Аня из Зеленых Мезонинов. Люси Мод Монтгомери

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава 29
Эпоха в жизни Ани

Аня гнала коров домой с дальнего пастбища по Тропинке Влюбленных. Был сентябрьский вечер, и все просветы между деревьями и полянки были залиты рубиновым блеском заходящего солнца. Тут и там на дорожку ложились такие же рубиновые пятна, но большая часть ее уже была покрыта густыми тенями кленов, а пространство под елями наполнилось, словно фантастическим вином, светло-фиолетовым сумраком. В вершинах деревьев играл ветер, а нет, пожалуй, слаще музыки на свете, чем та, которую по вечерам исполняет он на еловых лапах. Коровы мерно шагали прямо по дорожке, а Аня следовала за ними, погруженная в мечты, повторяя вслух боевую песнь из «Мармиона»,[11] который тоже входил в программу по английскому языку прошлой зимой и который мисс Стейси велела им выучить наизусть. Аня упивалась дышащими бодростью строками, и ей казалось, что в них она слышит шум битвы. Дойдя до строк

Не дрогнул копьеносец ни один —

Лес пик был грозен и непроходим,

она остановилась, в восторге закрыв глаза, чтобы лучше вообразить себя одним из этих героев. Когда она снова их открыла, то увидела Диану, выходящую из калитки в ограде поля Барри. У Дианы был такой значительный вид, что Аня мгновенно угадала — есть новости. Но она не выдала слишком горячего любопытства.

— Какой чудесный вечер, прямо пурпурный сон, правда, Диана? Я так рада, что живу. По утрам я всегда думаю, что утро — лучше всего, но когда наступает вечер, мне кажется, что он еще прелестнее.

— Очень приятный вечер, — подтвердила Диана. — Ах, Аня, у меня такая новость! Угадай! С трех попыток!

— Шарлотта Джиллис все-таки будет венчаться, и миссис Аллан хочет, чтобы мы украсили церковь! — воскликнула Аня.

— Нет. Жених Шарлотты не соглашается; он говорит, что теперь все вступают в гражданский брак, а венчание в церкви похоже на похороны. Жаль, а то было бы так интересно! Ну, попробуй еще раз!

— Мама Джейн позволила ей пригласить гостей на день рождения?

Диана отрицательно покачала головой, ее черные глаза весело смеялись.

— Не знаю, что это может быть, — сказала Аня, отчаявшись, — разве что Муди Спурджен Макферсон проводил тебя домой вчера вечером после молитвенного собрания. Угадала?

— Вот уж нет! — воскликнула Диана с негодованием. — И уж конечно я не стала бы хвастаться, если бы он и сделал это… отвратительный мальчишка! Я знала, что ты не угадаешь! Мама получила сегодня письмо от тетки Джозефины. Тетка приглашает тебя и меня приехать к ней в город в следующий вторник; она поведет нас на выставку. Вот!

— Ах, Диана, — прошептала Аня, найдя необходимым опереться о ближайший клен для поддержки, — это правда? Но я боюсь, Марилла не позволит мне поехать. Она скажет, что не может поощрять меня болтаться без дела. Она так сказала на прошлой неделе, когда Джейн пригласила меня поехать с ними в их четырехместной коляске на концерт, который американцы устраивали в гостинице в Уайт Сендс. Я очень хотела поехать, но Марилла сказала, что лучше мне сидеть дома и учить уроки, да и для Джейн это было бы лучше. Я была горько разочарована, Диана. Я была совсем убита горем и даже не помолилась, когда пошла спать. Но потом я раскаялась и встала среди ночи, чтобы прочитать молитву.

— Вот что я скажу, — заявила Диана, — мы попросим маму поговорить с Мариллой. Тогда она, скорее всего, отпустит тебя, а уж если она отпустит, мы отлично проведем время! Я никогда не была на выставке. А ведь так досадно, когда другие девочки рассказывают, что там видели. Джейн и Руби уже два раза были на выставке и в этом году опять поедут.

— Я совсем не буду думать об этом, пока не узнаю, смогу я поехать или нет, — сказала Аня решительно. — Если я стану думать, а потом столкнусь с разочарованием, мне этого не вынести. Но если я поеду, то очень рада, что мой новый плащ будет к тому времени готов. Марилла считала, что мне не нужен новый плащ. Она сказала, что старый прослужит еще год и что я должна довольствоваться новым платьем. Платье очень красивое, Диана, — темно-синее и так модно сшито! Марилла теперь всегда шьет мне платья по моде, потому что, как она говорит, не желает, чтобы Мэтью ходил и просил миссис Линд сшить мне платье. Я так рада! Гораздо легче быть хорошей, если модно одеваешься. По крайней мере, для меня легче. Я думаю, такой разницы не существует для людей, которые от природы хорошие… Но Мэтью сказал, что у меня должен быть новый плащ, и Марилла купила прелестное тонкое синее сукно и отдала шить настоящему портному в Кармоди. Плащ будет готов в субботу вечером, и я стараюсь не воображать, как я буду выглядеть, когда в воскресенье пойду по проходу между рядами в церкви в моем новом плащике и шапочке, потому что, боюсь, нехорошо воображать такие вещи. Но они сами собой проскальзывают в мои мысли, несмотря на все мои старания. А шапочка такая красивая! Мэтью купил ее мне в тот день, когда мы были в Кармоди. Такая маленькая, из голубого бархата, по таким теперь все с ума сходят, с золотым шнурком и помпонами. Твоя новая шляпа, Диана, тоже очень элегантная и так тебе идет. Когда я увидела, как ты входила в церковь в прошлое воскресенье, у меня сердце забилось от гордости, что ты моя задушевная подруга. Как ты думаешь, это очень нехорошо, что мы так много думаем о нарядах? Марилла говорит, это грешно. Но ведь это так интересно, правда?

Марилла согласилась отпустить Аню в город. Договорились, что мистер Барри в следующий вторник возьмет с собой обеих девочек. Так как Шарлоттаун находился за тридцать миль, а мистер Барри хотел в тот же день вернуться домой, нужно было выехать из дома очень рано. Но для Ани и это было поводом для радости; во вторник утром она была на ногах еще до восхода солнца. Выглянув в окно, она убедилась, что день будет ясным, потому что все небо на востоке над Лесом Призраков было серебристым и безоблачным. Через просвет между деревьями виднелся огонек из окна западного мезонина Садового Склона — знак, что Диана тоже встала.

К тому времени, когда Мэтью развел огонь, Аня уже была одета, а спустившаяся вниз Марилла застала завтрак на столе. Но что до самой Ани, она была слишком взволнована, чтобы есть. После завтрака были надеты кокетливая новая шапочка и плащик, и Аня поспешила за ручей и через лесок в Садовый Склон. Мистер Барри и Диана уже ждали ее, и вскоре они были на дороге

Путь был долгим, но Аня и Диана наслаждались каждой минутой поездки. Было восхитительно мчаться по сырым дорогам, когда красный свет утреннего солнца медленно полз по сжатым полям. Воздух был свежим и чистым, а легкий дымчато-голубой туман спускался с холмов и клубился в долинах. Местами дорога вела через лес, где клены уже начали вывешивать свои алые знамена; иногда она пересекала реки, и, проезжая по мосту, Аня каждый раз сжималась от своего прежнего, отчасти приятного, страха; порой дорога вилась вдоль побережья и мимо каких-нибудь выцветших от непогоды рыбачьих хижин, а потом снова взбиралась на холмы, откуда открывался вид на волнистые нагорья или туманное голубое небо; но куда бы ни шла дорога, везде находилось много интересных тем для разговора. Был почти полдень, когда они добрались до города и направили свой путь к Бичвуду. Это был прекрасный старинный особняк, стоявший чуть в стороне от улицы и отгороженный от нее рядом зеленых вязов и развесистых буков. Мисс Барри встретила их у дверей с лукавым блеском в проницательных черных глазах.

— Наконец-то, детка! Как ты выросла! Да ты выше меня. И так похорошела по сравнению с тем, что была прежде. Но, осмелюсь предположить, ты это и без меня знала.

— Совсем не знала, — сказала Аня, сияя от радости. — Я знала, что стала не такая веснушчатая, как прежде, и уже этому безмерно рада, но я не смела и надеяться, что что-то еще стало лучше. Я так рада, что вы такого мнения, мисс Барри.

Дом мисс Барри был обставлен «с поразительным великолепием», как позднее рассказывала Аня Марилле. Деревенские девочки были весьма смущены пышностью гостиной, где мисс Барри оставила их, когда пошла распорядиться об обеде.

— Прямо дворец, правда? — шепнула Диана. — Я никогда еще не была у тетки и понятия не имела, что у нее такой великолепный дом. Вот бы Джули Белл посмотрела, а то она так хвастается гостиной своей матери.

— Бархатный ковер, — вздохнула Аня восхищенно, — и шелковые шторы! Я только мечтала о чем-то подобном, Диана. Но, знаешь, мне все-таки не верится, что с ними можно чувствовать себя уютно. Здесь в комнате так много всяких предметов, и все они такие великолепные, что даже совсем нет простора для воображения. А ведь это единственное утешение, когда ты бедный, что есть столько вещей, которые можно вообразить.

Это пребывание в городе стало событием, от которого Аня и Диана долгие годы отсчитывали время. От начала до конца оно было непрерывной чередой удовольствий.

В среду мисс Барри взяла их на выставку, где они провели целый день.

— Это было великолепно, — рассказывала Аня Марилле позднее. — Я никогда не воображала ничего настолько интересного. Я даже не знаю, какой раздел выставки был самым занимательным. Мне больше всего понравились лошади, цветы и вышивки. Джози Пай получила первую премию за плетеные кружева. Я за нее очень обрадовалась. И я была довольна, что обрадовалась, — это свидетельствует, что я исправляюсь. Могли ли вы представить, Марилла, что я могу радоваться успеху Джози? Мистер Хармон Эндрюс получил вторую премию за яблоки, а мистер Белл — первую за свинью. Диана говорит, что это очень смешно, чтобы ректор воскресной школы получал приз за свинью, но я не совсем понимаю почему. А вы? Диана говорит, что всегда будет об этом вспоминать, когда увидит его торжественно читающим молитву. Клара Макферсон получила приз за картину, а миссис Линд — первый приз за сыр и масло домашней работы. Так что Авонлея была очень хорошо представлена, правда? Миссис Линд тоже была на выставке в тот день; я даже и не подозревала, как я ее люблю, пока не увидела ее такое знакомое лицо среди всех этих чужих людей. Там были тысячи людей, Марилла. От этого я почувствовала себя ужасно незначительным существом. А мисс Барри взяла нас на главную трибуну смотреть на скачки. Миссис Линд не пошла с нами; она сказала, что скачки — мерзость и что, принадлежа к церкви, она считает своей святой обязанностью подавать добрый пример, избегая таких зрелищ. Но там было так много народа, что, я думаю, вряд ли отсутствие миссис Линд было заметно. Впрочем, я не считаю, что мне самой следует часто ходить на скачки, потому что они ужасно захватывают. Диана так увлеклась, что хотела спорить со мной на десять центов, что рыжий конь выиграет. Я не верила, что он выиграет, но отказалась спорить, потому что собиралась обо всем рассказать миссис Аллан и чувствовала, что об этом я не осмелилась бы ей рассказать. Нехорошо делать что-нибудь такое, о чем нельзя сказать жене священника. Дружить с женой священника — это почти то же, что вторая совесть. И я очень рада, что не стала спорить, потому что рыжий конь выиграл, то есть я могла проиграть десять центов. Так что, видите, добродетель в самой себе содержит награду. Мы видели человека, который летал на воздушном шаре. Мне очень хотелось бы полететь на шаре, Марилла, это было бы потрясающе! И мы видели человека, продававшего предсказания. Вы платите ему десять центов, и маленькая птичка вытягивает для вас билетик с предсказаниями. Мисс Барри дала нам с Дианой по десять центов, чтобы мы узнали свою судьбу. Мне было предсказано, что я выйду замуж за смуглого и очень богатого мужчину и поплыву через огромные воды. После этого я внимательно смотрела на всех смуглых мужчин, но ни один из них мне не понравился… к тому же я думаю, что пока еще слишком рано его подыскивать. Ах, это был незабываемый день, Марилла. Я так устала, что ночью не могла уснуть. Мисс Барри поместила нас, как и обещала, в комнате для гостей. Это была очень нарядная комната, Марилла, но почему-то спать в комнате для гостей совсем не так приятно, как я себе представляла. Это самое неприятное в том, что становишься взрослым, и я начинаю это сознавать. Все, чего мы так желали, когда были детьми, не кажется нам и вполовину таким чудесным, когда мы, наконец, это получаем.

В четверг девочки катались в парке, а вечером мисс Барри повела их на концерт в Академию музыки, где должна была выступать знаменитая певица. Ане этот вечер показался чудесным сном.

— Ах, Марилла, это невозможно описать. Я была так увлечена, что даже не могла говорить, так что вы можете вообразить, что это было… я просто сидела в безмолвном восхищении! Мадам Селитски была необычайно прекрасна и одета в белый атлас и бриллианты. Но когда она начала петь, я забыла обо всем на свете. Ах, я не могу описать, что я чувствовала! Мне казалось, что никогда больше мне не будет трудно быть доброй. У меня было такое же чувство, какое бывает, когда я гляжу на звезды. Слезы подступили у меня к глазам, но это были слезы счастья. Мне было так жаль, когда все кончилось, и я сказала мисс Барри, что не знаю, как я смогу теперь когда-нибудь снова вернуться к обыденной жизни. Она ответила, что ей кажется, если мы зайдем в ресторан на другой стороне улицы и съедим мороженое, это может мне помочь. Это звучало так прозаично, но, к моему удивлению, оказалось правдой. Мороженое было восхитительное, Марилла, и было так приятно и изысканно сидеть в ресторане в одиннадцать вечера. Диана сказала, что чувствует себя рожденной для городской жизни. Мисс Барри спросила, каково мое мнение, но я ответила, что должна серьезно подумать, прежде чем смогу сказать ей, что я действительно думаю. И я все обдумала, когда легла в постель. Это лучшее время, чтобы что-то обдумать. И я пришла к заключению, Марилла, что я не рождена для городской жизни, и очень этому рада. Очень приятно иногда съесть мороженое в великолепном ресторане в одиннадцать вечера, но в остальные дни я предпочла бы в одиннадцать часов крепко спать в моей комнатке в мезонине и знать даже во сне, что на небе сияют звезды и ветер гуляет в елях у ручья. Я сказала об этом мисс Барри на следующее утро за завтраком, и она засмеялась. Мисс Барри вообще смеялась почти над всем, что я говорила, даже когда я говорила о самых серьезных вещах. Мне это не очень понравилось, Марилла, потому что я не пыталась ее смешить. Но она очень гостеприимная леди и принимала нас по-королевски.

В пятницу пришло время возвращаться домой, и за девочками приехал мистер Барри.

— Ну, надеюсь, вы хорошо провели время, — сказала мисс Барри, прощаясь с ними.

— Очень хорошо, — ответила Диана.

— А ты, девочка Аня?

— Я наслаждалась каждой минутой! — воскликнула Аня, порывисто обняв старую женщину за шею и целуя ее морщинистую щеку. Диана никогда бы не осмелилась на такое и была в ужасе от Аниной вольности. Но мисс Барри была довольна; она стояла на веранде и смотрела им вслед, пока коляска не скрылась из глаз. Потом она со вздохом вернулась в свой большой дом. Он казался очень грустным без этих свежих юных жизней. Мисс Барри была, если говорить правду, довольно эгоистичной старой леди и не думала ни о ком, кроме себя самой. Она ценила людей только за то, что они были ей полезны или забавляли ее. Аня забавляла ее и потому пользовалась ее благосклонностью. Но теперь мисс Барри заметила, что думает меньше об Аниных забавных речах, чем о ее непосредственности, энтузиазме, ее откровенных чувствах, ее обаянии и прелести ее глаз и губ.

— Я считала Мариллу старой дурой, когда услышала, что она взяла на воспитание девочку из приюта, — сказала она себе, — но теперь мне кажется, она не сделала большой ошибки. Если бы у меня в доме все время был такой ребенок, как Аня, я чувствовала бы себя счастливее.

Ане и Диане поездка домой показалась такой же приятной, как и предыдущая, — даже приятнее, так как было радостное сознание, что в конце пути их ждет родной дом. Солнце клонилось к западу, когда они проехали через Уайт Сендс и свернули на прибрежную дорогу. Перед ними на фоне шафранного неба темнели холмы Авонлеи, а за спиной над морем поднималась луна, и море становилось все лучистее, преображаясь под ее сиянием. Каждая маленькая бухта на извилистом побережье была настоящим чудом танцующей легкой ряби. Волны с мягким шуршанием разбивались о скалы, а холодный свежий воздух был напоен соленым запахом моря.

— Ах, как хорошо жить на свете и ехать домой! — вздохнула Аня.

Когда она бежала по бревенчатому мостику через ручей, свет в кухне Зеленых Мезонинов дружески подмигнул ей, приветствуя ее возвращение, а в приоткрытой двери виднелся огонь очага, посылавший свое теплое красноватое свечение в холодную осеннюю Ночь. Аня, счастливая, взбежала вверх по склону и очутилась в кухне, где на столе ждал горячий ужин.

— Наконец-то ты вернулась, — сказала Марилла, откладывая вязанье.

— Да, и ах как хорошо вернуться домой! — воскликнула Аня радостно. — Я могла бы все расцеловать, даже часы. Марилла, жареный цыпленок! Неужели вы приготовили это для меня?

— Да, — сказала Марилла. — Я знала, что ты будешь ужасно голодна после такой поездки и тебе нужно что-нибудь особенно вкусное. Скорей раздевайся, и будем ужинать, как только Мэтью придет. Надо признать, я рада, что ты вернулась. Было страшно пусто тут без тебя; даже не припомню таких же длинных четырех дней в своей жизни.

После ужина Аня села между Мэтью и Мариллой и дала им полный отчет о своей поездке.

— Я чудесно провела эти дни, — заключила она, довольная, — и чувствую, что они составят целую эпоху в моей жизни. Но лучше всего — это снова быть дома.

Глава 30
Подготовительный класс

Марилла опустила вязанье на колени и откинулась на спинку стула. У нее устали глаза. В голове мелькнуло, что в следующий раз, когда она поедет в город, нужно будет заказать новые очки, а то глаза у нее последнее время стали часто уставать.

Было почти темно, на Зеленые Мезонины спустились хмурые ноябрьские сумерки, и кухню освещали только танцующие в очаге красные языки огня. Аня сидела по-турецки на коврике перед камином, глядя на радостное пламя, которое щедро отдавало заключенный в кленовых поленьях жар солнца сотен летних дней. Она читала, но книжка сползла у нее с колен на пол, и теперь она мечтала с улыбкой на полураскрытых губах. Сверкающие воздушные замки сами собой возникали из дымки и радуги ее живой фантазии; картины приключений, чудесных и пленительных, являлись перед ней в мире ее грез — приключений, которые всегда кончались триумфом и не причиняли ей таких хлопот и огорчений, как те, что случались в настоящей жизни.

Марилла смотрела на нее с нежностью, которой никогда не было бы позволено проявиться при более ярком свете, чем это мягкое слияние сумрака и отблесков очага. Той любви, которая легко выражает себя в словах и откровенном взгляде, Марилла так и не смогла научиться. Но она научилась любить эту худенькую сероглазую девочку любовью, которая была глубже и сильнее из-за самой ее сдержанности. Эта любовь заставляла ее бояться оказаться слишком снисходительной. У нее были неприятные опасения, что грешно так сильно привязываться всем сердцем к одному человеческому существу, как она привязалась к Ане, и, возможно, она бессознательно наказывала себя за это тем, что была строже и критичнее, чем если бы девочка была ей менее дорога. Конечно, сама Аня не подозревала о том, как сильно любит ее Марилла. Иногда она с грустью думала о том, как трудно угодить Марилле, которая не испытывает к ней ни сочувствия, ни снисходительности. Но она тут же с упреком гнала эту мысль, вспоминая, чем обязана Марилле.

— Аня, — Марилла неожиданно прервала молчание. — Мисс Стейси была сегодня здесь после обеда, когда ты гуляла с Дианой.

Аня вздрогнула и со вздохом возвратилась на землю из своего мира грез.

— Была здесь? Ах, как жаль, что меня не было! Почему вы не позвали меня, Марилла? Мы с Дианой были недалеко, в Лесу Призраков. Так чудесно сейчас в лесу! Все маленькие растения — папоротники, кустики черники — уснули, словно кто-то спрятал их до весны под одеялом из листьев. Я думаю, что маленькая фея в радужном плаще подкралась к ним на цыпочках в прошлую лунную ночь и сделала это. Впрочем, Диана не стала бы об этом говорить. Она не забыла, как мама ругала ее за то, что она воображала привидения в Лесу Призраков. Это очень плохо отразилось на Дианином воображении, подавило его. Миссис Линд говорит про Мертл Белл, что она подавленная. Я спросила Руби Джиллис, почему Мертл такая, а Руби сказала, что, наверное, потому, что ее кавалер обманул. Руби думает только о кавалерах, и чем она старше, тем хуже. Вообще, я ничего не имею против кавалеров, но совсем ни к чему приплетать их абсолютно везде, правда? Мы с Дианой серьезно собираемся пообещать друг другу, что никогда не выйдем замуж, а останемся милыми старыми девами и будем всегда жить вместе. Диана, впрочем, еще не совсем решилась; она думает, что, может быть, будет благороднее выйти замуж за какого-нибудь буйного безнравственного гуляку и исправить его. Мы с Дианой теперь вообще много говорим о серьезных вещах. Мы чувствуем, что теперь мы настолько старше, чем были прежде, что нам не к лицу говорить о глупых детских делах. Это так серьезно — быть почти четырнадцатилетними, Марилла. Мисс Стейси ходила в прошлую среду с нами, старшими девочками, к ручью и беседовала с нами на эту тему. Она сказала, что нельзя недооценивать значение привычек, которые мы приобрели, и идеалов, которые мы избрали в подростковом возрасте, потому что ко времени, когда нам исполнится двадцать, наши характеры сформируются и заложат фундамент всей нашей будущей жизни. И она сказала, что, если фундамент окажется ненадежным, мы никогда не сможем построить на нем что-либо действительно ценное. Мы с Дианой говорили об этом по дороге из школы. У нас было такое торжественное чувство, Марилла. И мы решили, что обратим на это большое внимание: сформируем заслуживающие уважения привычки и научимся всему, чему только сможем, и будем как можно благоразумнее, с тем чтобы ко времени, когда нам исполнится двадцать, наши характеры были правильно сформированы. Совершенно потрясающе даже подумать, что когда-нибудь тебе будет двадцать! Это звучит так пугающе по-взрослому. Но зачем мисс Стейси сегодня приходила?

— Именно об этом я и хочу сказать тебе, Аня, если только ты дашь мне возможность вставить словечко. Она говорила о тебе.

— Обо мне? — Аня, казалось, смутилась. Потом она покраснела и воскликнула: — Ах, я знаю, о чем она говорила! Я сама собиралась рассказать вам, Марилла, честное слово, собиралась, но забыла. Мисс Стейси поймала меня вчера, когда я читала на уроке «Бен Гура», а должна была учить историю Канады. Это Джейн Эндрюс дала мне почитать. Я читала в обеденный перерыв и дошла как раз до гонок колесниц, когда начался урок. Я просто умирала от желания узнать, чем кончилось дело, — хотя я чувствовала, что Бен Гур должен выиграть, потому что иначе не было бы художественной справедливости, — и я положила на парту открытый учебник истории Канады, а на коленях под партой держала «Бен Гура». Выглядело так, будто я учу историю, но на самом деле я все это время наслаждалась «Бен Гуром». Книжка так меня захватила, что я даже не заметила, как мисс Стейси прошла по проходу между партами, пока вдруг я не подняла глаза, а она смотрит на меня с таким упреком. Не могу описать, Марилла, как мне было стыдно, особенно когда я услышала, как Джози Пай хихикает… Мисс Стейси отобрала у меня «Бен Гура», но ни слова мне не сказала. Но во время перемены она задержала меня в классе и поговорила со мной. Она сказала, что я нехорошо поступила в двух отношениях. Во-первых, я теряла время, предназначенное для учебы, а во-вторых, обманывала учительницу, делая вид, что учу историю, а на самом деле читала повесть. Я даже не сознавала до того момента, Марилла, что то, что я делала, было обманом. Я была в ужасе! Я горько плакала, и просила мисс Стейси простить меня, и обещала больше никогда этого не делать; я предложила, что в виде наказания целую неделю ни разу не загляну в «Бен Гура», даже чтобы узнать, чем кончились гонки колесниц. Но мисс Стейси сказала, что она этого не требует, и простила меня великодушно. Я думаю, это было несправедливо с ее стороны — прийти сюда, чтобы все-таки вам об этом рассказать.

— Мисс Стейси ни словом об этом не упомянула в разговоре со мной, Аня, и это твоя нечистая совесть не дает тебе покоя. Ты не должна брать романы в школу, и вообще ты читаешь слишком много. Когда я была в твоем возрасте, мне на романы и глядеть-то не разрешали.

— Ах, как вы можете называть «Бен Гура» романом, когда это по-настоящему религиозная книга? — запротестовала Аня. — Конечно, она чуточку слишком захватывающая, чтобы годиться для воскресного чтения, и я читаю ее только в будни. Я теперь не читаю ни одной книжки, если мисс Стейси или миссис Аллан не считают их подходящим чтением для девочки тринадцати с тремя четвертями лет. Мисс Стейси взяла с меня такое обещание. Она однажды застала меня за чтением книжки под названием «Страшная тайна заколдованной комнаты». Это мне Руби Джиллис дала почитать. Ах, Марилла, книжка была такая захватывающая! Прямо мороз от нее по коже подирал и кровь стыла в жилах! Но мисс Стейси сказала, что это глупая и вредная книжка, и просила меня ни эту книжку, ни ей подобных не читать. Я легко пообещала не читать подобных книг впредь, но было просто мучительно не дочитать эту книжку и не узнать, чем все кончилось. Но моя любовь к мисс Стейси выдержала это испытание, и я сдержала обещание. Просто чудо, Марилла, что человек может сделать, если очень стремится кому-нибудь понравиться.

— Ну, я вижу, что могу зажечь лампу и приняться за работу, — сказала Марилла. — Ясно, что ты не хочешь узнать, о чем говорила мисс Стейси. Тебя больше занимают твои собственные речи.

— Ах, нет, Марилла, я очень хочу узнать! — воскликнула Аня с раскаянием. — Я не скажу больше ни слова… ни словечка. Я знаю, что говорю слишком много, но я так стараюсь преодолеть это в себе. И хотя я сказала так много, но если бы вы только знали, насколько больше я хотела сказать, вы были бы ко мне снисходительнее. Пожалуйста, расскажите мне, Марилла!

— Хорошо. Мисс Стейси хочет организовать отдельный класс из своих лучших учеников, которые желали бы подготовиться к экзаменам в Королевскую учительскую семинарию. Она собирается давать им дополнительные уроки по часу в день после занятий. И она пришла спросить нас с Мэтью, хотим ли мы, чтобы ты присоединилась к этому подготовительному классу. Что ты сама об этом думаешь, Аня? Ты хотела бы поступить в семинарию и стать учительницей?

— Ах, Марилла! — Аня поднялась на колени и привычным жестом сложила руки. — Это мечта всей моей жизни… ну, то есть уже шесть последних месяцев, с тех пор как Руби и Джейн стали говорить о подготовке к вступительным экзаменам. Но я ничего об этом не говорила, так как думала, что это совершенно бесполезно. Я очень хотела бы стать учительницей! Но не окажется ли это ужасно дорого? Мистер Эндрюс говорит, что подготовка Присси обошлась ему в сто пятьдесят долларов, а ведь Присси не была тупой в геометрии.

— Я думаю, ты можешь не беспокоиться об этой стороне дела. Когда мы с Мэтью взяли тебя на воспитание, мы решили, что сделаем все, что в наших силах, чтобы дать тебе хорошее образование. Я думаю, что девушка должна быть в состоянии заработать себе на жизнь, независимо от того, вынуждена она это делать или нет. У тебя всегда будет дом в Зеленых Мезонинах, пока Мэтью и я живы, но кто знает, что может случиться в этом ненадежном мире и к чему следует быть готовым. Так что ты можешь присоединиться к подготовительному классу, Аня, если хочешь.

— Ах, Марилла, спасибо! — Аня обняла Мариллу за талию и серьезно взглянула вверх, ей в лицо. — Я невыразимо благодарна вам и Мэтью! И я буду учиться так усердно, как только смогу, чтобы вы могли мной гордиться. Не ожидайте только слишком многого в том, что касается геометрии. Зато я думаю, что смогу добиться успехов во всех остальных предметах, если буду усердно заниматься.

— Я полагаю, что ты и так довольно неплохо справляешься с учебой. Мисс Стейси говорит, что ты способная и прилежная, — Ни за что на свете Марилла не сказала бы Ане, как горячо хвалила ее мисс Стейси, из опасений, что это могло бы раздуть Анино тщеславие. — Нет нужды бросаться в крайности и убиваться над учебниками. Куда спешить? Через полтора года ты будешь готова к вступительным экзаменам. Но лучше начать вовремя и подготовиться основательно, говорит мисс Стейси.

— Теперь мне будет еще интереснее учиться, — сказала Аня с восторгом, — потому что у меня есть цель в жизни. Мистер Аллан говорит, что каждый должен иметь цель в жизни и усердно к ней стремиться. Только, говорит он, сначала мы должны убедиться, что это достойная цель. Разве это не достойная цель — стать учительницей, как мисс Стейси, как вы думаете, Марилла? Я думаю, это очень благородная профессия.

Подготовительный класс был организован в намеченный срок. Гилберт Блайт, Аня Ширли, Руби Джиллис, Джейн Эндрюс, Джози Пай, Чарли Слоан и Муди Спурджен Макферсон вошли в него. Дианы Барри не было в их числе, потому что родители не собирались посылать ее в семинарию. Ане это казалось чуть ли не катастрофой. С той ночи, когда у Минни был круп, они с Дианой были неразлучны во всем. В тот день, когда подготовительный класс впервые остался в школе на дополнительные занятия и Аня увидела, как Диана медленно выходит вслед за другими, чтобы затем одиноко направиться домой по Березовой Дорожке и через Долину Фиалок, ей с трудом удалось усидеть на месте и не броситься вслед за подругой. К горлу подкатил комок, и она торопливо начала листать свою развернутую на парте латинскую грамматику, чтобы скрыть слезы. Ни за что на свете не позволила бы она Гилберту Блайту или Джози Пай увидеть эти слезы.

— Но, ах, Марилла, когда я увидела, как Диана выходит из школы одна, я почувствовала, что вкусила горечь смерти, как сказал в своей проповеди в прошлое воскресенье мистер Аллан, — рассказывала она в тот вечер сокрушенно. — Я подумала, как замечательно было бы, если бы Диана тоже готовилась к поступлению в семинарию. Но мы не можем найти совершенства в этом несовершенном мире, как говорит миссис Линд. Миссис Линд не назовешь утешительницей, но, без сомнения, она высказывает много очень верных мыслей… Я думаю, подготовительные занятия будут чрезвычайно интересными. Джейн и Руби собираются стать учительницами. Это верх их стремлений. Руби говорит, что собирается работать учительницей только два года, а потом она намерена выйти замуж. А Джейн говорит, что она всю жизнь посвятит преподаванию и никогда, никогда не выйдет замуж, потому что учительнице платят жалованье, а муж ничего платить не будет, да еще и огрызается, если попросишь свою долю из денег за яйца и масло. Я догадываюсь, что Джейн знает это по своему печальному опыту, потому что миссис Линд говорит, что ее отец — старый брюзга и такой скупой, что у него снега среди зимы не выпросишь. Джози Пай говорит, что она поступает в семинарию только ради образования, потому что ей нет нужды зарабатывать себе на жизнь; она говорит, что, разумеется, совсем другое дело сироты, которые живут у кого-то из милости, — тем нужно трудиться. Муди Спурджен собирается стать священником. Миссис Линд говорит, что с таким именем, как у него,[12] никем другим и быть нельзя. Надеюсь, это не очень дурно с моей стороны, Марилла, но как только подумаю, что Муди Спурджен — священник, меня разбирает смех. Он такой смешной, с толстым лицом, маленькими голубыми глазками, а уши у него торчат, как лацканы. Но может быть, у него будет более интеллектуальный вид, когда он вырастет. Чарли Слоан говорит, что он пойдет в политику и станет членом парламента, но миссис Линд считает, что ему никогда не добиться успеха в этом деле, потому что все Слоаны честные люди, а в политике в наши дни преуспевают только мошенники.

— А кем собирается стать Гилберт Блайт? — спросила Марилла, видя, что Аня открывает своего «Цезаря».

— У меня не было случая узнать о жизненных устремлениях Гилберта Блайта… если они у него есть, — ответила Аня презрительно.

Теперь между Гилбертом и Аней было открытое соперничество. Прежде оно было скорее односторонним, но больше не могло быть сомнений, что Гилберт так же настроен быть первым в классе, как и Аня. Он был вполне достойным соперником. Другие ученики подготовительного класса молчаливо признали их превосходство и даже не мечтали о соперничестве с ними.

С того дня, когда возле пруда она отвергла его просьбу о прощении, Гилберт, за исключением вышеупомянутого соперничества в учебе, ничем не выдавал, что замечает само существование Ани Ширли. Он болтал и шутил с другими девочками, обменивался с ними книжками и головоломками, обсуждал уроки и планы на будущее, иногда провожал домой одну или другую с молитвенного собрания или из дискуссионного клуба. Но Аню Ширли он просто не замечал, и Аня пришла к выводу, что неприятно, когда тебя не замечают. Тщетно говорила она себе, гордо встряхивая головой, что ее это не волнует В глубине своевольного женского сердечка она была уверена, что волнует и что если бы то, что произошло на Озере Сверкающих Вод, случилось опять, она ответила бы совсем по-другому. Неожиданно, как ей казалось, и к ее тайному ужасу она почувствовала, что прежнее негодование, которое она лелеяла в душе, исчезло… исчезло как раз тогда, когда она больше всего нуждалась в его поддержке. Напрасно вызывала она в памяти подробности той памятной сцены и старалась возбудить в себе прежний, доставлявший удовлетворение гнев. Тот день у пруда стал свидетелем его последней судорожной вспышки. Аня поняла, что простила и забыла, даже не зная об этом. Но было слишком поздно!

По крайней мере, ни Гилберт, ни кто другой, даже Диана, не должны были даже заподозрить, как она жалела, что оказалась такой гордой и неумолимой! Она решила «предать свои чувства глубочайшему забвению», и следует признать, что сделала она это так успешно, что Гилберт, который, возможно, и не был столь равнодушным, каким казался, не мог утешиться ни одним признаком того, что Аня хоть как-то чувствует его мстительное презрение. Единственным слабым утешением для него было то, что она пренебрегала и Чарли Слоаном, пренебрегала немилосердно, постоянно и незаслуженно.

В остальном зима проходила в обычных обязанностях и учебе. Для Ани дни скользили словно золотые бусины на ожерелье года. Она была счастливой, полной бодрости и интереса к жизни: были уроки, чтобы их учить, награды, чтобы их добиваться, чудесные книги, чтобы их прочитать, новые песни, чтобы разучить их для хора воскресной школы; были и приятные субботние вечера в доме священника с миссис Аллан, а потом, прежде чем Аня успела это осознать, снова пришла в Зеленые Мезонины весна, и весь мир опять был в цвету.

Страсть к учебе несколько остыла тогда. В то время как большинство учеников разбредалось по зеленым дорожкам, лесным вырубкам и луговым тропинкам, остававшиеся в школе будущие семинаристы печально глядели в окна и вдруг обнаруживали, что латинские глаголы и французские упражнения почему-то утратили те очарование и прелесть, какие имели в суровые зимние месяцы. Даже Аня и Гилберт продвигались вперед медленнее и равнодушнее. И учительница, и ученики были одинаково рады, когда пришел конец учебного года и веселые дни каникул засияли перед ними в розовом свете.

— Вы хорошо поработали в прошедшем году, — сказала мисс Стейси в последний день занятий, — и заслужили хорошие, веселые каникулы. Постарайтесь как можно лучше отдохнуть на свежем воздухе и набраться здоровья, сил и честолюбивых желаний для учебы в следующем году, когда вам предстоит решительное сражение перед вступительными экзаменами!

— А вы вернетесь к нам в следующем учебном году, мисс Стейси? — спросила Джози Пай.

Джози Пай никогда не стеснялась в вопросах; впрочем, в данном случае весь остальной класс был ей благодарен. Ни один из них не осмелился бы спросить об этом мисс Стейси, но все хотели знать, потому что в школе уже некоторое время ходили тревожные слухи о том, что мисс Стейси не вернется в школу в следующем учебном году, так как ей предложена работа в начальной школе того района, где она жила, и она намерена принять это предложение. Весь подготовительный класс, затаив дыхание, с тревогой ждал ее ответа.

— Да, думаю, что вернусь, — сказала мисс Стейси. — Я подумывала перейти в другую школу, но решила остаться в Авонлее. Сказать по правде, я так привязалась к вам, что мне трудно было бы с вами расстаться. Так что я остаюсь и доведу вас до цели.

— Ура! — закричал Муди Спурджен. Чувства никогда не завлекали Муди Спурджена так далеко, а потому целую неделю после этого он смущенно краснел, когда вспоминал о своем порыве.

— Ах, я так рада! — сказала Аня с сияющими глазами. — Дорогая мисс Стейси, было бы совершенно ужасно, если бы вы ушли] Я уверена, что у меня не хватило бы духа вообще продолжать учебу, если бы к нам пришел другой учитель.

Когда Аня пришла домой в тот вечер, она свалила все свои учебники в старый сундук на чердаке, заперла его и забросила ключ в коробку с мелочами.

— Я даже не загляну в школьные книжки во время каникул, — сказала она Марилле. — Весь год я училась так усердно, как только могла. Целыми днями сидела над этой геометрией, пока не выучила наизусть всю первую книжку. Все помню, даже если буквы заменить на другие. Я просто устала от всего серьезного и собираюсь на лето дать волю моему воображению. Ах, не пугайтесь, Марилла! Я дам ему волю в разумных пределах. Но я хочу действительно хорошо и весело провести время этим летом, потому что, быть может, это последнее лето моего детства. Миссис Линд говорит, что, если я так же вытянусь в следующем году, как в этом, мне придется носить еще более длинные юбки. Она говорит, что у меня все идет в ноги и глаза. А когда я буду носить длинные юбки, я должна буду и вести себя соответственно и преисполниться достоинства. Тогда, боюсь, будет неприлично даже верить в фей; так что в это лето я собираюсь верить в них всей душой. Я думаю, у нас будут очень веселые каникулы. Руби Джиллис скоро будет отмечать день рождения, а в следующем месяце будет пикник воскресной школы и благотворительный концерт. Мистер Барри говорит, что как-нибудь вечером он возьмет Диану и меня в гостиницу в Уайт Сендс на обед. Там устраивают обеды по вечерам, вы ведь знаете. Джейн Эндрюс была там однажды прошлым летом и говорит, что это поразительное зрелище: электрический свет и цветы и все дамы в таких красивых платьях. Джейн говорит, что она впервые заглянула в жизнь высшего света и до самой смерти не забудет этого впечатления.

На следующий день после обеда пришла миссис Линд, чтобы узнать, почему Марилла не была на собрании благотворительного общества в четверг. Когда Марилла не приходила на собрание, соседи знали, что в Зеленых Мезонинах что-то случилось.

— У Мэтью был небольшой сердечный приступ в четверг, — объяснила Марилла, — и мне не хотелось оставлять его одного. О да, теперь уже все в порядке, но приступы у него стали чаще, и я боюсь за него. Доктор говорит, что ему нужно избегать волнений. Это несложно, потому что Мэтью никогда не искал и не ищет волнений, но ему нельзя также выполнять тяжелых работ, а говорить Мэтью, чтобы он не работал, — все равно что уговаривать его не дышать. Заходи и раздевайся, Рейчел. Останешься на чай?

— Ну, раз ты так настаиваешь, я, пожалуй, останусь, — сказала миссис Рейчел, не имевшая ни малейшего намерения поступить иначе.

Миссис Рейчел и Марилла уютно уселись в гостиной, пока Аня приготовила чай и горячее печенье, которое было таким легким и белым, что могло бросить вызов даже суровой критике миссис Рейчел.

— Нужно признать, что Аня оказалась очень смышленой девочкой, — заявила миссис Рейчел, когда на закате Марилла проводила ее до большой дороги. — Она, должно быть, хорошая помощница для тебя.

— Да, — признала Марилла, — теперь она гораздо серьезнее и на нее можно положиться. Прежде я боялась, что она так и останется сумасбродной, но она изменилась, и теперь я ни в чем не побоялась бы на нее положиться.

— В первый день, когда я увидела ее здесь три года назад, ни за что не подумала бы, что все обойдется так хорошо, — сказала миссис Рейчел. — Боже милостивый, забуду ли я когда ту ее ужасную вспышку! Когда я пришла в тот вечер домой, я сказала Томасу так: «Попомни мои слова, Томас, Марилла Касберт пожалеет о том, что сделала». Но я ошиблась и очень этому рада. Я не из тех людей, Марилла, которых никогда нельзя заставить признать, что они ошиблись. Нет, я-то уж не такая, слава Богу. Я ошиблась в Ане, но это было неудивительно; более странной и необычной девочки на свете не было, скажу я вам. Ее нельзя было расшифровать по правилам, которые подходят для других детей. Прямо-таки чудо, как она изменилась к лучшему за эти три года, особенно внешне. Она стала совсем хорошенькой, хотя не скажу, что я большая любительница такой бледной и большеглазой красоты. Я предпочитаю пухлые и румяные щечки Дианы Барри или Руби Джиллис. Руби очень эффектна. Но почему-то, не знаю почему… когда я вижу их рядом с Аней, они кажутся мне заурядными и банальными, хотя она и вполовину не так красива… Совсем как белые июньские лилии, которые она называет нарциссами, рядом с большими красными пионами, вот что я вам скажу.

Глава 31
Там, где ручей встречается с рекой

Аня действительно «хорошо и весело» провела лето и наслаждалась им от всей души. Они с Дианой целые дни проводили на свежем воздухе, упиваясь всеми удовольствиями, которые были способны доставить Тропинка Влюбленных, Ключ Дриад, Плач Ив и Остров Виктории. Марилла не выдвигала никаких возражений против такого бродячего образа жизни. Доктор из Спенсерваля, тот самый, который приезжал в памятную ночь, когда у Минни был круп, встретил Аню однажды вечером еще в начале каникул в доме одного из своих пациентов, посмотрел на нее пристально, поджал губы, покачал головой и через одного из знакомых передал Марилле следующее: «Держите вашу рыжую девочку все лето на свежем воздухе и не позволяйте ей читать книжки, пока у нее не появится больше упругости в движениях». Это послание изрядно напугало Мариллу. Она решила, что Аню безусловно ждет смерть от чахотки, если не следовать совету врача самым добросовестным образом. В результате Аня провела счастливейшее лето в своей жизни, насладившись всем, что давали свобода и веселье. Она гуляла, занималась греблей, собирала ягоды и мечтала, сколько душе угодно; и когда пришел сентябрь, у нее снова были яркие глаза, бодрая, упругая походка, которая, без сомнения, удовлетворила бы доктора из Спенсерваля, и сердце, вновь полное энтузиазма и честолюбивых планов.

— Я намерена учиться, не жалея сил, — объявила она, когда принесла с чердака свои учебники. — О вы, добрые старые друзья! Как я рада вновь увидеть ваши знакомые честные лица… даже и твое, геометрия. Я провела совершенно великолепное лето, Марилла, и теперь готова с радостью принять на свои плечи всю тяжесть бытия, как мистер Аллан сказал в своей последней проповеди. Ведь правда, у мистера Аллана великолепные проповеди? Миссис Линд говорит, что он с каждым днем становится все красноречивее, и не успеем мы оглянуться, как какая-нибудь городская церковь сманит его у нас, а нам придется искать и приучать к делу другого неопытного проповедника. Но я не вижу смысла беспокоиться заранее, а вы, Марилла? Я думаю, что лучше просто радоваться, пока мистер Аллан еще здесь. Мне кажется, что если бы я была мужчиной, то стала бы священником. Они могут оказывать такое благотворное влияние, если только у них убедительная теология. Это, должно быть, потрясающе приятно — читать замечательные проповеди и волновать сердца слушателей! Почему женщины не могут быть священниками, Марилла? Я спросила об этом миссис Линд, а она пришла в ужас и сказала, что это был бы просто скандал! Она сказала, что, может быть, и есть женщины-священники в Штатах, и она даже уверена, что там они есть, но, слава Богу, у нас в Канаде до такого безобразия не дошли и, она надеется, никогда не дойдут. Но я не понимаю почему. Мне кажется, что женщины были бы великолепными священниками. Когда нужно устроить собрание или чаепитие для прихожан или что-нибудь еще, чтобы собрать пожертвования, женщинам приходится принимать на себя все хлопоты и делать всю трудную работу. Я уверена, что миссис Линд могла бы молиться ничуть не хуже ректора нашей воскресной школы, мистера Белла, и не сомневаюсь, что если бы она попрактиковалась, то смогла бы и проповедовать.

— О да, не сомневаюсь, что она смогла бы, — добавила Марилла язвительно. — Она и так без конца произносит проповеди. У нас в Авонлее мало шансов сбиться с пути истинного, пока есть Рейчел, чтобы за нами приглядеть.

— Марилла, — сказала Аня в порыве откровенности. — Я хочу вам кое в чем признаться и спросить, что вы об этом думаете. Мысль эта меня ужасно мучает… особенно в воскресенье после обеда, ну, то есть когда я больше всего думаю о моральных вопросах. Я очень хочу быть хорошей; и когда я с вами, или с миссис Аллан, или мисс Стейси, я даже еще больше этого хочу и стараюсь сделать все, что вам понравилось и что вы одобрили бы. Но когда я с миссис Линд, я всегда чувствую себя отчаянно испорченной и меня так и подмывает пойти и сделать именно то, чего, по ее мнению, я не должна делать. Я чувствую непреодолимое искушение сделать именно это. Послушайте, как вы думаете, в чем причина, что у меня появляется такое чувство? Неужели я и вправду такая дурная и неисправимая?

Марилла на мгновение заколебалась, но потом рассмеялась от души:

— Если ты такая, Аня, то боюсь, что и я не лучше, потому что Рейчел и на меня часто так влияет. Я иногда думаю, что она могла бы «благотворно влиять на людей», как ты выражаешься, если бы перестала так усердно склонять их к добру. Должна бы существовать специальная заповедь, запрещающая пилить ближнего. Но, впрочем, я не должна так говорить. Рейчел — добрая христианка, и намерения у нее самые лучшие. Нет добрее души в Авонлее. И никогда она не уклоняется от своей доли трудов.

— Я очень рада, что вы испытываете то же самое, что и я, — сказала Аня решительно. — Это так ободряет. Теперь я уже не буду так сильно из-за этого волноваться… Хотя, вероятно, найдутся другие вопросы, которые будут меня тревожить. Они ни на минуту не перестают возникать… Ну, то есть вопросы, которые приводят в недоумение, вы понимаете. Решаешь для себя один вопрос, и тут же возникает другой. Так много вопросов, которые надо обдумать и решить, когда начинаешь взрослеть. Я все время занята тем, что обдумываю и решаю, что правильно, а что нет. Это очень серьезно — становиться взрослым, правда, Марилла? Но с хорошими друзьями, как вы, Мэтью, миссис Аллан, мисс Стейси, я должна повзрослеть успешно, и это будет моя собственная вина, если я этого не сделаю. Я чувствую большую ответственность, потому что у меня один-единственный шанс. Если я не вырасту такой, какой должна, то уже не смогу вернуться и начать сначала. Я выросла на два дюйма за это лето, Марилла. Мистер Джиллис мерил меня, когда мы были на дне рождения у Руби. Я так рада, что вы сделали мои новые платья подлиннее. Это темно-зеленое такое красивое, и так было мило с вашей стороны сделать оборки. Конечно, я понимаю, что в этом не было особой необходимости, но оборки стали так модны этой осенью, и у Джози Пай все платья с оборками. Я наверняка буду теперь учиться лучше с моими оборками. У меня такое приятное чувство где-то в глубине души из-за этих оборок.

— Ну, ради этого стоило их пришить, — признала Марилла.

Мисс Стейси вернулась осенью в авонлейскую школу и застала своих учеников, как и прежде, готовыми с энтузиазмом приняться за работу. Подготовительный класс перепоясал чресла,[13] дабы вступить в решительную схватку, потому что вдали, в конце учебного года, бросая неясную тень на весь предстоявший путь, маячило нечто роковое, известное под названием «вступительные экзамены;», и при мысли об этом у всех учеников, без исключения, душа уходила в пятки. А что, если не сдадут! Этой мысли было суждено преследовать Аню в ту зиму целыми днями, включая и послеобеденные воскресные часы, почти полностью вытеснив моральные и теологические проблемы. Когда ее навещали плохие сны, она видела себя в них печально всматривающейся в список выдержавших вступительные экзамены, где имя Гилберта Блайта было крупно выписано наверху, а ее собственное даже не появлялось.

Но все же это была веселая, полная трудов, счастливо и быстро пролетавшая зима. Занятия в школе были такими же интересными, а соперничество в классе таким же захватывающим, как и прежде. Новые миры мыслей, чувств и желаний, свежие, чарующие горизонты неисследованных знаний открывались перед любопытными Аниными глазами. Во многом это было результатом тактичного, внимательного и разумного руководства со стороны мисс Стейси. Она учила свой класс самостоятельно думать, исследовать и находить решения и поощряла своих учеников сворачивать со старых проторенных путей, что беспокоило миссис Линд и школьных попечителей, которые относились ко всем нововведениям и отклонениям от принятых методов большей частью с сомнением.

Помимо занятий Аня чаще, чем прежде, предавалась развлечениям — как только представлялся удобный случай, потому что Марилла, памятуя о рекомендации доктора из Спенсерваля, больше не налагала на них запрета. Дискуссионный клуб процветал и провел несколько концертов; состоялись одна или две вечеринки, уже почти как у взрослых; были и прогулки на санях, и веселые часы на катке.

А одновременно Аня росла, вытягиваясь так быстро, что однажды Марилла, встав случайно рядом с ней, даже вскрикнула от удивления, обнаружив, что девочка выше нее самой.

— Ой, Аня, как ты выросла! — сказала она, почти не веря глазам. За словами последовал вздох. Эти новые дюймы Аниного роста вызвали у Мариллы странную печаль. Тот ребенок, которого она научилась любить, как-то незаметно исчез, а на его месте стояла эта высокая пятнадцатилетняя девушка с серьезными глазами, задумчивым лицом и гордо посаженной головкой. Марилла любила эту девушку так же горячо, как и того ребенка, но вместе с тем у нее было странное и печальное ощущение утраты. И когда в тот вечер Аня вместе с Дианой отправилась на молитвенное собрание, Марилла, сидя в одиночестве в зимних сумерках, поддалась минутной слабости и заплакала. За этим и застал ее Мэтью, вошедший в кухню с фонарем в руках. Он уставился на нее с таким испугом, что Марилла рассмеялась сквозь слезы.

— Я думала об Ане, — объяснила она. — Она стала такой взрослой… и, наверное, в следующую зиму ее не будет с нами. Я буду по ней ужасно скучать.

— Она сможет часто приезжать домой, — утешил Мэтью, для которого Аня всегда оставалась маленькой бойкой девочкой, привезенной им из Брайт Ривер теплым июньским вечером четыре года назад. — К тому времени построят железнодорожную ветку до Кармоди.

— Это будет совсем не то, что иметь ее все время здесь, — вздохнула Марилла мрачно, решительно настроенная насладиться своим неутешным горем. — Но… мужчинам этого не понять!

Были и другие перемены в Ане, не менее значительные, чем физические. Так, она стала гораздо сдержаннее. Быть может, думала она еще больше, а мечтала столько же, сколько и прежде, но говорила явно меньше. Марилла отметила и это.

— Ты уже не щебечешь, как раньше, Аня, и не употребляешь и половины своих прежних высокопарных слов. Что это с тобой?

Аня покраснела и легко рассмеялась, опустив на колени книжку, которую читала, и мечтательно взглянула в окно, где набухшие красные почки плюща медленно раскрывались, соблазненные теплым весенним солнцем

— Не знаю… мне не хочется много говорить, — сказала она, в задумчивости подпирая подбородок указательным пальцем. — Приятней думать о своем милом и дорогом и таить мысли в душе, как сокровища. Мне не хочется, чтобы над ними смеялись или им удивлялись. И почему-то мне больше не хочется употреблять возвышенных оборотов. Даже грустно, что теперь, когда я выросла и могла бы ими пользоваться, у меня совсем нет желания это делать. В некоторых отношениях приятно быть почти взрослой, но… это не того рода удовольствие, какого я ожидала. Так многому нужно научиться, так много сделать и обдумать, что нет времени для пышных слов. Кроме того, мисс Стейси говорит, что короткие слова гораздо сильнее и выразительнее. Она требует, чтобы мы писали сочинения как можно более простым языком. Сначала это было трудно. Я так привыкла нагромождать все красивые пышные обороты, какие могла припомнить… а было их у меня в памяти без счета. Но теперь я и сама вижу, что чем проще, тем лучше.

— А что стало с вашим литературным клубом? Я уж давно от тебя ничего о нем не слышу.

— Литературного клуба больше не существует. У нас нет на это времени… мне кажется, он нам надоел. Какая это была глупая писанина о любви, убийствах, побегах и тайнах! Мисс Стейси иногда дает нам задание написать рассказ, но не разрешает писать ничего, кроме того, что могло бы случиться с нами в Авонлее. Она очень строго оценивает наши рассказы и требует от нас самих критического к ним подхода. Я и не думала, что в моих сочинениях так много недостатков, пока не начала сама их искать. Мне стало так стыдно, я хотела совсем бросить сочинять, но мисс Стейси сказала, что я могу научиться писать хорошо, если только привыкну быть своим самым суровым критиком. И я стараюсь.

— Осталось всего два месяца до вступительных экзаменов, — сказала Марилла. — Как ты думаешь, поступишь?

Аня задрожала.

— Не знаю. Иногда мне кажется, что все будет хорошо… но потом мне становится ужасно страшно. Мы учились так усердно, и мисс Стейси столько с нами занималась, но все равно мы можем не поступить. У каждого из нас своя Ахиллесова пята.[14] У меня, разумеется, геометрия, у Джейн — латынь, у Руби и Чарли — алгебра, а у Джози — арифметика. Муди Спурджен совершенно уверен, что срежется на истории Англии. Мисс Стейси собирается в июне устроить нам пробные экзамены, такие же трудные, как и предстоящие вступительные, и будет оценивать нас так же строго, чтобы мы получили представление о том, что нас ждет. Как я хотела бы, чтобы все уже было позади, Марилла! Мысль эта не дает мне покоя. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что буду делать, если не поступлю.

— Ничего страшного, походишь еще год в школу и попытаешься поступить снова, — сказала Марилла спокойно.

— Ах, боюсь, что у меня не хватит твердости духа. Это было бы таким позором — провалиться, особенно если Гил… если другие поступят. А я всегда так нервничаю на экзаменах, что, боюсь, все перепутаю. Хорошо бы иметь нервы, как у Джейн Эндрюс! Ее ничто не выведет из равновесия.

Аня вздохнула и, оторвав взгляд от прелести весеннего мира, чарующего свежестью ветерка, голубизной неба и молодой зеленью сада, снова с головой погрузилась в чтение. Будут и другие весны, но Аня была убеждена, что если она не поступит в семинарию, то уже никогда не сможет насладиться ими вполне.

Глава 32
Список принятых опубликован

С концом июня пришло и окончание учебного года, и завершение периода правления миссис Стейси в авонлейской школе. В последний день Аня и Диана возвращались домой в самом печальном настроении. Красные глаза и мокрые носовые платки были убедительным свидетельством того факта, что прощальные слова мисс Стейси оказались не менее трогательными, чем слова мистера Филлипса в подобных обстоятельствах за три года до этого. У подножия поросшего елями холма Диана оглянулась на школьное здание и глубоко вздохнула.

— Кажется, будто всему конец, правда? — сказала она уныло.

— Тебе должно быть гораздо легче, чем мне, — ответила Аня, безуспешно пытаясь найти сухое место на своем носовом платке. — Ты снова вернешься в школу следующей зимой, а мне, вероятно, придется покинуть дорогую старую школу навсегда… разумеется, если мне повезет.

— Это будет совсем не то. Мисс Стейси не будет, тебя, Джейн и Руби, наверное, тоже. Мне придется сидеть одной, потому что я не соглашусь сидеть с кем-то другим после тебя. Ах, какое было замечательное время, правда, Аня? Но ужасно подумать, что все позади.

Две крупные слезы скатились по носу Дианы.

— Если бы ты перестала плакать, я бы тоже смогла остановиться, — сказала Аня умоляюще. — Стоит мне убрать платок, как я вижу, что у тебя глаза наполняются слезами, и снова от этого плачу. Как миссис Линд говорит: «Если вы не можете радоваться, радуйтесь, как можете». Но все же, мне кажется, я вернусь в школу в следующем году. Как раз сейчас одна из тех минут, когда я уверена, что не поступлю. И эта уверенность стала появляться пугающе часто.

— Ну что ты! Ты отлично себя показала на экзаменах, которые устроила мисс Стейси.

— Да, но на этих экзаменах я не нервничала. Но ты не можешь вообразить, какая ужасная холодная дрожь появляется здесь, возле сердца, Когда подумаю о настоящих экзаменах. И к тому же мой номер на экзаменах — тринадцать, а Джози Пай говорит, что это роковое число. Я не суеверна и знаю, что это не имеет значения. Но все-таки я предпочла бы не быть тринадцатой.

— Как бы я хотела быть там с тобой, — сказала Диана. — Мы замечательно провели бы время. Но я думаю, тебе придется зубрить целыми вечерами.

— Нет; мисс Стейси взяла с нас обещание совсем не заглядывать в учебники. Она говорит, что это нас только утомит и запутает и что мы должны выходить на прогулки, совсем не думать об экзаменах и рано ложиться спать. Это добрый совет, но боюсь, трудно будет ему следовать. Я думаю, всем хорошим советам трудно следовать. Присси Эндрюс говорила мне, что всю неделю, пока шли экзамены, она засиживалась далеко за полночь и зубрила изо всех сил; и я тогда решила, что буду сидеть, по меньшей мере, так же долго, как она. Как это мило со стороны твоей тети Джозефины, что она пригласила меня остановиться в Бичвуде, когда я буду сдавать экзамены.

— Ты напишешь мне из города, хорошо?

— Я напишу во вторник вечером и расскажу, как прошел первый день, — пообещала Аня.

— В среду весь день буду торчать на почте, — заверила Диана.

Аня уехала в город в следующий понедельник, а в среду Диана «торчала» на почте, как и было условлено, и получила следующее письмо.

«Дорогая моя Диана, — писала Аня. — Вот уже вечер вторника, и я пишу это письмо в библиотеке Бичвуда. Вчера вечером мне было ужасно грустно совсем одной в моей комнате, и я так жалела, что тебя нет со мной. Я не могла зубрить, потому что обещала мисс Стейси этого не делать, но было так же трудно удержаться и не открыть учебник истории, как прежде было трудно не начать читать повесть до того, как выучены уроки.

Сегодня утром за мной зашла мисс Стейси, и мы пошли в семинарию, забрав с собой по пути Джейн, Руби и Джози. Руби предложила мне потрогать ее руки: они были холодные как лед. Джози сказала, что я выгляжу так, будто всю ночь не смыкала глаз, и что она не верит, что у меня хватит сил выдержать весь курс учебы, даже если я и поступлю. Бывают моменты и даже периоды, когда мне кажется, что я не продвинулась в своих стараниях полюбить Джози Пай!

Когда мы пришли в семинарию, там были десятки учеников со всего острова. Первым, кого мы увидели, был Муди Спурджен, который сидел на лестнице и что-то бормотал себе под нос. Джейн спросила его, что же это такое он делает, а он сказал, что постоянно повторяет таблицу умножения, чтобы успокоить нервы, и чтобы его, Бога ради, не прерывали, потому что, если он остановится хоть на минуту, его снова охватит страх перед экзаменом и он забудет все, что знал, и только таблица умножения позволяет ему сохранить порядок в голове!

Когда нам назначили экзаменационные классы, мисс Стейси ушла. Мы с Джейн сидели рядом, и Джейн была так спокойна, что я ей позавидовала. Серьезной, положительной, здравомыслящей Джейн таблица умножения не нужна! Интересно, неужели я и выглядела так, как себя чувствовала, и было ли слышно на весь класс, как у меня колотилось сердце? Потом вошел какой-то мужчина и начал раздавать экзаменационные билеты по английской литературе. У меня похолодели руки и голова закружилась, когда я взяла мой билет. На один ужасный момент, Диана, я почувствовала себя точно так же, как четыре года назад, когда я спросила Мариллу, смогу ли я остаться в Зеленых Мезонинах. А потом все у меня в голове прояснилось, и сердце снова стало биться — я забыла сказать, что на мгновение оно совершенно остановилось! — потому что я поняла, что так или иначе, но с этим билетом я справлюсь.

В полдень мы пошли домой на обед, а потом снова вернулись на экзамен по истории. Билет по истории был довольно трудный, и я ужасно запуталась в датах. Но все-таки мне кажется, что сегодняшний день прошел неплохо. Но завтра, Диана, завтра — экзамен по геометрии! И как только подумаю об этом, у меня пропадает вся решимость не открывать моего Евклида.[15] Если бы я полагала, что таблица умножения мне поможет, то повторяла бы ее прямо с этой минуты и до завтрашнего утра.

Вечером я сходила повидать наших девочек. По пути мне попался Муди Спурджен, который рассеянно брел по улице. Он сказал, что, без сомнения, срезался по истории, что был рожден на мучение своим родителям, что вернется домой первым утренним поездом и что, во всяком случае, будет легче стать плотником, чем священником. Я постаралась подбодрить его и убедила остаться до конца, потому что будет нечестно по отношению к мисс Стейси, если он уедет. Иногда я жалею, что не родилась мальчиком, но когда я вижу Муди Спурджена, всегда радуюсь, что я девочка и к тому же не его сестра.

Когда я зашла в пансион, где живет Руби, у нее была истерика. Она обнаружила, что на экзамене по английской литературе сделала ужасную ошибку. Когда она немножко успокоилась, мы пошли в кафе и съели мороженое. Как мы жалели, что тебя нет с нами!

Ах, Диана, если бы только этот экзамен по геометрии уже был позади! Но, как говорит миссис Линд, солнце взойдет и зайдет независимо от того, провалюсь я по геометрии или нет. Это истина, но не особенно утешительная. Мне кажется, что я предпочла бы, чтобы оно не всходило, если я провалюсь!

Преданная тебе Аня».

Экзамен по геометрии и все остальные экзамены состоялись в положенный срок, и в пятницу вечером Аня вернулась домой, довольно утомленная, но с выражением триумфа на лице. Диана ждала ее в Зеленых Мезонинах, и встреча произошла так, будто они провели в разлуке долгие годы.

— Дорогая моя, как это замечательно — снова тебя увидеть! Мне эта неделя показалась вечностью! Ах, Аня, как твои успехи?

— Думаю, что довольно неплохо во всем, кроме геометрии. Не знаю, провалилась я по ней или нет; мне в сердце закрадывается неприятное предчувствие, что все-таки провалилась. Ах, как чудесно снова быть дома! Зеленые Мезонины — самый дорогой и прелестный уголок на свете!

— А как остальные сдали?

— Девочки утверждают, что провалились, но я думаю, все сдали неплохо. Джози говорит, что задание по геометрии было такое простое, что и десятилетний ребенок справился бы. Муди Спурджен по-прежнему думает, что срезался по истории, а Чарли — что провалился по алгебре. Но мы ничего по-настоящему не знаем и не узнаем, пока не опубликуют список принятых. А это будет только через две недели. Подумай только, жить две недели в таком томительном ожидании! Как я хотела бы заснуть и не просыпаться, пока все не окажется позади!

Диана знала, что бесполезно спрашивать, как дела у Гилберта Блайта, поэтому она только сказала:

— Ах, ты конечно поступишь. Не волнуйся!

— Я предпочла бы вообще не поступить, чем не оказаться одной из первых в списке! — вспыхнула Аня; этим она хотела сказать — и Диана это знала, — что успех будет неполным и окрашенным горечью, если ее имя в списке будет стоять после имени Гилберта Блайта.

Опасаясь такого исхода, Аня во время экзаменов напрягала все свои силы. То же делал и Гилберт. Они встречались на улицах много раз, даже не подавая вида, что знакомы, и каждый раз Аня поднимала голову чуточку выше и жалела чуточку сильнее, что не согласилась дружить с Гилбертом, когда он просил ее об этом, и клялась себе еще чуточку решительнее превзойти его на экзаменах. Она знала, что вся авонлейская школьная молодежь следит, кто из них окажется первым. Ей было известно, что Джимми Гловер и Нед Райт даже побились об заклад, а Джози Пай утверждала, что вне всякого сомнения Гилберт будет первым. И она чувствовала, что не вынесет унижения, если потерпит неудачу.

Но был у нее и другой, более благородный повод желать хорошего результата. Она хотела «пройти первой» ради Мэтью и Мариллы — особенно Мэтью. Мэтью объявил ей о своей уверенности, что она «заткнет за пояс весь остров». Конечно, Аня чувствовала, что даже в самых смелых мечтах было безрассудно питать такие надежды. Но она горячо желала оказаться, по меньшей мере, среди первых десяти, чтобы увидеть, как засияют гордостью добрые карие глаза Мэтью. Это, чувствовала она, будет поистине сладкой наградой за все ее тяжелые труды и упорную борьбу с не дающими простора воображению уравнениями и спряжениями.

В конце второй недели Аня тоже принялась «торчать» на почте в компании столь же взволнованных Джейн, Руби и Джози. Дрожащими руками они раскрывали шарлоттаунские ежедневные газеты, испытывая при этом не менее сильное волнение, чем во время самих экзаменов. Даже Чарли и Гилберт унижались до такой степени, что заглядывали на почту, и только Муди Спурджен решительно оставался в стороне.

— У меня не хватает мужества, чтобы ходить на почту и хладнокровно глядеть в газеты, — признался он Ане. — Я предпочитаю подождать, пока кто-нибудь вдруг не придет и не скажет мне, поступил я или нет.

Когда прошли три недели, а список так и не появился, Аня начала чувствовать, что не в силах дольше выносить это напряжение. У нее пропал аппетит и угас интерес к авонлейским делам. Миссис Линд возмущенно вопрошала, чего же еще можно ждать, когда во главе министерства образования стоит консерватор, и Мэтью, изо дня в день замечая бледность, подавленность и тяжелую походку Ани, возвращающейся домой с почты, начал серьезно подумывать, не следует ли ему на следующих выборах голосовать за либералов.

Но однажды вечером долгожданное известие пришло. Аня сидела у открытого окна своей комнаты, на время забыв об экзаменационных горестях и треволнениях мира и упиваясь красотой летних сумерек, напоенных сладковатым ароматом садовых цветов и шелестом волнуемых ветром тополей. На востоке небо над елями слабо вспыхивало розоватым отблеском закатного запада, и Аня мечтательно размышляла, не дух ли красок укрылся там за облаками, когда вдруг увидела Диану, мчавшуюся между елями, через бревенчатый мостик и вверх по склону, размахивая газетой, которую держала в руке.

Аня вскочила на ноги, сразу догадавшись, что было в этой газете. Список принятых опубликован! Голова у нее закружилась, а сердце больно забилось. Она была не в силах сделать и шага. Ей показалось, что прошел целый час, прежде чем Диана пролетела через переднюю, взвилась по лестнице и ворвалась в комнату, даже не постучав, — так велико было ее возбуждение.

— Аня, ты прошла! — закричала она. — Прошла самая первая… ты и Гилберт, оба… с одинаковыми баллами… но твоя фамилия первая! Ах, я так горжусь тобой.

Диана бросила газету на стол, а сама в изнеможении упала на Анину кровать; совершенно запыхавшаяся, она была не в силах говорить дальше. Аня зажгла лампу, рассыпав при этом весь коробок и израсходовав полдюжины спичек, прежде чем ее дрожащие руки смогли справиться с этой задачей. Наконец, она схватила газету. Да, она поступила — вот ее фамилия, в самом верху списка из двух сотен фамилий! Ради этой минуты стоило жить!

— Ты чудесно сдала, Аня, — тяжело дыша, вымолвила Диана, наконец оправившаяся настолько, что смогла сесть и заговорить. Аня же, с горящими от восторга глазами, не произнесла ни слова. — Папа только что привез газету из Брайт Ривер; еще и десяти минут не прошло… ее привезли вечерним поездом, а по почте она придет только завтра… и как только я увидела список, так сразу помчалась сюда как сумасшедшая. Вы все поступили, все без исключения! И Муди Спурджен… и все! Хотя он — условно по истории. Джейн и Руби тоже неплохо сдали, они в первой половине списка… и Чарли тоже. Джози еле прошла, у нее всего на три балла выше самого низкого. Но вот увидишь, она будет важничать, как будто оказалась первой. Мисс Стейси будет в восторге, правда? Ах, Аня, что чувствуешь, когда твое имя первое в списке принятых? Если бы я была на твоем месте, то сошла бы с ума от радости! Я даже сейчас почти без ума от счастья, а ты такая спокойная и холодная, как весенний вечер.

— У меня дух захватило! — сказала Аня. — Я хочу сказать сотню вещей и не могу найти слов. Я даже и не мечтала… нет, мечтала, но только один раз! Я позволила себе подумать один-единственный раз: «Что, если я буду первой?» — подумать с трепетом, потому что, ты понимаешь, это казалось таким тщеславием и самонадеянностью — предполагать, что я буду первой на острове. Подожди минутку, Диана. Я сбегаю в поле, скажу Мэтью. А потом мы пойдем по дороге и отнесем всем добрые вести.

Они поспешили на луг за амбары, где Мэтью метал сено в стога. Там же у калитки миссис Линд беседовала с Мариллой.

— Ах, Мэтью, — воскликнула Аня, — я поступила, и я первая… или одна из первых! Я не хвастаюсь, но я так благодарна судьбе.

— Ну вот видишь, я всегда говорил, — сказал Мэтью, с восторгом всматриваясь в список. — Я знал, что ты их всех запросто заткнешь за пояс.

— Ты отлично себя показала, Аня! Нужно отдать тебе должное, — сказала Марилла, стараясь скрыть свою огромную гордость за Аню от критического взора миссис Линд. Но эта добрая душа отозвалась сердечно:

— Я тоже думаю, что Аня молодец, и не собираюсь медлить с похвалой. Ты делаешь честь своим друзьям, Аня, вот что я смажу, и мы все тобой гордимся.

В ту ночь Аня, которая завершила этот восхитительный вечер недолгой, но серьезной беседой с миссис Аллан в доме священника, блаженно опустилась на колени у открытого окна в ярком сиянии луны и прошептала молитву, исполненную благодарности и горячих пожеланий, которая изливалась прямо из сердца. В молитве той была благодарность за прошлое и смиренная просьба о будущем, и, когда она заснула на своей белой подушке, сны ее были такими светлыми, яркими и красивыми, каких только можно желать в девичестве.

Глава 33
Концерт в гостинице

— Непременно надень свое белое кисейное платье, Аня, — настойчиво советовала Диана.

Обе они находились в Аниной комнатке в мезонине. На сад еще только начинали опускаться сумерки — прелестные желтовато-зеленые сумерки под ясным, безоблачным, лазурным небом. Над Лесом Призраков висела большая круглая луна, которая медленно разгоралась, постепенно сменяя свое бледное свечение на ослепительный серебряный блеск. Воздух был полон сладких звуков летнего вечера — щебета засыпающих птиц, шелеста капризных ветерков, доносящихся издали голосов и смеха. Но в Аниной комнате шторы были опущены и горела лампа, там были заняты важным делом — туалетом.

Комнатка в мезонине имела теперь совсем другой вид, чем четыре года назад, когда Аня почувствовала, что нагота стен пронимает ее своим негостеприимным холодом до глубины души. Постепенно сюда закрались перемены, и Марилла согласилась на них безропотно, так что наконец комнатка превратилась в настоящее гнездышко, милое и уютное, какого только может пожелать юная девушка.

Бархатный ковер в пунцовых розах и пунцовые шелковые шторы — давние Анины мечты — разумеется, не воплотились в жизнь. Но ее мечты менялись по мере того, как она росла, и скорее всего, она и не жалела о несбывшемся. Пол был покрыт красивой циновкой, а занавески, мягкими складками спускавшиеся с высокого окна и чуть колыхавшиеся от легких дуновений ветерка, были из бледно-зеленого муслина. Стены отнюдь не были увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи, но оклеены со вкусом подобранными обоями, на которых были изображены цветущие яблоневые ветки, и украшены несколькими хорошими картинами, подаренными Ане миссис Аллан. Почетное место в комнате занимала фотография мисс Стейси, перед которой Аня в знак своего глубокого чувства всегда ставила свежие цветы. В этот вечер букет белых лилий разливал по комнате чуть слышный запах, словно аромат мечты. Не было здесь и «мебели красного дерева», ее заменяли выкрашенный в белый цвет шкафчик с книжками, плетеное кресло-качалка с подушками, туалетный столик, покрытый белой муслиновой салфеткой с оборками, старинное зеркало в золоченой раме с нарисованными на его верхней части пухлыми розовыми купидонами и фиолетовыми виноградными кистями, прежде украшавшее комнату для гостей, и низкая белая кровать.

Аня собиралась на концерт, который должен был состояться в гостинице Уайт Сендс. Концерт устраивали отдыхающие с целью сбора средств для шарлоттаунской больницы. Для участия в нем были приглашены молодые таланты со всей округи. Берта Сампсон и Перл Клэй из баптистского хора Уайт Сендс были приглашены петь дуэтом, Милтон Кларк из Ньюбриджа должен был исполнить соло на скрипке, Уинни Блэр из Кармоди собиралась спеть шотландскую балладу, а Лаура Спенсер из Спенсерваля и Анна Ширли из Авонлеи были приглашены декламировать.

Как некогда выразилась Аня, это была «эпоха в ее жизни», и вся она трепетала от восторга и волнения. Мэтью был на седьмом небе от радости и гордости по поводу чести, которой удостоилась его Аня, да и Марилла не отставала от него, хотя скорее умерла бы, чем признала это, и твердила, что не считает приличным, чтобы столько молодежи толкалось в гостинице без всякого надзора со стороны кого-нибудь из старших.

Аня и Диана должны были ехать на концерт вместе с Джейн Эндрюс и ее братом Билли в их четырехместной коляске. На концерт ехали также еще несколько юношей и девушек из Авонлеи. Должны были прибыть многочисленные слушатели из города, а после концерта исполнителей ожидал ужин.

— Ты действительно думаешь, что кисейное будет лучше всего? — спросила Аня с тревогой. — Мне кажется, что оно не такое красивое, как мое голубое в цветочек из муслина, и уж конечно не такое модное.

— Но оно тебе гораздо больше идет, — заявила Диана. — Оно такое мягкое, легкое и хорошо облегает фигуру. Муслин жесткий, и у тебя в нем такой вид, будто ты нарочно «вырядилась». А кисейное выглядит так, словно ты в нем и родилась.

Аня вздохнула и уступила. Диана благодаря замечательному вкусу начинала пользоваться репутацией знатока в вопросах одежды, и многие искали ее совета. Сама она в этот вечер выглядела прелестно в платье ярко-розового цвета — цвета, от которого Ане навсегда пришлось отказаться. Но Диана не принимала участия в концерте, а потому ее внешность имела гораздо меньше значения. Все ее старания были обращены на Аню, которая, как провозгласила Диана, должна была, к чести Авонлеи, быть одета и причесана с королевским вкусом.

— Вытяни эту оборку чуточку побольше… вот так; давай я завяжу пояс; теперь туфли. Я хочу заплести тебе две толстые косы, поднять их и перевязать посередине большими белыми бантами… нет, не выпускай этот локон на лоб… просто сделай мягкий пробор. Из причесок, какие ты делаешь, эта идет тебе больше всего, и миссис Аллан говорит, что с таким пробором ты выглядишь как мадонна. Эту маленькую розочку я приколю тебе над ухом. У меня на кусте была всего одна, и я берегла ее для тебя.

— Как ты думаешь, надеть мне на шею нитку жемчуга? — спросила Аня. — Мэтью привез ее мне из города на прошлой неделе. И я. знаю, ему было бы приятно увидеть, что я ее надела.

Диана выпятила губки, склонила свою черную головку набок с критическим видом и наконец высказалась в пользу жемчуга, который вследствие этого обвил стройную молочно-белую Анину шейку.

— Есть что-то стильное в тебе, Аня, — сказала Диана с независтливым восхищением. — У тебя такая чудесная посадка головы. Я думаю, это из-за твоей фигуры. Я просто коротышка. Я всегда этого боялась, но теперь знаю, что такой и останусь. Ничего не поделаешь, придется с этим смириться.

— Но зато у тебя такие ямочки, — сказала Аня, глядя на хорошенькое оживленное лицо, склонившееся над ней, и любовно улыбаясь. — Прелестные ямочки, как углубления в креме. Я оставила всякие надежды когда-нибудь обрести ямочки. Моя мечта о них никогда не сбудется, но так много моих желаний исполнилось, что я не должна роптать… Ну, теперь я готова?

— Вполне готова, — заявила Диана. В эту минуту на пороге появилась Марилла, все та же сухопарая фигура с еще более седыми волосами и не менее угловатая, чем прежде, но с гораздо более мягким выражением лица. — Заходите и посмотрите на нашу чтицу, Марилла. Ну, не прелесть ли?

Марилла не то фыркнула, не то что-то проворчала.

— Выглядит она прилично и скромно. Мне нравится, когда она так причесана. Но боюсь, она испортит все платье, пока будет ехать: вечером и пыль, и роса. Да и слишком тонкое оно для таких сырых ночей, как сейчас. Кисея — самая непрактичная ткань на свете, и я это сказала Мэтью, когда он собирался ее покупать. Но теперь бесполезно ему что-нибудь говорить. Было время, когда он принимал мои советы, но теперь он покупает вещи для Ани, невзирая ни на что, и торговцы в Кармоди знают, что могут всучить ему что угодно; стоит только сказать, что вещь красивая и модная, и Мэтью, не задумываясь, выложит за нее деньги… Не испачкай подол о колеса, Аня, и надень теплый жакет.

Затем Марилла отправилась вниз, с гордостью думая, как прелестно выглядит Аня, и жалея, что сама не может поехать на концерт, чтобы послушать, как будет декламировать ее девочка.

— Боюсь, и в самом деле слишком сыро для моего платья, — сказала Аня с беспокойством.

— Ничуточки, — отвечала Диана, поднимая штору. — Чудесный вечер, и не будет никакой росы. Смотри, какая луна.

— Я так рада, что мое окно выходит на восток, прямо на рассвет, — сказала Аня, подходя к Диане. — Чудесно, что каждое утро можно видеть, как солнце появляется из-за тех длинных холмов и сияет, разгораясь, через острые вершины елей. И каждое утро солнце бывает какое-то новое, и я чувствую, словно душа моя купается в этом разливе первого утреннего солнца. Ах, Диана, я так люблю эту комнатку! Даже не знаю, как я смогу обойтись без нее, когда со следующего месяца перееду жить в город.

— Не говори сегодня об отъезде, — взмолилась Диана. — Не хочу об этом думать! Я чувствую себя от этого такой несчастной, а сегодня мне хочется хорошо провести вечер. Что ты будешь декламировать? Ты очень волнуешься?

— Ничуть. Я так часто выступала перед публикой, что уже не испытываю никакого беспокойства. Я решила прочесть «Обет девушки». Это такое трогательное стихотворение. Лаура Спенсер собирается читать что-то смешное, но я предпочитаю заставлять людей плакать, а не смеяться.

— А что ты прочтешь на бис?

— Они и не подумают вызывать меня на бис, — усмехнулась Аня, которая в глубине души лелеяла надежду, что ее все-таки вызовут, и уже видела в мечтах, как она рассказывает об этом Мэтью на следующее утро за завтраком. — Ах, вот уже Билли и Джейн едут… Я слышу стук колес. Пойдем!

Билли Эндрюс настаивал, чтобы Аня непременно села рядом с ним на переднем сиденье, поэтому она с неохотой, но уступила его просьбе. Она гораздо охотнее села бы сзади вместе с девочками, где могла бы смеяться и болтать сколько душе угодно. С Билли же не могло быть и речи о том, чтобы смеяться или болтать. Это был рослый, полный, крепкий двадцатилетний парень с круглым невыразительным лицом и в высшей степени досадным отсутствием дара поддерживать беседу. Но он безмерно восхищался Аней, и его распирало от гордости при мысли о перспективе подкатить к гостинице, имея рядом с собой эту прелестную, стройную и прямую фигурку.

Аня, повернувшись боком, ухитрялась болтать с девочками, а порой из вежливости обращалась и к Билли, который усмехался или похохатывал, но ни разу не сумел вовремя придумать, что сказать в ответ. Но вопреки всему, Аня сумела получить удовольствие от поездки. Это был вечер, предназначенный для удовольствий. На дороге было полно экипажей, направлявшихся к гостинице, и повсюду раздавался и эхом повторялся серебристый, ясный смех. Когда они подъехали к гостинице, все здание сверкало огнями. Их встретили дамы из комитета по организации концерта, одна из которых забрала Аню в исполнительскую уборную, где было полно членов шарлоттаунского симфонического клуба; и среди них Аня вдруг почувствовала себя неуверенной, испуганной и провинциальной. Платье ее, которое в комнатке в мезонине казалось таким красивым и элегантным, теперь выглядело простеньким и заурядным — слишком простым и заурядным, думала она — среди всех этих шелков и кружев, которые блестели и шелестели вокруг нее. Что была ее нитка жемчуга в сравнении с бриллиантами красивой величавой дамы, стоявшей рядом с ней? И какой убогой должна была выглядеть ее единственная крошечная розочка рядом со всеми этими великолепными оранжерейными цветами, украшавшими платья других дам! Аня сняла шляпу и жакет и, чувствуя себя несчастной, отступила в уголок. Как ей хотелось оказаться снова в белой комнатке Зеленых Мезонинов!

Еще хуже пришлось ей на эстраде большого концертного зала гостиницы, где она оказалась вслед за этим. Электрические лампы слепили глаза, запах духов и шум зала одурманивали. Ей гораздо больше хотелось сидеть среди публики рядом с Дианой и Джейн, которые, похоже, чудесно проводили время. Она оказалась стиснутой между полной дамой в розовых шелках и высокой девицей в белом кружевном платье и с презрительной миной на лице. Полная дама время от времени поворачивала голову и разглядывала Аню в лорнет, так что та, задетая за живое этим критическим исследованием, каждый раз чуть не вскрикивала. Все это время девица в белых кружевах довольно громко беседовала с другой своей соседкой о сидящих в зале «деревенских увальнях» и «сельских красотках» и с выражением скуки на лице высказывала предположения о том, как будет «забавно» послушать выступления объявленных в программе местных талантов. Аня почувствовала, что будет ненавидеть эту девицу в кружевах до конца своих дней.

К несчастью для Ани, случилось так, что остановившаяся в эти дни в гостинице профессиональная чтица тоже согласилась выступать на концерте. Это была стройная темноглазая женщина в чудесном платье из блестящей серой ткани, словно вытканной из лунных лучей, с драгоценными камнями на шее и в волосах. У нее был изумительно гибкий голос и необыкновенная сила выражения; ее выступление привело публику в бурный восторг. Аня со сверкающими глазами, совершенно забыв на это время о себе и своих тревогах, слушала ее с восхищением. Но когда чтица кончила, Аня закрыла лицо руками. Нет, она никогда не сможет выступать после этого… никогда! Да как она могла думать, что умеет декламировать? Ах, если бы только оказаться снова в Зеленых Мезонинах!

И в этот неудачный момент было объявлено ее выступление. Сама не зная как, Аня (она не заметила, как удивленно вздрогнула и виновато взглянула на нее девица в белых кружевах; но даже если бы и заметила, то не поняла бы тонкого комплимента, косвенно выразившегося в этой реакции) поднялась и неуверенно вышла вперед. Она была так бледна, что Диана и Джейн, сидя на своих местах в зрительном зале, схватились за руки в порыве сочувствия.

В эту минуту Аня была жертвой всеподавляющего приступа сценического волнения. Хоть она и часто выступала перед публикой, никогда прежде ей не случалось оказаться лицом к лицу с такой аудиторией, как в этом зале, и это зрелище повергло ее в полную беспомощность. Все было таким необычным, таким ослепительным, таким обескураживающим — эти ряды дам в вечерних туалетах, это критическое выражение лиц, вся эта атмосфера богатства и культуры. Это было так не похоже на простые деревянные скамьи дискуссионного клуба, где было полно знакомых, сочувственных лиц друзей и соседей. Эти люди, думала она, будут безжалостно судить ее. Может быть, они, как и та девица в белых кружевах, только и желают, что позабавиться ее «деревенскими» стараниями. Она почувствовала себя безнадежно и беспомощно пристыженной и несчастной. Колени ее дрожали, сердце трепетало, ее охватила ужасная слабость; она не могла произнести ни слова. Еще минута — и она убежала бы со сцены, несмотря на все унижение, которое, как она чувствовала, стало бы после этого ее вечным уделом.

Но неожиданно, когда ее широко раскрытые испуганные глаза пробегали по лицам слушателей, она заметила в глубине зала Гилберта Блайта, чуть наклонившегося вперед с улыбкой на лице — улыбкой, которая показалась Ане одновременно торжествующей и язвительной. На самом деле ничего подобного не было: Гилберт улыбался просто от удовольствия, ему нравился концерт; особенно же приятное впечатление произвела на него стройная белая фигурка и одухотворенное лицо Ани на фоне зеленых пальм в кадках. Джози Пай, с которой он приехал на концерт, сидела рядом с ним, и ее лицо действительно выражало и торжество, и насмешку. Но Аня не видела Джози, да, впрочем, не обратила бы на нее внимания, если бы и увидела. Она глубоко вздохнула, гордо вскинула голову и ощутила прилив смелости и решимости, пронзивший ее словно электрический ток. Она не осрамится перед Гилбертом Блайтом… Она не позволит ему насмехаться над ней, никогда, никогда! Страх и неуверенность мгновенно исчезли. Она начала читать; ее чистый, приятный голос достигал самых дальних уголков зала, не дрожа и не прерываясь. Самообладание полностью вернулось к ней, а вследствие сильной реакции, наступившей после ужасного момента бессилия, она декламировала так, как никогда прежде. Когда она кончила, зал взорвался бурей искренних аплодисментов. Аня, отступив на свое место и покраснев от робости и восторга, почувствовала, как полная дама в розовых шелках энергично сжимает ее руку.

— Моя дорогая, вы читали чудесно, — зашептала она. — Я плакала, как дитя, честное слово. Ах, слышите, кричат «бис»… Они непременно хотят, чтобы вы читали еще!

— Ах, я не могу, — сказала Аня смущенно. — Но… я должна, а то Мэтью будет разочарован. Он говорил, что меня вызовут на бис.

— Нельзя разочаровать Мэтью, — сказала дама в розовом, смеясь.

Улыбающаяся, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, Аня легко и быстро вернулась на сцену и прочитала небольшой забавный монолог, окончательно покорив публику. Оставшийся вечер, был настоящим Аниным триумфом.

Когда концерт завершился, полная дама в розовом, оказавшаяся женой какого-то американского миллионера, взяла Аню под свое крыло и представила всем знакомым, каждый из которых был очень любезен с ней. И профессиональная чтица, миссис Эванс, тоже подошла и долго беседовала с ней. Она сказала, что у Ани очаровательный голос и что она очень хорошо «интерпретировала» прочитанные произведения. Даже девица в белых кружевах сказала ей какой-то невыразительный комплимент. Ужинали они в большой, красиво убранной столовой. Диана и Джейн также были приглашены к столу, так как они приехали с Аней, но Билли нигде не смогли найти, он скрылся в смертельном страхе перед такой честью. Однако девочки нашли его возле экипажа, когда ужин окончился и они весело выбежали на улицу, залитую спокойным белым сиянием луны. Аня глубоко вздохнула и взглянула в ясное небо над темными вершинами елей.

Ах, как хорошо было опять оказаться среди чистоты и молчания ночи! Каким великим, неподвижным, чудесным было все вокруг! Слышался тихий ропот моря, а вдали темнели утесы, словно мрачные великаны, охраняющие заколдованный берег.

— Великолепный был вечер, правда? — вздохнула Джейн, когда экипаж тронулся в обратный путь. — Как я хотела бы быть богатой американкой, чтобы проводить лето в роскошной гостинице, носить драгоценности и платья с большим вырезом, есть мороженое и салат с цыпленком каждый божий день. Не сомневаюсь, это было бы гораздо веселее, чем учить детей в школе. Аня, ты читала просто великолепно! Хотя сначала я боялась, что ты и вовсе не начнешь. Мне кажется, что ты читала лучше, чем миссис Эванс.

— Ах, нет, не говори так, Джейн, — живо возразила Аня. — Это просто глупо! Я не могла читать лучше, чем миссис Эванс, ты ведь знаешь, она профессиональная чтица, а я всего лишь школьница с некоторыми способностями. И я вполне удовлетворена, если слушатели сочли, что я хорошо декламировала.

— У меня есть комплимент для тебя, Аня, — отозвалась Диана. — По крайней мере, я думаю, это должен быть комплимент, судя по тону, каким была сказана эта фраза. Или отчасти комплимент. Там был один американец, он сидел позади нас… такой романтического вида мужчина, с черными как смоль волосами и глазами. Джози Пай говорит, что он знаменитый художник и что кузина ее матери в Бостоне замужем за одним из его одноклассников. Так вот, мы слышали, как он сказал — помнишь, Джейн? — «Кто эта девушка на эстраде с такими чудесными тициановскими волосами? Я с удовольствием написал бы ее портрет». Представляешь, Аня? Но что это значит — «тициановские волосы»?

— В переводе на обычный язык — просто рыжие, — засмеялась Аня. — Тициан был великим художником и очень любил рисовать рыжих женщин.

— Видели все эти бриллианты, которые носят эти дамы? — вздохнула Джейн. — Они прямо-таки ослепляют! А вам хотелось бы быть богатыми, девочки?

— Мы и так богаты, — сказала Аня решительно. — Нам шестнадцать лет, и впереди целая жизнь, мы счастливы, как королевы, и у всех нас более или менее богатое воображение. Посмотрите только на море, девочки! Само серебро, и тени, и фантастические образы… Мы не могли бы лучше насладиться его прелестью, если бы даже имели миллионы долларов и бриллиантовые ожерелья. И сами вы не поменялись бы местами ни с одной из этих дам, если бы даже могли. Хотелось бы вам быть этой девицей в белых кружевах и всю жизнь ходить с таким кислым выражением, как будто вы родились, только чтобы задирать нос и презирать целый свет? Или этой дамой в розовом, которая, конечно, и добрая, и милая, но такая низенькая и толстая, что у нее совсем нет фигуры? Или даже миссис Эванс с таким печальным-печальным выражением глаз? Она, должно быть, иногда ужасно несчастна, раз у нее такой взгляд. Ты сама знаешь, Джейн, что не поменялась бы местами ни с одной из них!

— Ну… не знаю… — сказала Джейн неуверенно. — Я думаю, что бриллианты могут неплохо утешить человека.

— Нет, я не хочу быть никем, кроме себя самой, даже если на всю жизнь останусь без бриллиантового утешения, — объявила Аня. — Я вполне довольна тем, что я — Аня из Зеленых Мезонинов со своей ниткой жемчуга. Я знаю, что Мэтью дал мне вместе с ней столько любви, сколько никогда не получала ее милость, дама в розовых шелках со своими бриллиантами.

Глава 34
Семинаристка

Следующие три недели в Зеленых Мезонинах кипела работа: Аня готовилась к отъезду в семинарию, и нужно было многое обсудить и устроить, многое сшить и собрать. Анин гардероб был красивым и разнообразным, об этом позаботился Мэтью, и на этот раз Марилла не высказывала никаких возражений, что бы он ни покупал. Более того… Однажды вечером она поднялась в комнатку в мезонине, держа в руках отрез тонкого бледно-зеленого материала.

— Аня, вот, это на легкое нарядное платье. Конечно, я не считаю, что оно так уж необходимо: у тебя полно красивых платьев; но я подумала, что, может быть, тебе хотелось бы иметь что-нибудь особенно нарядное, на случай если тебя в городе куда-нибудь пригласят, на вечеринку или что-нибудь в этом роде. Я слышала, что Джейн, Руби и Джози сшили «вечерние платья», как они выражаются, и я не хочу, чтобы ты от них отставала. На прошлой неделе я попросила миссис Аллан съездить со мной в город, чтобы помочь мне выбрать ткань, а шить отдадим Эмили Джиллис. У Эмили неплохой вкус, и в шитье с ней никто не сравнится.

— Ах, Марилла, ткань — просто прелесть! — воскликнула Аня. — Я так вам благодарна! Вы так добры ко мне, что от этого мне с каждым днем все труднее оторваться от дома.

Зеленое платье было сшито с таким количеством складочек, оборочек и сборочек, какое только позволял неплохой вкус Эмили. Однажды вечером, желая доставить удовольствие Мэтью и Марилле, Аня надела его и продекламировала перед ними в кухне «Обет девушки». Глядя на прелестное оживленное лицо и грациозные движения Ани, Марилла в мыслях вернулась к тому вечеру, когда Аня впервые приехала в Зеленые Мезонины, и в памяти живо возник образ странного, испуганного ребенка в нелепом и тесном желтовато-коричневом платье из грубой ткани, с горьким разочарованием в глазах, полных слез. От этих воспоминаний у самой Мариллы слезы навернулись на глаза.

— Каково! Моя декламация заставила вас плакать, Марилла, — сказала Аня весело, склоняясь над Мариллой, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на ее щеке. — Вот это можно назвать подлинным триумфом!

— Нет, я плакала не над тем, что ты читала, — сказала Марилла, которая сочла бы ниже своего достоинства поддаться такой слабости из-за какой-то «поэтической чепухи». — Я не могла не вспомнить, какой маленькой девочкой ты была, Аня. И мне захотелось, чтобы ты навсегда осталась маленькой девочкой, пусть даже со всеми твоими чудачествами. Теперь ты выросла и уезжаешь… Ты кажешься такой высокой и элегантной и такой… такой… совершенно другой в этом платье, как будто ты совсем не из Авонлеи… и мне от этого всего так грустно.

— Марилла! — Аня присела у колен Мариллы на краешек ее полосатого платья, обеими руками взяла ее морщинистое лицо и серьезно и нежно взглянула ей в глаза. — Я ничуть не изменилась… ничуть. Я только, как дерево, выросла и раскинула ветви. Мое настоящее Я… здесь, в глубине… осталось тем же самым. И таким и останется, куда бы я ни поехала и как бы сильно ни изменилась внешне; в душе я всегда буду вашей маленькой Аней, которая будет с каждым днем все глубже и сильнее любить вас, и Мэтью, и дорогие Зеленые Мезонины.

Аня прижалась своей свежей, юной щекой к морщинистой щеке Мариллы и протянула руку, чтобы погладить по плечу сидевшего рядом Мэтью. Многое бы дала Марилла в эту минуту, чтобы иметь Анину способность изливать чувства в словах; но натура и привычка решили иначе — и она могла только обнять крепче свою девочку и нежно прижать ее к сердцу, желая, чтобы никогда не пришлось отпускать ее от себя.

Мэтью, с подозрительной влагой в глазах, встал и направился к двери. Там под звездами голубого летнего вечера он, взволнованный, прошел через двор к воротам и остановился под высокими тополями.

— Ну, думаю, мы ее не испортили, — бормотал он с гордостью. — Похоже, хоть я и вмешивался иногда, это не повредило. Она умная и хорошенькая, и к тому же добран и любящая, и это-то лучше всего. Она стала для нас настоящим благословением, и не было счастливее ошибки, чем та, что сделала тогда миссис Спенсер… если это была ошибка… Не верю, что это была ошибка. Это было Провидение, потому что Всемогущий видел, что она нам нужна.

Наконец, наступил день Аниного отъезда. Чудесным сентябрьским утром они с Мэтью отправились в путь после слезного прощания с Дианой и сухого, делового — во всяком случае со стороны Мариллы — с Мариллой. Но когда Аня уехала, Диана осушила слезы и уехала со своими кузенами из Кармоди на пикник в Уайт Сендс, где ухитрилась совсем неплохо провести день; в то время как Марилла с отчаянной энергией принялась за совсем ненужную работу и занималась ею весь день, стараясь заглушить в себе самую горькую душевную боль — боль, которая жжет и гложет и которую не смоют легкие и быстрые слезы. Но ночью, когда Марилла легла спать с тяжким и болезненным сознанием, что маленькую комнатку в мезонине уже не согревает присутствие яркой юной жизни и не оживляет ровное спокойное дыхание, она зарылась лицом в подушку и так горько зарыдала о своей девочке, что потом, когда достаточно успокоилась, сама ужаснулась этому, подумав, как, должно быть, нехорошо так «расстраиваться» из-за одного грешного человеческого существа.

Аня и остальные авонлейские ученики приехали в город как раз вовремя, чтобы успеть к началу занятий в семинарии. Первый день прошел довольно приятно в водовороте новых впечатлений: встречи с новыми учениками, первое знакомство с преподавателями, распределение по классам. По совету мисс Стейси Аня намеревалась начать сразу со второго курса; Гилберт Блайт принял такое же решение. Это означало получить учительскую лицензию первой категории за один год учебы вместо двух, но вместе с тем требовало и гораздо более упорной работы. Джейн, Руби, Джози, Чарли и Муди Спурджен, не волнуемые высшими амбициями, решили удовольствоваться лицензией второй категории. Аня ощутила острую боль одиночества, когда оказалась в зале среди пятидесяти других студентов, ни одного из которых не знала, за исключением высокого темноволосого юноши, сидевшего поодаль от нее. Но это знакомство в том виде, в каком оно существовало, немногим могло ей помочь, как подумала она с пессимизмом. Но, несмотря на это, она, вне всякого сомнения, была довольна, что они с Гилбертом оказались в одном классе. Можно было продолжить старое соперничество, и Аня едва ли знала бы, что ей делать, если бы этот стимул к труду исчез. «Мне очень бы этого не хватало, — подумала она. — Гилберт, кажется, настроен ужасно решительно. Я думаю, он намерен добиться медали. Какой у него замечательный подбородок! Я никогда прежде не обращала внимания. Вот было бы хорошо, если бы Джейн и Руби были со мной в одном классе. Надеюсь, все же я не буду чувствовать себя как кошка на чужом чердаке, когда начну знакомиться с другими. Интересно, которая из этих девочек станет моей подругой? Попробую угадать! Конечно, я обещала Диане, что ни одна, даже самая милая, девочка в семинарии никогда не станет мне так дорога, как она; но я вполне могу одарить других привязанностью второго сорта. Мне нравится эта девочка с карими глазами в темно-красном платье. Она очень бойкая, как кажется. И такая румяная! Потом вот эта — бледная, беленькая, которая смотрит в окно. У нее прелестные волосы. И похоже, что она мечтательница. Я хотела бы познакомиться с обеими… близко познакомиться… так близко, чтобы ходить с ними, обнявшись за талию, и называть их уменьшительными именами. Но пока я не знаю их, а они меня, и кажется, не особенно хотят со мной познакомиться. Ах, как мне одиноко!»

Еще более одиноко и тоскливо стало Ане, в сумерки она оказалась в своей спальне. В пансионе, где ей пришлось жить, не было других девочек из семинарии; у всех у них были родственники в городе, которые могли сжалиться над ними. Мисс Джозефина Барри охотно поселила бы Аню у себя, но Бичвуд был так далеко от семинарии, что об этом не могло быть и речи; поэтому мисс Барри отыскала пансион, который, как она заверила Мэтью и Мариллу, был самым подходящим местом для Ани.

— Дама, которая его содержит, — обедневшая вдова британского офицера, — объяснила мисс Барри, — и она очень внимательно подходит к выбору жильцов для своего пансиона. Под ее крышей Ане не грозит оказаться в неподходящем обществе. Питание хорошее, да и дом близко к семинарии, в тихом квартале.

Все это могло быть сущей правдой и таковой оказалось в действительности, но это ничуть не помогло Ане, когда ею овладел первый мучительный приступ тоски по дому. Она уныло оглядела свою тесную маленькую комнатку, оклеенную блеклыми обоями, без единой картинки, с узкой железной кроватью и пустым книжным шкафом. И ужасная тоска стиснула ей горло, когда она вспомнила о своей белой комнатке в Зеленых Мезонинах, где у нее было приятное сознание, что за стеной — спокойная и величавая зелень сада, сладкий запах душистого горошка, лунный свет, озаряющий сад, ручей у подножия холма, кроны сосен, покачиваемые ночным ветерком, огромное усыпанное звездами небо и огонек из окна Дианы, пробирающийся в просветах между деревьями. Здесь ничего этого не было. Аня знала, что за окном — мощеная улица, а над ней сеть телефонных проводов, заслоняющих небо, звук чужих шагов по тротуару и тысячи огней, падающих на незнакомые лица. Она знала, что сейчас заплачет, и пыталась с этим бороться.

«Я не заплачу. Это глупо… и малодушно… Вот уже третья слеза упала мне на нос. И еще набегают! Нужно подумать о чем-нибудь смешном, чтобы их остановить. Но нет ничего смешного, что не было бы связано с Авонлеей, а от этого только хуже… четыре… пять… Я поеду домой в следующую пятницу, но кажется, что это будет через сто лет. Ах, Мэтью скоро уже вернется с поля… и Марилла стоит у ворот, высматривает его на дорожке… шесть… семь… восемь, ах, бесполезно считать! Они уже текут ручьем. Я не могу бодриться… я не хочу бодриться. Уж лучше выплакаться!»

За этим несомненно последовал бы поток слез, если бы в этот момент не появилась Джози Пай. От радости, что видит знакомое лицо, Аня забыла, что между ней и Джози никогда не было особой любви. Как часть авонлейской жизни даже Джози Пай была желанной гостьей.

— Я так рада, что ты зашла, — сказала Аня искренне.

— Ревела! — заметила Джози с раздражающей жалостью. — Наверное, тоскуешь по своим… У некоторых очень мало самообладания в этом отношении. Но уж я-то, могу тебя заверить, не собираюсь скучать по дому. В городе гораздо веселее, чем в этой захолустной старой Авонлее. Удивляюсь, как я вообще могла там так долго выдержать. Тебе нельзя плакать, Аня! Будешь плохо выглядеть: и нос и глаза сделаются красными, и тогда ты уже вся окажешься красной… Я потрясающе провела сегодня время в семинарии. Наш преподаватель французского — просто душка. У него та-а-кие усы!.. У тебя нет чего-нибудь перекусить? Я буквально умираю с голоду. О, воображаю, каким количеством сладких пирожков тебя снабдила Марилла! Именно поэтому я и зашла. Иначе я пошла бы в парк с Фрэнком Стокли послушать оркестр. Он живет в одном пансионе со мной, и он парень что надо. Он сегодня заметил тебя в семинарии и спросил, кто эта рыженькая. Я сказала ему, что ты сирота, и тебя взяли на воспитание Касберты, и никто ничего не знает, кем ты там была до этого.

Аня уже спрашивала себя, не были ли одиночество и слезы приятнее, чем общество Джози Пай, когда появились Джейн и Руби. Обе с гордостью прикололи к своим жакетам ленточки с цветами семинарии — алым и фиолетовым. Так как Джози «не разговаривала» с Джейн в этот период, ей пришлось умолкнуть, и это сделало ее сравнительно безвредной.

— Ну, — сказала Джейн со вздохом, — у меня такое чувство, будто я прожила уже несколько месяцев с этого утра. Я должна бы сейчас сидеть дома и зубрить своего Вергилия…[16] этот противный старик профессор задал нам уже к следующему уроку выучить двадцать строк. Но я просто не могу сесть за уроки в этот вечер. Аня, мне кажется, я вижу следы слез. Если ты плакала, прошу, признайся откровенно. Это поможет мне вернуть самоуважение, потому что я тоже заливалась слезами, пока не пришла Руби. Не так неприятно оказаться глупышкой, если кто-то другой ничуть не лучше. Пирожок! Дай кусочек. Спасибо. Пахнет Авонлеей!

Руби, заметив на столе учебную программу семинарии, пожелала узнать, будет ли Аня стремиться к золотой медали.

Аня покраснела и призналась, что думает об этом.

— Да, кстати, — вставила Джози, — семинария все-таки получает в этом году одну стипендию Авери… Сегодня стало известно. Мне сказал Фрэнк Стокли… его дядя один из членов правления — слышали, наверное? Завтра об этом объявят в семинарии.

Стипендия Авери! Аня почувствовала, что сердце забилось сильнее; горизонты ее честолюбивых желаний раздвинулись, словно по волшебству. Прежде чем Джози объявила об этой новости, пределом Аниных желаний было получить в конце года учительскую лицензию первой категории и, быть может, золотую медаль. Но теперь, не успели еще отзвучать слова Джози, Аня в одно мгновение представила, как добивается стипендии Авери, поступает на гуманитарное отделение Редмондского университета и в торжественной обстановке, одетая в мантию и академическую шапочку, получает диплом бакалавра. Стипендию Авери присуждали за курс английского языка и литературы, а Аня чувствовала, что здесь под ногами у нее будет твердая почва.

Авери, богатый промышленник из Нью-Брансуика, умирая, завещал часть своего состояния на предоставление большого числа стипендий, которые должны были распределяться между средними школами и семинариями приморских провинций. Было немало сомнений, предоставят ли такую стипендию семинарии в Шарлоттауне, но в конце концов решение оказалось благоприятным, и в конце года выпускник, показавший наилучшие результаты по английскому языку и литературе, должен был получить стипендию, составлявшую двести пятьдесят долларов ежегодно в течение четырех лет обучения в Редмондском университете. Неудивительно, что в эту ночь Аня пошла спать с пылающими щеками.

«Я добьюсь этой стипендии, если это зависит от упорной работы, — решила она. — Как будет горд Мэтью, если я стану бакалавром гуманитарных наук! Ах, это восхитительно — иметь такие высокие цели! Я так рада, что у меня их много! И кажется, что им никогда не будет конца — и это самое замечательное. Как только достигаешь одной заветной цели, уже видишь другую, которая стоит еще выше и сверкает еще ярче. Именно это и делает жизнь такой интересной».

Глава 35
Зима в семинарии

Анина тоска по Авонлее прошла, чему во многом способствовало то, что каждую субботу и воскресенье она проводила дома. Пока еще держалась мягкая погода, все семинаристы, чьи семьи жили в Авонлее, каждую пятницу вечером отправлялись в Кармоди по новой железнодорожной ветке. Диана и еще несколько человек из авонлейской молодежи обычно встречали их на станции, и все вместе веселой гурьбой они пешком шли в Авонлею. Аня считала эту еженедельную вечернюю прогулку на чудесном бодрящем воздухе по дороге, ведущей через окрашенные осенью холмы к приветливо мигающим вдали огонькам Авонлеи, самым приятным и дорогим событием каждой недели.

Гилберт Блайт почти всегда сопровождал Руби Джиллис и нес ее сумку. Руби превратилась в очень красивую девушку, считавшую себя совершенно взрослой, какой она, впрочем, и была на самом деле. Она носила такие длинные юбки, какие только позволяла ей мать, и в городе делала высокую прическу, хотя, возвращаясь домой, все же была вынуждена заплетать косы. У нее были большие ярко-голубые глаза, яркий румянец и эффектная фигура с округлыми формами. Она много смеялась, была веселой и добродушной и всей душой предавалась радостям жизни.

— Никак не думала, что она из тех девушек, какие могут нравиться Гилберту, — шепнула Джейн Ане. Аня была того же мнения, но не сказала бы этого вслух даже ценой стипендии Авери. Она не могла не думать о том, как было бы приятно иметь такого друга, как Гилберт, с которым можно было бы шутить и болтать, обмениваться мыслями о прочитанных книжках, об учебе, о намеченных в жизни целях. У Гилберта были эти цели, она хорошо знала об этом. А Руби Джиллис не казалась тем человеком, с которым можно серьезно и с пользой обсуждать такие вопросы.

В Аниных мыслях о Гилберте не было никакой глупой сентиментальности. Думая о мальчиках, если она вообще о них думала, она видела в них только возможных хороших товарищей. Если бы они с Гилбертом были друзьями, ее ничуть не волновало бы, сколько еще друзей есть у него или кого он провожает домой. Она обладала особым даром привлекать к себе других, и подружек у нее было множество, но вместе с тем она смутно сознавала, что мужская дружба может также принести пользу, позволив ощутить всю полноту чувства товарищества, и сформировать более широкий взгляд на мир путем сравнения суждений и мнений. Не то чтобы Аня могла так ясно сформулировать свои чувства; она просто думала, что, если бы Гилберт когда-нибудь прошел вместе с ней со станции по широким полям и поросшим папоротниками тропинкам, они могли бы о многом весело и интересно поговорить: о новом мире, открывавшемся перед ними, о надеждах на будущее, о мечтах. Гилберт был умным юношей, со своим собственным взглядом на мир и решимостью получить от жизни то, что есть в ней наилучшего, и отдать ей взамен лучшую часть своего существа. Руби Джиллис признавалась Джейн Эндрюс, что не понимает и половины всех речей Гилберта Блайта. Он говорит совсем как Аня Ширли, когда у нее такой глубокомысленный вид, сама же она, Руби, не видит ничего приятного в том, чтобы думать о книжках и прочем в том же роде, если никто не заставляет. С Фрэнком Стокли гораздо веселее и интереснее, но зато он не такой красивый, как Гилберт, и она, право же, не может решить, кто из них ей больше нравится!

Тем временем в семинарии вокруг Ани постепенно сложился маленький кружок друзей, вдумчивых, с богатым воображением, честолюбивых, как она сама. С «румяной» Стеллой Мэйнард и «мечтательницей» Присиллой Грант она скоро близко познакомилась и подружилась, обнаружив, что бледная, с одухотворенным лицом Присилла обладает неисчерпаемой склонностью к шуткам, озорству и веселью, а живая, черноглазая Стелла лелеет в душе печальные мечты и фантазии, столь же эфирные и радужные, как Анины собственные.

После рождественских каникул семинаристы из Авонлеи перестали ездить домой по пятницам и серьезно взялись за работу. К этому времени все семинаристы уже тяготели к своему собственному, вполне определенному положению в студенческих рядах, а возникшие среди них группы обрели отчетливые и закрепившиеся особенности. Определенные факты стали единодушно признаны и приняты, так, например, все были согласны, что число оспаривающих золотую медаль сократилось до трех человек — Гилберта Блайта, Ани Ширли и Льюиса Уилсона; что же до стипендии Авери, здесь было больше сомнений, и возможных победителей насчитывалось шестеро. Бронзовая медаль по математике считалась фактически завоеванной смешным, толстым и маленьким деревенским юношей с выпуклым лбом и в залатанном пальто.

Руби Джиллис считалась в тот год самой красивой девушкой в семинарии. Среди студенток второго курса пальма первенства за красоту была отдана Стелле Мэйнард, при незначительном, но весьма критически настроенном меньшинстве, склонявшемся в пользу Ани Ширли. Этель Марр отличалась, как было признано всеми компетентными судьями, самой элегантной и модной прической, а Джейн Эндрюс, скромная, трудолюбивая, добросовестная Джейн, стяжала лавры в сфере домоводства. Даже Джози Пай добилась определенного превосходства в качестве самой злой на язык семинаристки. Так что можно было явно констатировать, что бывшие ученики мисс Стейси отличились и на более широкой арене академической жизни.

Аня трудилась усердно и систематично. Ее соперничество с Гилбертом было таким же напряженным, как в свое время в авонлейской школе, хотя на курсе об этом не было известно. Однако оно во многом утратило прежнюю ожесточенность. Теперь Аня больше не желала победить только ради того, чтобы нанести поражение Гилберту; скорее, она стремилась к этому ради гордого сознания честно одержанной победы над достойным противником. Победа стоила того, чтобы к ней стремиться, но теперь Аня уже не считала, что в случае поражения жизнь окажется невыносимой.

Несмотря на учебу, семинаристы находили время и возможности для развлечений. Много свободных часов Аня провела в Бичвуде, где по воскресеньям обычно обедала и ходила в церковь с мисс Барри. Последняя, как сама признавала, старела, но ее черные глаза не потускнели и на язык она осталась все так же остра. Впрочем, она никогда не оттачивала его об Аню, которая продолжала оставаться любимицей придирчивой старой дамы.

— Эта девочка Аня становится все лучше с каждым днем, — говорила она. — Я устаю от других девочек, они все так раздражающе и нескончаемо однообразны. А у Ани столько же красок, сколько цветов в радуге, и каждая из них кажется самой красивой, пока ею любуешься. Не думаю, что Аня такая же забавная, как в детстве, но ее невозможно не любить, а мне нравятся те, кого невозможно не любить. Это избавляет от множества хлопот в попытке заставить себя любить их.

А потом, прежде чем кто-либо это осознал, пришла весна. Там в деревне, в Авонлее, из-под сухих трав, все еще покрытых снегом, выглянули розовые перелески, а леса и долины окутала зеленая дымка молодой листвы. Но в Шарлоттауне усталые семинаристы думали и говорили только об экзаменах.

— Мне даже не верится, что учебный год почти кончился, — сказала Аня. — Прошлой осенью казалось, что еще много времени впереди — целая зима учебы. И вот на следующей неделе уже экзамены. Знаете, девочки, иногда мне кажется, что эти экзамены для меня самое главное в жизни, но, когда я смотрю на набухшие почки каштанов и легкую голубую дымку в конце каждой улицы, экзамены не кажутся мне такими уж важными.

Джейн, Руби и Джози, забежавшие на минутку к Ане, не разделяли ее взглядов. Для них приближающиеся экзамены неизменно оставались самым важным… гораздо важнее, чем почки на каштанах или майская дымка. Хорошо было рассуждать Ане, которая могла быть уверена, что уж лицензию-то она получит обязательно! Она могла позволить себе порой умалять значение экзаменов. Но когда от удачи зависит все ваше будущее — как искренне думали девочки, не совсем уверенные в своих знаниях, — вы не можете смотреть на этот вопрос философски.

— Я похудела на семь фунтов за последние две недели, — вздохнула Джейн. — И бесполезно говорить: «Не волнуйся!» Я даже хочу волноваться, это отчасти помогает… Когда волнуешься, кажется, что что-то делаешь. Было бы ужасно не получить лицензию, после того как всю зиму проучилась в семинарии и ввела родителей в такие расходы.

— Ну, мне-то все равно, — заметила Джози. — Если не получу лицензию в этом году, буду ходить в семинарию еще год. Мой отец может себе позволить учить меня и дальше. Аня, Фрэнк Стокли слышал, как профессор Тремен сказал, что Гилберт Блайт наверняка получит медаль и что стипендии Авери, скорее всего, добьется Эмили Клэй.

— Это может огорчить меня завтра, Джози, — засмеялась Аня. — Но сейчас я, честное слово, чувствую, что, пока фиалки цветут в долине у Зеленых Мезонинов, а маленькие папоротники поднимают головки вдоль Тропинки Влюбленных, для меня мало разницы, получу я стипендию Авери или нет. Я старалась изо всех сил и начинаю понимать, что означает выражение «радость борьбы». Самое прекрасное — бороться и победить, но немногим хуже — бороться и проиграть в благородной борьбе… Девочки, не говорите об экзаменах! Взгляните на этот свод бледно-зеленого неба над домами и вообразите, как оно, должно быть, чудесно выглядит над темно-пурпурными буковыми лесами за Авонлеей!

— Что ты наденешь на вручение дипломов, Джейн? — спросила Руби, глядя на дело с практической точки зрения.

Джейн и Джози одновременно поспешили с ответом, беседу отнесло и затянуло в водоворот моды. Но Аня, оперев локти о подоконник и прислонившись щекой к сцепленным кистям рук, с глазами полными мечты, не слушая разговора подружек, смотрела поверх городских крыш и шпилей в величественный свод закатного неба и сплетала свои мечты о будущем из золотой пряжи оптимизма юности. Все дали принадлежали ей вместе со всеми манящими радужными перспективами предстоящих лет — и каждый год вплетал еще одну заманчивую розу в неувядаемый венок.

Глава 36
Слава и мечты

В то утро, когда на доске объявлений в семинарии должны были вывесить окончательные результаты экзаменов, Аня и Джейн шагали рядом по улице. Джейн счастливо улыбалась; экзамены были позади, и у нее была приятная уверенность, что она сдала и получит лицензию; никакие иные соображения ее не волновали; у нее не было высших амбиций, а потому она и не была подвержена сопутствующему им беспокойству. Ибо мы платим за все, чего добиваемся и что получаем в этом мире; и хотя амбиции вполне заслуживают того, чтобы их иметь, удовлетворение их обходится недешево и платить за них приходится трудом, самоотречением, а порой тревогой и унынием. Аня была бледной и молчаливой; через десять минут она будет знать, кто получил медаль, а кто — стипендию Авери. За пределами этих десяти минут, как ей казалось, не было ничего, что заслуживало бы названия Времени.

— Как бы то ни было, одну из наград ты конечно же получишь, — сказала Джейн, которая не могла вообразить, как академическое правление могло бы оказаться настолько несправедливым, чтобы принять иное решение.

— Я уже не надеюсь на стипендию, — сказала Аня. — Все твердят, что ее получит Эмили Клэй, Я не хочу подходить к доске объявлений и разглядывать список у всех на виду. У меня не хватает силы духа. Я пойду прямо в женскую раздевалку. Ты прочитай объявления, Джейн, а потом придешь и мне скажешь. И я умоляю тебя во имя нашей давней дружбы, постарайся как можно скорее. Если я потерпела неудачу, прямо так и скажи, не старайся смягчить удар; и что бы ни случилось, не утешай меня. Обещай мне это, Джейн.

Джейн торжественно пообещала; но, как оказалось, в таком обещании не было нужды. Поднявшись по ступеням и войдя в семинарию, они увидели, что зал был полон мальчиков, которые качали Гилберта Блайта и вопили во весь голос:

— Ура! Блайт — медалист!

На мгновение Аня ощутила острую боль поражения и разочарования. Итак, она проиграла. Победил Гилберт! Да… Мэтью расстроится… он был так уверен в ее успехе.

И вдруг!

Кто-то закричал:

— Троекратное ура в честь мисс Ширли, стипендиатки Авери!

— Ах, Аня! — задыхаясь от волнения, воскликнула Джейн, когда они добрались до женской раздевалки среди громогласных приветственных криков. — Ах, Аня, я так тобой горжусь! Замечательно!

Затем их окружили девочки, и Аня оказалась в центре веселой группы поздравляющих. Ее похлопывали по плечу, ей пожимали руки, ее тянули, толкали и обнимали, и среди всего этого она успела шепнуть Джейн:

— Ах, как будут рады Мэтью и Марилла! Я должна сейчас же написать домой.

Вручение дипломов и наград стало следующим важным событием. Проходило оно в большом актовом зале семинарии. Здесь произносили речи, читали лучшие работы, пели песни, вручали дипломы, призы, медали. Были в зале и Мэтью с Мариллой, которые слышали и видели лишь одну выпускницу на сцене — высокую девушку в бледно-зеленом платье, с чуть раскрасневшимися щеками и сияющими, как звезды, глазами, которая прочитала лучшее сочинение. В публике на нее указывали и шептали, что это она получила стипендию Авери.

— Признайся, Марилла, ты рада, что мы оставили ее у себя? — шепнул Мэтью, когда Аня кончила читать свое сочинение. Это были первые его слова с того момента, как он вошел в зал.

— Да я уже не первый раз этому рада, — отвечала Марилла. — Как ты любишь напоминать о чужих ошибках, Мэтью!

Мисс Барри, сидевшая позади них, наклонилась вперед и коснулась зонтиком плеча Мариллы.

— Вы гордитесь девочкой Аней? Я очень горжусь! — сказала она.

В тот же вечер Аня вернулась в Авонлею вместе с Мэтью и Мариллой. Она не была дома с апреля и чувствовала, что не может ждать больше ни дня. Яблони стояли в цвету, и весь мир был свежим и юным. Диана ожидала ее в Зеленых Мезонинах. В своей белой комнатке, где Марилла поставила на подоконник цветущую комнатную розу, Аня оглянулась вокруг и вздохнула со счастливым чувством:

— Ах, Диана, так хорошо снова быть дома! Так мило увидеть эти островерхие ели на фоне розового неба… и белый сад, и старую Снежную Королеву! Как чудесно пахнет мятой! И эта чайная роза… ах, это и песня, и надежда, и молитва — все вместе, И как хорошо снова быть с тобой, Диана!

— Я думала, ты предпочитаешь Стеллу Мэйнард, — сказала Диана с упреком. — Мне Джози Пай говорила. Джози сказала, что ты по ней с ума сходила.

Аня засмеялась и бросила в Диану увядшим ландышем из своего букетика.

— Стелла Мэйнард — самая милая девочка на свете, кроме одной, и эта одна — ты, Диана, — сказала она. — Я люблю тебя еще сильнее, чем прежде… и мне так много нужно тебе рассказать! Но в эту минуту мне кажется, что и так уже счастье — сидеть здесь и просто смотреть на тебя. Я устала… устала, мне кажется, от учебы и своих честолюбивых желаний. Я хочу завтра провести, по меньшей мере, два часа, лежа в саду на траве и совершенно ни о чем не думая.

— Какого успеха ты добилась, Аня! Я думаю, что ты не станешь работать в школе теперь, когда получила стипендию Авери?

— Конечно. В сентябре я собираюсь в Редмонд. Просто чудо, правда? К тому времени после трех великолепных месяцев золотой свободы у меня будет наготове совершенно новый запас амбиций… Джейн и Руби станут учительницами. Разве не замечательно, что все мы успешно кончили, даже Муди Спурджен и Джози?

— Попечительский совет в Ньюбридже уже предложил Джейн место в их школе, — сказала Диана. — Гилберт Блайт тоже собирается преподавать. У него нет другого выхода. Отец не в состоянии оплатить его учебу в университете в следующем году, так что Гилберту придется самому заработать на учебу. Я думаю, его возьмут учителем в нашу школу, если мисс Эймс решит уйти.

У Ани возникло чувство легкого разочарования. Она не знала о затруднениях Гилберта и предполагала, что он тоже собирается в Редмондский университет. Что же будет она делать без этого вдохновляющего соперничества? Не окажется ли учеба, пусть даже в колледже с совместным обучением и с перспективой получения степени бакалавра, довольно скучной и однообразной без ее привычного друга-врага?

На следующее утро за завтраком Аню неожиданно поразило, что Мэтью не очень хорошо выглядит, С прошлого года он заметно поседел.

— Марилла, — спросила Аня нерешительно, когда он вышел, — Мэтью здоров?

— Нет, — ответила Марилла озабоченно. — У него было несколько тяжелых сердечных приступов этой весной, а он не желает себя ничуточки поберечь. Я очень за него волновалась, но сейчас ему лучше, и к тому же мы наняли хорошего батрака, так что, я надеюсь, Мэтью отдохнет и поправится. Может быть, дело пойдет лучше теперь, когда ты дома. Ты всегда умела поддержать в нем бодрость.

Аня перегнулась через стол и взяла лицо Мариллы в свои ладони:

— Вы тоже выглядите не так хорошо, как мне хотелось бы, Марилла. Вы кажетесь такой усталой! Боюсь, вы слишком много работаете. Теперь, когда я дома, вы должны отдохнуть. Только один сегодняшний день я хочу потратить на то, чтобы посетить все дорогие старые уголки и пробудить в себе прежние чувства и мечты, а потом будет ваш черед лениться, а я возьмусь за работу.

Марилла с любовью улыбнулась своей девочке:

— Это не из-за работы… это моя голова виновата. У меня теперь так часто головные боли… вот здесь — за глазами. Доктор Спенсер не раз менял мне стекла в очках, но они мне совсем не помогают. В конце июня к нам на остров приезжает какой-то известный окулист, и доктор настаивает, чтобы я к нему обратилась. Думаю, что так и придется поступить. Я теперь не могу ни читать, ни шить нормально… Ну, Аня, должна я сказать, отлично ты себя показала в семинарии! Получить лицензию первой категории за один год, да еще и стипендию Авери! Конечно, миссис Линд говорит, что после каждого успеха приходит неудача; к тому же она вообще не признает высшего образования для женщин. Она говорит, что образование уводит женщин в сторону от их подлинного призвания. Но я этому ничуть не верю. Да, заговорила вот о Рейчел и вспомнила… Ты слышала в последнее время что-нибудь о банке Эбби, Аня?

— Я слышала, что он ненадежен, — ответила Аня. — А что?

— Об этом и Рейчел говорила. Она заходила к нам на прошлой неделе и сказала, что об этом поговаривают. Мэтью очень встревожился. Все наши сбережения в этом банке… до единого пенни. Я сначала хотела, чтобы Мэтью положил их в сберегательный банк, но старый мистер Эбби был добрым другом нашего отца, и отец всегда держал деньги в его банке. Мэтью говорил, что любому банку, во главе которого стоит мистер Эбби, можно спокойно довериться.

— Мне кажется, он уже много лет возглавляет банк только формально, — сказала Аня. — Он очень стар. А всеми делами заправляют его племянники.

— Ну и вот, когда Рейчел нам сказала об этом, я захотела, чтобы Мэтью сразу забрал наш вклад, и он обещал подумать. Но вчера мистер Рассел заверил его, что с банком все в порядке.

Аня провела на лоне природы чудесный день, который навсегда остался в ее памяти. Он был таким ясным, золотым и счастливым. Ни одна тучка не бросала тень на цветы и деревья. Аня провела несколько чудесных часов в саду, ходила к Ключу Дриад и Плачу Ив, в Долину Фиалок. Заглянула она и в дом священника, где с удовольствием побеседовала с миссис Аллан, и, наконец, вечером пошла с Мэтью за коровами по Тропинке Влюбленных. Леса купались в лучах заходящего солнца, струившего свое тепло через просветы между холмами на западе. Мэтью шел медленно, склонив голову. Аня, высокая и прямая, подстраивала свои пружинистые шаги к его походке.

— Вы слишком много работали сегодня, Мэтью, — сказала она с мягким упреком. — Почему бы не дать себе отдохнуть?

— Ну… кажется, я не могу, — сказал Мэтью, открывая ворота двора, чтобы впустить коров. — Просто я старею, Аня, и все время об этом забываю. Ну что ж, я всегда работал много и умру, наверное, тоже за работой.

— Если бы я была мальчиком, о котором вы тогда просили миссис Спенсер, — сказала Аня печально, — я могла бы помогать вам теперь во многом и облегчить вашу жизнь. Из-за этого где-то в глубине души я жалею, что не оказалась мальчиком… только из-за этого.

— Для меня, Аня, ты лучше, чем дюжина мальчиков, — сказал Мэтью, похлопав ее по руке. — Заметь — лучше дюжины мальчиков. Вот ведь не мальчик получил стипендию Авери, правда? А получила ее девочка… моя девочка… моя девочка, которой я горжусь.

И, входя во двор, он улыбнулся ей своей обычной застенчивой улыбкой. Аня думала об этой улыбке, когда ушла в тот вечер в свою комнату и долго сидела там у открытого окна, думая о прошлом и мечтая о будущем. Под окном смутно вырисовывалась в свете луны белая Снежная Королева; лягушки распевали на болоте позади Садового Склона. Аня навсегда запомнила серебристую, мирную красоту и душистый покой той ночи. Это была последняя ночь перед тем, как горе коснулось ее жизни; а никакая жизнь больше никогда не будет той же самой, если однажды его холодное священное прикосновение легло на нее.

Глава 37
Жнец, чье имя Смерть

— Мэтью… Мэтью… что случилось? Мэтью, тебе плохо? — восклицала Марилла, и тревога звучала в каждом отрывистом слове.

Как раз в этот момент Аня вошла в переднюю с букетом белых нарциссов — много времени прошло, прежде чем она опять смогла полюбить вид и запах этих цветов, — и услышала испуганный голос Мариллы и увидела Мэтью, стоящего на пороге со свернутой газетой в руке и странно искаженным, посеревшим лицом. Аня бросила цветы и подскочила к нему одновременно с Мариллой. Но было уже поздно; прежде чем они успели подхватить его, Мэтью упал на пороге.

— У него обморок! — задыхаясь, воскликнула Марилла. — Аня, беги за Мартином! Скорее! Он в коровнике!

Мартин, батрак, который только что вернулся с почты, сразу же бросился за доктором, по пути сообщив о случившемся мистеру и миссис Барри. Миссис Линд, которая в это время случайно оказалась в Садовом Склоне, пришла вместе с ними. Они застали Аню и Мариллу в отчаянных попытках привести Мэтью в чувство.

Миссис Линд мягко отодвинула их в сторону, пощупала пульс и затем приложила ухо к сердцу Мэтью. Потом она печально взглянула на их встревоженные лица, и глаза ее наполнились слезами.

— Ох, Марилла, — сказала она печально. — Мне кажется… мы уже не можем ему помочь.

— Миссис Линд, вы ведь не думаете… неужели вы думаете, что Мэтью… Мэтью… — Аня не могла вымолвить страшного слова; она почувствовала слабость и побледнела.

— Да, детка, боюсь, что так. Посмотри на его лицо. Если бы тебе приходилось видеть это выражение так часто, как мне, ты знала бы, что оно означает.

Аня взглянула на неподвижное лицо и увидела на нем печать Смерти.

Прибывший доктор сказал, что смерть была мгновенной и, вероятно, безболезненной; скорее всего, она была вызвана каким-то неожиданным потрясением. Причину этого потрясения обнаружили в газете, которую держал Мэтью, той самой, что Мартин привез с почты в то утро. В газете было сообщение о банкротстве банка Эбби.

Печальная новость быстро облетела Авонлею, и весь день многочисленные друзья и соседи приходили в Зеленые Мезонины отдать дань уважения мертвому и выразить сочувствие живым. Впервые робкий, тихий Мэтью Касберт оказался в центре внимания; белое величие смерти опустилось на него и увенчало его чело.

Когда мирная ночь мягко сошла на Зеленые Мезонины, старый дом был тих и спокоен. В гостиной в гробу лежал Мэтью; длинные седые волосы обрамляли его безмятежное лицо, на котором была чуть заметна добрая улыбка, как будто он всего лишь спал и видел приятные сны. Вокруг него были цветы… душистые старомодные цветы, которые некогда посадила на ферме его мать, приехавшая сюда вскоре после замужества, и к которым Мэтью всегда питал тайную, безмолвную привязанность. Аня собрала их и принесла умершему; страдальческие, без слез глаза горели на ее бледном лице. Это было последнее, что она могла сделать для него.

Мистер и миссис Барри и миссис Линд остались с ними в эту ночь. Диана, зашедшая в мезонин, где Аня стояла у окна, сказала нежно:

— Аня, дорогая, ты не хочешь, чтобы я осталась с тобой на ночь?

— Спасибо, Диана. — Аня серьезно взглянула в лицо подруге. — Я надеюсь, ты не поймешь меня превратно, если я скажу, что хочу быть одна. Я не боюсь. Я ни минуты не была одна, с тех пор как это случилось… и теперь я хочу побыть одна. Я хочу помолчать и попытаться понять это. Я не могу этого понять. То мне кажется, что Мэтью не мог умереть, то — что он умер уже давно и с тех пор у меня эта ужасная тупая боль.

Диана не совсем поняла ее. Страстное отчаяние Мариллы, сметающее бурным потоком все границы природной сдержанности и долголетней привычки, она могла понять лучше, чем Анино страдание без слез. Но она послушно ушла, оставив Аню один на один с ее первым в жизни горем.

Аня надеялась, что в одиночестве придут слезы. Ей казалось ужасным, что она не может пролить ни слезы о Мэтью, которого так любила и который был так добр к ней, о Мэтью, который шел с ней вместе вчера вечером на закате, а теперь лежал в тускло освещенной комнате внизу с этим ужасным спокойствием на челе. Но сначала слезы не приходили, даже когда она опустилась в темноте у окна на колени и прочла молитву, глядя на звезды над холмами… никаких слез, только та же ужасная тупая боль, которая не переставала мучить ее, пока она не заснула, измученная горем и волнениями этого дня.

Ночью она проснулась. Кругом была тишина и темнота, и воспоминания дня нахлынули на нее, словно волна горя. Она видела лицо Мэтью, когда он улыбнулся, расставаясь с ней у ворот накануне вечером, и слышала его голос; «Моя девочка… моя девочка, которой я горжусь». Тогда пришли слезы, и Аня горько зарыдала. Марилла услышала и тихо вошла в комнату, чтобы утешить ее.

— Ну-ну… не плачь так, дорогая. Его не вернешь. Не надо… так плакать. Я знала сама, что не надо, но не могла удержаться. Он всегда был хорошим, добрым братом… но… воля Божья…

— Ах, позвольте мне плакать, Марилла, — рыдала Аня. — Слезы легче, чем эта тупая боль. Останьтесь со мной ненадолго, обнимите меня, вот так… Я не могла остаться с Дианой… она и милая, и добрая, и ласковая… но это не ее горе… она вне его, и она не может помочь мне. Это наше горе… ваше и мое. О, Марилла, как мы будем жить без него?

— Мы с тобой есть друг у друга, Аня. Не знаю, что я делала бы, если бы тебя не было… если бы ты никогда не появилась здесь… Ах, Аня, я знаю, что была порой и строгой, и требовательной к тебе… но ты не должна думать, что я не любила тебя так же глубоко, как любил тебя Мэтью. Я хочу сказать тебе об этом сейчас, когда могу найти слова. Мне всегда было нелегко открыть сердце, но в такие минуты это легче. Я люблю тебя так же сильно, как если бы ты была моей плотью и кровью. Ты стала мне радостью и утешением с тех самых пор, как приехала в Зеленые Мезонины.

Два дня спустя Мэтью Касберта вынесли за порог его родного дома иунесли от полей, которые он пахал, и садов, которые он любил, и деревьев, которые он посадил. А Авонлея вернулась к своему прежнему спокойствию, и даже в Зеленых Мезонинах все постепенно вошло в привычную колею и работа выполнялась так же правильно и размеренно, как прежде, хотя и оставалось болезненное чувство невосполнимой утраты. Ане, прежде не знакомой с горем, было грустно, что это должно быть так — что они могут жить по-старому, хотя Мэтью уже нет. Она испытала что-то вроде стыда и угрызений совести, когда обнаружила, что восход солнца и бледно-розовые бутоны, раскрывающиеся в саду, по-прежнему приводят ее в восторг, что ей приятно, когда приходит Диана, и что веселые слова Дианы заставляют ее улыбаться и смеяться — короче, что прекрасный мир цветения, любви и дружбы не утратил ничего из своей способности пленять ее воображение и волновать ее сердце, что жизнь по-прежнему зовет ее тысячью настойчивых голосов.

— Мне кажется, что это предательство по отношению к Мэтью — находить удовольствие в таких вещах, когда его уже нет, — печально признавалась она миссис Аллан как-то вечером, когда они сидели вместе в саду дома священника. — Мне так его не хватает… все время… и все же, миссис Аллан, мир и жизнь кажутся мне необыкновенно красивыми и интересными. Сегодня Диана сказала что-то смешное, и я поймала себя на том, что смеюсь… Когда Мэтью умер, мне казалось, что я никогда больше не смогу смеяться. И я думаю, что не должна смеяться.

— Когда Мэтью был здесь, он любил слушать твой смех, и ему было приятно знать, что ты находишь удовольствие в том, что окружает тебя, — сказала миссис Аллан мягко. — Он далеко теперь, но ему все равно приятно это знать. Я уверена, мы не должны закрывать наши сердца перед исцеляющим воздействием, которое нам предлагает природа. Но я понимаю твои чувства. Я думаю, мы все испытываем то же самое. Мы отвергаем мысль о том, что что-то может доставить нам удовольствие, когда того, кого мы любим, больше нет здесь, чтобы разделить с нами это удовольствие. И нам кажется, будто мы не верны нашему горю, когда обнаруживаем, что вновь обретаем интерес к жизни.

— Я ходила сегодня на кладбище, чтобы посадить розовый куст на могиле Мэтью, — сказала Аня задумчиво. — Я взяла веточку от маленького куста белой розы, которую привезла из Шотландии и посадила его мать. Мэтью больше всего любил эти розы… они такие маленькие и душистые на своих тонких колючих стеблях. Мне было так приятно, что я могу посадить их возле могилы Мэтью, как будто я делаю что-то, что должно ему понравиться. Я надеюсь, у него есть такие же розы на небесах. Может быть, души всех этих маленьких белых розочек, которые цвели каждое лето и которые он любил, все собрались там, чтобы встретить его… Но мне пора домой. Марилла совсем одна, и ей грустно в сумерки.

— Боюсь, ей будет еще грустнее, когда ты уедешь в университет, — сказала миссис Аллан.

Аня не ответила; она попрощалась и медленно пошла назад, в Зеленые Мезонины. Марилла сидела на пороге, и Аня опустилась рядом с ней. Дверь в дом была распахнута; ее придерживала, не давая закрыться, большая розовая морская раковина; переливы ее гладких внутренних завитков вызывали в памяти море на закате.

Аня сорвала несколько веточек бледно-желтой жимолости и вколола себе в волосы. Она любила этот восхитительный, подобный воздушному благословению, слабый аромат; он поднимался над ней всякий раз, когда она делала движение.

— Доктор Спенсер заходил, когда тебя не было, — сказала Марилла. — Он говорит, что тот знаменитый окулист будет завтра в городе, и настаивает, чтобы я съездила и посоветовалась с ним. Я думаю, надо съездить — и дело с концом. Я буду более чем благодарна, если он сумеет подобрать мне правильные очки. Ты ведь не против остаться одна, пока меня не будет? Мартину придется отвезти меня, а здесь нужно кое-что погладить и испечь.

— Все будет в порядке, Диана придет и составит мне компанию. Я справлюсь — и поглажу, и испеку. Можете не бояться — я не накрахмалю носовые платки и не положу болеутолитель в пирог.

Марилла рассмеялась:

— Сколько глупостей ты делала в то время, Аня! Все время попадала в переделки! Мне казалось, ты прямо одержимая. Помнишь, как ты выкрасила волосы?

— Конечно помню. И никогда не забуду, — улыбнулась Аня, коснувшись тяжелой косы, обвивавшей ее изящную головку. — Теперь меня порой смех разбирает, когда подумаю, как меня огорчали мои волосы… но я смеюсь недолго, потому что это было для меня тогда настоящим бедствием. Я ужасно страдала из-за моих волос и веснушек. Веснушек почти нет, а люди настолько добры, что называют мои волосы каштановыми… все, кроме Джози Пай. Она сообщила мне вчера, что они теперь еще рыжее, чем прежде, или, по крайней мере, кажутся такими рядом с моим черным платьем. Она спросила меня, неужели рыжие люди могут привыкнуть к цвету своих волос. Марилла, я почти уже решила бросить все попытки полюбить Джози Пай. Я делала то, что прежде назвала бы «героическими усилиями», чтобы полюбить ее, но полюбить Джози невозможно.

— Джози такая же, как все в их семье, — сказала Марилла резко, — так что она не может не быть неприятной. Можно предположить, что существование подобных людей служит какой-то полезной цели в обществе, но в чем она заключается, мне известно не больше, чем о пользе чертополоха. Джози тоже собирается преподавать?

— Нет, она пойдет на второй курс семинарии в следующем году, так же как Муди Спуржден и Чарли Слоан. Джейн и Руби собираются преподавать, и обе уже нашли работу. Джейн в Ньюбридже, а Руби где-то дальше к западу.

— Гилберт Блайт тоже собирается учительствовать?

— Да, — был короткий ответ.

— Какой он симпатичный парень, — сказала Марилла рассеянно. — Я видела его в церкви в прошлое воскресенье. Он такой высокий и мужественный. Очень похож на своего отца, когда тот был в таком возрасте. Джон Блайт был красивым парнем. Мы были очень близкими друзьями, он и я. Люди называли его моим женихом.

Аня подняла глаза с живым интересом:

— Ах, Марилла… и что случилось?.. Почему вы не…

— Мы поссорились. Я не простила его, когда он об этом просил. Я хотела простить, но не сразу. Я была обижена и сердита. Мне хотелось сначала наказать его. Он никогда не вернулся… все Блайты были ужасно гордые. Но потом… мне всегда было грустно. Я жалела, что не простила его, когда он об этом просил.

— Значит, и у вас в жизни был роман, — сказала Аня мягко.

— Да, пожалуй, можешь так это назвать. Ты бы не подумала, глядя на меня, правда? Но никогда нельзя судить о людях по их внешности. Все забыли о нас с Джоном. Я и сама забыла. Но все это вспомнилось мне, когда я увидела Гилберта в прошлое воскресенье.

Глава 38
Поворот на дороге

На следующий день Марилла отправилась в город и вернулась только к вечеру. Аня провожала Диану в Садовый Склон и, вернувшись, застала Мариллу в кухне. Она сидела у стола, подперев голову рукой. Что-то в ее унылой позе заставило болезненно сжаться Анино сердце. Она никогда не видела Мариллу такой безжизненной и сломленной.

— Вы очень устали, Марилла?

— Да… нет… не знаю, — сказала Марилла слабо, поднимая голову. — Наверное, устала, но я об этом не думала. Дело не в этом.

— Вы были у окулиста? Что он сказал? — спросила Аня встревоженно.

— Да, была. Он обследовал мои глаза и сказал, что если я полностью откажусь от чтения, и шитья, и всякой другой работы, утомляющей зрение, и если постараюсь не плакать и буду носить очки, которые он выписал, то, как он считает, ухудшения не произойдет и головные боли пройдут. Но если я не буду следовать его рекомендациям, то несомненно полностью ослепну через шесть месяцев. Слепая! Аня, только подумай об этом!

После первого вырвавшегося восклицания ужаса Аня на минуту умолкла. Ей казалось, что она не может говорить. Потом она заговорила бодро, но прерывающимся голосом:

— Марилла, не надо об этом думать. Ведь он оставил вам надежду. Если вы будете беречь себя, то не лишитесь зрения. А если очки, которые он выписал, избавят вас от головной боли, это будет просто замечательно!

— Не сказала бы я, что тут много надежды, — ответила Марилла с горечью. — Для чего мне жить, если я не могу ни читать, ни шить, ни вообще чем-то заниматься? Это все равно что быть слепой… или мертвой. А что до слез, то я не могу от них удержаться, когда мне одиноко. Ну ладно, что об этом говорить… Буду очень благодарна, если ты нальешь мне чашечку чая. Я совсем измучилась… И прошу, не говори никому об этом, по крайней мере пока. Я не вынесу, если сюда будут приходить, расспрашивать, сочувствовать, толковать об этом.

Когда Марилла пообедала, Аня уговорила ее лечь в постель, а сама поднялась к себе в мезонин и села в темноте у окна, наедине со своими слезами и тяжелым сердцем. Сколько печальных перемен с тех пор, как она сидела здесь в ночь после возвращения! Тогда душа ее была полна надежд и радости, а будущее казалось розовым и манящим. У Ани было такое чувство, будто с тех пор прошли годы. Но прежде чем она пошла спать, на губах ее появилась улыбка, а в сердце воцарился покой. Она смело взглянула в лицо своему долгу и нашла в нем друга, каким всегда бывает долг, когда мы не уклоняемся от него, а решительно идем ему навстречу.

Однажды вечером несколько дней спустя Марилла медленно вошла в дом со двора, где она только что разговаривала с посетителем. Аня знала его только с виду: это был Джон Садлер из Кармоди. Аня удивилась: что мог он сказать, что у Мариллы стало такое выражение лица?

— Зачем приходил этот мистер Садлер, Марилла?

Марилла села у окна и взглянула на Аню. В глазах у нее стояли слезы вопреки рекомендациям окулиста, а голос сорвался, когда она сказала:

— Он слышал, что я собираюсь продать Зеленые Мезонины, и хочет купить их.

— Купить! Купить Зеленые Мезонины? — Аня не верила своим ушам. — Ах, Марилла, неужели вы продадите Зеленые Мезонины?

— Аня, я не знаю, что тут еще можно поделать. Я все обдумала. Если бы мои глаза были в порядке, я могла бы остаться здесь и справиться с хозяйством при хорошем батраке. Но ты знаешь, как обстоит дело. Это невозможно. Я могу совсем лишиться зрения, да и хозяйством я не в состоянии заниматься. Ах, никогда не думала, что доживу до такого дня, когда мне придется продать мой дом. Но хозяйство пойдет только хуже и хуже, так что потом никто не захочет купить нашу ферму. Все наши сбережения, до последнего цента, пропали в этом банке; есть и несколько долгов, которые Мэтью сделал прошлой осенью. Миссис Линд советует мне продать ферму и поселиться у кого-нибудь… у нее, я полагаю. Много от этой продажи я не получу… ферма маленькая, постройки старые. Но я рассчитываю, что на жизнь мне хватит. Слава Богу, Аня, что у тебя есть эта стипендия. Жаль, конечно, что ты не сможешь приезжать домой на каникулы, но ничего не поделаешь; я думаю, ты как-нибудь устроишься.

Марилла потеряла самообладание и горько заплакала.

— Вы не должны продавать Зеленые Мезонины, — сказала Аня решительно.

— Ах, Аня, как бы мне хотелось, чтобы я могла этого избежать. Но ты сама видишь! Я не могу остаться здесь одна. Я с ума сойду от тоски и одиночества. И потеряю зрение… Я знаю, так и будет.

— Вы не останетесь здесь одна, Марилла. Я буду с вами. Я не поеду в Редмонд.

— Не поедешь в Редмонд! — Марилла оторвала руки от своего заплаканного лица и взглянула на Аню. — Что ты хочешь сказать?

— То, что говорю. Я не возьму стипендию. Я решила это в тот вечер, когда вы вернулись от врача. Ведь не думаете же вы, что я могла бы оставить вас одну в беде, Марилла, после всего, что вы для меня сделали. Я думала об этом, и у меня есть план. Позвольте, я вам расскажу. Мистер Барри хочет взять в аренду нашу ферму на следующий год. Так что вам не нужно будет о ней беспокоиться. Я стану преподавать в школе. Я обратилась с заявлением в нашу школу… но не надеюсь, что мне дадут это место, потому что, как я поняла, попечительский совет уже обещал его Гилберту Блайту. Но я могу получить место в школе Кармоди. Мистер Блэр сказал мне об этом вчера вечером в магазине. Конечно, это будет не так удобно, как если бы я преподавала в авонлейской школе. Но я могу жить дома и каждый день ездить в Кармоди и обратно, по крайней мере пока стоит теплая погода. И даже зимой я смогу приезжать домой по пятницам. Мы оставим для этого одну лошадь. О, я все обдумала, Марилла. И я буду читать вам вслух и не дам вам грустить. Вам не будет ни скучно, ни одиноко. Мы будем спокойно и счастливо жить здесь вдвоем.

Марилла слушала как во сне.

— Ах, Аня, я знаю, что мне и в самом деле было бы хорошо, если бы ты осталась здесь. Но я не могу позволить тебе принести такую жертву ради меня. Это было бы ужасно!

— Глупости! — Аня весело засмеялась. — Здесь нет никакой жертвы. Ничего не может быть хуже, чем отказаться от Зеленых Мезонинов… ничто не могло бы быть для меня тяжелее. Мы должны сохранить наш дорогой старый дом. Мое решение окончательное, Марилла. Я не поеду в Редмонд, останусь здесь и буду учить детей в школе. И ничуточки обо мне не горюйте!

— Но твои надежды и стремления…

— У меня их не меньше, чем прежде. Только я изменила цель моих стремлений. Я собираюсь стать хорошей учительницей… и хочу сохранить вам зрение. Кроме того, я намерена учиться дома и пройти университетский курс самостоятельно. Ах, у меня десятки планов, Марилла! Я думала над ними целую неделю. Я отдам жизни здесь все, что есть во мне лучшего, и верю, что получу от нее взамен то, что есть лучшего в ней. Когда я покидала семинарию, будущее, казалось, лежало передо мной как прямая дорога. Я думала, что вижу на много миль вперед. Но вот на ней поворот. Я не знаю, что там за поворотом, но верю, что самое лучшее. В самом этом повороте есть свое очарование, Марилла. Интересно, какая дорога за ним… какая там зелень, и мягкий переменчивый свет, и тени… какие новые пейзажи, новые красоты… какие холмы и долины…

— Мне кажется, мой долг — не позволить тебе отказаться от нее, — сказала Марилла, имея в виду стипендию.

— Но вы не можете мне помешать. Мне шестнадцать с половиной, и я «упряма как осел»; так сказала мне однажды миссис Линд, — засмеялась Аня. — Ах, Марилла, не нужно меня жалеть. Я не люблю, когда меня жалеют, да и нет в том нужды. Я всем сердцем рада самой мысли остаться в Зеленых Мезонинах. Никто не смог бы полюбить их так, как вы и я… так что мы должны здесь остаться.

— Ты приносишь мне счастье, моя девочка! — сказала Марилла, уже не возражая. — Я чувствую, что ты вливаешь в меня новую жизнь. Знаю, что должна бы сопротивляться и заставлять тебя ехать в университет… но я чувствую, что не могу, так что не буду и пытаться. Ты поступишь, как сама захочешь, Аня.

Когда по Авонлее прошел слух, что Аня Ширли не поедет учиться в Редмондский университет и намерена остаться дома, чтобы работать учительницей, много было об этом споров и разговоров. Большинство добрых людей, не зная ничего о том, что грозило Марилле, думали, что Аня поступает глупо. Но миссис Аллан считала иначе. Она выразила это в словах одобрения, вызвавших у Ани слезы радости. Не осуждала ее и миссис Линд. Однажды вечером она зашла в Зеленые Мезонины и застала Аню и Мариллу сидящими у парадной двери дома в тихих, теплых, благоуханных летних сумерках. Они любили сидеть здесь в опускающемся полумраке, когда по саду летали белые мотыльки, а запах мяты наполнял росистый воздух.

Миссис Рейчел разместила свою солидную особу на каменной скамье возле двери, у которой росли высокие розовые и желтые штокрозы, и после долгого вздоха усталости и облегчения заговорила:

— Рада присесть, скажу я вам. Целый день на ногах, а двести фунтов — изрядный груз для двух ног; попробуй потаскай! Это истинное благословение — не быть толстой, Марилла. Я надеюсь, ты это ценишь, Ну, Аня, я слышала, ты отказалась от намерения пойти в университет. Я ужасно обрадовалась, когда услышала. Ты и так уже получила образование, достаточное для женщины. Я нелестного мнения о девушках, которые ходят в колледж вместе с мужчинами и забивают себе голову латынью, греческим и всякой чепухой.

— Но я все равно собираюсь учить дома и латынь, и греческий, миссис Линд, — сказала Аня, смеясь. — Я намерена пройти курс университета здесь, в Зеленых Мезонинах, и учить все, чему меня учили бы там.

Миссис Линд воздела руки в праведном ужасе:

— Аня, да ты себя убьешь!

— Ничуть. Мне это принесет только пользу. О, я не собираюсь переутомляться. Но у меня будет масса свободного времени в долгие зимние вечера, а склонности к шитью и вышиванию у меня нет. И я собираюсь занять должность учительницы в Кармоди, вы, наверное, слышали?

— Нет, не слышала. Мне говорили, что ты будешь преподавать здесь, в Авонлее. Попечительский совет решил доверить тебе нашу школу.

— Миссис Линд! — воскликнула Аня в удивлении, вскакивая с места. — Как это? Я думала, что они обещали это место Гилберту Блайту!

— Да, так оно и было. Но, как только Гилберт услышал, что ты тоже обратилась с заявлением, он пошел к ним — у них было заседание в школе вчера вечером — и сказал, что отказывается от должности в твою пользу. Сам он переходит в школу в Уайт Сендс. Конечно, он отказался от этого места, только чтобы сделать тебе одолжение, потому что несомненно догадывался, как ты хотела бы остаться с Мариллой. И должна сказать, он показал себя очень благородным и чутким, вот что. С его стороны это даже и самопожертвование, потому что ему придется снимать комнату в Уайт Сендс, а все знают, что он хочет скопить денег на учебу в университете… Так что попечители решили взять тебя. Я была до смерти рада, когда Томас вернулся вчера домой и мне об этом сказал.

— Мне кажется, я не должна соглашаться, — пробормотала Аня. — То есть… я думаю, что не должна позволять Гилберту приносить жертву ради… ради меня.

— Ну, думаю, ты ему не можешь помешать. Он уже подписал договор со школой в Уайт Сендс. Так что ему ты не окажешь никакой услуги, если откажешься. Ты, разумеется, должна принять это место. И ты отлично справишься, потому что там теперь не учится никто из Паев. Джози была последней. Ну и фрукт она была, скажу я вам! В авонлейской школе последние двадцать лет всегда учились один или несколько детей Паев, и я полагаю, их жизненным предназначением было научить школьных учителей терпению… Господи помилуй! Да что же это там так мигает у Барри в мезонине!

— Это Диана подает мне сигнал, чтобы я пришла, — засмеялась Аня. — Мы сохранили наши прежние обычаи. Прошу прощения, я сбегаю и узнаю, что случилось.

Аня стрелой понеслась по поросшему клевером склону и исчезла в тени елей Леса Призраков. Миссис Линд снисходительно взглянула ей вслед.

— Как в ней еще много от ребенка в некоторых отношениях.

— В ней гораздо больше от женщины в других отношениях, — возразила Марилла, к которой на мгновение вернулась ее прежняя суровость.

Но суровость больше не была характерной чертой Мариллы. Как сказала в тот вечер своему Томасу миссис Линд:

— Марилла Касберт стала мягче. Вот что я скажу.

Вечером следующего дня Аня пошла на маленькое авонлейское кладбище, чтобы положить свежие цветы на могилу Мэтью и полить кустик шотландской розы. Она задержалась там до сумерек; ей нравились мир и покой этого тихого места, шелест тополей, похожий на дружескую речь, и шепот трав, растущих между могилами. Когда она наконец покинула кладбище и пошла вниз по длинному склону холма, спускавшемуся в сторону Озера Сверкающих Вод, солнце уже село, и вся Авонлея лежала перед ней в призрачном полусвете. Легкий ветерок, прилетевший с пахнущих медом клеверных лугов, наполнил воздух чудной свежестью. Тут и там между деревьями уже начинали зажигаться огоньки домов. Вдали лежало море, туманное и лиловое, слышался его ровный непрестанный ропот. Небо на западе светилось великолепными мягкими переливами красок, а пруд отражал их в еще более мягких оттенках. Вся эта красота вызвала трепет в Анином сердце, и она с благодарностью открыла свою душу ей навстречу.

— Дорогой старый мир, — прошептала она, — как ты прекрасен и как я рада, что живу в тебе.

На тропинку, спускавшуюся с холма, из калитки фермы Блайтов вышел, насвистывая, высокий юноша. Это был Гилберт, и свист замер у него на губах, когда он заметил Аню. Он вежливо приподнял шляпу, но прошел бы мимо молча, если бы Аня не остановилась и не протянула руку.

— Гилберт, — сказала она, заливаясь румянцем. — Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты отказался от места в школе в мою пользу. Это было великодушно с твоей стороны… и я хочу, чтобы ты знал, как я ценю твою доброту.

Гилберт горячо пожал протянутую руку:

— Ничего тут особенного не было с моей стороны, Аня. Мне было приятно оказать тебе небольшую услугу. Мы будем теперь друзьями? Ты в самом деле простила мне мою прежнюю вину?

Аня засмеялась и безуспешно попыталась отнять руку.

— Я простила тебя в тот день у пруда, на пристани, хоть и сама об этом не знала. Какой упрямой девчонкой была я тогда! С тех пор — могу признаться откровенно — с тех пор я всегда жалела, что не захотела помириться.

— Теперь мы будем друзьями! — воскликнул Гилберт радостно. — Мы просто созданы, чтобы стать друзьями. Ты долго противилась предназначению. Я уверен, что мы не раз сможем помочь друг другу. Ты ведь собираешься учиться дальше? Я тоже… Пойдем, я провожу тебя домой.

Марилла с любопытством взглянула на Аню, когда та вошла в кухню:

— Кто это шел с тобой по стежке, Аня?

— Гилберт Блайт, — ответила Аня, сердясь на себя за то, что краснеет. — Я встретила его на холме Барри.

— Не думала, что вы с Гилбертом такие хорошие друзья, что можете простоять полчаса у ворот, беседуя, — сказала Марилла, сдержанно улыбнувшись.

— Мы не были друзьями… Мы были хорошими врагами… Но мы решили, что будет гораздо разумнее, если в будущем мы станем добрыми друзьями. Неужели мы простояли вместе полчаса? Мне показалось, всего несколько минут. Но, понимаете, ведь нам нужно было наверстать пять лет потерянных разговоров!

Аня долго сидела у окна в тот вечер с тихой радостью в душе. Ветер легко качал ветви вишни, а из сада к ней поднимался запах мяты. Звезды мерцали над верхушками елей в долине, а свет из окна Дианы пробивался между деревьями. Горизонты будущего сузились для Ани с того вечера, когда она вернулась домой из семинарии. Но хотя дорога, лежавшая теперь перед ней, была узкой, Аня знала, что зацветут вдоль нее цветы тихого счастья. Радостям честного труда, достойных стремлений и сердечной дружбы предстояло стать ее радостями. Ничто не сможет подрезать крылья ее фантазии или омрачить ее чудесный мир мечты. И всегда может появиться новый поворот на дороге!

— Бог в небесах — и с миром все в порядке, — прошептала Аня тихо.

Примечания

1. Герцогиня в Стране Чудес — персонаж книги «Алиса в Стране Чудес» (1865) английского писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898).
2. Перелески — весенние цветы.
3. Парфянская стрела — колкость или меткое замечание, приберегаемые к моменту ухода.
4. Ватерлоо — местность в Бельгии, где в 1815 г. Наполеон потерпел крупнейшее поражение.
5. Ипекакуана — рвотный корень.
6. Марк Антоний (83–30 гг. до н. э.) — знаменитый римский полководец, сторонник Цезаря.
7. Цезарь (100 — 44 гг. до н. э.) — великий римский полководец и государственный муж, погиб в результате заговора в сенате.
8. Виктория I — королева Великобритании с 1837 по 1901 г.
9. Фунтовый пирог — пирог или кекс, для приготовления которого берут по фунту муки, масла, сахара и т. д.
10. Теннисон, Альфред (1809–1889) — английский поэт, автор нескольких поэм и баллад, сюжетом для которых послужили легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.
11. «Мармион» (1808) — поэма английского писателя и поэта Вальтера Скотта (1771–1832).
12. Муди и Спурджен — фамилии двух популярнейших в Америке проповедников.
13. Перепоясать чресла — решительно взяться за дело, собраться в путь.
14. Ахиллесова пята — слабая, уязвимая сторона человека.
15. Евклид (жил около 300 г. до н. э.) — знаменитый греческий математик.
16. Вергилий (70–19 гг. до н, в.) — знаменитый римский поэт, автор «Энеиды».