Аня из Зеленых Мезонинов. Люси Мод Монтгомери

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава 9
Миссис Рейчел Линд ужасно возмущена

Прошло две недели с момента появления Ани в Зеленых Мезонинах, а миссис Линд еще не явилась, чтобы как следует ее рассмотреть. Впрочем, нужно сказать, в оправдание миссис Рейчел, что была она в том не виновата. Тяжелый не по сезону грипп заставил эту достойную женщину оставаться дома со времени ее последнего визита в Зеленые Мезонины. Миссис Рейчел болела нечасто и питала явное презрение к людям слабого здоровья, но грипп, по ее убеждению, не был обычной болезнью и следовало видеть в нем определенного рода кару Божью. Но, как только доктор позволил ей выходить из дома, она поспешила в Зеленые Мезонины, разрываясь от любопытства и желания увидеть сироту, о которой по Авонлее кружили всякого рода истории и догадки.

В прошедшие две недели Аня не теряла зря ни минуты: она уже знала каждое дерево и каждый кустик около дома. Она обнаружила, что за яблоневым садом начинается тропинка, ведущая к лесу, и исследовала ее до самого конца. Тропинка эта бежала вдоль прелестных изгибов ручья, через мостик, среди зарослей пихты и под сводами сплетающихся между собой диких вишен, потом петляла по уголкам, густо поросшим папоротниками, и терялась под покачивающимися кронами кленов и рябин.

Аня подружилась и с источником в долине — чудесно глубоким, чистым и необыкновенно холодным. Он был обложен гладкими плитами красного песчаника, а вокруг росли папоротники, похожие на огромные ладони. А за ним был бревенчатый мостик через ручей.

Этот мостик повел легкие Анины ножки к поросшему лесом холму, где под высокими густыми елями и пихтами царили вечные сумерки. Здесь росли мириады нежных ландышей, этих скромных и прелестных лесных цветов, да кое-где попадались бледные воздушные перелески,[2] словно души прошлогодних цветов. Тонкие паутинки сверкали, будто нити серебра, между деревьями, а сучья и шишки елей, казалось, дружески шептались между собой.

Все эти восхитительные путешествия совершались в те часы, когда ей разрешалось поиграть. По возвращении Аня засыпала Мэтью и Мариллу рассказами о своих «открытиях». Мэтью, разумеется, не жаловался, он слушал все с безмолвной и довольной улыбкой. Марилла не возражала против «болтовни», пока не обнаруживала, что сама слишком увлеченно слушает. Тогда она обычно поспешно заставляла Аню замолчать, резко приказав «придержать язык».

Когда миссис Линд пришла в Зеленые Мезонины, Аня была в саду, блуждая как вздумается по буйным колышущимся зеленым травам, расцвеченным красноватым вечерним солнцем. Так что у почтенной доброй дамы была отличная возможность всесторонне обсудить свою болезнь, расписав каждую боль и биение сердца с таким очевидным удовольствием, что Марилла подумала, что даже грипп может принести удовлетворение. Когда все подробности были исчерпаны, миссис Рейчел обратилась к главной цели своего визита:

— Я слышала удивительные вещи о вас с Мэтью.

— Я думаю, ты удивлена не больше, чем я сама, — сказала Марилла. — Я только сейчас начинаю приходить в себя.

— Ужасно, что произошла такая ошибка, — сказала миссис Рейчел сочувственно. — И вы не могли отправить ее обратно?

— Думаю, что могли, но мы решили не делать этого. Мэтью она приглянулась. Да мне и самой она нравится, хотя должна признать, что есть у нее и недостатки. Наш дом словно ожил. Она и в самом деле милое создание.

Марилла сказала больше, чем собиралась, потому что прочла явное неодобрение в лице миссис Рейчел.

— Вы взяли на себя огромную ответственность, — сказала почтенная дама мрачно, — особенно потому, что вы никогда не имели дела с детьми. Я полагаю, вы мало знаете о ней и ее характере, и нельзя заранее угадать, каким окажется этот ребенок. Но я, конечно, не хочу напугать вас, Марилла.

— Это и невозможно, — сухо отрезала Марилла. — Если уж я на что-то решаюсь, то не отступаю. Тебе, наверное, хочется взглянуть на Аню? Я позову ее.

Аня вбежала в комнату. Лицо ее еще сияло восторгом нового «открытия», сделанного в саду. Но, смущенная тем, что неожиданно оказалась в обществе незнакомой особы, она растерянно остановилась в дверях. Несомненно, она выглядела очень странно в коротком тесном платье из жесткой ткани, привезенном из приюта; торчавшие из-под него ноги казались неуклюже длинными. Веснушки ее были многочисленнее и заметнее, чем обычно. Непокрытые, растрепанные ветром волосы были в поразительно великолепном беспорядке; они никогда не казались более рыжими, чем в этот момент.

— Да-а, выбрали тебя не за красоту, это точно, — таков был выразительный комментарий миссис Рейчел Линд. Миссис Рейчел была одной из тех восхитительных и всеми любимых особ, которые гордятся тем, что выражают свое мнение прямо и открыто. — Она ужасно тощая и некрасивая, Марилла. Иди сюда, детка, и дай мне тебя рассмотреть. Господи помилуй, да видал ли кто столько веснушек? А волосы — красные, прямо морковка! Подойди сюда, детка, слышишь?

Аня «подошла», но совсем не так, как ожидала почтенная дама. Одним прыжком она перенеслась через кухню и остановилась перед миссис Рейчел с красным от гнева лицом; губы ее кривились, и вся тоненькая фигурка дрожала с головы до ног.

— Я вас ненавижу! — закричала она, задыхаясь и топая ногой. — Я вас ненавижу, ненавижу, ненавижу… — Она топала все сильнее с каждым очередным утверждением ненависти. — Как вы смеете называть меня тощей и некрасивой? Как вы смеете говорить, что у меня веснушки и рыжие волосы? Вы грубая, невоспитанная, бесчувственная женщина!

— Аня! — воскликнула Марилла в ужасе.

Но Аня продолжала бесстрашно смотреть в лицо миссис Рейчел, с поднятой головой, сверкающими глазами, сжатыми кулачками. Яростное раздражение исходило от всей ее фигурки.

— Как вы смеете говорить такое обо мне? — повторяла она неистово. — Как бы вам понравилось, если бы вы услышали такое о себе? Как бы вам понравилось, если бы вам сказали, что вы толстая и неуклюжая и что у вас, вероятно, нет даже искры воображения! Меня не волнует, если я даже и раню ваши чувства, когда это говорю! Я даже хочу их ранить. Вы ранили мои чувства еще сильнее, чем их когда-либо ранил пьяный муж миссис Томас. И я никогда не прощу вам этого, никогда, никогда!

И она топнула опять и опять.

— Да видел ли кто подобное! — воскликнула ошеломленная миссис Рейчел.

— Аня, пойди в свою комнату и оставайся там, пока я не приду, — сказала Марилла, с трудом обретая дар речи.

Аня, разразившись слезами, бросилась к двери и захлопнула ее за собой так, что даже противни, висевшие на стенке, сочувственно задребезжали, и вихрем помчалась через переднюю и вверх по лестнице. Донесшийся сверху грохот свидетельствовал, что дверь комнатки в мезонине была захлопнута с той же яростью.

— Ну, не завидую тебе, Марилла, что ты будешь это воспитывать, — сказала миссис Рейчел с неописуемой торжественностью.

Марилла открыла рот, чтобы произнести какие-то слова извинения или возмущения, но то, что она сказала, оказалось необъяснимым для нее самой как в ту минуту, так и впоследствии.

— Тебе не следовало насмехаться над ее внешностью, Рейчел.

— Марилла, уж не хочешь ли ты сказать, что есть оправдание этой кошмарной вспышке, которой мы только что стали свидетелями? — вопросила миссис Рейчел раздраженно.

— Нет, — сказала Марилла медленно. — Я не пытаюсь оправдать ее. Она вела себя ужасно, и мне придется поговорить с ней об этом. Но мы должны принимать во внимание некоторые обстоятельства. Ее никогда не учили тому, что правильно, а что нет. А ты действительно была слишком жестока к ней, Рейчел.

Марилла не смогла удержаться от этой последней фразы, хотя опять удивилась себе самой. Миссис Рейчел поднялась с видом оскорбленного достоинства.

— Да, я вижу, Марилла, что мне придется быть очень осторожной в выражениях после этого, так как деликатные чувства сирот, вывезенных неизвестно откуда, стоят здесь на первом месте. О нет, я не сержусь, не волнуйся. Мне слишком вас жаль, чтобы у меня еще могло оставаться какое-либо чувство раздражения. Вам придется нелегко с этим ребенком. Но если бы ты приняла мой совет — чего ты, я полагаю, не сделаешь, хотя я воспитала десять детей и похоронила двоих, — ты «поговорила» бы с ней хорошей березовой розгой. Я думаю, это был бы самый действенный язык в общении с такого рода ребенком. Я догадываюсь, что характер у нее такой же пламенный, как и ее волосы. Ну, до свидания, Марилла. Я надеюсь, ты время от времени будешь заходить ко мне, как обычно. Но не жди, что я скоро появлюсь здесь, где можно подвергнуться подобного рода обращению и оскорблениям. Для меня это что-то новое.

И миссис Рейчел с достоинством выплыла из комнаты — если только можно сказать так о толстой женщине, которая всегда ходит вразвалку, — а Марилла с очень серьезным выражением лица направилась в мезонин.

Поднимаясь по лестнице, она тяжело размышляла о том, что же ей следует предпринять. Она испытывала немалый ужас при мысли о сцене, которая только что произошла. Как досадно, что Аня выказала такую вспыльчивость именно перед миссис Рейчел Линд! Неожиданно Марилла с тревогой и укором отдала себе отчет в том, что чувствует больше унижения перед соседкой из-за того, что произошло, чем огорчения по поводу такого серьезного недостатка в Анином характере. И как наказать ее? Дружеский совет употребить березовую розгу, о замечательном действии которой должны были свидетельствовать все дети миссис Рейчел, не привлекал Мариллу. Она не представляла себе, что может бить ребенка. Нет, необходимо было найти какой-то другой способ наказания, чтобы заставить Аню осознать всю тяжесть ее проступка.

Марилла обнаружила Аню лежащей лицом вниз на постели. Она горько плакала, совершенно не обращая внимания на то, что грязные ботинки пачкали чистое покрывало.

— Аня, — сказала Марилла без суровости в голосе.

Не было ответа.

— Аня, — строже повторила она, — сейчас же встань с кровати и послушай, что я тебе скажу.

Аня сползла с кровати и села на стул, стоявший рядом. Лицо ее распухло и было мокрым от слез. Она упрямо не поднимала глаз.

— Хорошо же ты себя ведешь, Аня! И тебе не стыдно?

— Она не имела никакого права называть меня некрасивой и рыжей, — отвечала Аня с упреком.

— Ты тоже не имела никакого права впадать в такой гнев и говорить с ней подобным образом. Мне было стыдно, ужасно стыдно за тебя. Я хотела, чтобы ты была мила и вежлива с миссис Линд, а ты вместо этого так меня опозорила. Я совершенно не понимаю, почему тебя так задело, когда миссис Линд сказала, что ты рыжая и некрасивая. Ты сама это не раз говорила.

— Но ведь это большая разница, когда вы говорите что-то о себе и когда слышите это от других, — отвечала Аня со слезами. — Вы можете знать, как вы на самом деле выглядите, но не можете не надеяться, что другие думают иначе. Вы, наверное, думаете, что у меня ужасный характер, но я ничего не могла поделать. Когда она все это сказала, что-то поднялось во мне и стало меня душить. Я просто должна была наброситься на нее.

— В хорошем же свете ты себя выставила, должна я сказать. Миссис Линд будет что рассказать о тебе повсюду — и она расскажет, не сомневайся. Это ужасно, что ты так вышла из себя, Аня.

— Но вы только вообразите, что вы почувствовали бы, если бы кто-нибудь сказал вам в лицо, что вы тощая и некрасивая, — оправдывалась Аня в слезах.

Давнишнее воспоминание неожиданно ожило в памяти Мариллы. Она была еще совсем маленькой, когда услышала, как одна из ее теток сказала о ней, обращаясь к другой родственнице: «Жаль, что она такое невзрачное, некрасивое создание». Марилле было уже пятьдесят, когда она, наконец, смогла забыть об этих так ужаливших ее словах.

— Я не утверждаю, что миссис Линд была права, говоря о тебе все то, что она сказала, — признала она мягче. — Рейчел слишком прямолинейна. Но это совсем не извиняет твоего поведения. Она незнакомая женщина, намного старше тебя и к тому же моя гостья — вот три достаточных повода, чтобы ты отнеслась к ней с уважением. Ты же была грубой и дерзкой, и — в голову Марилле пришла спасительная идея наказания — ты должна пойти к ней домой и сказать, что очень сожалеешь о своей вспышке, и попросить прощения.

— Я никогда не смогу этого сделать, — сказала Аня решительно и мрачно. — Вы можете наказать меня любым способом, Марилла. Можете запереть меня в темном, сыром подвале, где живут змеи и жабы, держать там на хлебе и воде, и я не буду жаловаться. Но я не могу попросить миссис Линд простить меня.

— У нас нет обыкновения запирать людей в темных, сырых подвалах, — сказала Марилла холодно, — к тому же их и нет в Авонлее. Но извиниться перед миссис Линд тебе придется, иначе ты останешься в своей комнате до тех пор, пока не скажешь мне, что готова это сделать.

— Значит, мне придется остаться здесь навсегда, — сказала Аня скорбно, — потому что я не могу сказать миссис Линд, будто жалею о том, что ей сказала. Как я могу это сделать? Ведь я не жалею. Я жалею, что огорчила вас, но рада, что сказала ей все. Это было огромным облегчением. Я не могу сказать, что я жалею об этом, если я не жалею, правда? Я даже не могу вообразить, что жалею об этом.

— Может быть, твое воображение заработает лучше завтра утром, — сказала Марилла, вставая, чтобы уйти. — У тебя есть ночь, чтобы подумать о своем поведении и изменить свое мнение. Ты говорила, что постараешься быть очень хорошей девочкой, если мы оставим тебя в Зеленых Мезонинах, но должна сказать, что в это трудно поверить сегодня.

Оставив эту парфянскую стрелу[3] терзать Анину бурную душу, Марилла спустилась в кухню, охваченная мучительным беспокойством и раздражением. Она была сердита на себя так же, как и на Аню, потому что, как только ей вспоминалось ошеломленное лицо миссис Рейчел, губы ее невольно растягивались в улыбке и она чувствовала совершенно предосудительное желание расхохотаться.

Глава 10
Аня просит прощения

В тот вечер Марилла ничего не сказала Мэтью о случившемся, но когда и на следующее утро Аня продолжала упорствовать, пришлось дать необходимые объяснения в связи с ее отсутствием за завтраком. Марилла рассказала Мэтью всю историю, приложив немало усилий, чтобы представить в должном свете всю чудовищность Аниного поведения.

— Неплохо, что Рейчел Линд так осадили. Она просто надоедливая старая сплетница, — таков был утешительный ответ Мэтью.

— Мэтью, ты меня удивляешь: знаешь, что поведение Ани было просто отвратительным, и тем не менее встаешь на ее сторону! Скоро ты скажешь, будто она совсем не заслуживает наказания.

— Ну… нет… не совсем, — отвечал Мэтью смущенно. — Я признаю, что ее надо немножко наказать. Но не будь с ней слишком сурова, Марилла. Вспомни, ведь у нее никого не было, чтобы научить ее, как себя вести. Ты… ты ведь дашь ей поесть?

— Когда это ты слышал, чтобы я голодом вынуждала людей к хорошему поведению? — спросила Марилла возмущенно. — Она будет есть в обычное время, я сама отнесу еду ей наверх. Но она останется там, пока не согласится извиниться перед миссис Линд, и это окончательное решение, Мэтью.

Завтрак, обед и ужин прошли в молчании, потому что Ани по-прежнему не было за столом. Каждый раз после еды Марилла относила в мезонин полный поднос кушаний и позднее приносила его обратно почти в том же виде. Вечером Мэтью с беспокойством присмотрелся к содержимому последнего принесенного сверху подноса. Неужели Аня целый день ничего не ела?

Когда к концу дня Марилла отправилась, чтобы пригнать коров с дальнего пастбища, Мэтью, который наблюдал за ней, слоняясь возле амбаров, проскользнул в дом с видом вора и поднялся по лестнице, ведущей в мезонин. Обычно Мэтью вращался между кухней и своей маленькой спальней возле передней, порой отваживаясь на посещение гостиной или столовой, когда к чаю приглашали священника. Но на втором этаже своего дома он был в последний раз, когда помогал Марилле оклеивать спальню для гостей, а было это четыре года назад.

Он тихонько прошел через маленькую переднюю мезонина и несколько мгновений постоял перед дверью Аниной комнатки, прежде чем отважился постучать в нее пальцами и затем, открыв дверь, заглянуть внутрь.

Аня сидела на желтом стуле у окна, печально глядя в сад. Она казалась такой маленькой и несчастной, что у Мэтью дрогнуло сердце. Он бесшумно прикрыл за собой дверь и на цыпочках подошел к ней.

— Аня, — прошептал он, словно боясь, что их подслушивают. — Как ты тут, Аня?

Аня с трудом улыбнулась:

— Неплохо. Я много воображаю, и это помогает приятнее проводить время. Конечно, мне довольно одиноко. Но это ничего, я скоро привыкну.

Аня опять улыбнулась, храбро глядя вперед — на долгие годы предстоящего ей одиночного заключения.

Мэтью вспомнил, что он должен сказать то, что собирался, не теряя времени, так как Марилла могла вернуться раньше обычного.

— Послушай, Аня, ты не думаешь, что лучше это сделать и покончить с этим? — прошептал он. — Придется это сделать рано или поздно, знаешь, ведь Марилла — ужасно непреклонная женщина… ужасно непреклонная, Аня. Сделай это сейчас, послушай, и все будет позади.

— Вы имеете в виду попросить прощения у миссис Линд?

— Да… попросить прощения… вот именно, — сказал Мэтью горячо. — Загладить это, так сказать. Вот к этому я и веду.

— Я полагаю, что могу это сделать ради вас, — сказала Аня задумчиво. — Это будет правда, если я скажу, что мне жаль, что я так вела себя, потому что мне и в самом деле жаль. Мне было ни капельки не жаль вчера вечером. Я ужасно злилась и вчера, и всю ночь. Я знаю, что так было, потому что я просыпалась три раза и каждый раз была просто в бешенстве. Но сегодня утром все прошло. Я уже не была в бешенстве… осталось только какое-то неприятное изнеможение. И мне стало так стыдно. Но я просто не могла подумать о том, чтобы пойти и сказать об этом миссис Линд. Это было бы так унизительно. И я решила, что лучше останусь здесь взаперти на всю жизнь, чем извинюсь. Но теперь… для вас я сделала бы что угодно… и если вы действительно хотите, чтобы я…

— Ну конечно хочу. Там внизу ужасно одиноко без тебя. Сходи и загладь это все… будь умницей.

— Хорошо, — сказала Аня покорно. — Я скажу Марилле, как только она придет, что раскаялась.

— Правильно… правильно, Аня. Но не говори Марилле, что я с тобой об этом говорил. Она подумает, что я вмешиваюсь в ее дело, а я обещал этого не делать.

— Дикие кони не вырвут у меня эту тайну, — торжественно пообещала Аня. — Только непонятно, как дикие кони могут вырвать у кого-нибудь тайну.

Но Мэтью уже ушел, испуганный собственным успехом. Он торопливо направился на самый отдаленный конец конского пастбища, чтобы Марилла не заподозрила, что он был наверху. Сама же Марилла по возвращении в дом была приятно удивлена, услышав жалобный голосок, звавший сверху через перила лестницы:

— Марилла!

— Ну, что такое? — спросила она, входя в переднюю.

— Мне жаль, что я вышла из себя и говорила грубости, и я согласна пойти и сказать это миссис Линд.

— Очень хорошо, — отвечала Марилла решительно, ничем не выдав облегчения, которое испытала при этом известии. Перед этим она уже с беспокойством думала о том, что же ей делать, если Аня не захочет уступить. — Я зайду за тобой после дойки.

И вот после дойки Марилла и Аня отправились вместе к миссис Линд, первая — с поднятой головой и торжествующая, вторая — сгорбившаяся и подавленная. Но на полпути Анина подавленность исчезла, словно по волшебству. Она подняла голову и легко шагала вперед, устремив глаза на закатное небо, от всего ее существа веяло сдерживаемым оживлением, Марилла с неодобрением смотрела на эту перемену. Это не было смиренное раскаяние, с которым следовало явиться перед оскорбленной миссис Линд.

— О чем ты думаешь, Аня? — спросила она резко.

— Я думаю о том, что должна сказать миссис Линд, — отвечала Аня мечтательно.

Казалось бы, все в порядке… или почти в порядке. Но Марилла не могла избавиться от впечатления, что что-то в ее плане наказания идет не так, как надо. Аня не имела права выглядеть такой радостной и сияющей.

Аня оставалась радостной и сияющей, пока они не оказались в присутствии миссис Линд, которая сидела с вязаньем у окна своей кухни. Тогда радость исчезла, и во всех чертах Ани явилось унылое раскаяние. Прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, Аня неожиданно упала на колени перед изумленной миссис Рейчел и с мольбой протянула к ней руки.

— О, миссис Линд, я так глубоко сожалею, — сказала она с дрожью в голосе. — Я никогда не смогу выразить все мое огорчение… нет, никогда, даже если я воспользуюсь всеми словами словаря. Вы должны просто это вообразить. Я вела себя ужасно по отношению к вам… и навлекла позор на моих дорогих друзей, Мэтью и Мариллу, которые позволили мне остаться в Зеленых Мезонинах, хотя я не мальчик. Я ужасно плохая и неблагодарная девочка и заслуживаю того, чтобы меня наказали и навсегда изгнали из общества уважаемых людей. Это было очень дурно с моей стороны — поддаться гневу из-за того, что вы сказали мне правду. Это была правда, каждое ваше слово было правдивым. У меня рыжие волосы, и я веснушчатая, и тощая, и некрасивая. То, что я сказала вам, тоже было правдой, но мне не следовало этого говорить. О, миссис Линд, прошу вас, пожалуйста, простите меня. Если вы откажетесь, это будет трагедия всей моей жизни. Ведь вы не хотите быть причиной трагедии всей жизни бедной маленькой сироты, пусть даже у нее и ужасный характер? О, я уверена, что вы не хотите. Прошу вас, скажите, что вы прощаете меня, миссис Линд.

Аня сложила руки, склонила голову и ждала приговора.

Не могло быть никаких сомнений в ее искренности — искренность слышалась в каждом звуке ее голоса. И Марилла и миссис Линд чувствовали неподдельное звучание этой искренности. Но первая из них с ужасом поняла, что Аня поистине наслаждалась юдолью унижения и упивалась полнотой своего смирения. Где же благотворное наказание, которое она, Марилла, изобрела и которым так кичилась? Аня превратила его в своего рода удовольствие.

Добрая миссис Линд, не обремененная излишней проницательностью, не сумела увидеть этого. Она поняла только, что Аня принесла извинения по всем правилам, и все чувство обиды исчезло в ее добром, пусть даже и любящем заниматься не своими делами, сердце.

— Ну, ну, детка, встань, — сказала она сердечно. — Конечно я тебя прощаю. Я, наверное, сказала тогда немного лишнего. Но уж такая я откровенная, все прямо говорю. Ты не принимай это так близко к сердцу, вот что. Нельзя отрицать, что у тебя ужасно рыжие волосы, но я знала одну девочку — ходила вместе с ней в школу, — и волосы у нее в детстве были точно такие, как у тебя, но когда она выросла, волосы потемнели и стали красивого каштанового цвета, И я совсем не удивлюсь, если и твои потемнеют… совсем не удивлюсь.

— О, миссис Линд! — Аня глубоко вздохнула, поднимаясь с колен. — Вы дарите мне надежду. Я вечно буду считать вас моей благодетельницей. О, я могу вынести все, стоит мне только подумать, что мои волосы, когда я вырасту, станут красивого каштанового цвета. Гораздо легче быть хорошей, если иметь красивые каштановые волосы, как вы думаете? Можно мне теперь пойти в ваш сад и посидеть на скамейке под яблоней, пока вы с Мариллой будете разговаривать? Там гораздо больше простора для воображения.

— Да, Боже мой, конечно беги, детка. И можешь, если хочешь, нарвать себе букет белых июньских лилий, они растут там в уголке, возле скамьи.

Когда дверь за Аней закрылась, миссис Линд быстро поднялась, чтобы зажечь лампу.

— Она и в самом деле странная девчушка. Садись на этот стул, Марилла, он удобнее, чем тот. Я тот держу для батрака… Да, она странный ребенок, но что-то в ней есть такое привлекательное. Я не удивляюсь теперь, что вы с Мэтью взяли ее… и не боюсь за вас… Она, может быть, окажется совсем неплохой. Конечно, у нее странная манера выражаться… чуточку слишком… ну, слишком сильные выражения, ты понимаешь. Но у нее это, наверное, пройдет, когда она поживет с цивилизованными людьми. И характер у нее слишком несдержанный, я чувствую. Но в этом есть и хорошая сторона, когда у ребенка такой характер: вспыхнет да и остынет, но не будет хитрить и обманывать. Сохрани Боже от хитрого ребенка, скажу я вам. А вообще, Марилла, она, похоже, мне нравится.

Когда Марилла направилась домой, Аня выбежала из душистых сумерек сада с охапкой белых нарциссов в руках.

— Я хорошо извинилась, правда? — спросила она с гордостью, когда они зашагали к дому. — Я подумала, что раз уж мне придется это сделать, то нужно сделать как следует.

— Ты сделала все как следует; все в порядке, — признала Марилла. Она снова с ужасом обнаружила, что при воспоминании об этом извинении ей хочется смеяться. У нее было неловкое чувство, что ей следовало бы отчитать Аню за то, что та так хорошо извинялась. Но это было просто смешно! Она успокоила свою совесть, сказав сурово:

— Я надеюсь, у тебя не будет больше случая прибегать к таким извинениям. Я надеюсь, впредь ты постараешься владеть собой, Аня.

— Это совсем не было бы трудно, если бы люди не издевались над моей внешностью, — сказала Аня со вздохом. — Я не сержусь ни из-за чего другого, но я так устала от того, что издеваются над моими волосами, что сразу вскипаю. Как вы думаете, мои волосы и вправду станут красивого каштанового цвета, когда я вырасту?

— Ты не должна так много думать о своей внешности, Аня. Боюсь, что ты слишком тщеславная девочка.

— Как я могу быть тщеславной, если я некрасивая? — возразила Аня. — Я люблю все красивое и терпеть не могу, когда посмотришь в зеркало и видишь что-то совсем некрасивое. Мне так грустно от этого… так же грустно, как когда я смотрю на любую безобразную вещь. Я ее жалею, потому что она некрасивая.

— Красив тот, кто красиво поступает, — процитировала Марилла.

— Мне это уже говорили, но я в этом сомневаюсь, — скептически заметила Аня, нюхая свои нарциссы. — Ах, какие эти цветы душистые! Как это мило, что миссис Линд мне их подарила. У меня теперь совсем нет к ней враждебного чувства. Такое прелестное, приятное чувство, когда извинишься и тебя простят, правда?.. Какие звезды сегодня яркие! Если бы вы могли жить на звезде, какую бы вы выбрали? Я — вон ту, большую и яркую, над тем темным холмом.

— Аня, помолчи, — сказала Марилла, чувствуя, что совершенно измотана попытками уследить за полетом Аниных мыслей.

Аня не сказала больше ни слова, пока они не ступили на тропинку, ведущую к их дому от большой дороги. Легкий шаловливый ветерок, весь пропитанный пряным ароматом молодых обрызганных росой папоротников, подул им навстречу. Вдали между теней деревьев виднелся приветливый свет, лившийся из окна кухни Зеленых Мезонинов. Аня неожиданно прижалась к Марилле и всунула свою ручку в ее загрубелую ладонь.

— Как это чудесно — возвращаться домой и знать, что это твой дом, — сказала она. — Я уже люблю Зеленые Мезонины, а ведь я никогда прежде не любила ни одного места. Ни одно не казалось мне моим домом. Ах, Марилла, я так счастлива. Я могла бы молиться прямо сейчас, и это совсем не показалось бы мне трудным.

Какое-то теплое и приятное чувство наполнило сердце Мариллы, когда маленькая худенькая ручка легла в ее ладонь, — быть может, это было чувство материнства, которого она была лишена. Сама его непривычность и сладость обеспокоили ее. Она поспешила привести свои чувства в обычное состояние, перейдя к внушению морали.

— Если ты будешь хорошей девочкой, Аня, ты всегда будешь счастлива. И ты не должна думать, будто это трудно — читать молитву.

— Читать молитву — это не совсем то же самое, что молиться, — сказала Аня задумчиво. — Но я хочу вообразить, что я ветер, который гуляет там, в вершинах деревьев. Когда я устану от деревьев, я воображу, что я легко порхаю внизу, среди папоротников… а потом полечу в сад миссис Линд и заставлю все цветы танцевать… а потом я одним порывом пронесусь над клеверным лугом… а потом я буду дуть на Озеро Сверкающих Вод и превращу всё его в маленькие блестящие волны. О, в ветре так много простора для воображения! Я больше уже не буду говорить, Марилла.

— Слава Тебе, Господи, — выдохнула Марилла с искренним облегчением.

Глава 11
Впечатления Ани от воскресной школы

— Ну как? Тебе они нравятся? — спросила Марилла.

Аня стояла в комнате в мезонине, серьезно глядя на три новых платья, разложенных на кровати. Одно было из полосатого полотна табачного цвета. Материал выглядел так практично, что прошлым летом Марилла соблазнилась и купила его у разносчика. Другое было из сатина в черную и белую клеточку, который она купила зимой на дешевой распродаже; и еще одно — из жесткого ситца некрасивого голубого оттенка, который она купила на прошлой неделе в магазине в Кармоди.

Марилла сшила их сама, все три одинаково — прямая юбка, прямой лиф и рукава, такие же прямые, как лиф и юбка, и к тому же до невозможности узкие.

— Я буду воображать, что они мне нравятся, — сказала Аня спокойно.

— Я не хочу, чтобы ты это воображала, — возразила Марилла обиженно. — Я вижу, что платья тебе не нравятся! Но почему? Ведь они аккуратно сшиты, чистые, новые!

— Да.

— Тогда почему они тебе не нравятся?

— Они… они некрасивые, — сказала Аня неохотно.

— Некрасивые! — фыркнула Марилла. — Я не ломала себе голову над тем, чтобы придумывать тебе красивые платья. Я не собираюсь тешить твое тщеславие, Аня, прямо тебе говорю. Эти платья хорошие, скромные, практичные, без всяких там рюшей и оборок, и их тебе вполне хватит на это лето. Коричневое и голубое будешь носить в школу, когда начнутся занятия, а клетчатое — в церковь и воскресную школу. Надеюсь, ты будешь аккуратна и постараешься их не рвать и не пачкать. И мне кажется, что тебе следовало бы быть благодарной за то, что ты получила такие платья вместо своего старого, из которого давно выросла.

— О, я очень благодарна, — запротестовала Аня. — Но я была бы гораздо благодарнее, если бы… если бы вы сделали хоть одно из них с буфами на рукавах. Рукава с буфами — это сейчас так модно. Я испытала бы такую дрожь наслаждения, Марилла, если бы только надела платье с буфами на рукавах.

— Ничего, обойдешься и без дрожи. У меня было не так много ткани, чтобы шить рукава с буфами. И вообще я считаю эту моду просто смешной. Я предпочитаю рукава простые и скромные.

— Но я охотнее согласилась бы выглядеть такой же смешной, как все, чем оставаться единственной простой и скромной, — настаивала Аня огорченно.

— Да уж вижу!.. Повесь платья аккуратно в шкаф, а потом сядь и приготовь урок для воскресной школы. Я взяла для тебя учебник у мистера Белла. Завтра пойдешь в воскресную школу, — сказала Марилла и исчезла внизу, уязвленная до глубины души.

Аня заломила руки и остановила взгляд на платьях.

— Я так надеялась, что одно будет белое и с буфами на рукавах, — прошептала она безутешно. — Я даже молилась об этом, хотя и не очень верила в успех. Я так и думала, что у Бога не найдется времени, чтобы заняться платьем бедной сироты. Я знала, что все зависит только от Мариллы. К счастью, я могу вообразить, что одно из них из снежно-белого муслина с прелестными кружевными оборками, а на рукавах по три буфа.

На следующее утро предчувствие сильной мигрени помешало Марилле самой отвести Аню в воскресную школу.

— По дороге в церковь зайди за миссис Линд, — сказала она Ане. — Она отведет тебя в нужный класс. И не забывай вести себя как следует. Останься послушать проповедь и попроси миссис Линд указать тебе нашу скамью в церкви. Вот цент на денежное пожертвование. Не разглядывай прихожан и не вертись на скамье. Когда вернешься, расскажешь мне, о чем говорилось в проповеди.

Аня отправилась в путь, облаченная в черно-белое сатиновое платье, которое хоть и было вполне приличной длины и не могло вызвать никаких обвинений в скупости, тем не менее умудрялось своим фасоном замечательно подчеркнуть каждый угол и выступ на ее худенькой фигурке. Новая блестящая морская шляпа, маленькая и плоская, своей простотой весьма разочаровала Аню, которая втайне грезила о лентах и цветах. Последнее упущение было, впрочем, исправлено еще до того, как Аня вышла на большую дорогу. Столкнувшись на полпути с золотистым великолепием волнуемых ветром лютиков и цветущих кустов шиповника, Аня быстро и не скупясь украсила свою шляпу тяжелым венком. Как бы ни расценили достигнутый результат другие, Аня была им удовлетворена и весело шагала по дороге, очень гордо подняв свою рыжую голову с этим розово-желтым украшением.

Миссис Линд она не застала дома; оказалось, что почтенная дама уже ушла. Ничуть не обескураженная, Аня продолжила свой путь. На крыльце церкви она оказалась в толпе маленьких девочек, более или менее нарядных, в белом, розовом и голубом. Все они с любопытством таращили глаза на появившуюся среди них незнакомку с необыкновенным украшением на голове. Маленькие жительницы Авонлеи уже слышали странные истории об Ане: миссис Линд рассказывала о ее ужасном характере, а Джерри Буот, батрак из Зеленых Мезонинов, сообщил, что она все время разговаривает сама с собой или с цветами и деревьями, как сумасшедшая. Они смотрели на нее и перешептывались, прикрываясь своими учебниками. Никто даже не попытался по-дружески обратиться к ней ни в церкви, ни позднее в классе мисс Роджерсон, в котором оказалась Аня.

Мисс Роджерсон была особа среднего возраста, преподававшая в воскресной школе уже двадцать лет. Ее метод обучения заключался в том, что она задавала вопрос из учебника и бросала суровый взгляд поверх книжки на ту девочку, которая должна была ответить на него. Очень часто она устремляла взгляд на Аню, которая благодаря стараниям Мариллы отвечала быстро и правильно; неизвестно только, много ли она понимала из этих вопросов и ответов.

Мисс Роджерсон ей не понравилась, и к тому же она чувствовала себя очень несчастной: у всех остальных девочек в классе были рукава с буфами. И Аня чувствовала, что не стоит и жить, если нет буфов на рукавах.

— Ну, как тебе понравилась воскресная школа? — пожелала узнать Марилла, когда Аня вернулась домой. Анин венок увял, и она выбросила его по дороге, так что Марилла еще несколько дней пребывала в блаженном неведении относительно этого удивительного украшения.

— Мне она ни капельки не понравилась. Отвратительная.

— Аня! — воскликнула Марилла с упреком.

Аня с тяжелым вздохом опустилась на кресло-качалку, поцеловала один из листьев Милочки и помахала рукой цветущей фуксии.

— Им, наверное, было одиноко без меня, — объяснила она. — Ну вот, теперь о воскресной школе. Я все сделала, как вы мне велели. Миссис Линд уже не было дома, и я пошла одна. Я вошла в церковь вместе с толпой других девочек, села в углу на скамье у окна и там сидела, пока была общая часть перед занятиями. Мистер Белл читал ужасно длинную молитву. Он, наверное, страшно бы мне надоел, если бы я не сидела у окна. Но окно выходило прямо на Озеро Сверкающих Вод, так что я просто глядела на воду и воображала всякие чудесные вещи.

— Ты не должна была так себя вести! Нужно было слушать мистера Белла.

— Но он обращался не ко мне, — возразила Аня. — Он обращался к Богу и, кажется, сам не слишком интересовался тем, что говорит. Я думаю, он, наверное, считал, что Бог слишком далеко, чтобы из всего этого что-нибудь вышло… Я, впрочем, сама сказала коротенькую молитву. Там был длинный ряд белых берез, склонившихся к озеру, сквозь них светило солнце, и лучи пронзали воду глубоко-глубоко. О, Марилла, это было как чудный сон! Меня охватила дрожь восторга, и я просто повторила два или три раза подряд: «Благодарю Тебя за это, Господи».

— Не вслух, надеюсь, — сказала Марилла встревоженно.

— О нет, совсем тихонько… Ну вот, мистер Белл наконец кончил, и мне велели идти в класс мисс Роджерсон. Там было еще девять девочек. У всех были рукава с буфами. Я попыталась вообразить, что и у меня такие же, но ничего не вышло, Почему? Было так легко вообразить, что они с буфами, когда я была одна у себя в комнате, но это оказалось ужасно трудно там, где у всех остальных были настоящие буфы…

— Ты не должна была думать о своих рукавах в воскресной школе. Нужно было внимательно слушать урок, Надеюсь, ты его хорошо знала.

— О да. Я отвечала на множество вопросов. Мисс Роджерсон так много спрашивала. Я думаю, это было несправедливо, что она одна спрашивала. Мне тоже о многом хотелось ее спросить, но я не стала, потому что она не показалась мне родственной душой. Потом все остальные девочки декламировали переложения из Библии в стихах. И она спросила, знаю ли я что-нибудь. Я ответила, что нет, но что если она хочет, то я могла бы продекламировать «Верный пес на могиле хозяина»; это из хрестоматии для третьего класса. Это не совсем религиозное стихотворение, но вполне могло бы им быть, такое оно печальное и меланхолическое. Она сказала, что это не подойдет, и велела мне выучить переложение номер девятнадцать к следующему воскресенью. Я потом прочитала его в церкви. Просто великолепно! Там есть две строчки, которые вызвали во мне особый трепет:

Битвы взалкавших сынов сей земли

Сонмы врагов устрашить не смогли.

Я не знаю, что значит «взалкавших» и «сонмы», но звучит так величественно. Жаль, что нужно ждать следующего воскресенья, чтобы это продекламировать. Но я буду повторять эти стихи всю неделю. После урока я попросила мисс Роджерсон — потому что миссис Линд была далеко — указать мне вашу скамью в церкви. Я сидела так смирно, как только могла, а текст для проповеди был из Апокалипсиса, третья глава, стих второй и третий. Это был очень длинный текст. Если бы я была священником, я бы выбирала короткие и ясные. И проповедь была ужасно длинная. Я думаю, священнику пришлось сделать ее длинной, чтобы она соответствовала тексту. Я думаю, ему самому было ни капельки не интересно. Все его несчастье, похоже, в том, что у него не хватает воображения. Я его почти не слушала и позволила моим мыслям течь как хотят. И думала я о самых удивительных вещах.

Марилла беспомощно сознавала, что все сказанное заслуживает сурового осуждения, но ей мешал тот неопровержимый факт, что многие из высказанных Аней мнений, особенно о проповедях священника и молитвах мистера Белла, были ее, Мариллы, собственными мыслями, которые она хранила в глубине души многие годы, но никогда не позволяла себе высказать вслух. Ей показалось, что эти тайные, никогда не произносимые критические мысли неожиданно приобрели зримую и полную обвинения форму в образе этой заброшенной и неприметной частицы человечества, которая так смело выражала свое мнение.

Глава 12
Торжественная клятва и перспективы

Только в следующую пятницу Марилла узнала о шляпе, украшенной венком цветов. Она вернулась домой от миссис Линд и потребовала у Ани объяснений.

— Аня, миссис Рейчел рассказала мне, что в прошлое воскресенье ты была в церкви с каким-то смешным венком из лютиков и диких розочек на шляпе. Что за глупости! Ну, должно быть, и вид у тебя был!

— О, я знаю, мне не идет розовое и желтое, — начала было Аня.

— Не идет! Что за вздор! Сажать цветы на шляпу, какого бы цвета они ни были, просто смешно! Ты самый несносный ребенок на свете!

— Не понимаю, почему носить цветы на шляпе смешнее, чем прикалывать к платью? — возразила Аня. — У многих девочек были букетики, приколотые к платью. Какая разница?

Но Марилла не позволила оторвать себя от безопасного конкретного предмета и увлечь на ненадежную тропу абстрактных рассуждений.

— Ты не должна так мне отвечать, Аня. Было это очень глупо, и, пожалуйста, постарайся, чтобы впредь подобного не было. Миссис Рейчел говорит, что чуть в обморок не упала, когда увидела тебя в таком наряде. Сначала она не смогла добраться до тебя, чтобы велеть тебе снять этот глупый венок, а потом было уже поздно. Она говорит, что прихожане сочли это ужасным… Разумеется, все подумали, что это я совсем потеряла рассудок, раз позволяю тебе выходить в этаком виде.

— Ах, мне так жаль, — сказала Аня со слезами на глазах. — Я никак не предполагала, что вы будете возражать. Розочки и лютики такие милые и душистые; я считала, что они прелестно выглядят на моей шляпе. У многих девочек были искусственные цветы на шляпках. Боюсь, я буду для вас сущим наказанием. Может быть, вам лучше отослать меня обратно в приют? Это было бы ужасно. Не знаю, смогла бы я это пережить, скорее всего я заболела бы чахоткой, я ведь ужасно худая. Но уж лучше это, чем быть для вас сущим наказанием.

— Чепуха, — сказала Марилла, рассердившись сама на себя за то, что довела девочку до слез. — И разумеется, я не собираюсь отправлять тебя обратно в приют. Все, чего я хочу, это чтобы ты была как все девочки и не выставляла себя на посмешище. Ну, перестань плакать. У меня есть для тебя хорошая новость. Диана Барри сегодня вернулась домой. Я сейчас пойду к ним, чтобы попросить у миссис Барри выкройку юбки, и, если хочешь, можешь пойти со мной и познакомиться с Дианой.

Аня вскочила, сложив руки, слезы еще блестели у нее на щеках; полотенце, которое она подрубала, соскользнуло на пол.

— Ах, Марилла, мне страшно… теперь, когда эта минута пришла, мне по-настоящему страшно. Что, если я ей не понравлюсь? Это будет наитрагичнейшее разочарование в моей жизни.

— Ну-ну, нет причины так волноваться. И пожалуйста, не употребляй таких изощренных выражений, Это звучит смешно и неестественно в устах девочки. Я уверена, что ты понравишься Диане. Но главное для тебя — это отношение ее мамы. Если ты ей не понравишься, то не имеет значения, придешься ли ты по душе Диане. Если миссис Барри узнает, как ужасно ты вела себя по отношению к миссис Линд и о том, что ты ходила в церковь с лютиками на шляпе, то не знаю, что она о тебе подумает. Ты должна быть вежливой и воспитанной и избегать этих своих напыщенных речей. Господи Боже, да ребенок весь дрожит!

Аня действительно дрожала. Лицо ее было бледным и напряженным.

— Ах, Марилла, вы бы тоже волновались, если бы вам предстояло встретиться с девочкой, в которой вы надеетесь найти задушевную подругу и можете не понравиться ее маме, — говорила она, поспешно хватая свою шляпу.

Они направились в Садовый Склон кратчайшим путем — через ручей и потом вверх по поросшему елями склону. Марилла постучала в дверь кухни. Им открыла миссис Барри. Это была высокая черноглазая и черноволосая женщина с очень решительным выражением лица. Поговаривали, что она очень строго воспитывает своих детей.

— Как поживаете, Марилла? — сказала она сердечно. — Заходите. Это, наверное, девочка, которую вы взяли на воспитание?

— Да, это Аня Ширли, — сказала Марилла.

— Только не Анюта, — пробормотала Аня, которая, хоть дрожащая и возбужденная, никак не могла допустить недоразумения в таком важном вопросе.

Миссис Барри не расслышала или не поняла, она просто пожала Ане руку и сказала ласково:

— Как поживаешь?

— Я здорова телом, хотя дух мой в явном смятении; спасибо, мэм, — сказала Аня серьезно и, обратясь к Марилле, добавила громким шепотом: — Ведь в этом не было никакой напыщенности, правда, Марилла?

Диана сидела на диване и читала книжку, которую сразу отложила, когда вошли гости. Это была очень хорошенькая девочка, с такими же черными, как у матери, глазами и волосами, с розовыми щечками и веселым выражением лица, которое она унаследовала от отца.

— Вот моя Диана, — сказала миссис Барри. — Диана, можешь взять Аню в сад и показать ей свои цветы. Это будет тебе полезней, чем портить глаза над книжкой… Она слишком много читает, — продолжила она, обращаясь к Марилле, когда девочки вышли из комнаты, — и я не могу ничего поделать, потому что отец поддерживает ее и поощряет. Вечно она торчит над книжкой! Я рада, что у нее появится подружка… может быть, будет побольше времени проводить на свежем воздухе.

В это время в саду, освещенном ласковыми лучами заходящего солнца, льющимися с запада через темные старые ели, стояли Аня и Диана, застенчиво разглядывая друг друга поверх клумбы великолепных тигровых лилий.

Сад Барри был настоящим густым и тенистым лесом цветов, которые в любой другой не столь торжественный и решающий момент привели бы в восторг Анино сердце. Его окружали огромные старые ивы и высокие ели, под которыми пышно разрослись тенелюбивые цветы. Аккуратнейшие дорожки, расходящиеся под прямыми углами и тщательно обложенные с обеих сторон морскими раковинами, пересекали его во всех направлениях, словно влажные красные ленты, а на клумбах было настоящее буйство красок старомодных цветов. Здесь были розовые маргаритки и огромные великолепные темно-красные пионы; благоуханные белые нарциссы и колючие шотландские розы с удивительно сладким запахом; розовые, белые и голубые водосборы и лиловые колокольчики; купы кустарниковой полыни, канареечника и мяты; пурпурные анютины глазки, желтые нарциссы и множество пахучего белого клевера с его нежными, ароматными, пушистыми цветами; алый шалфей, выстреливающий своими огненными пиками поверх белых пелларгоний. Это был сад, где хотелось задержаться даже солнечным лучам, где жужжали пчелы, а ветерки, поддавшись его очарованию, слонялись без дела, мурлыкали и шелестели.

— О, Диана, — сказала наконец Аня, сжимая руки и понизив голос почти до шепота, — как ты думаешь… о, как ты думаешь, ты можешь полюбить меня хоть чуть-чуть… настолько, чтобы стать моей задушевной подругой?

Диана засмеялась. Диана всегда смеялась, прежде чем заговорить.

— Думаю, что да, — сказала она искренне. — Я ужасно рада, что ты будешь жить в Зеленых Мезонинах. Это замечательно, что теперь есть с кем поиграть. Здесь по соседству нет никакой девочки, с которой можно бы было поиграть, а моя сестра слишком маленькая.

— Ты поклянешься быть моей подругой навеки? — горячо спросила Аня.

Диана, казалось, была возмущена.

— Это ужасно нехорошо — клясться, — сказала она укоризненно.

— Нет-нет, моя клятва не такая! Есть два вида клятв, понимаешь!

— Я слышала только об одном, — сказала Диана с сомнением.

— Нет, есть совсем другой. В нем нет ничего нехорошего. Просто торжественное обещание.

— Ну, тогда другое дело, — согласилась Диана с облегчением. — А как ты это делаешь?

— Мы должны взяться за руки… вот так, — сказала Аня серьезно. — Правда, это нужно сделать над бегущей водой, но мы можем вообразить, что эта дорожка и есть бегущая вода… Я скажу клятву первая. Я торжественно клянусь быть верной моей задушевной подруге Диане Барри, пока солнце и луна существуют. Теперь ты скажи, только вставь мое имя.

Диана повторила «клятву», рассмеявшись в ее начале и конце. Потом она сказала:

— Ты странная девочка, Аня. Я уже слышала, что ты странная. Но мне кажется, что я буду тебя очень любить.

Когда Марилла и Аня отправились домой, Диана проводила их до самого мостика через ручей. Девочки шли обнявшись. У ручья они расстались, несколько раз пообещав друг другу провести вместе завтрашний день.

— Ну как, нашла ты в Диане родственную душу? — спросила Марилла, когда они уже шли через свой сад.

— О да! — вздохнула Аня блаженно, не замечая насмешки в словах Мариллы. — О, Марилла, в эту минуту я — самая счастливая девочка на острове Принца Эдуарда. И уверяю, я прочитаю сегодня молитву с огромным удовольствием. Завтра мы с Дианой собираемся построить домик для игры в березовой роще мистера Уильяма Белла. Можно мне взять разбитую фарфоровую чашку, которая лежит в сарае? У Дианы день рождения в феврале, а у меня в марте. Вам не кажется, что это очень необычное стечение обстоятельств? Диана даст мне почитать книжку. Она говорит, что книжка просто замечательная и ужасно захватывающая. Она мне покажет место в лесу, где растут маленькие лилии. Вам не кажется, что у Дианы очень выразительные глаза? Я хотела бы, чтобы у меня были выразительные глаза. Диана научит меня песенке «Нелли в орешнике» и даст мне картинку, чтобы повесить в моей комнате. Это совершенно прелестная картинка, — говорит Диана, — прекрасная дама в голубом шелковом платье. Ей дал эту картинку торговец швейными машинами. Жаль, что у меня нет ничего, чтобы подарить Диане. Я на дюйм выше, чем Диана, но она гораздо толще. Она говорит, что хотела бы быть худой, потому что это гораздо изящнее, но я боюсь, она так сказала, только чтобы меня утешить. А еще мы собираемся пойти к морю собирать ракушки. Мы договорились, что назовем источник возле бревенчатого мостика Ключом Дриад. Правда, изысканно? Я однажды читала рассказ об источнике, который так назывался. Мне кажется, дриада — это что-то вроде взрослой феи.

— Да-а… Единственное, на что я надеюсь, это что ты не заговоришь Диану насмерть, — сказала Марилла. — Но, составляя свои планы, Аня, ты должна помнить, что нельзя играть с утра до вечера. У тебя будут обязанности, и они должны стоять на первом месте.

Чаша Аниного счастья уже была полна, но Мэтью ее переполнил. Он только что вернулся домой из магазина в Кармоди. Смущенно вытянув из кармана маленький кулечек, он вручил его Ане, примирительно взглянув на Мариллу.

— Ты говорила, что любишь шоколадные конфеты. Вот, я привез для тебя, — сказал он.

— Хм, — фыркнула Марилла, — испортишь ей зубы и желудок. Ну-ну, детка, не смотри так печально. Можешь съесть их, раз уж Мэтью съездил и привез. Он поступил бы лучше, если бы привез тебе мятных леденцов. Они полезнее. И не съедай все сразу, а то заболеешь.

— О, нет-нет, — сказала Аня горячо. — Я съем сегодня вечером только одну. И можно мне отдать половину конфет Диане? Остальные будут для меня в два раза слаще, если я подарю половину ей. Восхитительно, что у меня есть что-то, что я могу ей подарить.

— Нужно сказать в похвалу Ане, — заметила Марилла, когда девочка ушла к себе в мезонин, — она не жадная. Я рада, потому что терпеть не могу жадности в ребенке. Боже мой, всего три недели, как она у нас, а мне кажется, будто она была здесь всегда. Я просто не могу представить дом без нее. Ну-ну, Мэтью, не делай мины: я, мол, тебе говорил. Это и у женщины неприятно, и уж совсем невыносимо у мужчины. Я открыто готова признать: я рада, что согласилась оставить у нас этого ребенка, и она мне все больше нравится, но не надо мне это постоянно подчеркивать, Мэтью.

Глава 13
Восторги ожидания

— К этому времени Аня должна была уже вернуться, чтобы заняться шитьем, — сказала Марилла, взглянув на часы, а затем в окно на желтый августовский день, когда, казалось, все дремало от жары. — Она играла с Дианой на целых полчаса больше, чем я ей разрешила, а теперь еще расселась на бревнах рядом с Мэтью и трещит без умолку, хотя прекрасно знает, что должна уже сидеть за шитьем. А он, конечно, слушает ее как совершенный простофиля. Никогда не видела настолько потерявшего голову мужчину. Чем больше и чем чуднее она говорит, тем в большем он, кажется, восторге. Аня, иди сюда сию же минуту, слышишь!

Крик этот сопровождался стуком в окно. Аня влетела в комнату с сияющими глазами, раскрасневшаяся, косы расплелись и струились сзади ярким потоком.

— Ах, Марилла! — воскликнула она, задыхаясь. — На следующей неделе воскресная школа устраивает пикник… в поле мистера Хармона Эндрюса, прямо возле Озера Сверкающих Вод. Миссис Белл и миссис Линд приготовят мороженое… Марилла, только подумайте — мороженое! Ах, Марилла, можно мне будет пойти?

— Аня, посмотри, пожалуйста, на часы. Когда я велела тебе вернуться?

— В два… Но разве это не замечательно — пикник! Марилла, пожалуйста, позвольте мне пойти. Я никогда не была на пикнике… я только мечтала о пикниках, но никогда…

— Да, я велела тебе прийти в два, а сейчас без четверти три. Я хотела бы знать, Аня, почему ты меня не слушаешься?

— Я стараюсь слушаться, Марилла. Но вы не можете представить, как восхитителен Приют Праздности. А потом я должна была рассказать Мэтью о пикнике. Мэтью такой благодарный слушатель. Я смогу пойти на пикник?

— Тебе придется научиться сопротивляться очарованию Приюта… как его там? Когда я велю тебе вернуться в такое-то время, я имею в виду именно это время, а не на полчаса позже. И также нет нужды останавливаться по пути для беседы с благодарными слушателями. Что же до пикника, то, конечно, ты можешь пойти. Ты ученица воскресной школы, и нет причины, чтобы я не позволила тебе пойти, если все другие девочки пойдут.

— Но… но… — запиналась Аня, — Диана говорит, что каждый должен принести с собой корзинку с едой. Я ведь не умею готовить, Марилла, и… и… мне не так тяжело, что я пойду на пикник без рукавов с буфами, но я чувствовала бы себя ужасно униженной, если бы мне пришлось пойти без корзинки. Эта мысль угнетает меня с тех пор, как Диана сказала мне об этом.

— Ну, пусть она тебя больше не угнетает. Я испеку все для твоей корзинки.

— Ах, милая Марилла! Ах, вы так добры ко мне! Ах, я так вам благодарна!

После всех этих «ах» Аня бросилась Марилле на шею и в восхищении поцеловала ее бледную щеку. Впервые в жизни детские губы по своей воле коснулись лица Мариллы. И опять это странное чувство удивительной сладости вызвало в ней глубокий трепет. Втайне она была безмерно довольна Аниной порывистой лаской, что, вероятно, и заставило ее сказать резко:

— Ну-ну, без глупостей. Лучше бы ты старалась делать все так, как я тебе велю. А что касается кулинарии, я собираюсь на днях начать учить тебя готовить еду. Но ты такая легкомысленная, Аня. Я все жду, когда же ты станешь немного сдержаннее и научишься быть терпеливой, чтобы я могла приучить тебя к кухне. Тебе придется быть сосредоточенной во время приготовления пищи и не позволять своим мыслям витать неизвестно где. А теперь возьми свое лоскутное покрывало и пришей еще один квадратик, прежде чем сядем пить чай.

— Я не люблю сшивать лоскутки, — сказала Аня скорбно, вытащив свою рабочую корзинку и со вздохом усаживаясь перед кучкой красных и белых квадратных лоскутков. — Я думаю, что шитье иногда может быть приятным, но в сшивании лоскутков нет никакого простора для воображения. Один квадрат за другим, и кажется, никогда не будет конца. Но, конечно, гораздо лучше быть Аней из Зеленых Мезонинов и учиться шить лоскутное покрывало, чем Аней из любого другого места, у которой нет других дел, кроме как играть. Я хотела бы, чтобы время за шитьем шло так же быстро, как когда я играю с Дианой. Ах, мы так чудесно играем, Марилла! Правда, везде, где требуется воображение, приходится постараться мне, но я на это вполне способна. Диана же просто совершенство во всех остальных отношениях. Вы знаете эту маленькую полянку за ручьем между нашей фермой и фермой мистера Барри? Она принадлежит мистеру Уильяму Беллу. Там прямо в уголке кружком растут белые березы… Самое романтичное место, Марилла! Мы с Дианой устроили там себе дом для игры. Мы назвали его Приютом Праздности. Правда, поэтично? Уверяю вас, мне нелегко было придумать это название. Я почти всю ночь не спала — все думала, а потом, как раз когда я уже стала засыпать, оно пришло как вдохновение. Диана была в упоении, когда его услышала. Мы устроили наш дом очень элегантно. Марилла, вы должны прийти и посмотреть. Приходите! У нас есть большущие камни, все покрытые мхом, чтобы на них сидеть, и доски от дерева до дерева — это полки. И мы на них ставим всю нашу посуду. Конечно, это только осколки, но нет ничего проще, чем вообразить, что это целая посуда. Там есть кусок тарелки с веточками красного и желтого плюща, просто прелесть! Мы его ставим в гостиной, и там же Зеркало Фей, прекрасное, как мечта. Диана нашла его под кустом за курятником. Оно все полно радуг… такие маленькие молоденькие радуги, которые еще не выросли… Мама Дианы сказала ей, что это осколок висячей лампы, которая у них когда-то была. Но гораздо приятнее воображать, что феи потеряли его, когда у них был бал, так что мы назвали его Зеркалом Фей. Мэтью обещал сделать нам стол. О, и мы назвали этот маленький круглый пруд на поле мистера Барри Плач Ив. Я взяла это название из той книжки, которую Диана давала мне почитать. Это потрясающая книга, Марилла. У героини было пять женихов. Мне хватило бы одного, а вам? Она была очень красива и перенесла много несчастий. Она запросто могла упасть в обморок. Я бы очень хотела уметь падать в обморок, а вы, Марилла? Это так романтично. Но я для этого слишком здоровая, хоть и худая. Впрочем, мне кажется, что я уже чуточку потолстела. Вам не кажется? Я смотрю по утрам на свои локти, когда встаю, нет ли на них уже ямочек… У Дианы новое платье с рукавами до локтя. Она наденет его на пикник. Ах, только бы была хорошая погода в следующую среду! Я чувствую, что не пережила бы разочарования, если бы что-нибудь помешало мне пойти на пикник. Ну, может быть, и пережила бы, но это, несомненно, была бы трагедия моей жизни. Пусть даже в следующие годы я попала бы на сотню пикников, они не возместили бы мне потерю этого одного. Мы будем кататься на лодке по Озеру Сверкающих Вод… и будет мороженое, я уже говорила! Я никогда не пробовала мороженое. Диана пыталась мне объяснить, на что это похоже, но я догадываюсь, что мороженое принадлежит к тем вещам, которые лежат за пределами воображения.

— Аня, ты говорила целых десять минут; я смотрела на часы, — сказала Марилла. — Теперь, просто любопытства ради, посмотри, сможешь ли ты столько же помолчать.

Аня умолкла на требуемое время. Но всю оставшуюся неделю она только и говорила что о пикнике, думала о пикнике, мечтала о пикнике. В субботу шел дождь, и она довела себя до такого взвинченного состояния из боязни, что дождь не кончится до среды, что Марилла заставила ее пришить несколько дополнительных лоскутков, чтобы успокоить нервы.

В воскресенье, возвращаясь домой из церкви, Аня призналась Марилле, что холодная дрожь пробрала ее, когда священник с кафедры объявил о пикнике.

— О, какая дрожь пробежала у меня по спине вверх и вниз, Марилла! До этого мне никак не верилось по-настоящему, что пикник будет на самом деле. Я никак не могла отделаться от страха, что я это только вообразила. Но когда священник о чем-то говорит с кафедры, то бываешь просто вынуждена в это поверить.

— Ты слишком сильно все переживаешь, Аня, — сказала Марилла со вздохом. — Боюсь, что в жизни тебя ждет очень много разочарований из-за этого.

— О, Марилла, ждать чего-нибудь с нетерпением — это уже половина удовольствия! — воскликнула Аня. — Вы можете и не получить того, чего ожидаете; но ничто не может помешать вам наслаждаться ожиданием. Миссис Линд говорит: «Блаженны те, которые ничего не ожидают; они не будут разочарованы». Но я думаю, было бы гораздо хуже ничего не ждать, чем разочароваться.

В тот день Марилла, как обычно, надевала в церковь свою аметистовую брошку. Она всегда надевала эту брошку в церковь и сочла бы святотатством не надеть ее… так же как забыть дома свою Библию или десятицентовик на денежное пожертвование. Эта аметистовая брошка была самой большой драгоценностью Мариллы. Дядя-моряк подарил эту брошку ее матери, а та, в свою очередь, завещала ее Марилле. Это была старомодная овальная брошка, выложенная по контуру очень красивыми аметистами; в ней хранилась прядь волос матери Мариллы. Марилле слишком мало было известно о драгоценных камнях, чтобы она могла правильно оценить свои аметисты, но она считала их очень красивыми, и у нее всегда было приятное сознание их присутствия у воротника ее коричневого шелкового платья, хотя они и были ей не видны.

Впервые увидев эту брошку, Аня пришла в неподдельное восхищение.

— Ах, Марилла, какая изящная брошка! Не понимаю, как вы можете обращать внимание на проповедь или молитву, когда она на вас. Я не смогла бы, мне кажется. Я думаю, аметисты — просто восторг! Я именно так представляла себе бриллианты. Очень давно, прежде чем я увидела настоящий бриллиант, я о них читала и пыталась вообразить, как они выглядят. Я думала, что это должны быть сверкающие фиолетовые камни. И когда потом я однажды увидела бриллиант в кольце у одной дамы, я была так разочарована, что даже заплакала. Конечно, он был очаровательный, но я его совсем не так себе представляла. Можно мне подержать вашу брошку одну минуточку, Марилла? Вам не кажется, что аметисты — это добрые души маленьких фиалок?

Глава 14
Аня признает себя виновной

В понедельник вечером, еще до пикника, Марилла вышла из своей комнаты с озабоченным лицом.

— Аня, — сказала она этой скромной особе, которая лущила горох, сидя возле безупречно чистого стола и напевая «Нелли в орешнике» с живостью и выразительностью, делавшими честь педагогическим способностям Дианы, — ты не видала моей аметистовой брошки? Мне казалось, что я приколола ее к своей подушечке для булавок, когда вернулась вчера из церкви, но теперь нигде не могу ее найти.

— Я… я видела ее сегодня, когда вы уходили на собрание благотворительного общества, — сказала Аня, чуть помедлив. — Я проходила мимо вашей двери и увидела ее на подушечке. И я зашла ею полюбоваться.

— Ты трогала ее? — спросила Марилла сурово.

— Да-а, — призналась Аня. — Я взяла ее и приколола себе на грудь, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

— Ты не имела права делать ничего подобного. Это очень нехорошо — трогать чужие вещи. Во-первых, ты не должна была входить в мою комнату, а во-вторых, тебе не следовало трогать брошку, которая тебе не принадлежит. Куда ты ее положила?

— Я положила ее обратно на комод. Я ее надела всего на минуточку. По правде говоря, я не думала, что это нехорошо — зайти и примерить брошку. Теперь я вижу, что поступила плохо, и никогда больше этого не сделаю. У меня есть такое хорошее качество: я никогда не повторяю своих ошибок.

— Ты не положила ее на место, — сказала Марилла. — Брошки на комоде нет. Ты ее унесла или что-то с ней сделала, Аня.

— Я положила ее назад, — сказала Аня быстро, даже дерзко, как показалось Марилле. — Я только не помню точно, приколола ли я ее к подушечке или положила на фарфоровый подносик. Но я совершенно уверена, что положила ее обратно.

— Пойду посмотрю еще раз, — сказала Марилла, стремясь быть справедливой. — Если ты положила ее обратно, она должна там быть. Если ее там нет, значит, ты не положила, вот и все!

Марилла вернулась в свою комнату и предприняла тщательные поиски не только на комоде, но и во всех других местах, где, по ее мнению, могла оказаться брошка. Но брошки не было, и она вернулась в кухню.

— Аня, брошка пропала. По твоему собственному признанию, ты была последней, кто держал ее в руках. Так что же ты с ней сделала? Сейчас же скажи мне правду. Ты взяла ее и потеряла?

— Нет, я не уносила ее, — сказала Аня торжественно, смело встретив гневный взгляд Мариллы. — Я не уносила брошку из вашей комнаты, и это правда, пусть даже мне придется лечь на плаху за нее… хотя я не совсем представляю, что это такое — плаха. Вот и все, Марилла.

Этим «вот и все» Аня намеревалась только усилить свои уверения, но Марилла расценила это как дерзость.

— Я думаю, что ты лжешь, Аня, — сказала она сурово. — Я знаю, что ты лжешь. Больше не говори ничего, пока не будешь готова рассказать всю правду. Пойди к себе в комнату и оставайся там, пока не захочешь признаться.

— Горох взять с собой? — спросила Аня покорно.

— Нет, я долущу сама. Делай, что я велела.

Когда Аня ушла, Марилла занялась своими обычными вечерними делами, но душа ее была в смятении. Ей было жаль своей драгоценной брошки. Что, если Аня ее потеряла? И как это гадко, что девочка отрицает, что брала брошку, когда всякому ясно, что так оно и было! Да еще с такой невинной миной!

«Не знаю, что оказалось бы лучше, — размышляла Марилла, нервными движениями луща горох. — Конечно, я не думаю, что она хотела украсть или что-нибудь в этом роде. Просто взяла поиграть или «вообразить» себе что-то, по своему обычаю. Но конечно брошку взяла она, это ясно, потому что ни единой души не было в комнате после нее, по ее же словам, пока я не вошла туда сегодня вечером. И брошка исчезла, совершенно точно. Наверное, потеряла и не признается, боится, что ее накажут. Отвратительно, что она лжет. Это гораздо хуже, чем ее вспыльчивость. Какая пугающая ответственность — иметь в своем доме ребенка, которому не доверяешь! Хитрость и лживость, вот какие черты она проявила. И это огорчает меня даже сильнее, чем потеря брошки. Если бы только она сказала правду, мне не было бы так тяжело».

Несколько раз в течение вечера Марилла заходила в свою комнату и искала брошку, но безуспешно. Посещение перед сном комнаты в мезонине тоже не принесло результатов. Аня упорно отрицала, что что-либо знает о брошке, но у Мариллы только росла уверенность, что это не так.

На следующее утро она рассказала Мэтью о случившемся. Тот был смущен и озадачен. Он не мог сразу потерять доверие к Ане, но и ему пришлось признать, что обстоятельства свидетельствовали против нее.

— А ты уверена, что брошка не завалилась куда-нибудь за комод? — Это было единственное предположение, какое он мог сделать.

— Я отодвинула комод и вытащила из него все ящики. Я в каждую щель заглянула, — был твердый ответ Мариллы. — Брошка исчезла. Этот ребенок взял ее, а теперь лжет. Это печальная и отвратительная истина, Мэтью, и нам придется взглянуть в лицо фактам.

— Ну, и что ты собираешься теперь делать? — с унынием спросил Мэтью, втайне довольный, что не ему, а Марилле придется действовать в этой ситуации. На этот раз у него не было никакого желания вмешиваться.

— Она останется в своей комнате, пока не признается, — отвечала Марилла мрачно, вспомнив об успехе этой методы в предыдущем случае. — Потом посмотрим. Может быть, мы сможем найти брошку, если только она скажет, куда ее унесла. Но в любом случае ее придется сурово наказать, Мэтью.

— Ну, придется тебе это сделать, — сказал Мэтью, берясь за шляпу. — Это не мое дело, помни. Ты сама меня предупреждала не вмешиваться.

Марилла почувствовала себя совсем покинутой. Она не могла даже пойти за советом к миссис Линд. Она снова отправилась в мезонин с очень серьезным лицом и вышла оттуда с лицом еще более серьезным. Аня упорно отказывалась признаться и твердила, что не уносила брошку. Было видно, что девочка плакала, и Марилла почувствовала приступ жалости, который сурово в себе подавила. К вечеру она была, по ее словам, совсем «выбита из колеи».

— Ты останешься в этой комнате, Аня, пока не признаешься. Ты должна об этом подумать, — сказала она твердо.

— Но ведь завтра пикник, Марилла! — воскликнула Аня. — Вы ведь позволите мне пойти, правда? Вы ведь выпустите меня завтра, всего на один день, правда? Потом я с радостью останусь здесь, сколько захотите. Но я должна пойти на пикник.

— Ты не пойдешь ни на пикник, ни вообще куда бы то ни было, пока не признаешься, Аня.

— О, Марилла! — задыхаясь, воскликнула Аня.

Но Марилла вышла и закрыла за собой дверь.

Утро среды было ясным и солнечным, как будто по заказу для пикника. Птички распевали вокруг Зеленых Мезонинов; белые лилии в саду испускали аромат, который влетал на крыльях невидимых ветерков во все двери и окна и бродил по комнатам, словно дух благословения. Березы в долине радостно взмахивали ветвями, словно ожидая от Ани обычного приветствия из окна ее мезонина. Но Ани у окна не было. Когда Марилла принесла наверх завтрак, она застала девочку сидящей, выпрямившись, на постели, бледную и решительную, с плотно сжатыми губами и блестящими глазами.

— Марилла, я готова признаться.

— Наконец-то! — Марилла опустила поднос. И снова ее метод сработал; но успех был слишком горек. — Слушаю, что ты скажешь, Аня.

— Я взяла аметистовую брошку, — начала Аня, словно повторяя затверженный урок. — Я взяла ее, как вы и предполагали. Я не собиралась брать ее, когда входила в вашу комнату. Но она была так красива, Марилла, что, когда я приколола ее на грудь, меня охватило непреодолимое искушение. Я представила, как было бы чудесно взять ее в Приют Праздности и поиграть там в леди Корделию Фитцджеральд. Было бы гораздо легче вообразить, что я леди Корделия, имея на себе настоящую аметистовую брошку Мы с Дианой сделали себе ожерелья из ягод шиповника, но что такое шиповник по сравнению с аметистами? И я взяла брошку. Я надеялась, что успею положить ее на место, прежде чем вы вернетесь. Я пошла к Приюту Праздности не напрямик, а кругом, чтобы растянуть удовольствие. Когда я проходила по мосту над Озером Сверкающих Вод, я сняла брошку, чтобы еще раз полюбоваться ею. Ах, как она сверкала на солнце! Но когда я наклонилась с моста, она выскользнула у меня из пальцев… вот так… и пошла ко дну. Она опускалась все глубже и глубже, сверкая всеми оттенками лилового, и исчезла навеки в глубинах Озера Сверкающих Вод… Лучше признаться я не могу, Марилла.

Марилла опять ощутила, как яростный гнев вскипает в ее груди. Девочка взяла и потеряла ее драгоценную аметистовую брошку, а теперь сидит здесь, спокойно расписывая подробности, без малейшего раскаяния и угрызений совести!

— Аня, это ужасно! — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Ты самая дурная девочка, о какой я только слышала в жизни.

— Да, я полагаю, что так, — согласилась Аня бесстрастно. — И я знаю, что меня нужно наказать. Ваш долг, Марилла, наказать меня. Не могли бы вы сделать это прямо сейчас, потому что мне хотелось бы, чтобы ничто уже не тяготило меня, когда я пойду на пикник.

— Пикник, вот еще! Никакого пикника тебе не будет! Это будет тебе наказание! И оно и вполовину не такое суровое, какого ты заслуживаешь!

— Никакого пикника? — Аня вскочила и схватила Мариллу за руку. — Но вы обещали! О, Марилла, я должна пойти на пикник. Я только для этого и призналась. Накажите меня любым другим способом, только не так! О, Марилла, умоляю, позвольте мне пойти на пикник. Подумайте, ведь там будет мороженое! Ведь у меня, может быть, никогда не будет другого случая попробовать мороженое.

Марилла освободилась от Аниных рук с каменным выражением лица:

— Можешь не просить, Аня. Ты не пойдешь на пикник, и точка. Ни слова больше.

Аня поняла, что тронуть Мариллу невозможно. Она заломила руки и с горьким криком бросилась лицом вниз на постель, рыдая и извиваясь в приступе безграничного разочарования и отчаяния.

— Да что ж это такое! — выдохнула Марилла, поспешно покидая комнату. — Кажется, ребенок с ума сошел. Ни один ребенок в своем уме себя бы так не вел. А если она не сумасшедшая, то окончательно испорченная. Ох, боюсь, что Рейчел была права с самого начала. Но я впряглась в этот воз и не должна оглядываться назад.

Это было тягостное утро. Марилла работала за троих и яростно скребла пол на крыльце и полки в молочне, как будто не могла найти другого занятия. Ни полки, ни крыльцо в этом не нуждались… но в этом нуждалась Марилла. Затем она вышла и вычистила двор.

Когда обед был готов, она подошла к лестнице и позвала Аню. Заплаканное лицо с трагическим выражением выглянуло из-за перил.

— Иди обедать, Аня.

— Я не хочу обедать, Марилла, — сказала Аня с рыданием в голосе. — Я не смогу ничего проглотить. Сердце мое разбито. Когда-нибудь вы, я надеюсь, почувствуете угрызения совести из-за того, что разбили его, Марилла, но я вас прощаю. Вспомните, когда придет время, что я простила вас… Но, пожалуйста, не уговаривайте меня есть, особенно вареную свинину с капустой. Вареная свинина с капустой — это такая неромантичная еда, когда человек в горестях.

Марилла, раздраженная, вернулась в кухню и излила свою скорбную повесть Мэтью, который, раздираемый чувством справедливости, с одной стороны, и своим беззаконным сочувствием к Ане — с другой, оказался несчастнейшим из людей.

— Конечно, не следовало ей брать брошку, Марилла, а потом отпираться, — признал он, скорбно взирая на свою порцию неромантичной свинины с капустой так, будто он, как и Аня, считал эту еду неподходящей в случае кризиса чувств, — но она совсем ребенок… такая интересная малышка… Тебе не кажется, что это слишком суровое наказание — не пускать ее на пикник, если ей уж так хочется пойти?

— Мэтью, ты меня поражаешь! Я считаю, что она у меня легко отделалась. А она, кажется, совершенно не сознает, как отвратительно поступила; вот что меня больше всего беспокоит. Если бы она действительно была огорчена, это не было бы так ужасно. Но ты, похоже, тоже этого совершенно не сознаешь. Ты все время ее оправдываешь… Я это вижу.

— Да ведь она такая маленькая, — слабо защищался Мэтью. — И потом, надо учитывать все обстоятельства, Марилла. Ты же знаешь, ее никто никогда не воспитывал.

— Хорошо, теперь за это взялась я, — отрезала Марилла. Эта отповедь, если и не убедила Мэтью, заставила его умолкнуть.

Атмосфера за обедом была тягостной. В хорошем настроении пребывал лишь Джерри Буот, батрак, и Марилла воспринимала его оптимизм как личное оскорбление.

Когда вся посуда была перемыта, опара для хлеба поставлена, а куры накормлены, Марилла вспомнила, что в понедельник вечером, возвратившись с собрания благотворительного общества и снимая свою парадную черную кружевную шаль, она заметила на ней небольшую дырочку. Следовало пойти и зачинить ее.

Шаль лежала в коробке в сундуке. Когда Марилла развернула ее, солнечный луч, пробравшийся сквозь густо увившие окно побеги плюща, упал на что-то, прицепившееся к шали, — что-то блестящее и сверкающее фиолетовыми гранями. Марилла схватила этот предмет, задыхаясь от волнения. Это была аметистовая брошка, зацепившаяся своей булавкой за одну из нитей шали!

— Не может быть! — воскликнула Марилла остолбенев. — Что это значит? Вот моя брошка, в целости и сохранности, а я-то была уверена, что она лежит на дне пруда Барри. Что же эта девочка говорила мне, будто взяла ее и потеряла? Ну и ну, такое впечатление, что Зеленые Мезонины заколдованы! Теперь я припоминаю, что, когда я сняла свою шаль в понедельник вечером, то положила ее на минуточку на комод. Наверное, брошка как-то зацепилась за нее. Ну и ну!

С брошкой в руке Марилла отправилась в мезонин. Аня выплакалась и уныло сидела у окна.

— Аня, — сказала Марилла торжественно, — я только что нашла брошку. Она зацепилась за мою черную кружевную шаль. Я хочу знать, что за басни ты рассказывала мне сегодня утром.

— Вы ведь сказали, что будете держать меня здесь, пока я не признаюсь, — отвечала Аня утомленно, — вот я и решила признаться, — потому что хотела непременно попасть на пикник. Я придумала это признание прошлой ночью, когда легла спать, и постаралась сделать его как можно интереснее. И я повторяла и повторяла его, чтобы не забыть. Но вы все равно не позволили мне пойти на пикник, так что все оказалось напрасным.

Марилла рассмеялась против воли. Но совесть упрекнула ее.

— Аня, подобного я еще не слыхала! Но я была не права… Я понимаю это теперь. Я не должна была сомневаться в твоих словах, раз никогда не слышала от тебя лжи. Конечно и ты была не права, что призналась в том, чего не делала… Это было очень нехорошо. Но я сама довела тебя до этого. Так что, если ты простишь меня, Аня, я прощу тебя, и мы будем по-прежнему друзьями. А теперь собирайся на пикник.

Аня взвилась, словно ракета фейерверка:

— Ах, Марилла, а не поздно?

— Конечно нет, еще только два часа. Они еще, я думаю, только собрались, и еще целый час пройдет, прежде чем сядут пить чай. Умойся, причешись и надень коричневое платье. Я соберу для тебя корзинку с едой. В доме полно печенья и пирожков. Я скажу Джерри, чтобы он запряг гнедую и отвез тебя на луг, где будет пикник.

— О, Марилла! — воскликнула Аня, подлетая к умывальнику. — Пять минут назад я была так несчастна Я думала, что лучше мне было и не родиться на этот свет, а теперь я не поменялась бы местами даже с ангелом!

В тот вечер, совершенно счастливая, хотя и ужасно усталая, Аня вернулась в Зеленые Мезонины в состоянии блаженства, не поддающегося описанию.

— Ах, Марилла, я сказочно провела время. Сказочно — это новое выражение, которое я сегодня узнала. Я услышала его от Мэри Белл. Правда, оно очень выразительное? Все было прелестно. Чай был просто замечательный, а потом мистер Хармон Эндрюс катал нас на лодке по Озеру Сверкающих Вод — по шесть человек за раз. И Джейн Эндрюс чуть не упала за борт. Она потянулась, чтобы сорвать водяную лилию, и если бы мистер Эндрюс не схватил ее за кушак в самое последнее мгновение, то она выпала бы из лодки и наверняка утонула бы. Как мне хотелось бы быть на ее месте! Это было бы так романтично — почти утонуть. Можно было бы потом рассказывать всем эту потрясающую историю. И мы ели мороженое! У меня нет слов, чтобы описать это мороженое. Марилла, уверяю вас, это было нечто грандиозное!

В тот вечер, штопая чулки, Марилла рассказала обо всем Мэтью.

— Я признаю, что совершила ошибку, — заключила она чистосердечно, — но я получила урок. Смех меня разбирает, как вспомню Анино «признание». Я полагаю, что не должна бы смеяться, ведь это была ложь, хотя, может быть, и не такая дурная, как та, о которой я предполагала. И как-никак я в этом виновата. Этого ребенка порой трудно понять. Но я верю, что все сложится хорошо. Одно бесспорно: в доме, где есть эта девочка, никогда не будет скучно.

Глава 15
Буря в школьном стакане воды

— Какой замечательный день! — сказала Аня, глубоко вдыхая свежий прохладный воздух. — Разве не чудесно, что живешь в такой день? Жаль мне тех, кто еще не родился и пропустил его. Конечно, может быть, у них будут хорошие дни, но они никогда не смогут насладиться этим днем… А еще чудеснее, что в школу нужно идти по такой восхитительной дороге, правда?

— Да, этот путь гораздо приятнее, чем идти кругом по большой дороге; там так пыльно и жарко, — отвечала практичная Диана, заглядывая в корзинку с завтраком и мысленно оценивая, какой кусочек вкусного и сочного малинового пирожного придется на одну девочку, если три таких пирожных, лежащих в корзиночке, разделить на десять девочек.

Авонлейские девочки всегда ели вместе свои школьные завтраки, и съесть три малиновых пирожных одной или даже вместе со своей лучшей подругой означало на веки вечные быть заклейменной как «противная жадина». Но когда пирожные делились между десятью девочками, вам доставался маленький кусочек, лишь дразнивший аппетит.

Дорога, по которой Аня и Диана ходили в школу, была и в самом деле прелестной. Ане казалось, что эти прогулки вместе с Дианой в школу и из школы нельзя улучшить даже в воображении. Идти кругом по большой дороге было совсем не романтично; но идти по Тропинке Влюбленных, мимо Плача Ив, вдоль Долины Фиалок и по Березовой Дорожке — романтичнее и быть не могло.

Тропинка Влюбленных начиналась прямо за садом Зеленых Мезонинов и тянулась по лесу до самого конца фермы Касбертов. По этой дорожке обычно выгоняли коров на дальнее пастбище, а зимой таскали дрова и хворост. Аня назвала ее Тропинкой Влюбленных, когда еще не прожила и месяца в Зеленых Мезонинах.

— Не потому, что там когда-нибудь ходили влюбленные, — объясняла она Марилле. — Просто мы с Дианой читаем сейчас совершенно великолепную книжку, и там есть Тропинка Влюбленных. И нам захотелось, чтобы и у нас была такая. Это очень красивое название, как вам кажется? Такое романтичное! Понимаете, мы легко можем вообразить на ней влюбленных. Мне она очень нравится, потому что там можно думать вслух, никто не назовет тебя сумасшедшей.

Утром Аня выходила из дома одна и по Тропинке Влюбленных добиралась до самого ручья. Там ее уже ждала Диана, и они вместе продолжали путь под густыми кронами сплетавшихся кленов, — «Клены — такие общительные деревья, — говорила Аня, — они всегда шелестят и что-то нам нашептывают», — пока не добирались до грубо сколоченного маленького мостика. Затем девочки сворачивали с тропинки и шли через поле мистера Барри, мимо Плача Ив, за которым открывалась Долина Фиалок — маленькая зеленая впадина в тени густого леса мистера Эндрю Белла.

— Конечно, сейчас там уже нет фиалок, — рассказывала Аня Марилле, — но Диана говорит, что весной их там миллионы. Ах, Марилла, только вообразите — миллионы фиалок! У меня прямо дух захватывает. Я назвала это место Долиной Фиалок. Диана говорит, что еще никого не видела, кто бы так легко придумывал названия для всяких мест. Так приятно в чем-то отличиться, правда? А Диана дала название Березовой Дорожке. Она очень захотела, и я согласилась. Но, конечно, я придумала бы что-нибудь более поэтичное. Такое простое название, как Березовая Дорожка, каждый может придумать. Но Березовая Дорожка, Марилла, — одно из красивейших мест на свете.

Так оно и было. Не только Аня — каждый, кто случайно забредал туда, думал то же самое. Это была узкая извилистая тропинка, спускавшаяся с длинного холма прямо через лес мистера Белла, где свет, много раз просеянный через изумрудные сита густых крон деревьев, становился безупречно чистым, как бриллиант. На всем протяжении дорожку окаймляли стройные молодые березки с белыми стволами и гибкими ветвями; папоротники, перелески, дикие ландыши и алые пучки лаконосов густо росли вдоль нее; и всегда в воздухе здесь носился пряный аромат, звучала музыка птичьих песен, шепот и смех лесных ветерков в ветвях деревьев над головой. Порой здесь можно было увидеть зайца, прыгающего через дорожку, если, конечно, идти тихо, чего с Аней и Дианой почти никогда не случалось. Спустившись в долину, дорожка подходила к большой дороге, и оттуда по поросшему елями холму было рукой подать до школы.

Авонлейская школа представляла собой чисто выбеленное здание с низко спускающейся крышей и широкими окнами. Внутри стояли прочные и удобные старомодные парты, которые открывались и закрывались и крышки которых были изрезаны инициалами и иероглифами трех поколений школьников. Школьное здание стояло в стороне от дороги, а за ним тянулся темный сосновый лес и вился ручей, в который ученики ставили по утрам свои бутылки с молоком, чтобы оно осталось прохладным и сладким до обеденного перерыва.

В первый день сентября Марилла проводила Аню в школу, питая в душе множество тайных опасений. Аня была такой необычной девочкой. Как она поладит с другими детьми? И каким образом удастся ей на уроках справиться со своей болтливостью?

Однако дела пошли лучше, чем можно было предположить. В тот вечер Аня пришла домой в отличном настроении.

— Мне кажется, я полюблю школу, — объявила она. — Хотя я не очень высокого мнения об учителе. Он все время крутит усы и поглядывает на Присси Эндрюс. Присси уже взрослая, вы знаете. Ей шестнадцать, и она собирается в следующем году сдавать вступительные экзамены в Королевскую учительскую семинарию в Шарлоттауне. Тилли Бултер говорит, что учитель в нее по уши влюблен. У нее красивый цвет лица и вьющиеся темные волосы, и она их очень элегантно укладывает. Она сидит на самой задней скамье, и он сидит с ней почти все время… объясняет ей ее урок, как он говорит… Но Руби Джиллис говорит, что видела, как он написал что-то на грифельной дощечке Присси, и когда Присси это прочитала, то покраснела, как свекла, и захихикала; и Руби Джиллис говорит, что не верит, будто это имело какое-то отношение к уроку.

— Аня, я не желаю, чтобы ты отзывалась об учителе в таком тоне, — сказала Марилла сурово. — Ты ходишь в школу не для того, чтобы критиковать учителя. Я полагаю, что тебя он может научить кое-чему, и твое дело учиться. И я хочу, чтобы ты раз и навсегда поняла, что не должна приносить домой всякие сплетни о нем. Я не собираюсь этого поощрять. Надеюсь, ты хорошо себя вела.

— О да, — отвечала Аня удовлетворенно. — Это оказалось не так трудно, как можно было бы вообразить. Я сижу с Дианой. Наша парта прямо у окна, и нам видно Озеро Сверкающих Вод. В школе много милых девочек, и мы сказочно провели время, когда играли во время обеденного перерыва. Это так чудесно, когда столько девочек, с которыми можно играть! Но, конечно, больше всех я люблю и всегда буду любить Диану. Я обожаю Диану… Я ужасно отстала от других. Все они уже проходят пятую часть учебника, а я только четвертую. Я испытываю что-то вроде унижения из-за этого… Зато ни у кого из них нет такого воображения, как у меня, я это очень быстро обнаружила… Сегодня у нас было чтение, география, история Канады и диктант. Мистер Филлипс сказал, что у меня чудовищная орфография, и поднял мою грифельную дощечку так, чтобы все видели, сколько он на ней исправил ошибок. Мне было так стыдно, Марилла; все-таки, я думаю, он мог бы быть повежливее с незнакомой ученицей. Руби Джиллис подарила мне яблоко, а София Слоан дала мне на время прелестную розовую открытку, на которой написано: «Когда я смогу навестить вас?» Я должна эту открытку ей завтра вернуть. А Тилли Бултер после обеда дала мне поносить свое колечко из бусинок. Можно мне взять себе на колечко несколько перламутровых бусинок со старой подушечки для булавок в моей комнате? И, ах, Марилла, Джейн Эндрюс сказала мне, что Минни Макферсон сказала ей, будто она слышала, как Присси Эндрюс сказала Саре Джиллис, что у меня очень красивый нос. Марилла, это первый комплимент, какой я услышала в своей жизни, и вы не можете вообразить, какое у меня возникло странное чувство. Марилла, это правда, что у меня красивый нос? Я знаю, вы скажете мне правду.

— Нос твой совсем неплох, — сказала Марилла коротко. Втайне она считала, что у Ани замечательно красивый нос, но отнюдь не собиралась ей этого говорить.

Это было три недели назад, и пока все шло гладко. И теперь, в это бодрящее сентябрьское утро, Аня и Диана, две из счастливейших девочек в Авонлее, беспечно шагали по Березовой Дорожке.

— Похоже, что сегодня в школе будет Гилберт Блайт, — сказала Диана. — Все лето он провел у своих двоюродных братьев в Нью-Брансуике и вернулся домой только в субботу вечером. Он ужасно красивый, Аня. И кошмарно дразнит девочек. Он просто отравляет нам жизнь.

По тону Дианы можно было ясно понять, что она предпочитает, чтобы ей отравляли жизнь, чем жить без этого.

— Гилберт Блайт? — переспросила Аня. — Это его имя и фамилия написаны на стенке у крыльца рядом с именем Джули Белл, а над ними крупно «Обратите внимание»?

— Да, — сказала Диана, вскинув голову, — но я уверена, она ему не очень-то нравится Я слышала, как он говорил, что учил таблицу умножения на ее веснушках.

— Ах, не говори мне о веснушках, — взмолилась Аня. — Это неделикатно, ведь у меня их столько! Но я думаю, что писать эти «Обратите внимание» на стенке про мальчиков и девочек — глупейшая вещь. Посмел бы кто-нибудь написать мое имя на стенке рядом с именем мальчика. Нет, конечно, — поспешила она добавить, — никто не посмеет.

Аня вздохнула. Она не хотела, чтобы ее имя появилось на стенке. Но было немножко унизительно знать, что это ей совсем не грозит.

— Чепуха, — сказала Диана, чьи черные глаза и блестящие волосы сеяли такое разрушение в сердцах авонлейских школьников, что ее имя фигурировало на стенке у крыльца под полудюжиной подобных «Обратите внимание». — Это просто шутка. И не очень-то надейся, что твое имя не напишут. Чарли Слоан по уши в тебя влюблен. Он сказал своей маме — заметь: своей маме! — что ты самая сообразительная девчонка в школе. А это лучше, чем быть просто симпатичной.

— Нет, не лучше, — сказала Аня, женственная до мозга костей. — Я хотела бы лучше быть красивой, чем умной. К тому же я терпеть не могу Чарли Слоана. Я просто не выношу мальчишек с выпученными глазами. Если кто-нибудь напишет мое имя рядом с его именем, знай, Диана, я ни за что этого не перенесу. Но как приятно быть первой в классе!

— Теперь в твоем классе будет Гилберт, — заметила Диана, — и обычно он первый. Он проходит только четвертую часть учебника, хотя ему почти четырнадцать. Четыре года назад его отец был болен и ему пришлось уехать в Альберту лечиться. И он забрал с собой Гилберта. Они там прожили три года, и Гил не ходил в школу почти все это время. Теперь, когда он вернется, тебе будет не так легко остаться первой в твоем классе.

— Я рада, — сказала Аня быстро. — Я не могла по-настоящему гордиться тем, что была первой среди маленьких мальчиков и девочек девяти или десяти лет. Вчера я встала, чтобы ответить, как пишется «искусство». Джози Пай была первой в правописании, но, представляешь, подглядывала в книжку! Мистер Филлипс не видел… он смотрел на Присси Эндрюс… но я видела. Я просто бросила на нее взгляд, полный холодного презрения, и она покраснела, как свекла, и написала все-таки неправильно.

— Эти девчонки Паев — известные обманщицы, — сказала Диана раздраженно, когда они перелезали через ограду на большую дорогу. — Вот вчера Герти Пай пришла и поставила свою бутылку с молоком на мое место в ручье. Представляешь? Я с ней больше не разговариваю.

Когда мистер Филлипс находился в глубине классной комнаты, слушая ответ Присси Эндрюс по-латыни, Диана шепнула Ане:

— Гилберт Блайт сидит прямо через проход от тебя. Посмотри, правда, он красивый?

Аня взглянула в указанном направлении. Момент для этого был очень удобный, потому что упомянутый Гилберт Блайт был всецело поглощен тем, что потихоньку прикалывал булавкой одну из длинных золотистых кос Руби Джиллис, сидевшей перед ним, к спинке сиденья. Это был высокий мальчик с вьющимися темными волосами, лукавыми карими глазами и дерзкой улыбкой на губах. В эту минуту Руби Джиллис вскочила, чтобы показать ответ арифметической задачи учителю. Она упала обратно на сиденье с коротким воплем, уверенная, что волосы у нее вырваны с корнем. Все оглянулись на нее, а мистер Филлипс посмотрел так сурово, что Руби расплакалась. Гилберт быстро вытащил булавку и продолжал читать свой учебник истории с наисерьезнейшим видом; но когда волнение улеглось, он взглянул на Аню и подмигнул ей с невыразимым лукавством.

— Я думаю, что этот Гилберт Блайт и вправду красивый, — призналась Аня Диане, — но мне кажется, что он очень дерзкий. Что за манера подмигивать незнакомой девочке?

Но все началось только после обеда.

Мистер Филлипс сидел в заднем углу класса, объясняя Присси Эндрюс задание по алгебре, а остальные ученики занимались чем кому нравилось: ели зеленые яблоки, шептались, рисовали картинки на своих грифельных дощечках, пускали вдоль прохода между партами сверчков в упряжке из ниток. Гилберт Блайт пытался заставить Аню Ширли взглянуть на него, но потерпел полную неудачу, поскольку Аня в тот момент совершенно забыла о самом существовании не только Гилберта Блайта, но и всех прочих учеников авонлейской школы, да и о самой авонлейской школе. Опершись подбородком на руки и устремив глаза на голубые отблески Озера Сверкающих Вод, которые хорошо было видно через западное окно, она была далеко, в великолепной стране грез, не слыша и не видя ничего, кроме своих собственных чудесных видений.

Гилберт Блайт не привык безуспешно стараться заставить какую-нибудь девочку взглянуть на него. Она должна посмотреть на него, эта рыжая Ширли с маленьким острым подбородком и большими глазами, так непохожими на глаза остальных учениц авонлейской школы.

Гилберт перегнулся через проход, ухватил за конец одну из длинных рыжих кос Ани, потянул к себе и произнес пронзительным шепотом:

— Морковка! Морковка!

Только тогда Аня взглянула на него. Но как взглянула!

И не только взглянула. Она вскочила с места, все ее яркие мечты рухнули безвозвратно. Она метнула на Гилберта раздраженный взгляд, но гневный блеск ее глаз быстро угас в столь же гневных слезах.

— Ты гадкий, противный мальчишка! — воскликнула она страстно. — Как ты смеешь!

И потом — трах! — Аня с размаху опустила свою грифельную дощечку на голову Гилберта и расколола ее — дощечку, не голову — пополам.

Авонлейская школа всегда была рада любому происшествию. А эта сцена доставила всем особенное удовольствие. Все воскликнули: «О!» — с испугом и восхищением. Диана открыла рот и онемела. Руби Джиллис, которая всегда была склонна к истерике, заплакала. Томми Слоан упустил свою пару сверчков и застыл в изумлении, уставившись на эту сцену.

Мистер Филлипс прошествовал вдоль прохода и тяжело опустил руку на Анино плечо.

— Аня Ширли, что это значит? — спросил он гневно.

Аня не ответила. Это было уж слишком — требовать от нее признать перед всей школой, что ее назвали «морковкой». Гилберт решительно вмешался:

— Это я виноват, мистер Филлипс. Я дразнил ее.

Но мистер Филлипс не обратил внимания на Гилберта.

— Мне очень неприятно, что моя ученица выказала такой гнев и такую мстительность, — сказал он внушительным тоном, как будто даже простая принадлежность к числу его учеников должна была искоренить все дурные страсти в сердцах юных несовершенных смертных. — Аня, пойди и встань у классной доски. Будешь стоять там до конца занятий.

Аня предпочла бы, чтобы ее отхлестали бичом, чем подвергнуться такому наказанию, от которого ее чувствительный дух содрогался, словно под ударами бича. С побелевшим и застывшим лицом она повиновалась. Мистер Филлипс взял кусок мела и написал на доске над ее головой: «У Анюты Ширли очень плохой характер. Анюта Ширли должна научиться владеть собой». Затем он прочитал это вслух, чтобы даже самые маленькие ученики, которые умели читать только печатные буквы, могли понять, что написано.

Аня простояла остаток дня с этой надписью над головой. Она не плакала и не опустила головы. Гнев еще кипел в ее душе, и это поддерживало ее в страданиях унижения. С пылающими от гнева щеками, возмущенным взглядом одинаково встречала она и сочувственный взгляд Дианы, и полные негодования жесты Чарли Слоана, и злорадную улыбку Джози Пай. Что же до Гилберта Блайта, то она даже не взглянула на него. Она никогда больше на него не посмотрит! Она никогда не будет с ним разговаривать!!!

Когда занятия кончились, Аня вышла из школы, гордо подняв свою рыжую голову. Гилберт Блайт попытался перехватить ее на крыльце.

— Мне ужасно жаль, что я посмеялся над твоими волосами, Аня, — прошептал он с раскаянием. — Честное слово. Не обижайся на меня навсегда!

Аня прошла мимо торжественной поступью, исполненная презрения, даже не взглянув и не подав вида, что слышала эти слова.

— О, как ты могла, Аня? — вздохнула Диана, когда они шли домой по дороге, отчасти с упреком, отчасти с восхищением. Диана чувствовала, что сама она никогда не смогла бы отвергнуть просьбу Гилберта.

— Я никогда не прощу Гилберта Блайта, — сказала Аня твердо. — И мистера Филлипса, за то что он написал «Анюта», тоже. Железо пронзило мою душу, Диана.

Диана понятия не имела, что Аня под этим подразумевает, но почувствовала, что это было нечто ужасное.

— Ты не должна обижаться на Гилберта, что он насмехался над твоими волосами, — попыталась она утешить Аню. — Он над всеми девочками издевается. И над моими волосами он тоже насмехался… что они такие черные. Он сто раз называл меня вороной. И я никогда прежде не слышала, чтобы он извинялся.

— Огромная разница быть названной вороной и быть названной морковкой, — сказала Аня с достоинством. — Гилберт Блайт мучительнейше оскорбил мои чувства, Диана.

Вероятно, тем бы дело и кончилось без дальнейших мучений, если бы больше ничего не случилось. Но очень часто за одним несчастьем следует другое.

Ученики авонлейской школы часто проводили обеденный перерыв, собирая сосновую смолу в лесу мистера Белла. Между холмом, на котором располагался этот лес, и школой лежало широкое пастбище, и с высоты детям хорошо был виден дом Эбена Райта, где столовался учитель. Стоило им заметить, что мистер Филлипс выходит оттуда после обеда, как они бегом бросались к школе. Но расстояние, которое им нужно было преодолеть, оказывалось в три раза больше, чем дорожка от дома мистера Райта, по которой возвращался в школу учитель, и потому они добегали до школы, задыхающиеся и обессиленные, на три минуты позже него.

На следующий день после описанных событий у мистера Филлипса был один из случавшихся у него время от времени приступов реформаторского пыла, и, перед тем как отправиться на обед, он объявил, что требует, чтобы к его возвращению все ученики сидели на местах. Всякий, кто явится позднее, будет наказан.

Все мальчики и некоторые девочки, как обычно, побежали в лес мистера Белла с твердым намерением задержаться там ровно столько времени, сколько нужно, чтобы найти кусочек «жвачки». Но в лесочке было так приятно, а золотистые капли смолы казались такими соблазнительными! Они собирали смолу, болтали, слонялись под деревьями; и, как обычно, первым, кто напомнил им о быстротечности времени, был Джимми Гловер, закричавший с верхушки огромной старой сосны: «Учитель идет!»

Девочки, которые были на земле, сразу бросились бежать и сумели добраться до школы в последнюю секунду. Мальчики, которым пришлось, извиваясь, поспешно спускаться с деревьев, опоздали. Аня, которая отнюдь не собирала смолу, но блаженно бродила среди доходивших ей почти до пояса папоротников в дальнем конце лесочка, тихонько напевая, с венком из ландышей на голове, словно какое-то лесное божество этих тенистых мест, оказалась самой последней. Впрочем, бегала она словно лань и на этот раз сумела так отлично этим воспользоваться, что догнала мальчиков у дверей и влетела в школу вместе с ними как раз в тот момент, когда мистер Филлипс вешал на гвоздь свою шляпу.

Краткий приступ реформаторской активности у мистера Филлипса уже прошел. Ему не хотелось обременять себя, наказывая десяток учеников. Но было необходимо сделать что-то, чтобы сдержать слово, поэтому он оглянулся в поисках козла отпущения и нашел его в Ане, которая упала на свое место, задыхаясь от быстрого бега, с забытым венком из ландышей на голове, криво съехавшим на одно ухо и придававшим ей особенно беспутный и озорной вид.

— Аня Ширли, ты, кажется, очень любишь общество мальчиков. Сегодня мы примем твой вкус во внимание, — сказал он язвительно. — Сними цветы с головы и сядь с Гилбертом Блайтом.

Мальчики захихикали. Диана, побледнев от сострадания, сняла венок с Аниной головы и на мгновение сжала ее руку. Аня, словно окаменев, смотрела на учителя.

— Ты слышала, что я сказал, Аня? — спросил мистер Филлипс,

— Да, сэр, — произнесла она медленно, — но я не думала, что вы это серьезно.

— Уверяю тебя, что да, — продолжил он с той же иронической интонацией, которую все дети, а особенно Аня, терпеть не могли. Слишком она задевала за живое. — Сейчас же делай, что я велел.

На мгновение показалось, что Аня не подчинится. Затем, понимая, что выхода нет, она поднялась с высокомерным видом, села на другой стороне прохода рядом с Гилбертом Блайтом и, положив руки на парту, уткнулась в них лицом. Руби Джиллис, которая мельком видела, как это происходило, рассказывала остальным по дороге домой, что никогда «не видела ничего подобного — лицо, белое как мел, все в ужасных красных точках».

Для Ани это было ужасное переживание. И так уже тяжело, что ее одну выбрали, чтобы наказать, хотя был еще десяток столь же провинившихся. Еще хуже то, что ей велели сесть рядом с мальчиком. Но то, что этим мальчиком был Гилберт Блайт, явилось верхом оскорбления и делало обиду совершенно непереносимой. Аня чувствовала, что не в силах выдержать такое, бесполезно и пытаться. Все ее существо содрогалось от позора, гнева и унижения.

Сначала другие посматривали на нее, шептались, хихикали, подталкивали друг друга локтями. Но так как Аня не поднимала головы, а Гилберт, решавший задачку на дроби, казалось, предался всей душой этим дробям, и только им, то и прочие вскоре занялись своими заданиями, и Аня была забыта. Когда мистер Филлипс собирал письменные работы по истории, Аня должна была подойти, но она не двинулась с места, а мистер Филлипс, который в это время сочинял стихотворение «К Присилле» и мучился над какой-то упрямой рифмой, ничего не заметил. Улучив минуту, когда никто не смотрел, Гилберт достал из своей парты маленький красный леденец в форме сердечка, на котором золотыми буквами было выведено: «С тобою сладко», — и подсунул его Ане под локоть. Тогда она поднялась, осторожно взяла пурпурное сердечко кончиками пальцев, бросила на пол, раздавила каблучком и приняла прежнюю позу, не соизволив осчастливить Гилберта даже взглядом.

Когда занятия кончились, Аня подошла к своей парте, демонстративно вынула все, что в ней было, книги и тетради, перо и чернила, Библию и арифметику, и аккуратно сложила все на своей расколотой грифельной дощечке.

— Почему ты все забираешь домой, Аня? — пожелала узнать Диана, как только они оказались на дороге. До этого она не осмеливалась задавать вопросов.

— Я больше не вернусь в школу, — сказала Аня.

Диана открыла рот от удивления и уставилась на Аню, чтобы понять, не шутит ли та.

— Разве Марилла позволит тебе остаться дома? — спросила она.

— Ей придется это сделать, — ответила Аня. — Я никогда не пойду в школу к этому человеку.

— О, Аня! — Диана, казалось, собиралась заплакать. — Это нечестно. Что же я буду делать? Мистер Филлипс посадит меня с этой отвратительной Герти Пай… Я знаю, что посадит, потому что она сидит одна. Аня, вернись!

— Я сделала бы для тебя почти все на свете, Диана, — сказала Аня печально. — Я позволила бы разорвать себя на куски, если бы знала, что это необходимо для твоего блага. Но вернуться я не могу, пожалуйста, не проси. Ты терзаешь мне душу.

— Только подумай обо всем, что ты потеряешь, — сокрушалась Диана. — Мы собираемся строить прелестнейший новый домик для игры у ручья. А со следующей недели будем играть в мяч. Ты же никогда не играла в мяч, Аня. Это потрясающе интересно! Мы собираемся разучить новую песенку… Джейн Эндрюс уже разучивает. Элис Эндрюс принесет новую книжку на следующей неделе, и мы будем читать ее вслух, по одной главе, у ручья. А ведь ты так любишь читать вслух, Аня!

Но Аня была непоколебима. Ее решение было окончательным. Она больше не пойдет в школу к мистеру Филлипсу! Об этом она и объявила Марилле, когда вернулась домой.

— Глупости, — сказала Марилла.

— Совсем не глупости, — отвечала Аня, глядя на Мариллу торжественно и укоризненно. — Разве вы не понимаете, Марилла? Мне нанесено оскорбление!

— Оскорбление! Ерунда! Пойдешь завтра в школу, как обычно.

— Ах, нет. — Аня мягко покачала головой. — Я не вернусь туда, Марилла. Я буду учить все уроки дома, я буду вести себя как можно лучше, я буду все время молчать, если это вообще возможно. Но, уверяю вас, в школу я не вернусь.

Марилла увидела непреклонную решимость на Анином лице и поняла, что переубедить ее будет трудно. Она разумно решила отложить разговор.

«Схожу-ка я сегодня вечером к Рейчел и посоветуюсь с ней, — сказала она себе. — Бесполезно увещевать Аню теперь. Она слишком возбуждена и может ожесточиться в своем упрямстве. Насколько можно понять из ее рассказа, мистер Филлипс уж слишком перегибает палку. Но не стоит ей об этом говорить. Лучше посоветуюсь с Рейчел. Она посылала в школу десять детей и должна кое-что об этом знать. Она, должно быть, уже слышала всю историю».

Марилла застала миссис Линд вяжущей очередное одеяло с обычным усердием и удовольствием.

— Я думаю, ты знаешь, почему я пришла, — сказала она несколько смущенно.

Миссис Рейчел кивнула.

— Догадываюсь. Из-за этой истории с Аней в школе, — сказала она. — Тилли Бултер заходила сюда по пути домой и обо всем мне рассказала.

— Не знаю, что с ней делать, — сказала Марилла. — Она объявила, что не вернется в школу. Я никогда не видела такой непримиримости в ребенке. С самого начала, когда она начала ходить в школу, я ждала, что что-нибудь да случится, и даже удивлялась, что все идет слишком хорошо. Она все так глубоко переживает. Что ты посоветуешь, Рейчел?

— Ну, раз уж ты спрашиваешь моего совета, Марилла, — сказала миссис Линд любезно — миссис Линд ужасно любила, чтобы у нее спрашивали совета, — я пошла бы ей навстречу, вот что я сделала бы. По моему убеждению, мистер Филлипс был не прав. Но, конечно, недопустимо говорить это детям, ты понимаешь. Разумеется, он был прав, что наказал ее вчера за вспышку гнева. Но сегодня дело обстояло иначе. Он должен был наказать всех, кто опоздал вместе с Аней, вот что. Да и что это за наказание — сажать девочку рядом с мальчиком? Это бестактно. Тилли Бултер была возмущена. Она целиком на Аниной стороне и говорит, что весь класс также. Похоже, что Аня пользуется у них популярностью. Я никак не предполагала, что она им понравится.

— Ты… ты действительно думаешь, что мне лучше позволить ей остаться дома? — спросила Марилла с удивлением.

— Да. То есть я не стала бы посылать ее в школу, пока она сама не запросится. Положись на меня, Марилла. Она остынет через неделю или чуть больше, и сама охотно вернется в класс, вот что я вам скажу. А если заставить ее вернуться сразу, то кто знает, какие вспышки раздражения могут нас ожидать и сколько с этим будет хлопот. По моему мнению, чем меньше шума, тем лучше. Она не очень много потеряет, если неделю не походит в такую школу. Как учитель мистер Филлипс никуда не годится. Порядок, который он завел, возмутителен, скажу я вам. Он не уделяет достаточного внимания малышне, а все время тратит на старших, которых готовит в Королевскую семинарию. Ему никак не удалось бы остаться преподавать в школе второй год, если бы его дядя не был одним из членов попечительского совета и не водил двух других его членов за нос, вот что. Ну, скажу я вам, уж и не знаю, что будет с образованием на нашем острове.

И миссис Рейчел выразительно покачала головой, как бы давая понять, что, если бы только она стояла во главе системы образования Канады, дело было бы поставлено гораздо лучше.

Марилла последовала совету миссис Рейчел и не заговаривала с Аней о возвращении в школу. Аня учила уроки дома, выполняла свои обязанности по хозяйству, а в холодные красноватые осенние сумерки играла с Дианой. Но когда она встречала на дороге Гилберта Блайта или сталкивалась с ним в воскресной школе, то проходила мимо, обдавая его ледяным презрением, которое было не под силу растопить его очевидному желанию помириться. Даже попытки Дианы выступить в роли миротворца оказались бесполезны. Очевидно, Аня твердо решила ненавидеть Гилберта Блайта до конца жизни.

Но так же сильно, как она ненавидела Гилберта, она любила Диану, со всей привязанностью, на какую было способно ее страстное сердечко, одинаково самозабвенно предававшееся и любви, и ненависти. Однажды в сумерки Марилла, возвратившись из сада с корзиной яблок, застала Аню горько плачущей у окна ее комнатки в мезонине.

— Да что еще случилось, Аня? — спросила она.

— Это о Диане, — рыдала Аня, не жалея слез. — Я так люблю Диану, Марилла! Я не смогу жить без нее. Но я прекрасно знаю: когда мы вырастем, Диана выйдет замуж, уедет и покинет меня. Ах, что я тогда буду делать? Я ненавижу ее мужа… я ненавижу его всей душой. Я все это вообразила… венчание и все такое… Диана в снежно-белом платье, под вуалью, и такая красивая и величественная, как королева, и я — подружка невесты. Правда, у меня тоже прелестное платье и рукава с буфами, но сердце мое разбито, хоть на лице и улыбка. И потом нужно будет проститься с Дианой навсегда-а-а… — Здесь Аня совершенно потеряла самообладание и расплакалась еще горше.

Марилла торопливо отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но это было бесполезно. Она в изнеможении упала на стоявший рядом стул и разразилась таким необычным и сердечным смехом, что Мэтью, проходивший в это время по двору, остановился в изумлении. Когда это он слышал, чтобы Марилла так смеялась прежде?

— Ну, Аня, — сказала Марилла, как только оказалась в состоянии говорить, — если уж тебе нужно искать причины для беспокойства, ради всего святого, ищи где-нибудь поближе. Приходится признать, что воображение у тебя хоть куда!

Глава 16
Трагические последствия чаепития

Октябрь в Зеленых Мезонинах был необыкновенно красив. Березы в долине золотились, словно солнечный свет, клены за садом облачились в великолепнейший пурпур, дикие вишни вдоль дороги принарядились в прелестнейшие оттенки темно-красного и бронзово-зеленого, а луга и поля уже покрыла вторая зелень.

Аня упивалась этим окружавшим ее буйством красок.

— Ах, Марилла, — воскликнула она однажды субботним утром, вбегая в кухню с охапкой ярких кленовых веток, — я так рада, что живу в мире, где бывает октябрь. Было бы ужасно, если бы мы сразу из сентября попадали в ноябрь, правда? Посмотрите, какие ветки! Разве при взгляде на них вас не охватывает приятная дрожь? И даже несколько дрожей сразу? Я хочу украсить этими ветками мою комнату.

— Опять мусор! — сказала Марилла, чье эстетическое чувство не было слишком развито. — Заваливаешь свою комнату всем, что тащишь с улицы. Спальня — для того чтобы спать.

— И видеть сны, Марилла. Ведь сны снятся гораздо лучше в комнате, где есть красивые вещи. Я поставлю эти ветки в старый голубой кувшин у себя на столе.

— Смотри только не сори листьями на лестнице. Я поеду сегодня в Кармоди на собрание благотворительного общества, Аня, и скорее всего вернусь уже затемно. Тебе придется накрыть к ужину для Мэтью и Джерри, так что не забудь заварить чай заранее, прежде чем сядете за стол, а не как прошлый раз.

— Да, ужасно, что я тогда об этом забыла, — сказала Аня виновато, — но это случилось в тот день, когда я пыталась придумать название Долине Фиалок, и это совершенно вытеснило все остальные мысли у меня из головы. Но Мэтью отнесся к этому так снисходительно. Он совсем не сердился. Он сам насыпал чай в заварной чайник и сказал, что можно и подождать. А я рассказала ему чудесную сказку, пока мы ждали, так что время прошло незаметно. Это была прекрасная сказка, Марилла. Я забыла ее конец и сама сочинила другой, а Мэтью сказал, что даже не заметил, где кончилась сказка и началось мое воображение.

— Мэтью не возражал бы, даже если бы тебе пришло в голову встать среди ночи и сесть обедать. На этот раз постарайся сохранять голову на плечах. И… не знаю, правильно ли я поступаю… может быть, от этого ты будешь только еще более рассеянной… можешь пригласить Диану и угостить ее чаем.

— Ах, Марилла! — Аня сложила руки. — Просто прелесть! У вас, несомненно, тоже есть воображение, иначе вы никогда бы не догадались, как сильно я именно этого и хочу. Это будет так мило и совсем как у взрослых. И уж конечно я не забуду заварить чай, если у меня будет гостья. Ах, Марилла, можно мне взять парадный сервиз с розовыми бутонами?

— Разумеется, нет! Сервиз! Что еще ты придумаешь? Ты ведь знаешь, я его достаю, только когда к чаю приходит священник или дамы из благотворительного общества. Возьмешь старую коричневую чайную посуду. Но можешь открыть желтый глиняный горшочек с вишневым вареньем. Надо его съесть… а то, боюсь, оно начинает засахариваться. Можешь отрезать кусок фруктового пирога и взять печенья и имбирных пряников.

— Я так и воображаю, как я сижу на месте хозяйки и разливаю чай, — сказала Аня, в восторге закрывая глаза. — И я спрошу Диану, пьет ли она с сахаром. Я знаю, что нет, но все равно спрошу, как будто не знаю. А потом я буду уговаривать ее взять еще кусочек фруктового пирога и еще немножко варенья. Ах, Марилла, как приятно даже только подумать об этом! Можно мне провести ее в комнату для гостей, чтобы она сняла и оставила там свою шляпу? И можно нам посидеть в парадной гостиной?

— Нет. Маленькая гостиная вполне подойдет для тебя и твоей гостьи. Но там осталось полбутылки малинового сиропа после собрания нашего общества на прошлой неделе. Она стоит на второй полке в шкафу в маленькой гостиной. Вы с Дианой можете взять, если хотите, и выпить его с печеньем на полдник, потому что Мэтью, думаю, вернется к ужину поздно; он будет возить картофель на пристань.

Аня пустилась бегом вниз через долину, мимо Ключа Дриад и потом вверх по дорожке между елей к Садовому Склону, чтобы пригласить Диану на чай. В результате, как только Марилла отправилась в Кармоди, явилась Диана в одном из своих лучших платьев и именно с таким видом, какой должен быть, когда вас пригласили на чай. В другое время она просто вбегала в кухню, даже не постучавшись, но теперь она чопорно постучала в парадную дверь. И когда Аня, тоже в одном из своих лучших платьев, так же чопорно открыла, девочки пожали друг другу руки так серьезно, как будто они никогда прежде не встречались. Эта неестественная торжественность сохранялась, когда Диана была приглашена и прошла в комнату в мезонине, чтобы оставить там свою шляпу, и потом минут десять сидела в маленькой гостиной в изящной позе.

— Как здоровье вашей мамы? — спросила Аня с изысканной любезностью, как будто и не видела этим утром миссис Барри в добром здравии и настроении, собирающую яблоки в своем саду.

— Очень хорошо, спасибо. Я полагаю, что мистер Касберт возит сегодня картофель на пароход «Лили Сэндс», не правда ли? — спросила Диана, которую в это утро Мэтью подвез на своей повозке до дома мистера Хармона Эндрюса.

— Да. У нас очень хороший урожай картофеля в этом году. Я надеюсь, у вашего папы тоже хороший урожай картофеля.

— Да, очень хороший, спасибо. Много ли вы уже собрали яблок?

— Ах, ужасно много! — воскликнула Аня, забыв о напускной важности и быстро вскакивая с места. — Пойдем в сад, нарвем себе красных сладких яблок, Диана. Марилла сказала, что мы можем взять все, которые остались на дереве. Марилла очень щедрая! Она сказала, что мы можем взять фруктовый пирог и вишневое варенье к чаю. Ах, я забыла, что хорошая манера — не говорить гостям, что собираешься подать им к чаю, так что я не скажу тебе, что она разрешила нам выпить. Оно начинается на «м» и «с» и ярко-красного цвета. Я очень люблю красные напитки, а ты? Они в два раза вкуснее, чем любого другого цвета.

Сад с его огромными развесистыми деревьями — ветви некоторых сгибались до земли под тяжестью созревших плодов — оказался столь восхитительным местом, что девочки провели там большую часть дня. Они сидели в поросшем травой уголке, где мороз еще не успел побить зелени и где пригревало мягкое осеннее солнце, хрустели яблоками и болтали наперебой. У Дианы было много школьных новостей. Ей пришлось сесть с Герти Пай, и это ужасно; Герти все время скрипит своим грифелем, и от этого у нее, Дианы, кровь стынет в жилах; Руби Джиллис вывела все свои бородавки — честное слово! — волшебным камнем, который ей дала старая Мэри Джо из Крик. Нужно потереть бородавки этим камнем, а потом бросить его через левое плечо в новолуние — и все бородавки сойдут. Имя Чарли Слоана написали на стенке рядом с именем Эм Уайт, и Эм Уайт страшно разозлилась. Сэм Бултер запер мистера Филлипса в классе, и мистер Филлипс побил его за это, а отец Сэма пришел в школу и пригрозил разделаться с мистером Филлипсом, если он еще раз осмелится хоть пальцем тронуть его детей. У Мэтти Эндрюс новый красный капор и голубая шаль с кистями, и она так важничает из-за этого, что смотреть противно. А Лиззи Райт не разговаривает с Мейми Уилсон, потому что старшая сестра Мейми Уилсон отбила жениха у старшей сестры Лиззи Райт. И все в школе скучают без Ани и хотят, чтобы она вернулась, а Гилберт Блайт…

Но Аня не желала и слышать про Гилберта Блайта. Она поспешно вскочила и предложила пойти в дом, чтобы выпить малинового сиропа.

Аня заглянула на вторую полку шкафа в маленькой гостиной, но там бутылки с сиропом не оказалось. Ее удалось обнаружить в глубине верхней полки. Аня поставила ее на поднос вместе со стаканами и подала на стол.

— Пожалуйста, угощайся, Диана, — сказала она вежливо. — Я не буду пока пить. Я так наелась яблок, что ничего не хочу.

Диана налила себе полный стакан сиропа, с восхищением посмотрела на его яркий красный оттенок и изящно пригубила.

— Потрясающе вкусный сироп, — сказала она. — Я даже не знала, что малиновый сироп может быть таким вкусным.

— Я так рада, что тебе нравится. Пей сколько хочешь. Я побегу, помешаю поленья в камине. Ведение домашнего хозяйства накладывает огромную ответственность, правда?

Когда Аня вернулась из кухни, Диана допивала второй стакан сиропа, а в ответ на любезные уговоры Ани не отказалась и от третьего. Стакан был вместительный, а малиновый сироп замечательно вкусный.

— Вкуснее я никогда не пила, — сказала Диана. — Он гораздо вкуснее, чем у миссис Линд, хоть она так и хвастается своим. Этот совсем не такой, как у нее.

— Я вполне могу поверить, что малиновый сироп Мариллы вкуснее, чем у миссис Линд, — заявила верная Аня. — Марилла — замечательная хозяйка. Она старается и меня научить готовить, но уверяю тебя, Диана, это тяжкий труд. На кухне так мало простора для воображения. Нужно во всем следовать правилам. Последний раз, когда я пекла пирог, я забыла положить муки. Потому что я как раз придумывала чудеснейшую историю обо мне и о тебе, Диана. Я думала, будто ты заболела оспой и все тебя покинули, но я неустрашимо осталась у твоей постели, выходила тебя и вернула к жизни, но потом я сама заразилась оспой и умерла, и меня похоронили под теми тополями на кладбище, и ты посадила розовый куст на моей могиле и поливала его своими слезами; и ты никогда-никогда не забывала подругу юности, которая пожертвовала своей жизнью ради тебя. Ах, это была такая трогательная история, Диана! Слезы так и текли у меня по щекам, когда я замешивала тесто. Но я забыла про муку, и ничего не получилось. Ты ведь знаешь, без муки не может быть пирога. Марилла очень рассердилась, и это совсем неудивительно. Я для нее сущее наказание! Ей было очень неприятно из-за соуса для пудинга на прошлой неделе. Во вторник к обеду у нас был сливовый пудинг. Половина его и горшочек соуса остались, и Марилла сказала, что этого хватит на следующий обед, и велела мне поставить все это на полку в кладовой и накрыть крышкой. Я все так и собиралась сделать, но когда я несла горшочек и кастрюлю в кладовую, я воображала, что я монахиня — конечно, я протестантка, но я вообразила себя католичкой, — которая приняла постриг, чтобы в тиши монастыря похоронить навсегда свое разбитое сердце. И я совсем забыла накрыть соус. Я вспомнила об этом на следующее утро и побежала в кладовую. Диана, ты не можешь вообразить мой ужас, когда я увидела, что в соусе утонула мышь! Я вытащила ее оттуда ложкой и выбросила во двор, а потом вымыла ложку в трех водах. Марилла в это время доила коров, и я собиралась спросить ее, когда она вернется, не вылить ли соус свиньям, но когда она пришла, я как раз воображала, что я фея холода, которая, пробегая по лесу, делает деревья желтыми или красными, как они захотят, и я не вспомнила о соусе, а Марилла послала меня собирать яблоки. Ну вот, а в то утро к нам приехали в гости мистер и миссис Росс из Спенсерваля. Они, понимаешь, очень благовоспитанные и элегантные люди, особенно миссис Росс. Когда Марилла позвала меня из сада, обед уже был готов и все сидели за столом. Я старалась казаться как можно вежливее и воспитаннее, потому что хотела, чтобы миссис Росс убедилась, что я похожа на настоящую даму, хоть и некрасивая. Все шло хорошо до той минуты, когда я увидела Мариллу, возвращающуюся из кладовой со сливовым пудингом в одной руке и горшочком соуса — подогретого! — в другой. Диана, это был ужасный момент. Я все вспомнила, вскочила с места и закричала: «Марилла, нельзя есть этот соус! В нем утонула мышь! Я забыла вам сказать!» О Диана, проживи я даже сто лет, мне до самой смерти не забыть этой страшной минуты. Миссис Росс только взглянула на меня, и я подумала, что провалюсь сквозь землю от стыда. Она отличная хозяйка, и вообрази, что она должна была подумать о нас. Марилла покраснела как рак, но не сказала ни слова в тот момент. Она просто унесла соус и пудинг и принесла земляничное варенье Она даже угостила и меня, но я не могла ни капли проглотить. Меня мучила совесть, что мне отплатили добром за зло. Когда миссис Росс ушла, Марилла задала мне ужасную головомойку. Ах, Диана, что случилось?

Диана неуверенно поднялась с места, потом снова села, приложив руки к голове.

— Я… Меня ужасно мутит, — сказала она чуть хрипло. — Я… Я… пойду домой.

— О, ты не можешь уйти, не выпив чаю! — воскликнула Аня в ужасе. — Я сейчас принесу чай… Я сию минуту поставлю чайник.

— Я должна идти домой, — повторяла Диана тупо, но решительно.

— Ну съешь хоть что-нибудь, — умоляла Аня. — Позволь, я угощу тебя фруктовым пирогом и вишневым вареньем. Приляг на диван на минутку, и тебе станет лучше. Что у тебя болит?

— Я должна идти домой, — сказала Диана, и это было все, чего от нее можно было добиться. Тщетно Аня просила ее остаться.

— Я никогда не слышала, чтобы гости уходили без чая, — сокрушалась она. — О, Диана, как ты думаешь, не может быть, что ты и вправду заразилась оспой? Если ты заразилась, я приду и буду ухаживать за тобой, можешь на меня положиться, я тебя никогда не покину. Но сейчас я так хочу, чтобы ты выпила чаю. Где у тебя болит?

— Голова ужасно кружится, — сказала Диана.

И действительно, она шла, сильно шатаясь. Аня со слезами разочарования принесла Диане шляпу и проводила ее до калитки дома Барри. Потом она плакала всю обратную дорогу до Зеленых Мезонинов, где в глубокой печали поставила остатки малинового сиропа в шкаф и заварила чай для Мэтью и Джерри, но весь интерес к этому занятию у нее пропал.

На следующий день было воскресенье. Дождь лил как из ведра с самого утра до ночи, и Аня не выходила из Зеленых Мезонинов. В понедельник после обеда Марилла послала ее с поручением к миссис Линд. Очень скоро Аня уже мчалась обратно, а по лицу ее катились крупные слезы. Она влетела в кухню и в отчаянии упала на диван лицом вниз,

— Что еще случилось, Аня? — осведомилась Марилла испуганно и неуверенно. — Надеюсь, ты не заболела и не надерзила опять миссис Линд?

Никакого ответа, кроме слез и бурных рыданий.

— Аня, когда я задаю вопрос, я хочу, чтобы мне отвечали. Сядь прямо сию же минуту и скажи мне, о чем ты плачешь.

Аня села, словно олицетворение трагедии.

— Миссис Линд заходила сегодня к миссис Барри, и миссис Барри была в ужасном состоянии, — всхлипывала она. — Она говорит, что в субботу я напоила Диану пьяной и отправила ее домой в кошмарном виде. И она говорит, что я, должно быть, совершенно испорченная, злая девочка и что она никогда-никогда больше не позволит Диане играть со мной. О, Марилла, каким я охвачена горем!

Марилла уставилась на нее, остолбенев от изумления.

— Напоила Диану пьяной! — сказала она, когда к ней вернулся дар речи. — Аня, кто сошел с ума — ты или миссис Барри? Да что, скажи на милость, ты ей дала?

— Ничего, кроме малинового сиропа, — всхлипывала Аня. — Я понятия не имела, что от малинового сиропа люди делаются пьяными, Марилла… даже если выпить три больших стакана, как Диана. О, это так страшно звучит… пьяная… как… как… муж миссис Томас! Но я не хотела напоить ее!

— Напоить! Что за чепуха! — сказала Марилла, направляясь к шкафу. Там на полке стояла бутылка, в которой она с первого взгляда узнала свою трехлетней давности смородинную настойку, изготовлением которой она славилась на всю Авонлею, хотя некоторые из людей особенно строгих правил, и среди них миссис Барри, весьма ее за это осуждали. В ту же минуту Марилла вспомнила, что она поставила бутылку с малиновым сиропом в подвал, а не в шкаф, как она сказала Ане.

Она вернулась обратно в кухню с бутылкой в руке: Несмотря на все усилия, ей было трудно удержаться от смеха.

— Аня, у тебя прямо-таки дар создавать себе самой неприятности. Ты угостила Диану смородинной настойкой вместо малинового сиропа. Неужели ты сама не почувствовала разницы?

— Я его и не пробовала, — возразила Аня. — Я думала, это сироп. Я хотела быть такой… такой… гостеприимной. Диану ужасно затошнило, и ей пришлось пойти домой. Миссис Барри сказала миссис Линд, что Диана была совершенно пьяной. Она только глупо посмеивалась, когда мама спрашивала ее, что случилось, и легла спать, и проспала несколько часов. Ее мама по запаху догадалась, что Диана пьяная. У нее вчера весь день страшно болела голова. Миссис Барри ужасно возмущена. Она никогда не поверит, что я сделала это ненарочно.

— Я думаю, она лучше поступила бы, если бы наказала Диану за жадность. Выпить три стакана! — сказала Марилла решительно. — Да даже если бы это был всего лишь сироп, от трех таких больших стаканов ее бы затошнило. Эта история даст удобный повод для новых нападок всем, кто осуждает меня за то, что я делаю смородинную настойку. Правда, я уже не делала ее три года, с тех пор как узнала, что священник тоже этого не одобряет, А эту бутылку я держала на случай болезни. Ну, ну, Аня, не плачь! Тебя не в чем винить, хотя очень жаль, что так получилось.

— Я не могу не плакать, — сказала Аня. — Сердце мое разбито! Сама судьба против меня, Марилла. Нас с Дианой разлучают навеки! О, Марилла, не думала я, что так будет, когда мы впервые принесли обеты вечной дружбы.

— Да ну, что за глупости, Аня. Миссис Барри изменит свое мнение, когда узнает, что ты ни в чем не виновата. Она, наверное, думает, что ты сделала это из глупого озорства или что-то в этом роде. Лучше сходи к ней сегодня вечером и объясни, как все случилось.

— Мне страшно даже подумать, что нужно взглянуть в лицо негодующей Дианиной маме, — вздохнула Аня. — Я хотела бы, чтобы к ней сходили вы, Марилла. Вы внушаете гораздо больше уважения, чем я. Она скорее послушает вас, чем меня.

— Хорошо, я схожу, — согласилась Марилла, подумав, что это действительно будет разумнее. — Не плачь, Аня. Все будет хорошо.

Но к тому времени, когда Марилла вернулась из Садового Склона, она уже изменила свое мнение на тот счет, что все будет хорошо. Аня ждала ее возвращения и выбежала ей навстречу.

— О, Марилла, я по вашему лицу вижу, что все бесполезно! — горестно воскликнула она. — Миссис Барри не простит меня?

— Миссис Барри! — фыркнула Марилла. — С кем другим еще можно договориться, но никак не с ней! Я ей сказала, что произошла ошибка и что ты не виновата, но она мне не поверила. Она все свалила на мою смородинную настойку и напомнила мне с упреком мои слова, что настойка никому не может повредить. Тогда я ей прямо сказала, что никто не пьет три стакана настойки за раз и что, если бы у меня был такой жадный ребенок, я отрезвила бы его, хорошенько отшлепав.

Марилла удалилась в кухню в сильном раздражении, оставив на крыльце обезумевшую от горя маленькую душу. И тогда Аня с непокрытой головой шагнула в промозглые осенние сумерки, очень решительно и твердо она направила свой путь через увядший клеверный луг, через бревенчатый мостик, через еловый лесок на холме, освещаемая лишь бледной луной, которая висела на западе над лесом. Миссис Барри, открывшая дверь в ответ на робкий стук, увидела на пороге маленького просителя с побелевшими губами и полными мольбы глазами.

Лицо ее приняло суровое выражение. Миссис Барри была женщиной с глубокими предрассудками и предубеждениями, и гнев ее был холодным и мрачным; такой гнев труднее всего преодолеть. Справедливости ради нужно сказать, что она была глубоко убеждена, что Аня напоила Диану со злым умыслом, и потому всей душой стремилась оградить свою дочку от дурного влияния такого ребенка.

— Что тебе? — спросила она холодно.

Аня умоляюще сложила руки:

— Ах, миссис Барри, пожалуйста, простите меня. Я не хотела… на… напоить… Диану. Как бы я могла? Только вообразите, что вы бедная маленькая сирота, которую взяли на воспитание добрые люди и у вас есть единственная на свете задушевная подруга. Вы думаете, что вы могли бы нарочно напоить ее? Я думала, что это всего лишь малиновый сироп. Я была твердо уверена, что это малиновый сироп. О, прошу вас, не говорите, что вы не позволите больше Диане играть со мной! Не покрывайте мою жизнь мрачной тучей отчаяния!

Эта речь, которая, без сомнения, смогла бы тронуть сердце миссис Линд в мгновение ока, не произвела никакого впечатления на миссис Барри; напротив, она только раздражила ее еще больше. Она с подозрением отнеслась к Аниным возвышенным словам и драматическим жестам. Ей показалось, что девочка издевается над ней. Поэтому она ответила холодно и жестоко:

— Я считаю твое общество неподходящим для Дианы. Иди домой и веди себя как следует.

У Ани задрожали губы.

— Позвольте мне увидеться с Дианой, чтобы сказать ей последнее прости, — с мольбой сказала она.

— Диана уехала с отцом в Кармоди, — ответила миссис Барри, вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Аня вернулась в Зеленые Мезонины со спокойствием отчаяния.

— Последняя моя надежда умерла, — сказала она Марилле. — Я сама сходила и поговорила с миссис Барри, но она обошлась со мной оскорбительно. Марилла, я не считаю ее учтивой женщиной. Ничего не остается, кроме как молиться, но я не очень надеюсь, что это поможет, Марилла. Я не верю, что сам Бог может чего-то добиться, имея, дело с такой упрямой особой, как миссис Барри.

— Аня, ты не должна говорить такие вещи, — строго заметила Марилла, борясь с нечестивым желанием рассмеяться, которое, к ее ужасу, овладевало ею все сильнее. В тот вечер, рассказывая всю эту историю Мэтью, она смеялась от души.

Но когда, перед тем как лечь спать, она зашла в комнатку в мезонине и увидела, что Аня уже выплакалась и уснула, непривычная мягкость прокралась в выражение ее лица.

— Бедняжка, — пробормотала она, отводя спутанную прядь волос с залитого слезами лица девочки. Потом она наклонилась над спящей и поцеловала ее горячую щеку.

Глава 17
Новая цель в жизни

На следующий день после обеда, когда Аня сидела в кухне, усердно трудясь над своим лоскутным покрывалом, она случайно взглянула в окно и увидела Диану, стоящую возле Ключа Дриад и подающую ей таинственные знаки. В то же мгновение Аня выбежала из дома и полетела в долину; удивление и надежда сменяли друг друга в ее выразительных глазах. Но надежда поблекла, когда, подбежав, она увидела удрученное лицо Дианы.

— Твоя мама не смягчилась? — задыхаясь, спросила она.

Диана уныло покачала головой:

— Нет. Ох, Аня, она говорит, что больше не позволит мне играть с тобой. Я плакала и плакала и говорила ей, что ты не виновата, но все бесполезно. Я только уговорила ее позволить мне сбегать сюда и попрощаться с тобой. Она сказала, что я могу сходить, но только на десять минут, — она заметит время по часам.

— Десять минут — это слишком мало, чтобы успеть проститься навеки, — сказала Аня со слезами. — Ах, Диана, обещай никогда не забывать меня, подругу своей юности, какие бы близкие друзья ни появились в твоей жизни в будущем.

— Конечно не забуду, — всхлипнула Диана, — и никогда у меня не будет другой задушевной подруги… я не хочу другой. Я не смогу никого полюбить так, как тебя.

— О, Диана, — воскликнула Аня, складывая руки, — ты меня любишь?

— Ну конечно. Разве ты не знала?

— Нет. — Аня глубоко вздохнула. — Я, конечно, думала, что и тебе нравлюсь, но даже и не надеялась, что ты меня любишь. Ах, Диана, я не предполагала, что кто-то может полюбить меня. Никто никогда меня не любил, сколько я себя помню. Ах, это чудесно! Это луч света, который вечно будет прорезать мрак моего жизненного пути, отныне разошедшегося с твоим, Диана… О, скажи это еще раз!

— Я тебя по-настоящему люблю, Аня, — заверила Диана, — и всегда буду любить, можешь быть уверена.

— И я всегда буду любить тебя, Диана, — сказала Аня, торжественно протягивая руку. — и в будущем память о тебе вечно будет сиять словно звезда над моей одинокой судьбой, как написано в той повести, последней, которую мы читали вместе. Диана, дашь ли ты мне на память один из своих черных как смоль локонов, чтобы я могла вечно хранить его как самое дорогое сокровище?

— А у тебя есть чем отрезать? — спросила Диана, вытирая слезы, вызванные Аниными трогательными речами, и обращаясь к практической стороне вопроса.

— Да, к счастью, у меня в кармане передника лежат мои рабочие ножницы, — сказала Аня и торжественно срезала один из локонов Дианы. — Прощай навек, любимая подруга! Отныне мы должны быть чужими друг другу, живя так близко. Но мое сердце будет вечно хранить верность тебе.

Аня стояла и провожала Диану взглядом, печально взмахивая на прощание рукой каждый раз, когда та оборачивалась. Потом она вернулась домой, ничуть не утешенная этим романтичным прощанием.

— Все кончено, — сообщила она Марилле. — У меня никогда больше не будет подруги. Мне еще хуже, чем прежде, потому что теперь у меня нет Кейти Морис и Виолетты. Но даже если бы они и были, это ничего не изменило бы. Почему-то такие придуманные девочки уже не могут удовлетворить после настоящей подруги. У нас с Дианой было такое трогательное прощание у источника! Оно навсегда останется для меня священным воспоминанием. Я говорила самые трогательные и возвышенные слова, какие могла придумать… Диана дала мне свой локон, и я собираюсь сшить для него маленький мешочек и носить его на шее всю жизнь. Пожалуйста, проследите, чтобы меня с ним и похоронили, потому что, я думаю, жизнь моя окажется недолгой. Возможно, когда миссис Барри увидит меня мертвой и окоченевшей, она почувствует угрызения совести из-за того, что она сделала, и позволит Диане присутствовать на моих похоронах.

— Не думаю, чтобы тебе грозило умереть от горя, пока ты можешь болтать не переводя дыхания, — сказала Марилла без всякого сочувствия.

В следующий понедельник Марилла была безмерно удивлена, увидев Аню, спускающуюся из своей комнаты с корзинкой книг в руке и решительно сжатыми губами.

— Я возвращаюсь в школу, — объявила она. — Это все, что осталось мне в жизни теперь, когда моя подруга безжалостно отторгнута от меня. В школе я смогу смотреть на нее и предаваться мыслям о минувших днях.

— Лучше бы ты предавалась мыслям о своих уроках и задачках, — сказала Марилла, ничем не выдав своей радости от такого неожиданного оборота событий. — И надеюсь, мы больше не услышим о грифельных дощечках, разбитых о чью-либо голову, и прочих подобных вещах. Веди себя хорошо и делай, что велит учитель.

— Я постараюсь стать образцовой ученицей, — согласилась Аня меланхолично. — Не думаю, чтобы это оказалось очень приятно. Мистер Филлипс говорил, что Минни Эндрюс — образцовая ученица, а в ней нет даже искры воображения или живости. Она такая скучная и тупая и, кажется, ничему никогда не радуется. Но я чувствую себя такой подавленной, что, вероятно, мне будет нетрудно стать похожей на нее. Я буду ходить в школу по большой дороге. Я не в силах была бы пройти одна по Березовой Дорожке. Я всю дорогу плакала бы горькими слезами.

В школе Аню встретили с распростертыми объятиями. Ее воображения не хватало в играх, голоса — в песнях, театральных способностей — при чтении вслух в обеденный час. Руби Джиллис во время чтения Библии украдкой переслала ей три синие сливы, а Элла Макферсон подарила огромную желтую маргаритку, вырезанную из обложки каталога семян, — разновидность украшения парты, высоко ценившаяся в авонлейской школе. София Слоан предложила научить ее вязать крючком прелестнейшие кружавчики, чтобы украсить ими передничек. Кейти Бултер дала ей бутылочку из-под духов, чтобы держать в ней воду для грифельной дощечки, а Джули Белл старательно переписала на листочек бледно-розовой бумаги с зубчиками по краям следующие душевные излияния:

К Ане
Лишь первая вечерняя звезда
Прольет на мир свой яркий луч легко,
Подругу вспомни верную тогда,
Хотя она, быть может, далеко.

— Так приятно, когда тебя ценят, — восторженно вздыхала Аня, рассказывая Марилле в тот вечер о школе.

Не только девочки «ценили» ее. Когда Аня после обеда вернулась на свое место — мистер Филлипс посадил ее рядом с образцовой Минни Эндрюс, — она обнаружила на своей парте большое и сочное «ананасное» яблоко. Аня схватила его и только собралась впиться в него зубами, как вспомнила, что единственным местом в Авонлее, где росли такие яблоки, был старый сад Блайтов по другую сторону Озера Сверкающих Вод. Аня отбросила яблоко, словно это был раскаленный уголь, и демонстративно вытерла пальцы носовым платком. Яблоко оставалось лежать нетронутым на ее парте до следующего утра, когда маленький Тимоти Эндрюс, который подметал школу и растапливал камин, присвоил его в качестве дополнительного дохода. Более благосклонный прием встретил великолепный карандаш для грифельной дощечки, покрытый красно-желтой полосатой оболочкой и стоивший два цента, в то время как обычные карандаши стоили только один. Его прислал ей после обеда Чарли Слоан. Аня соизволила благосклонно принять карандаш и наградила дарителя улыбкой. Чарли почувствовал себя на седьмом небе от радости и в результате наделал таких ужасных ошибок в диктанте, что мистер Филлипс оставил его после уроков их исправлять.

Но главное, что омрачало Анин маленький триумф, было явное отсутствие какого-либо подношения или знака внимания со стороны Дианы Барри, которая сидела теперь с Герти Пай.

— Я думаю, Диана могла бы хоть разок мне улыбнуться, — жаловалась Аня в тот вечер Марилле.

Но на следующее утро предусмотрительно и умело свернутая записочка вместе с небольшим пакетиком были украдкой переданы Ане.

«Дорогая Аня, — говорилось в записке, — мама не разрешает мне ни играть, ни разговаривать с тобой даже в школе. Я не виновата и не сердись на меня, потому что я люблю тебя, как всегда. Мне ужасно тебя не хватает и некому рассказать мои секреты, и мне ничуточки не нравится Герти Пай. Я сделала для тебя закладку для книжки из красной папиросной бумаги. Они сейчас ужасно модные, и только три девочки в школе знают, как их делать. Каждый раз, когда посмотришь на нее, вспоминай твою верную подругу Диану

Барри».

Аня прочитала записку, поцеловала закладку и быстро переслала в другой конец класса свой ответ.

«Единственная моя Диана, конечно я не сержусь на тебя, потому что ты должна слушаться маму. Но душой мы можем слиться. Твой прилестный подарок я сохраню навсегда. Минни Эндрюс — очень хорошая девочка (хотя у нее совсем нет воображения), но после того, как я была задушевной подругой Дианы, я не могу дружить с Минни. Прости, если в письме есть ошибки, я пока еще не очень грамотно пишу, хотя ошибок уже стало поменьше.

Твоя, пока смерть нас не разлучит,

Анна, или Корделия, Ширли.

P. S. Я буду спать сегодня с твоим письмом под подушкой. А., или К., Ш.».

Марилла с пессимизмом ожидала новых неприятностей, когда Аня снова начала ходить в школу. Но опасения не оправдались. Быть может, Аня переняла некоторые черты у «образцовой» Минни Эндрюс; по крайней мере, в ее отношениях с мистером Филлипсом все было в порядке. Она всей душой предалась учебе, исполненная решимости не дать себя ни в чем обогнать Гилберту Блайту. Соперничество в учебе между ними вскоре стало очевидным. Оно было вполне благожелательным со стороны Гилберта; но, боюсь, нельзя было сказать того же об Ане, которая, несомненно, руководствовалась не заслуживающими похвалы враждебными чувствами. Она была столь же страстной в ненависти, сколь и в любви. Она не снисходила до того, чтобы признать, что соперничает с Гилбертом в учебе, потому что это означало бы признать его существование, которого упорно старалась не замечать. Но соперничество существовало, и награды доставались им поочередно. То Гилберт был первым в правописании, то Аня, упрямо тряхнув своими рыжими косами, писала правильно трудное слово. Один день Гилберт решил правильно все задачи, и его имя было написано на классной доске в списке отличившихся; на следующий день Аня, целый вечер накануне упорно бившаяся над десятичными дробями, оказалась первой в этом списке. В один ужасный день они разделили между собой первое место, и их имена оказались на доске рядом. Это почти равнялось объявлению «Обратите внимание», и огорчение Ани было столь же очевидным, как и удовлетворение Гилберта. Когда в конце каждого месяца проходили письменные контрольные работы, напряжение возрастало еще сильнее. В первом месяце Гилберт был на три балла впереди, в следующем — Аня опередила его на пять. Но ее триумф был омрачен тем обстоятельством, что Гилберт сердечно поздравил ее перед всей школой. Ей было бы гораздо милей, если бы он ощутил горечь своего поражения.

Мистер Филлипс мог и не быть очень хорошим учителем, но ученица, которая была так решительно настроена на учебу, как Аня, не могла не добиться успеха при любом учителе. К концу полугодия и Аня и Гилберт были переведены в пятый класс и приступили к изучению «элементов отраслей знания», каковыми считались такие предметы, как латынь, французский, геометрия и алгебра.

В геометрии Аня нашла свое Ватерлоо.[4]

— Это просто ужасный предмет, Марилла, — стонала она. — Я уверена, что ничего в ней не разберу. Здесь совершенно нет простора для воображения. Мистер Филлипс говорит, что он не видел никого тупее меня в геометрии. А Гил… я хочу сказать, некоторые другие так здорово в ней соображают. Это ужасно унизительно, Марилла. Даже Диана лучше решает задачки по геометрии, чем я. Но я совсем не против, если Диана в чем-то лучше меня. Хотя мы и встречаемся теперь как чужие, я по-прежнему люблю ее неугасимой любовью. Мне иногда очень грустно, когда я о ней думаю. Но, честное слово, Марилла, человек не может очень долго оставаться печальным в таком интересном мире, ведь правда?