черного автомобиля. «Авария», — решил он. Но оказалось, прохожие просто разглядывают машину новой марки. В этой сверкающей лаком и никелем чудесной машине все было прекрасно: обтекаемые формы, изящные линии. Гармония красоты и силы! Как любуются замечательным произведением искусства, так Анатолий любовался прекрасным автомобилем. Он подошел ближе и простоял возле машины больше получаса.

Анатолий возвращался домой, медленно шагая по пустынным и чистым улицам, что-то напевая про себя. Еще издали он заметил ребят, толпившихся возле ворот дома. Для такого позднего часа сборище было необычным. Анатолий подошел, всмотрелся и не поверил глазам! Возвышаясь на целую голову над ребятами, стоял… Хозяин! Он выглядел еще костлявее, чем когда-то. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Здравствуйте, молодой человек, — развязно крикнул Хозяин и сделал реверанс. — Сколько лет, сколько зим! Наше вам с кисточкой! Вы меня не узнаёте?

Все благодушие Анатолия мгновенно испарилось. Кровь бросилась в голову. Кулаки сжались помимо воли.

— Здорово, ребята! — сказал Анатолий.

Подростки дружно поздоровались. Все смотрели на него с любопытством. Анатолий молча прошел мимо них.

— Эй, Мамона! Не лезь в бутылку! Я старое забыл. Пойдем выпьем! — хриплым голосом сказал Хозяин.

Анатолий сделал вид, будто не слышит.

Хозяин догнал Анатолия, когда тот вошел в подъезд, и схватил его за плечо. Анатолий стряхнул его руку.

— Слишком гордый стал. В молчанку играешь? Знаться не хочешь? Я зла не имею, хоть из-за тебя закатили меня в тюрягу. Черт с тобой, прощаю! Ты тоже не на курорте припухал…

— Ты меня прощаешь? Ты?! — Анатолий старался не кричать и рукам воли не давать. — Ты меня спроси, прощу ли я твою подлость! Это ты меня закатал! Гад! «Дружба, дружба»… А я, как щенок, уши развесил. На суде, когда понял твое предательство, спохватился было, да поздно. И каким только болваном, сосунком надо было быть, чтобы вину такого «друга» на себя брать! Иди к черту, пока в морду не дал. Уйди с глаз!

Анатолий двинулся, чтобы обойти Хозяина, но тот загородил ему дорогу.

— Я к тебе, Мамона, по-хорошему. Ценить это надо. А почему прощаю? Потому, что я сам «завязал узелок», отошел от наших. Я, может, тоже честно трудиться хочу! В лагере мне пофартило: только год с лишком пробыл там, и пожалуйста: зачет дали, потом амнистия. А почему? Перво-наперво — туберкулез мой выручил. Врачи отнеслись подходяще. Потом нормы перевыполнял. Кости трещали! Думаешь, просто было?

— Если действительно поумнел — хорошо. А теперь что тебе от меня надо? — уже спокойно спросил Анатолий.

— Когда человек предлагает выпить с ним, то отказаться — значит кровно обидеть. Такого и богу не прощают, а ты — «иди к черту»!

— Воровские обычаи мне не указ! — зло кривя губы, процедил Анатолий, и щека его задергалась. — Ты меня не пугай, а то я с испугу могу ноги с корнем выдернуть…

— Что словами бросаешься, у тебя не две головы…

— Отойди! Болтаешь, как урка, — значит, брешешь, что «завязал».

Хозяин оглянулся на толпившихся у дверей подростков и гаркнул:

— А ну катитесь отсюда!

Любопытных как ветром сдуло.

— Не сердись на меня. Это я по привычке такое болтаю. У меня сердце горит. Обидно! Ты мне не тычь старым. Пропади оно пропадом, вот те крест! Я решил жить честно, руку тебе протягиваю, а ты — «иди к черту»!

— Не руку, а водку.

— А какой разговор без водки? С приездом хотел… Ведь ты тоже на днях заявился. Значит, не хочешь перековавшемуся руку подать? А еще активист!

— Ладно. Если так, то зла я тебе не желаю, — нехотя проговорил Анатолий. — Если тебе надо будет, постараюсь помочь. Только сразу предупреждаю: дружбы у нас с тобой не получится. Ни в карты играть не зови, ни на улицу гулять, ни выпивать. А вот если острая нужда в работе будет, скажи.

— А я сразу могу сказать. — Хозяин не выпускал руку Анатолия. — Исполкомовская комиссия по трудоустройству направление дала в Фили, на стройку. Пока туда доедешь — два часа, обратно — два часа… Поэтому прошу: если что подвернется получше, ты мне моргни. И во мне не сомневайся. Что было — с тем покончено навсегда. Железно!

— Постараюсь помочь… Только смотри! Ребят здешних— подростков, вокруг себя не сбивай, свои «легенды сказки» им не напевай. Без твоего воспитания они обойдутся… Если только увижу, что ты опять шайку-лейку из мальчишек вокруг себя сбиваешь — голову оторву!

Хозяин решил было обидеться. Тоном оскорбленной добродетели он начал:

— Разве я не человек и не имею права с дружками покрутиться? Странно даже слышать такое. Я человек компанейский…

— Смотри, Санькин! — перебил его Анатолий. Не прикидывайся… Ты понимаешь, о чем речь. Помни, я словами не бросаюсь!

— Ладно, ладно, не жги глазами. Очень мне нужно нянькаться с этими пацанами… Тьфу я на них! Я хочу жить смирно, чин-чинарем, мне и здоровье не позволяет прежней дорожкой идти. Так мир, Мамона?

— Мир! — бросил Анатолий и быстро пошел наверх. Любопытные подростки заглядывали в полуоткрытую дверь подъезда и улыбались.

— «Два друга, модель и подруга», «Друзья встречаются вновь», — не без гордости сообщил им Хозяин и подмигнул.

У Анатолия от злости сдавливало горло, сжимались кулаки. Но в конце концов худой мир, как говаривала мать, лучше доброй ссоры… Давным-давно его мучил вопрос, какой будет встреча с Хозяином. Могло быть и хуже. «Война» как будто отпала. Но можно ли верить Хозяину? Действительно ли он перековался? Будущее покажет. О Хозяине можно будет судить по тому, как он поведет себя с ребятами во дворе, станет ли их портить… А вот нужно ли ждать или активно следует помочь Хозяину выбраться из болота?

Трудных вопросов было много. Одно Анатолий знал наверняка — несмотря на примирение, прежняя ненависть к Хозяину не исчезла. Перебороть ее будет не легко. Она рождена ненавистью ко всему тому, что едва не исковеркало всю его жизнь.

Он лег в постель и попытался заставить себя не думать об этом. Он уже знал: стоит только «завестись» — и все прошлое с беспощадной наглядностью возникнет перед ним, как кадры страшного кинофильма. Он долго не мог заснуть.

…Анатолий был вполне уверен в своем шоферском умении. Но ведь ездить ему приходилось главным образом на грузовой машине, по районным дорогам. А вдруг в ОРУДе на экзамене по правилам уличного движения ему зададут заковыристый технический вопрос об особенностях «Победы»? Он долго ходил из одного магазина в Другой в поисках хорошего по автомобилю учебника.

Наконец купил сразу три книги и весь вечер и половину следующего дня просидел за ними.

Перед экзаменом он сходил в Институт красоты свести татуировку с руки. Было стыдно, но еще более стыдно ходить меченым. После неприятной процедуры он сразу повеселел.

На экзамен в ОРУД собралось много народа. Все волновались, нервничали. Встревожился и Анатолий. Легче было бы держать экзамен со своими, такими же, как он, шоферами. Но среди собравшихся автолюбителей были разные люди: рабочие и студенты, служащие и пенсионеры. Явился даже профессор консерватории, потом пришел генерал в отставке. В уголке сидел и зубрил шоферский учебник член-корреспондент Академии наук. Только трое, как и Анатолий, были шоферами третьего класса.

На макете городских улиц стояли крошечные автомобильчики различных марок. Анатолию дали «грузовик», стоявший в третьем ряду, и предложили свернуть на следующем перекрестке направо. Как и следовало, он вывел грузовик в первый ряд к тротуару и свернул, как показывал сигнальный знак, только на зеленый, а не на красный свет, что обычно разрешалось. Спрашивали о скорости езды в тумане, с прицепом и о многом другом. Экзамен он выдержал, и на шоферском удостоверении появился московский штамп.

В самом радужном настроении Анатолий пришел домой и прежде всего позвонил Юре, чтобы сообщить, что он его не подвел — экзамен сдал. Но Юры на месте не было, куда-то вышел. Анатолий взял баян и начал играть, выбирая пьесы самые разнообразные и бравурные. От музыки его оторвал телефонный звонок, звонила Нина. Сказала, что сегодня у нее вечер свободный, и обещала быть у памятника Пушкину ровно в девять.

3

Анатолию все еще доставляли радость и новая одежда, и самый процесс одевания. Вот почему он с такой старательностью завязывал галстук на голубой рубашке, осторожно облачился в новый серый костюм и начистил туфли до блеска.

Мать суетилась вокруг сына, оглаживала складки, поправляла галстук. Помогая ему, она не сразу смогла продеть в манжеты сорочки серебряные запонки — память о муже. Она тихо приговаривала:

— Надену-ка я очки… Вот теперь другое дело. Помню, твой отец, надевая эти запонки, тоже мучился…

Мать принесла одеколон «Шипр», купленный ею для сына, и щедро надушила его волосы и отвороты пиджака.

— Так к кому же ты спешишь на свидание? К Нине? Пойди, пойди… Не узнает она тебя!

На улице, несмотря на поздний час, от каменных стен еще несло солнечным теплом.

Бывает так: живешь в большом городе и до того привыкаешь ко всему, что идешь, ничего не замечая. А отлучишься надолго, и все знакомое предстанет перед тобой с особой четкостью и яркостью новизны. Так было и с Анатолием. Он с наслаждением шагал по центральной аллее Тверского бульвара. Она была полна гуляющих.

Светящиеся матовые шары фонарей тянулись по обеим сторонам аллеи, то выступая, то прячась за чернозеленоватой листвой деревьев. Говор, восклицания, смех, звучание гитары, безмолвные парочки на скамейках в тени — вся эта нарядная, неторопливая, праздничная толпа отдыхающих людей волновала Анатолия.

Что с Ниной? Наверное, уже замужем? Как ей живется?

Вдруг Анатолий остановился как вкопанный, огляделся и не поверил глазам: на своем извечном месте не было памятника Пушкину! Исчез! Анатолий растерянно озирался. Опиравшийся на палку старичок понимающе взглянул на него:

— Что-нибудь потеряли, молодой человек?

— Потерял, — тихо ответил Анатолий. — Целый памятник.

— Пушкину?

— Да. Мы его мальчишками называли «пампуш на твербуле»…

— Развязно. Языковое уродство… А памятник вон там. Напротив «Известий». Перенесли. Долго изволили отсутствовать?

— Долго.

— Неужели в газетах не прочли?

— Прочел… Теперь вспомнил. Но одно дело в газетах, а другое…

— На местности? Вполне вас понимаю… Но не говорите больше — «пампуш», противно! — Старичок проковылял дальше.

Возле памятника Нины не было. После назначенного часа минуло и десять минут, и пятнадцать, и полчаса. Анатолий забеспокоился. Он нервно шагал, чуть не бегал вокруг памятника по новому скверу, пытливо вглядывался в лица и фигуры. Два раза он бросился кому-то навстречу, два раза извинился.

— Нина? — не слишком уверенно окликнул он нарядно одетую молодую женщину, остановившуюся у памятника и чуть скользнувшую по его лицу взглядом.

Но вот она пристально всмотрелась в него и так же неуверенно произнесла:

— Анатолий?

«Как здороваться? — пронеслась мысль. — Поцеловать? Неудобно. За руку?»

— Боже мой! И это ты? Ни за что бы не узнала! — Она шагнула к нему навстречу, чуть коснулась губами щеки и, отступив на шаг. покачала головой. — Красавец, да и только! Й одет как! Блеск!

Анатолий наклонился, чтобы поцеловать ее в губы, но Нина неожиданно отпрянула:

— Тише ты, медведь! Платье сомнешь! Помаду сотрешь!

Анатолий стоял перед ней красный, держа руки по швам. Нина насмешливо посмотрела на него.

— О, мы даже не разучились краснеть! — Она быстро оглянулась и, кокетливо ткнув указательным пальцем в левую щеку, скомандовала: — Целуй сюда!

Вместо стройной, худенькой и голенастой Нины перед Анатолием стояла пышная блондинка, ставшая как будто меньше ростом. Тонкие волосы редкостного пепельного цвета Нина выкрасила в рыжий. Губы ее были лиловыми. Такого же цвета были ногти на руках.

— Зачем ты это? — вырвалось у Анатолия, и он даже коснулся пальцами ее волос.

— Вот как? Не нравлюсь тебе? — игриво спросила Нина, снова оглядывая его с ног до головы. — Нет, ты положительно интересный мужчина. Только шляпу так не носят.

Она сорвала шляпу с его головы, выпрямила ее, вогнула тулью и надела ему на голову, потом поправила галстук и спросила:

— Так куда же мы?

— Сядем! — предложил Анатолий, кивнув на скамейку.

— Итак? — спросила Нина. — Ты женился?

Анатолий недоуменно посмотрел на нее.

— Что ты! Куда мне… Рано…— И добавил, усмехнувшись: — Там не женятся…

— Ах, да…

— А ты разве замужем? — спросил Анатолий, всматриваясь в морщинки возле ее глаз и рта.

— Нет, — резко ответила Нина. — Я материально не нуждаюсь. Ну что ты так уставился на меня?. Я сильно изменилась?

— Если бы встретил на улице — не узнал.

Затейливое зеленое шелковое платье с короткими рукавами очень шло Нине. На левом плече мерцал большой золотой цветок.

— Красивое платье!—одобрил Анатолий, не зная, о чем говорить.

Нина рассказала о своей портнихе, «знаменитой и дорогой». Она несколько раз упомянула какую-то Лёшу, свою приятельницу и главную советчицу во всем, которая видит «людей насквозь и на три аршина под ними, а из мужчин веревки вьет». Тут же Нина обещала их познакомить, так как Анатолий должен ей «безумно понравиться».

— А где ты работаешь? — спросил Анатолий.

— В бухгалтерии, в промартели. А ты?

— Еще не решил, — рассеянно ответил Анатолий.

Он думал с сожалением, что прежней Нины нет. Рядом с ним сидела мало похожая на нее, очень уверенная в себе кокетливая девица, желающая произвести впечатление. Как поразительно меняются люди!

— Чем же ты думаешь жить? — спросила Нина. — Надо бы тебе устроиться посолиднее, поденежнее. Что же ты молчишь? — В ее голосе чувствовалось раздражение…

Сегодняшняя встреча была для нее невольной данью детским воспоминаниям. После звонка Анатолия она сразу же начала сомневаться, следует ли ей встречаться с ним. Она тут же побежала к своей Леше, работавшей секретарем директора артели, и рассказала, что «тот самый романтический вор-не-вор вдруг вернулся и, представь себе, шофер, слесарь… В общем, я согласилась с ним встретиться».

Леша затараторила:

— Что тебе может дать запуганный, озлобленный, одетый в лохмотья и, наверное, наглый нищий? Ты ведь от него потом не отвяжешься. Если Марат узнает, будет жуткий скандал. Отшей его!

— Не могу я так, Леша, ведь мы дружили в школе. И любопытно взглянуть, каким он стал. Я уже обещала… Вот только если он вспомнит мое письмо и начнет скандалить… Нет, не думаю…

— Не будь дурой! — Леша начала поучать, но в это время ее вызвал директор.

Нина уже сидела за своим столом в бухгалтерии, когда подошла Леша и, опершись локтем на стол, низко склонилась к ней:

— Знаешь, я не удержалась и рассказала о твоих сомнениях Семсемычу…

— Ну зачем ты! — смутилась Нина.

— А он знаешь что? — И, подражая голосу директора, Леша продолжала: — «Телефон звонит как сумасшедший целые сутки, требуют товар, наш шофер запил и исчез, коммерция страдает, надежного шофера, своего парня, которому можно доверить товар, не сразу найдешь. Так почему не попробовать этого друга Нины? Если он не склочник, если у него есть хоть каторжная совесть, если он может держать язык за зубами и понимать свою пользу — то сама судьба посылает нам подходящего шофера. За одного битого двух небитых дают.

Скажи Нине, пусть этот каторжник зайдет. Посмотрим, что он из себя представляет».

— Нет, правда?

— Словом, поговори с этим молодым человеком и подчеркни, что ты решила помочь ему во имя старой дружбы и при этом лично за него ручаешься. Если он хоть немного интересуется тобой, он нас не подведет.

— Леша…— Нина замялась. — Мне бы не хотелось, чтобы с Анатолием получилось так, как с Маратом.

— А что он тебе разболтал, этот Марат? — строго и пытливо спросила Леша.

— Я толком не поняла, но он во всем винил Семсемычу и так ругался!

— Еще бы! Семсемычу выгнал его за то, что, выполняя поручения, покупая сырье за наличные, у Марата кое-что прилипало к рукам. Наверное, об этом он тебе не рассказал?

— Нет…

— Ну конечно!

— А если Анатолий начнет расспрашивать о характере этих операций? Я ведь сама толком не знаю.

— Никаких сбытовых и снабженческих операций ему поручать не собираются. Его дело — крути, Гаврила, развози товар на «Победе» куда прикажут. И все! Желающих много, но Семсемычу правда хочет помочь тебе устроить твоего друга. Все-таки свой человек, не подведет.

— Ну, тогда другое дело…

— Нинка, ты меня смешишь. Ты работаешь у нас больше года, и я вижу, что мыслитель из тебя не получится. Семсемычу держится своего правила: «Живи и давай жить другим». Он обещал платить шоферскую ставку плюс тысячу в месяц, на первых порах. А понравится — накинет и две тысячи!

…И вот теперь Нина спрашивает Анатолия о его планах, а он молчит. Она ожидала встретить жилковатого парня в потертом костюме, который безмерно обрадуется тому, что прежние приятели не отказываются говорить с ним. — А перед ней был хорошо одетый, сильный, ловкий, совсем не робкий молодой человек. И она чутьем угадывала, что не произвела на него того ослепительного впечатления, на которое рассчитывала. В нем чувствуется какая-то отчужденность. Но погоди…

— Тебе нравятся эти духи? — Она поднесла к его лицу свою надушенную ладонь.

Анатолий кивнул головой и вынужден был коснуться ладони губами. Нина легко, чуть-чуть шлепнула его по щеке.

— Мне кажется, я угадываю твои мысли. Ты думал, что встретишь прежнюю восторженную девчонку. Этого не случилось, и ты разочарован.

— Нет… Я думал — ты откажешься встретиться. А когда согласилась, решил, что будешь меня ругать за все, что случилось со мной. Ну, в духе твоего письма, которое ты послала в колонию. Словом, ожидал бурного разговора.

— Неужели ты считал меня такой бестактной?

— Нет… Но ты молодец, Нинок!

— По-прежнему нравлюсь тебе? — чуть насмешливо спросила Нина.

«Нравится ли она по-прежнему?» — подумал Анатолий и сразу же почему-то вспомнил Лику. Нет, прежней Нинки не существует.

Нина, опустив голову, задумчиво проговорила:

— Знаешь, Анатолий… Теперь я уже не могу строго судить и обличать людей. Я просто разочаровалась в людях и меньше всего верю в громкие слова.

— Разочаровалась? Ты и меня имеешь в виду?

— Нет… Моим мужем был один немолодой человек…

— Значит, ты была замужем? А кто он?

— Разве тебе не все равно? Один инженер, строитель.

Нине вдруг захотелось рассказать ему все. Но быть до конца откровенной — значит обнажить самое сокровенное, а там не все красиво… Да и вряд ли он поймет…

— Ну вот, теперь ты молчишь, — усмехнулся Анатолий.

— Неприятно рассказывать… Я была дурой, девчонкой… Ты же помнишь, как я мечтала стать киноактрисой. А он имел отношение к кино, строил что-то на студии. Нас познакомили на встрече зрителей с киноработниками. Он расхваливал мои «внешние данные», уверял, что я «рождена для кино», познакомил с директорами кинокартин. А дальше—больше… Он очень интересно говорил, имел массу знакомств. Посмотреть со стороны— Душа общества, сердечный человек, широкая натура, умница. А оказался посредственным, расчетливым, холодным, пошлым человеком. Я развелась с ним. Может быть, и я перед ним виновата… Не знаю.

— А как ты потом жила?

— После как-нибудь расскажу… В том, что я по-прежнему отношусь к тебе по-дружески, ты убедишься не на словах, а на деле. Хочу тебе помочь. Только не молчи так гордо, а отвечай толково. Что же ты думаешь делать, где устроиться?

Выслушав его, Нина подробно расспросила, по какой статье он был осужден и как освобожден, имеет ли право жить в Москве.

— Закончить десятый класс надо, в этом ты прав, — согласилась Нина. — Без свидетельства об окончании десятилетки устроиться сложно. Но работать на заводе и одновременно учиться будет трудно, а главное — не очень денежно. Я могу сразу устроить тебя в нашу артель шофером. Будешь получать оклад плюс тысячу в месяц, а потом и больше. В артели не казарменная дисциплина, у нас все по-домашнему, время для учебы тебе всегда дадут.

Анатолий подумал, что ослышался, и сказал:

— Таких ставок нет, Нина. Ты что-то путаешь.

— Я говорю не о ставке, а о заработке. Словом, если желаешь работать, я за тебя поручусь.

— Разве требуется поручительство?

— Ведь тебе должны доверять товары, материальные ценности.

— Значит, я должен торговать? Не по мне!

— Не торговать, а развозить. И еще будешь иногда возить нашего начальника Семсемыча. Постарайся понравиться ему.

— А какой марки автомашина?

— «Победа»!

— Вот это отлично! Знаешь, предложение твое, кажется, подходит. Спасибо, Нинок! А сколько километров ваша «Победа» прошла?

— Ну откуда я знаю? Машину купили в прошлом году! — Затем Нина снова стала рассказывать об условиях работы и несколько раз шутливо повторила: «Твое Дело маленькое — знай крути, Гаврила!»

Оживление «Гаврилы» понемногу улетучилось.

— За что же все-таки мне будут платить такие большие деньги? Может быть, придется много работать ремонтником? Ты что-то говорила о станках в гараже.

— Да нет же, изредка!—не без досады отозвалась Нина. — А сколько и кому Семсемыч платит из своего директорского фонда — его забота. Чем больше, тем тебе же лучше. Ну как, согласен?

Анатолий ответил не сразу. И жалко было отказываться, и что-то в этом предложении, в недомолвках Нины было странное… Наконец он проговорил:

— Пожалуй, я согласен… Временно, конечно, пока учусь в школе. Если, как ты говоришь, в поездках будет не весь день да вечера свободные — значит, времени для учебы вполне хватит. К тому же и заработок сверхотличный, так что не буду иждивенцем матери. Так сказать, исполнение желаний. Считай, что согласен. Спасибо! Ты настоящий друг! Когда выходить на работу?

— Милый, уж больно ты горяч! Я ведь не директор, а лишь по его поручению уточняю, согласен ли ты, в принципе, работать у нас. Завтра же я доложу ему. Думаю, что он пригласит тебя для разговора. Но только в том случае, если ты понравишься Семсемычу, он зачислит тебя приказом.

Анатолий многозначительно свистнул.

— Не огорчайся. Я позвоню тебе в течение пятидневки. Да, о заработке твоем болтать не следует. Люди завистливы. Твоя официальная зарплата — это обычная ставка шофера. Столько же тебе начислят как слесарю. Остальное—премиальные. Когда придешь к нам в артель, делай вид, будто мы незнакомы. Не хмурься. Просто не хочу, чтобы лишние разговоры были. Не спорь. Так надо. Я ведь по старой дружбе стараюсь.

Анатолий сильно пожал Нине руку.

— Учись, медведь! — Она приложила руку к его губам.

— А теперь давай погуляем по Москве, — предложил Анатолий. — Бывало, в колонии взгрустнется вечерком, заберусь я в тихий уголок и мечтаю: будто мы с тобой, взявшись за руки, ходим в сумерках по московским улицам… В такие минуты я забывал твое обидное письмо.

— Неужели школьная влюбленность еще жива в тебе? — с удивлением спросила Нина. — Мне кажется, что ни столечко…— Она показала кончик ногтя. — Мне даже кажется, будто ты свысока поглядываешь на меня.

Они поднялись со скамьи. Анатолий молча взял ее под руку» молча они пошли вниз по бульвару. Наконец, глядя Нине в глаза, он начал:

— Насчет того, чтобы «свысока» и прочее, ты ошибаешься. Не так уж много у меня друзей, чтобы бросаться ими…

Он сказал, что никогда не забудет, как стоял у гибельной черты, и Нина, тогда подросток, не стыдясь, отважно и отчаянно билась, чтобы вырвать его из дурной компании. Что таить, в колонии он часто мечтал о встрече с ней, он уже говорил об этом. Так вот: он не любит громких слов, он не набивается в друзья, но если ей понадобится помощь настоящего друга, то пусть она рассчитывает на него…

Что-то от той, далекой Нины появилось в ее глазах, в выражении лица.

— Спасибо, Толик. Я верю тебе. Ты очень вырос, развился и к тому же умненький. Но мне пора домой. Я бы с удовольствием погуляла с тобой, но что-то голова разболелась, устала… Проводи меня к стоянке такси.

***

Анатолий вернулся на ту же скамейку и долго сидел в раздумье, удивляясь тому, как жизнь меняет людей. Многое ему было непонятно в теперешней Нине. И это странное подчеркивание: «Крути, Гаврила, твое дело маленькое». Думал он, думал, да так и не решил ничего. Конечно, надо соглашаться, пока место не уплыло.

Город сверкал и шумел. По верху здания «Известий» бежали огненные буквы электрической рекламы. По улице Горького, сверкая лаком, проносились машины.

Эх, поскорее бы сесть за баранку и вот так же газануть! Смешно получается: есть три предложения работы, но во всех трех случаях надо ждать.

Юра пообещал, уговаривал и… молчит. Можно бы самому позвонить, да неудобно набиваться. А Коля, обычно такой пунктуальный, тоже молчит. Вероятно, и на автозаводе ничего не вышло — не так-то просто устроить человека, побывавшего в колонии, и Коля боится огорчить… Да, лучше иметь Нинину синицу в руках, чем рассчитывать на Юриных и Колиных журавлей в небе.

Но если по совести, то до чего же тянет на автозавод. Любая работа там будет в охотку. И учеба по специальности! Пожалуй, надо отбросить стеснительность и немедленно поговорить с Колеи, поторопить его.

Глава XIII
ТВОРЦЫ ЛОШАДИНЫХ СИЛ

1

Утром, в шесть, Анатолий позвонил Коле, чтобы застать его до ухода на завод. Подошла Колина мать.

— Простите, что я так рано…

— Ничего… Коля болен, лежит уже пятый день, какая-то особенная ангина. Дозакалялся…

— А мне можно зайти?

— Заходите, если не боитесь заразиться.

Анатолий торопливо вышел на улицу и вдруг остановился, завороженный прелестью раннего утра. Машины еще стояли в гаражах, пешеходы еще не тронулись в путь. В распахнутых окнах неподвижно висели занавески. Не было слышно ни звуков радио, ни голосов прохожих, только воробьи, почти единственные в этот час хозяева улицы, чирикали громко и задорно. С карнизов глухо доносилось воркованье голубей.

Анатолий жадно вдыхал прохладный воздух, наполненный в этот час свежестью.

«Вот так всегда, — подумал Анатолий, — рано вставать не хочется, а выйдешь на заре из дома — сонный, свет не мил, а поглядишь вокруг и будто второй раз проснешься».

Улицу пронизал луч солнца, зеленые кроны деревьев наполнились розоватым светом, зайчики замелькали на окнах вторых этажей. Издалека донесся мерный шорох метлы. Из-за угла вышла каштановая собака, крадущейся поступью пошла к голубям, пьющим из лужи. За нею следовал ее владелец. В небе послышался нарастающий гул самолета. Анатолий засмеялся и потянулся. Как славно дышалось в это утро!

***

Маленький маршал лежал в постели и, увидев Анатолия, направлявшегося к нему с протянутой рукой, строго предупредил хриплым шепотом:

— Не подходи. Сядь у двери.

— Я не боюсь!

— Сядь у двери, — приказал Коля. — Это не каприз! У меня фолликулярная ангина.

Оказывается, он успел уже прочитать все об ангине в «Медицинской энциклопедии». Ведет дневник самонаблюдения, передаст его врачу, может быть, науке пригодится…

— Какая у тебя температура?

— Тридцать восемь и две десятых.

— Ну, ты и при сорока останешься таким же!

— Острота не из умных. Поговорим о тебе. — Коля приподнялся на подушке. — Почему не звонил?

— Здрасте! Все дни ждал твоего звонка. Ты ведь обещал выяснить.

— Я выяснил и позвонил. Разве соседка не сообщила?

— Первый раз слышу. А ты бы еще раз позвонил.

— Ты же видишь, хвораю. Кроме того, я решил, что, если ты не звонишь, значит, уже устроился.

— Нигде я не устроился… Что же ты выяснил на заводе?

— Объявилась вакансия в инструментальном цехе. Место обещали тебе. А ты пропал…

— Вот спасибо, дружище! Значит, согласились? — Анатолий вскочил со стула и двинулся к Коле.

— Назад! Не подходи! Не явился на завод — и радуется! Да может быть, эта вакансия уже занята. Что же ты делал все эти дни?

Небритый, с лихорадочно блестевшими глазами Коля откинулся на подушки и строго смотрел на друга.

Анатолий рассказал об экзаменах в вечерней школе и ОРУДе, об охоте с Юрой и его предложении, о раскаявшемся Хозяине, о встрече с Ниной и ее предложении, о своих планах.

— Нормально! — Это слово в устах Коли означало высшую похвалу. — Вот теперь я верю, что ты взял верный курс. Только — никакой артели! Главное, чтобы у человека была строгая программа жизни. Ненавижу мотыльков обоего пола, которые летят, куда ветер понесет, лишь бы легче было.

Маленький маршал опустил голову на подушку и закрыл глаза. Анатолию даже показалось, что он в забытьи. Он подождал и тихо спросил:

— Так как же мне быть?

— Ничего, старик, образуется, — отвечал Коля. — Поезжай на завод, разыщи в отделе кадров товарища Мотыгину. Я договорился с ней о твоей работе в инструментальном. Оттуда легче будет взять тебя в группу мастера на конвейере, где я работаю, если окажешься способным, конечно. А если вакансия в инструментальном занята, сам виноват. Я выздоровлю — поищем новое. Но ты поезжай теперь же. Оформление — дело многодневное. Надо пройти медицинское освидетельствование, ознакомиться с правилами техники безопасности и прочее. Да и квалификацию твою, пятиразрядника, проверят. Не горюй, если поначалу зачислят учеником. Не боги горшки обжигают, но и не разнорабочие, а мастера. Не подведешь, на старое не потянет?

Эх, ответил бы ему Анатолий, да пожалел болящего!

— Будет исполнено, товарищ начальник! — весело пообещал он.

2

Сидя в автобусе, по дороге на завод Анатолий ругал себя не менее строго, чем Коля. Неделю назад надо было ехать! О нем, конечно, уже забыли.

О масштабах завода можно было получить представление, не выходя из автобуса: по пути от метро «Автозаводская» было несколько автобусных остановок и все — «Автозавод». Анатолий спросил соседа-рабочего, как ему попасть в отдел кадров.

— У нас десятки цехов, в некоторых больше чем по три тысячи рабочих. Там свои отделы кадров. В какой цех получил переговорную записку?

— Переговорную записку? — Анатолий впервые слышал о ней.

Пришлось начать с общезаводского отдела кадров. Оказывается, товарищ Мотыгина работает в отделе кадров инструментального цеха. Позвонили ей. Да, была вакансия, ждали Русакова, но он не явился, и сейчас все места заняты. Анатолий отправился в комитет комсомола. Там он показал свой комсомольский билет, объяснил, кто он и чего хочет. Секретарь комитета, рослый улыбающийся парень, с интересом выслушал историю Анатолия, как-то сразу посерьезнел, снял трубку, набрал номер инструментального цеха и кратко рассказал об Анатолии. Выслушав ответ, он сразу же начал спорить. Ведь обещали человеку! Ну и что, если опоздал? Случай-то ведь особый!

Секретарь сердито бросил трубку на рычажки.

— А ты сходи с Русаковым к Сергею Васильевичу, — посоветовала девушка, слышавшая разговор.

Через пять минут Анатолий стоял перед пожилым мускулистым человеком.

В глазах Сергея Васильевича, окруженных морщинами, светилась веселость.

— У тебя какая специальность? — спросил он.

Анатолий объяснил.

— Гм… гм… Не знаю, что делать, штат укомплекто-ван…— Сергей Васильевич с сожалением развел руками.

— Сергей Васильевич, — укоризненно сказал секретарь комитета, — ведь вы соловьем разливаетесь в Политехническом музее, когда рассказываете выпускникам школьникам о романтике заводского цеха, об автомобилях, о рабочем изобретательстве. А тут парень сам горит желанием!

— Горит, горит… Полно у нас, даже разнорабочим устроить трудно. На нашем заводе свет клином не сошелся. Пройдись по Москве, на многих фабричных и заводских воротах увидишь объявление: «Требуются…» Требуются станочники, слесари, шоферы, электрики…

— Сергей Васильевич, ведь у парня особая история, ему хочется именно в наш коллектив, понять нужно… Да и перестраховщиков полно, не везде его примут, — сказал секретарь.

— Ах, да… Эта дурацкая амнистия. Повыпускали сволочь всякую, без разбора, отпетую уголовщину. Берия, черт бы его побрал… А такие ребята, как этот, отдувайся… Гм… Гм… А ты знаешь, Русаков, почему этот хитрец привел тебя ко мне? Мол, Сергей Васильевич из беспризорных, сам в детстве горя хлебнул, он не откажет, он поймет! Да, после детского дома я действительно начал здесь учеником слесаря, А теперь вот инженерствую, изобретательству, институт окончил без отрыва от производства… Да… Все же меня интересует, что тебя тянет к нам: то ли из Москвы уезжать не хочется, то ли жилплощадь побыстрее заполучить думаешь?

Анатолий покраснел, надел кепку и, насупившись, сказал:

— С квартирой у меня все в порядке, нормально, лучшего не надо…— Потом он коротко рассказал о том, что любит автомобиль, о шофере дядьке Грицько из колонии, о том, что мечтает учиться в автодорожном институте, а здесь, на заводе, — и техникум и вечерний институт. — Ну ладно, извините за беспокойство. Я пошел…

— Постой, постой! — остановил его Сергей Васильевич. — Ишь ты, какой быстрый и обидчивый. Погоди, обзвоню другие цехи. В кузницу пойдешь? Там с непривычки тяжело. Не побоишься?

— Я не боюсь тяжелой работы, а будет ли время заниматься в вечерней школе? — спросил Анатолий. — Я заканчиваю десятый класс.

— Не выйдет. Исключений делать не можем. Ночные смены обязательны для всех.

Сергей Васильевич позвонил в цех сборки. На конвейере один рабочий собирался уходить, и Анатолий получил «переговорную записку». Долго шел он по улице, пока не добрался до нужных ворот. С запиской в кармане и пропуском вошел он на заводской двор.

То и дело приходилось отступать в сторону, давая дорогу проезжавшим грузовикам. Анатолий спешил, а встречные машины задерживали его. Возле угла, из-за которого появлялись автомашины, он остановился, чтобы переждать их вереницу. Вдруг, бросив взгляд на очередную машину, блестевшую свежей краской, он понял, что все эти грузовики только что сошли с конвейера и один за другим отправляются в свой первый рейс. Он может простоять здесь час, день, неделю, год, а поток будет все таким же бесконечным. Это было красивое, увлекательное зрелище. Парад!

— Тебе куда?

Анатолий долго стоял бы, провожая взглядом каждую машину, если бы молодой рабочий не обратился к нему с этим вопросом, поняв, что перед ним новичок.

рабочий указал, как пройти в цеховой отдел кадров на втором этаже. Там Анатолию снова пришлось рассказать о себе.

— Ну что ж, — сказал старший мастер, — работа у нас несложная. Многие здесь начинали. Настоящей специальности она не дает, а деньги заработаешь. Пойди посмотри, познакомься с производством.

3

Выйдя на площадку второго этажа, Анатолий поразился огромным масштабам цеха. Где-то высоко-высоко, словно сквозь дымку, виднелся стеклянный свод. А внизу, по бетонному полу, двигались грузовые машины, казавшиеся спичечными коробками. Их было много, но им было очень просторно. Во всю длину цеха тянулась конвейерная линия. На ней медленно двигались автомобили в разной степени готовности. Над машинами и людьми тянулись рельсы, по которым сновали небольшие механизмы, похожие на электромоторы с колесиками.

Анатолий медленно шел вдоль конвейера. С помощью послушных механизмов на раму крепились двигатель, бензобак, крылья, колеса. Видно, не очень трудно работать и на том участке, где монтировались кабина, кузов, электропроводка. До спуска машины с конвейера в нее заливалась вода, бензин, укладывалось сиденье. Еще машина двигалась на конвейере, а в кабину уже садился шофер, заводил мотор, и машина съезжала своим ходом. Пожалуй, этот момент, когда впервые начинало биться сердце машины, был самым интересным. Анатолий хотел было поговорить с шофером, который докручивал шуруп, обведенный меловым кружком — так отмечались недоделки на конвейере, — но не успел и двух слов сказать: тот уселся в кабину и повел машину в ее первый рейс. Эх, ему бы, Анатолию, за баранку! Нет! Эту возможность нельзя упустить. Где же лучше можно изучить машину, как не на конвейере?

Анатолий быстро пошел назад, к мастеру, но по дороге несколько раз останавливался, чтобы еще раз полюбоваться конвейером.

Он увидел, что двигающимися вверху по рельсам электромоторами управляют посредством кнопок, свисавших на шнурах. Скользящие электромоторчики подают на конвейер нужные детали, которые, покачиваясь на крючках, подплывают к рабочему месту. Те моторы, что двигались на четырех колесиках по двум рельсам, назывались кран-балками, а что на двух колесах по монорельсу — кнопами.

Загляделся Анатолий и на рабочего, который электрическим гайковертом завинчивал гайки на колесах. Интересно, что гайковерт сам автоматически останавливался, когда гайка закручивалась до предела.

Однако пора было идти в контору.

Мастер встретил Анатолия неприятным сообщением: рабочий, который собирался перейти в другой цех, пока остается здесь. Место будет не раньше чем через месяца два.

— Заходи, постараемся тебя устроить. А пока, на всякий случай, пройди медицинское обследование, напиши заявление, оставь свой адрес.

Анатолий помрачнел. Все же он пошел к врачу, потом к директору заводской вечерней школы рабочей молодежи. Директор не рекомендовал переводиться в их школу до оформления: неизвестно, когда Русаков начнет работать, уж лучше учиться там, где он держал экзамен.

С сожалением Анатолий уезжал с завода. С горечью он долго стоял у доски объявлений, где было вывешено объявление о наборе в вечерний автомеханический техникум…

Вечером он позвонил Колиной матери, просил сообщить Коле о результатах посещения завода.

Надо ждать месяца два. Он готов ждать и дольше. Он очень благодарен Коле. А пока начнет работать шофером в промартели, если, конечно, туда примут.