Александр Суворов. Сергей Григорьев

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава пятнадцатая

Архиерейская карета

Унылая, бесснежная и в декабре молдавская степь развертывалась впереди.

Решаясь на штурм Измаила, Суворов поставил на карту всю свою военную карьеру. Неудача штурма могла бы стать закатом его звезды. Теперь она горела ярко, высоко поднявшись над горизонтом.

От Потёмкина Суворов получил в Измаиле очень любезное поздравительное письмо, но в нем за дружескими любезностями сквозили досада и неприязнь. Потёмкин завидовал и не умел скрыть свою зависть. Встреча с ним не сулила добра, хотя Суворов знал, что фельдмаршал готовит ему торжественную встречу.

Ближе к Яссам местность стала веселее, холмы круче, появились леса. Было далеко за полдень. По расчету времени выходило, что скоро покажутся белые церкви старинных ясских монастырей с зелеными кровлями и золочеными куполами и красные черепитчатые крыши домов. Столица молдавских господарей приближалась. На колдобине тряхнуло. Суворов крикнул ямщику:

– Стой! Колесо сломалось!

Ямщик осадил коней. Суворов выпрыгнул из повозки, и ямщик слез с козел. Подъехал на своей паре Дубасов.

– Ах ты, бездельник! – встретил подошедшего Дубасова Суворов, указывая на правое заднее колесо своей повозки. – Говорил я тебе, что надо починить повозку! Видишь, колесо развалилось.

Ямщик смотрел то на колесо, то на Суворова в тупом недоумении: колесо-то целехонько!..

– Экое диво какое – ведь было совсем здоровое колесо и в черепья рассыпалось! – сказал Дубасов, ничуть не удивляясь. – И ехать-то осталось двадцать верст. Есть ли у тебя, друг, топор?

– Как топору не быть! – ответил ямщик.

– Поди-ка, друг, в лес, выбери там дубок вершка на два да сруби, – распорядился Дубасов, – придется замест колеса слегу[158] подвязать.

– Да колесо-то ведь цело!

– А ты, друг, тверёз ли? – спросил ямщика Суворов. – Ступай и делай, что велят.

Ямщик достал из передка топор, пошел в лес и срубил дубок. Колесо сняли и вместо него к оси подвязали слегу.

– Вот морока! – дивился ямщик.

Подняв колесо, он крепко постукал им по земле: «Колесо-то ведь цело!»

Дубасов взял колесо у ямщика и положил в свою повозку. Суворов молча забрался в повозку и велел ехать тише. Слега чертила по земле; позади шажком тащилась повозка Дубасова.

В Яссы въехали ночью. На заставе Суворова не узнали. Он велел ехать не во дворец Потёмкина, а к старому своему приятелю, майору Непейсыну, у которого всегда останавливался, приезжая в Яссы. Непейсын служил здесь полицеймейстером. Он встретил Суворова радушно и рассказал ему, как торжественно готовились встречать днем измаильского героя. Потёмкин заблаговременно послал к заставе свою золотую карету. От заставы до дворца стояли махальные, чтобы в тот же момент, как Суворов подъедет к заставе, просигналить Потёмкину. По ракете грянули бы пушки и зазвонили бы на всех церквах колокола.

– Ах, ах! – жалел Суворов. – Какие почести упустил! Надо было, как на грех, колесу сломаться! Да на чем же я завтра к фельдмаршалу поеду? Скажи, друг, сделай милость, цела ли у тебя твоя колымага?

– А что ей сделается? – ответил Непейсын. – Стояла и стоит в каретнике. Брал ее у меня архиерей для визита к его светлости, а больше в нее и не запрягали. Сам я иначе как на дрожках не езжу.

– Окажи, друг, услугу – одолжи мне на завтра твою карету.

Майор усмехнулся и ответил:

– Да берите, Александр Васильевич! Не на трех же колесах вам к фельдмаршалу ехать.

Утром ко дворцу, где до вступления русской армии жил паша, наместник султана, подкатила, дребезжа, старинная облупленная колымага, запряженная парой тощих кляч. На козлах сидел в плаще с широким капюшоном и в широкой черной шляпе кучер с длинным бичом в руке. Суворов притаился в колымаге.

Потёмкин поднялся с постели раньше обычного, и от этого дурное настроение его усилилось. Повторять вчерашнюю церемонию встречи он не хотел: неужто ждать подряд несколько дней, ставить у дворца почетный караул, а бомбардирам держать круглые сутки горящие фитили для пушечного салюта? Потемкин изменил привычному бухарскому халату и сразу надел мундир.

Увидев в окно колымагу майора Непейсына, адъютант доложил Потёмкину:

– Ваша светлость, к нам, кажется, опять архиерей!

Лицо Потёмкина изобразило брюзгливую досаду.

– До чего это некстати!

Однако он вышел в сени встречать преосвященного владыку и остановился на верху лестницы.

Суворов, смеясь, с резвостью мальчика прыгая через три ступеньки, взбежал по лестнице. Фельдмаршал и Суворов обнялись и расцеловались.

– Чем я могу наградить вас за ваши заслуги, граф Александр Васильевич? Они достойны великих наград! – сказал Потёмкин, выпрямляясь.

Суворов ответил:

– Ничем, князь. Деяния мои принадлежат Отечеству.

Потёмкин пригласил гостя в зал. Суворов последовал за ним, подал строевой рапорт и вскоре откланялся. Он вернулся в дом Непейсына, велел надеть на ось своей повозки четвертое колесо и отправился дальше – в Петербург, уверенный, что получит фельдмаршальский жезл.

Падение Измаила потрясло Турцию. Перед русской армией лежал открытым путь на Балканы. России был обеспечен выгодный мир.

В Петербурге ликовали. Екатерина II в письме к Потёмкину, рискуя задеть его самолюбие, говорила, что «почитает измаильскую эскаладу[159] города и крепости за дело, едва ли где в истории бывшее». Императрица спрашивала у Потёмкина совета, как и чем наградить Суворова. Курьер с ответом Потёмкина обогнал Суворова на дороге в Петербург.

Екатерина II приняла измаильского героя, когда он к ней явился, с холодной лаской и наградила за взятие Измаила чином подполковника Преображенского полка. Эту награду за подвиг, беспримерный в истории, можно было счесть за издевку. Хотя полковником Преображенского полка числилась сама императрица, но подполковников этого полка насчитывалось уже целый десяток, в том числе и фельдмаршал Потёмкин. Награды по армии за штурм Измаила всех удивили своей скупостью. Враги Суворова радовались; доброжелатели сетовали на несправедливость; в армии негодовали. Прохор Дубасов гневался на самого Суворова, считая его виновным в неожиданном повороте судьбы. Если посетители спрашивали: «Дома ли граф?», Дубасов отвечал: «Графа нет, а подполковник дома!» Попреки и грубость Прохора наконец надоели Суворову, и он отослал его в далекую деревню.

Вслед за Суворовым в столицу явился и Потёмкин, оставив армию на попечение князя Репнина. В честь Потёмкина готовился великолепный праздник.

Суворов незадолго до этого торжества получил повеление Екатерины II отправиться на границу Финляндии для осмотра крепостей. Он сел в почтовую кибитку и покинул Петербург.

В Таврическом дворце, купленном Екатериной II у Потёмкина за полмиллиона, а теперь вновь ему подаренном, праздновали измаильскую победу. Великолепием и пышностью праздник затмил все, что видели в столице раньше. Потёмкина чествовали как победителя. Екатерина II подарила ему фельдмаршальский мундир, затканный бриллиантами, стоимостью 200 тысяч рублей.

Праздники сменились буднями.

Вскоре Екатерина II охладела к Потёмкину. Тот погрузился в хандру, но не поехал к армии, куда его старалась сбыть императрица. Тем временем Репнин разбил турок за Дунаем и подписал мир, вырвав у Потёмкина славу окончания войны.

Жизнь Григория Александровича Потёмкина, светлейшего князя Таврического, склонялась к закату. В 1791 году он вернулся к армии, потом заболел и выехал в Яссы. По дороге туда он умер в степи.

Сэр Бушприт[160]

Александр Васильевич Суворов должен был осмотреть финляндскую границу и представить проект ее укрепления. Мир со Швецией заключили еще до падения Измаила, но отношение шведского короля к России продолжало оставаться враждебным. Шведы все еще не хотели примириться с укреплением русских на финских берегах, хотя уже истекало столетие со дня основания Петербурга.

Суворов быстро исполнил возложенные на него поручения и явился в столицу с готовым планом переустройства старых крепостей и возведения новых. По его плану численность войск, а следовательно, и расходы по обороне финляндской границы заметно сокращались, а надежность обороны возрастала. Суворов считал дело оконченным и ждал какого-либо другого, более почетного назначения.

Ожидания еще раз обманули его. Он получил высочайший приказ: отправиться назад, в Финляндию, и осуществить свой проект. Он оставался в немилости.

Войска в Финляндии находились в плохом состоянии. В финляндские батальоны ссылали за разные провинности гвардейских солдат. О перевоспитании их до Суворова не помышляли. Солдаты часто болели, но, больные, они бежали из казарм, чтобы не попасть в госпиталь. Эти, по выражению Суворова, «богадельни» представляли собой не лечебные заведения, а очаги заразы.

Суворов поступил просто – закрыл все госпитали, оставив для неотложной помощи только полковые лазареты. Жалкие средства лжеученых медиков он заменил народными средствами – травами, корешками. Живительная сила природы быстро сказалась в войсках: смертность значительно понизилась. Гиблый, казалось, климат Финляндии на самом деле был целебным.

Природные условия страны: ее скалы, леса, бесчисленные озера и реки, туманы и дожди летом, глубокие снега и морозы зимой, – по общему мнению, не допускали здесь обучения войск. Суворов рассуждал иначе: если в этих природных условиях приходится воевать, то и обучать солдат надо не где-то далеко, в России, а именно здесь. «Оболгали мне здесь невозможность всеместных маневров», – писал он, что в переводе на обычный язык значит: мы доказали здесь, что маневры войск возможны в любых местных условиях, в любой природной обстановке.

Так же как и в Новой Ладоге, Суворов и тут показал выпрямляющую силу труда. Он отвлек солдат от праздности не только воинским обучением. Ему не хватало рабочих рук; он заставил солдат участвовать в постройке крепостей, на обжиге извести, на устроенных им кирпичных заводах, заготовке и пилке леса.

Кроме полевых войск в команде Суворова состояла гребная флотилия. Для этой флотилии не хватало гребцов. В Крыму и на Днепровско-Бугском лимане Суворов ознакомился с морским делом. Он посадил на суда флотилии пехотинцев и начал их обучать. Все же ему недоставало судов для перевозки грузов, а рядом, на рейде Роченсальма, праздно стояла под флагом эскадра капитан-командора Нанинга. Вид бездействующей эскадры с сотнями матросов на каждом корабле был для Суворова невыносим.

Нанинг именовал себя капитан-командором по старой памяти: в ту пору чин этот был временно упразднен. А Суворов был генерал-аншефом, то есть являлся по службе старше капитан-командора Нанинга, который к тому же ничем не был знаменит, кроме разве прозвища сэр Бушприт, данного ему моряками.

У моряков свои понятия о чинах и субординациях. Сэр Бушприт потому упорно и держался за наименование «капитан-командор», что считал этот чин выше армейского генерал-майора. Уже одного этого было достаточно, чтобы между Суворовым и сэром Бушпритом возникли нелады. А главная беда состояла в том, что они в одной существенной черте сошлись характерами. Суворов был мастером язвительной шутки, и сэр Бушприт был порядочным шутником. Во всем остальном они расходились, начиная с внешности.

Суворов при маленьком росте был коренаст и юношески подвижен, даже став пожилым человеком. Сэр Бушприт – высок, долговяз, но грузен и медлительно-важен.

Черты суворовского лица некрупны, тонки. Лицо его никогда не застывает, оно – как море в свежий, шквалистый ветер. У капитан-командора черты крупные, будто вырубленные топором, на лице застыло деревянное выражение.

У Суворова глаза слегка навыкате, голубые, все время искрятся, а в гневе способны сверкать молниями. Глаза капитан-командора сидят в глубоких впадинах, словно высверленные коловоротом корабельного брызгаса – плотника, мастера по сверлению дыр. Взор его мутный, холодный, цвет глаз стальной.

Нос у сэра Бушприта длинен, очень велик, за что он и получил свое прозвище. Как будто плотник, мастеривший лицо капитан-командора, не совсем правильно высверлил дыру и вколотил в нее нагель[161], отчего капитан-командор ходит задрав нос кверху на манер бушприта корабля.

Сэр Бушприт говорил, словно командовал, срываясь на высоких нотах. Он плохо понимал по-русски, так как не хотел знать иного языка, кроме английского, будучи непоколебимо уверенным в том, что этот язык – отец всех прочих, а потому все должны его понимать. Суворов, в отличие от сэра Бушприта, говорил звучным басом, знал несколько языков, за исключением родного языка командора, и очень жалел, что не мог объясниться с ним по-английски.

Инструкция, данная Суворову перед его отъездом в Финляндию, имела пробел: капитан-командор не был ему подчинен. А между тем оборона шхер[162] была немыслима без флота. Для выбора мест береговых батарей требовалось произвести промеры у берегов.

Суворов нанес сэру Бушприту визит на рейде, чтобы просить его содействия. Генерал-аншеф сделал промах, не прибегнув к переводчику. Капитан-командор понял просьбу как приказание и надменно ответил:

– Кто вы есть, господин генерал? Здесь море, корабль; на земле я вас слушать; здесь флот, государь мой. Имейте флот маленький чин – мичман, тогда я вас слушать. Хэлло!

Суворов молча откланялся, а на другой день на флагманский корабль «Северный орел» явился адъютант Суворова и вручил сэру Бушприту запечатанный пакет. В нем капитан-командор нашел прошение.

Командир «Северного орла» капитан-лейтенант Прончищев, негласно исполняющий должность переводчика при флагмане, сообщил, что генерал-аншеф Суворов, граф Рымникский и граф Священной Римской империи, Андрея Первозванного, Александра Невского и многих других орденов кавалер, почтительно просит в первый удобный для капитан-командора день сделать ему, Суворову, экзамен на мичмана для производства в первый на флоте офицерский чин.

Сэр Бушприт, став в тупик, спросил совета у Прончищева. Тот ответил, что по форме и по сути дела отказать Суворову в его просьбе нельзя.

– Тем более, – значительно прибавил Прончищев, – его сиятельство граф Суворов в морском деле вовсе не мальчишка. Еще командуя береговой обороной Херсонского района, он имел дело с флотом. Устраивая оборону Крыма, Суворов дружил с адмиралом Федором Федоровичем Ушаковым, и даже тот слушался его советов. На Дунае под руководством графа Суворова был адмирал де Рибас… Да и у нас Суворову подчинена гребная флотилия. Будьте уверены, господин командор, генерал-аншеф не хуже нас с вами знает и морской устав и практику…

Сэр Бушприт призадумался и для верности отправился на быстроходном галиоте в Кронштадт, а оттуда в Петербург, чтобы испросить совета у наследника престола, генерал-адмирала Павла Петровича, как поступить.

Суворов воспользовался отсутствием капитан-командора и с согласия Прончищева повторил на практике то, что знал по книгам и уставам, а также из опыта на Буге, Днепре и Дунае. На экзамене ему предстояло отвечать на разные вопросы об оснастке корабля: о рангоуте, мачтах, реях, марсах, стеньгах, о стоячем и бегучем такелаже, о парусах – как их ставить и убирать.

Вахтой во время хода корабля под парусами командует лейтенант, начальник вахты, а мичманы – его помощники, по одному на каждую из трех мачт корабля. Чтобы командовать одной мачтой, надо знать несколько сот названий, которые постепенно изучаются на практике. У Суворова недоставало времени: сэр Бушприт мог вернуться на эскадру в любой день.

Командир «Северного орла» поступил с небывалым претендентом на мичманский чин, как учитель по ступает с любимым учеником, когда надо его спешно приготовить к ответственному испытанию, – в этом случае ученика натаскивают. Прончищев был не прочь проучить надменного сэра Бушприта, а Суворов с озорным увлечением отдался в распоряжение учителя, облачившись в матросскую одежду. Пять дней подряд Прончищев маял команду своего корабля парусными учениями. Матросам показалось очень лестным, что с ними наравне тянет шкоты, лазит по вантам, ставит и убирает паруса, крепит снасти, вяжет узлы и сплеснивает тросы[163] сам Суворов. Они дивились неутомимому проворству, цепкости генерал-аншефа со смешной тугой косичкой седых волос. А на других кораблях огорчались, что Суворов будет держать экзамен не у них. Вся эскадра – от командиров кораблей до юнг и коков – нетерпеливо ждала, с чем вернется из Кронштадта сэр Бушприт, каково будет повеление генерал-адмирала, – по слухам, Павел Петрович Суворова недолюбливал.

Мичманский экзамен

После пяти дней отсутствия капитан-командор возвратился из Кронштадта.

«Произвести мичманский экзамен генералу Суворову не откладывая, по всей строгости, без послабления, рассмотреть при сем, что генерал Суворов действительно к исполнению сей должности прямо способен, образовав для сего испытания нарочитую комиссию из командиров кораблей практической эскадры во главе с капитан-командором» – таково было повеление генерал-адмирала.

Если верить сэру Бушприту, Павел Петрович прибавил: «Старик чудит. Надо дать ему урок». В этих словах заключалось второе, негласное повеление: «Провалить!»

Но, не совещаясь, командиры кораблей, каждый за себя, решили: «Не проваливать!»

На баке «Северного орла» матросы тоже тревожились за исход испытания:

– Выдержит?

– Наш-то Суворов? Выстоит… Только не вздумал бы Бушприт с ним в жмурки играть. Вот это будет беда!

Прончищев говорил Суворову, чтобы он не робел, отвечал на все вопросы смело, решительно, не задумываясь.

– На-кось ты, боюсь! – с усмешкой отвечал Суворов. – «Немогузнаек» не терплю, а вдруг завтра придется самому ответить: «Не могу знать!»

– А вы, граф, говорите пространнее, что в голову придет, да побольше всяких «тако», «паче» и «поелику». Чем больше вы скажете, тем меньше он поймет.

Суворов гневно блеснул глазами:

– Мой стиль не фигуральный, а натуральный при твердости моего духа. Вралём я не бывал. От беды не бегал. На ногах не качался. Не лукавил. Не разумею изгибов лести!

Суворов гневался, и капитан-лейтенант Прончищев опомнился: напрасно ему взбрело в голову давать советы, и кому – Суворову!

Утром на корабль «Северный орел» к назначенному времени съехались командиры кораблей практической эскадры «Благополучие», «Счастье», «Слава России» и фрегата «Воин». Вся комиссия состояла из пяти человек при капитан-командоре Нанинге.

Суворов не заставил себя ждать. В десять часов утра он пришел на рейд под парусом на одномачтовой сойме[164] и ступил на правый, почетный трап «Северного орла».

Несмотря на свой малый рост, Суворов всегда следил за своей осанкой. В парадном мундире с эполетами генерал-аншефа, в шарфе со шпагой, с лентой ордена Александра Невского через плечо, в шляпе, украшенной сверкающим бриллиантовым пером, Суворов казался выше ростом.

Матросы корабля не узнали в этом осанистом генерале того проворного «товарища», который позавчера лазил с ними по вантам и повторял вслух, чтобы лучше запомнить, названия частей рангоута[165] и такелажа.

Фалрепные[166] на трапе вытянулись и застыли, встречая гостя.

Приветствуя Суворова вслед за вахтенным начальником, Прончищев подобрал живот и подумал: «Посмотрим, кто окажется мальчишкой!»

Суворов вошел в салон адмиральской каюты, освещенной через окна кормового балкона отсветами воды и теплыми огнями восковых свечей в двух канделябрах, – без них в каюте было бы темно.

Сэр Бушприт сидел за столом, покрытым зеленым сукном с золотой бахромой. По бокам разместились члены комиссии.

Суворов на «мичманской дистанции», за три шага перед столом, звякнул шпорами, четко пристукнув каблуками ботфорт, стал «стрелкой» и отрапортовал по форме.

Экзамен начался. Вопросы задавали по очереди командиры кораблей. Капитан-командор выслушивал ответы Суворова, важно кивая «бушпритом», словно фрегат на пологой, спокойной волне мертвой океанской зыби.

За бортом «Северного орла» весело струилась вода. По деку[167] мягко топотали матросы босыми ногами – шли предобеденные работы; покрикивали, распоряжаясь ими, боцманы.

Металлически звучал голос Суворова, когда он, словно читая по книге, чеканил слова морского регламента Петра Великого.

Экзаменаторы отмечали ответы Суворова на листах бумаги. Кандидат на мичманский чин отвечал на все вопросы, обращаясь к председателю, каковым являлся Нанинг. Наконец и сей последний предложил вопрос:

– Не скажете ли нам, господин еnseigne de vaisseau[168], что принадлежит до силы и знатности флота?

Вопрос выходил далеко за рамки мичманского экзамена. Получилось так, что капитан-командор спрашивал не испытуемого, а как будто хотел знать о флоте мнение Суворова – генерала, прославленного победами на суше. И то, что сэр Бушприт назвал его так, как будто говорило, что председатель комиссии уже признает Суворова достойным мичманского чина.

Суворов ответил:

– Сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состоит, но главнейше потребны к тому искусные флагманы и офицеры. Без того ненадолго станет, какой бы великий флот теперь вдруг построен ни был, если недостанет искусных и ревностных исполнителей.

Прончищев перевел ответ Суворова. В глубине глаз сэра Бушприта вспыхнули злые огоньки: ответ Суворова чем-то его обидел.

– Все то теорий. Будем смотреть на практик. Вы даете свой платок. Вам будет завяжить глаза…

Командиры тревожно переглянулись. Случилось то, чего боялась вся команда «Северного орла», – сэр Бушприт решил закончить экзамен игрой в жмурки.

… Сэр Бушприт любил заниматься этой игрой: в ней заключалось и ею ограничивалось участие сэра Бушприта в обучении матросов морской практике. В расчете на то, что каждому из них когда-нибудь, быть может, придется работать в темноте, что нередко и бывает, матросу завязывали глаза, а боцман стоял наготове с линьком[169] в руке.

«Где есть бом-кливер-фал[170]?» – спрашивал Нанинг.

Матрос, расставив руки, двигался туда, где думал найти шкот[171], натыкался на кнехт[172] и падал, вставал, шел дальше и, наконец, хватался за первую снасть, попавшуюся под руку.

«Ты врал!.. Три линька!»

Боцман отпускал матросу три крепких удара. Капитан-командор довольно покряхтывал при каждом ударе. За каждую следующую ошибку матрос снова получал три удара, пока не находил бом-кливер-фал…

Прончищев смущенно объяснил Суворову, какое последнее испытание придумал ему капитан-командор. Суворов выслушал не гневаясь.

Присутствующие еще надеялись, что дело обернется шуткой, но сэр Бушприт велел дневальному достать полотенце и пригласил всех выйти на палубу.

Суворов, храня невозмутимо-важный вид, окинул взглядом верхнюю палубу, от шканцев[173] до бушприта, и сам завязал себе глаза полотенцем, плотно обмотав его вокруг головы, чтобы ни у кого не могло явиться со мнения: сквозь такую повязку видеть нельзя.

Появление на шканцах командиров и Суворова с завязанными глазами остановило работы, несмотря на окрики боцмана. Матросы отошли к сеткам, очистив палубу. Все ждали, чем кончится испытание, неосторожно начатое капитан-командором.

Прончищев заметил на лице Нанинга мимолетную тень смущения.

– Милорд! – обратился к нему командир «Северного орла». – Не пора ли закончить?

Капитан-командор повел носом и крикнул, обращаясь к Суворову:

– Где суть фордун[174] правый борт?

Суворов двинулся по палубе скользящим шагом, протянув вперед руки. Игрой в жмурки он много забавлялся со своими подчиненными, коротая скучные вечера молодым еще командиром в Суздальском полку и даже в Бырладе перед штурмом Измаила. Суворов придавал глазомеру большое значение. Он сам обладал тонко развитым чувством пространства и считал, что пустая на первый взгляд детская забава развивает способность быстро ориентироваться в темноте. Подойдя к борту, Суворов пересчитал рукой все четыре фордуна.

Капитан-командор качнул «бушпритом».

– Он меня понималь лучше вы! – кинул сэр Бушприт командиру корабля. – Где есть фока-ванты, левый борт?

Называя части такелажа одну за другой, капитан-командор вел Суворова от мачты к мачте, со шканцев на бак корабля, заставляя его на ощупь находить названные предметы.

– Где есть грот-бом-брамсель[175]?

Ропот прокатился по толпе матросов на баке, когда Суворов подошел к основанию бушприта. У каждого, кто следил за игрой (а следили все), ёкнуло сердце: что, если капитан-командору вздумается спросить: «Где есть фор-стеньга[176]!» Чтобы коснуться рукой фор-стеньги, Суворову пришлось бы в сапогах, с завязанными глазами ступить на дерево, висящее над водой.

Так и есть!

– Где бушприт? – вопросил капитан-командор, подготовляя следующий вопрос о фор-стеньге.

Суворов на мгновение застыл, потом круто повернулся на голос капитан-командора и протянул руку с явным намерением схватить его за нос. Напрасно сэр Бушприт, отмахиваясь, отступал перед Суворовым. При общем хохоте кандидат на мичманский чин настиг капитан-командора, припер его к фальшборту[177] и, сорвав со своих глаз повязку, поднял руку.

Нанинг поспешил закончить игру:

– Вы есть достойны чина мичман. Получить патент! Будем друг другому. Вы, господин генерал, отлично мой понималь.

Суворов с повелительным жестом, не повышая голоса, сказал:

– Предлагаю вам, господин командор, приказать эскадре сняться немедленно с якоря и идти к указанному мной месту производить промеры!

Капитан-командор качнул «бушпритом» и приказал начальнику вахты:

– Свистать всех наверх! Сниматься с якоря!

Суворов поклонился всем и направился к трапу, провожаемый веселым гулом матросских голосов. Капитан-командор оценил их чувства и приказал:

– Матрос по вантам[178]! Кричаль три раза hourra[179]!

Сойма отошла от трапа. Суворов стоял около руля на корме.

Матросы на «Северном орле» белыми голубями взлетели наверх по вантам и дружно прокричали:

– Ура! Ура! Ура!

Нанинг, обнажив голову, помахал вслед сойме шляпой. Суворов также приподнял шляпу над головой. Кинбурнское перо сверкнуло на солнце синими и красными огнями.

Глава шестнадцатая

Новый противник

Заботы о деле, слишком малом для способностей и таланта Суворова, не могли заглушить его обиду. Напрасно он в раздражении взывал в столицу:

«Ради бога, избавьте меня от крепостей, лучше бы я грамоте не знал. Сего 23 октября я пятьдесят лет в службе. Тогда не лучше ли мне кончить карьер[180]?…»

После вспышек бессильного возмущения им овладевало уныние. Стараясь отделаться от него, Суворов убеждал себя, что и тут, в Финляндии, он делает важное для России дело, и собирался просить о назначении его командиром Финляндской дивизии.

Нелепые слухи и сплетни гуляли на его счет в столице. Повторялось в преувеличенном виде то, что тридцать лет тому назад болтали о Суздальском полку и его неукротимом полковнике. Снова говорили, что Суворов якобы изнуряет солдат непосильными работами, и даже намекали, что он пользуется солдатским трудом в интересах частных лиц, хоть в это не верили даже и сами шептуны. Суворов жаловался на клеветников в Военную коллегию, а самым беззастенчивым из них даже грозил поединком. Все эти простодушные способы борьбы с бесстыжими интриганами вызывали у его врагов злорадный смех.

В отчаянии Суворов готов был на крайность – подать в отставку. Друзья убедили его, что просить отставки опасно, – а вдруг ее примут! Впрочем, даже враги его не могли поверить, что Суворов бросит армию в трудные для Отечества дни. Турция, стесненная на берегу Черного моря и на Балканах, угрожала фланговым стратегическим ударом и обходным движением со стороны Кавказа и даже из Закаспийского края. Под влиянием французов турки снова начали поспешно вооружаться. В Черноморье и на Дунае опять повеяло войной.

Екатерина II в ноябре 1792 года назначила Суворова командующим войсками Екатеринославской губернии и Таврического края, включая Крым и Очаковский район.

Покидая опостылевшую ему Финляндию, Александр Васильевич, казалось, мог бы радоваться новому назначению, но войсками на южной границе командовал фельдмаршал Румянцев. Суворов высоко ценил военное дарование фельдмаршала и его работу по преобразованию русской армии, во многом здесь сходясь с ним, и не раздражительная ревность руководила Суворовым, когда он отстаивал единоначалие: «Одним топором не рубят вдвоем». Он понимал, что пребывание около Румянцева снова угрожает ему «второй ролью».

Дело, порученное Суворову, требовало широких полномочий, а из Петербурга ему давали указания, как и что делать, не впадая в свойственные ему крайности. Александр Васильевич, поначалу горячо принявшись за дело, скоро убедился, что ему не дадут выполнить даже то, что прямо предписано.

Не проявил Александр Васильевич, находясь в Херсоне, и своей кипучей энергии в обучении войск. Для коренного улучшения армии у него не хватало власти. К тому же он не без основания опасался, что обученные им войска в случае войны могут быть переданы кому-либо другому. «Не хочу я на иных работать и моим хребтом их прославлять», – говорил Суворов; за этими личными соображениями скрывалась более глубокая мысль.

… Суворов видел дальше большинства своих современников. Военная тайна станет через столетие основным требованием стратегии, особенно во время подготовки к войне. В XVIII веке ни в одном государстве Европы, кроме Англии, военная тайна не соблюдалась строго. При открытом характере Суворова ему претил всякий обман, однако наряду с этим в его натуре, поступках и словах было много затаенного. Суворовская тактика внезапного нападения, широкое использование ночной тьмы для подготовки и нанесения удара требовали скрытности. И все же из своей системы обучения войск, неразрывно связанной с правилами боя, Суворов не делал тайны, о чем теперь ему самому приходилось жалеть. Жалеть не только потому, что, командуя обученными им войсками, могут одерживать победу его соперники по службе, – ведь это свои, русские генералы, их победы прославляют Россию. Среди них уже появились ученики суворовской школы, и он открыто этому радовался. Суворова тревожило, что его испытанным методом воспользуются не русские, а враг, и во вред России.

Во время путешествия Екатерины II в Новороссийский край в 1787 году Александр Васильевич заметил в свите императрицы иностранца, одетого в штатское. И на смотру обученной Суворовым Кременчугской дивизии, и при воспроизведенной для Екатерины II и ее венценосных гостей Полтавской баталии незнакомец был самым внимательным наблюдателем и открыто выражал свое восхищение выучкой и стремительно-стройными движениями русских солдат.

Суворов подошел к незнакомцу и после приветствия спросил:

– Нация?

– Франция.

– Чин?

– Полковник.

– Имя?

– Александр.

– Фамилия?

– Ламет.

– Хорошо! – заключил Суворов и хотел отойти.

Но Александр Ламет, остановив Суворова, в свою очередь спросил:

– Нация?

– Россия.

– Чин?

– Генерал.

– Имя?

– Александр.

– Фамилия?

– Суворов.

– Хорошо!

Оба рассмеялись. Так было положено начало кратковременному их знакомству. Суворов и Ламет не раз беседовали на военные темы.

И вот полковнику Александру Ламету, внимательно изучавшему суворовскую тактику и метод военного обучения, Директорией[181] молодой Французской республики было поручено преобразовать французскую армию. Будучи президентом Военного комитета республики, Александр Ламет составил новаторский проект преобразования французской армии, который был одобрен Директорией. Россия имела во Франции свои глаза и уши. Для русских военных кругов открылось, что во многом в своей преобразовательной работе Ламет следует Суворову.

В это время стало ясно, что кавалерия, бывшая главной силой в войсках XVIII века, уступает первенство пехоте, а ружейный огонь – артиллерийскому. И, как завершение новой тактической системы, решающую силу приобретает штыковой бой. Штыковая атака пехоты требовала особого строя. Французскую пехоту учили бою в строе колонн. Суворов, оценив это нововведение, хладнокровно заметил: «Французы хотят биться колоннами, – их следует бить тоже колоннами».

Французские инструкторы турецких войск при Козлудже, Гирсове, Рымнике, Измаиле наглядно убедились в неодолимой силе русского штыка.

Во время Семилетней войны Россия надолго смирила прусского агрессора. Теперь на Западе вставал более опасный соперник, угрожая самим основам феодального строя своих ближайших соседей. Это было угрозой и для правления Екатерины II.

Жезл фельдмаршала

19 ноября 1794 года Суворов получил фельдмаршальский жезл из рук Екатерины II в Петербурге.

По дороге в столицу Суворова встречали войска, губернаторы, чиновники, народ. Он пускался на разные хитрости, чтобы избежать торжественных встреч: менял почтовых лошадей и скакал через города без остановки, садился в кибитку курьера, который ехал впереди, чтобы приготовить фельдмаршалу лошадей. Суворов сидел в кибитке, завесив перёд рогожей, нахлобучив шляпу на глаза и закутавшись в плащ.

При остановках встречающие вместо Суворова находили в его повозке Прохора Дубасова, который незадолго перед тем был возвращен из деревни. Прохор охотно принимал почести фельдмаршалу на свой счет.

В Стрельну для Александра Васильевича выслали придворную карету, сквозную, из зеркальных стекол, – в ней нельзя было спрятаться. Суворов облачился в фельдмаршальский мундир, надел все ордена и уселся в карету в одном мундире, с непокрытой головой. Свита его состояла из двух генералов – Исленьева и Арсеньева – и зятя Суворова, Николая Зубова; за него недавно, по желанию Екатерины II, Александр Васильевич выдал замуж свою дочь Наташу. Спутникам Суворова пришлось сесть в карету тоже в одних мундирах и с обнаженными головами. Мороз стоял градусов двадцать. Путь от Стрельны до Петербурга не короткий. Все в карете, не исключая самого Суворова, окоченели.

Во дворце Суворову пришлось отогреваться в покоях любимца Екатерины, Платона Зубова. Суворов не преминул отметить для себя, что Зубов встретил его не в парадной, а в обыкновенной форме.

– Ничего, ничего! – бормотал Суворов. – Мы тут ведь все свои. Тут у нас все свое. Ну-ка, свояк, – обратился он к Платону Зубову, – веди к государыне!

На сей раз Екатерина II встретила Суворова очень ласково и для проживания предоставила фельдмаршалу Таврический дворец. Отправившись туда в придворной карете, Суворов не узнал тех мест, где почти полвека назад среди сумрачных елей стоял дом его дяди, Александра Ивановича. Все здесь перестроилось по-новому. Лес свели, мест нельзя узнать, да и дяди давно нет в живых. Приехав во дворец, фельдмаршал со свитой вступил через сени в ротонду – круглый зал с чудесно расписанным сводом. Важный дворецкий, старый слуга Потёмкина, и камер-лакеи в красных с золотым нарядах встретили Суворова поклонами. Из ротонды он в сопровождении Прохора и свиты генералов проследовал в огромный овальный Екатерининский зал дворца, сумрачный, освещенный окнами только с торцов, полукругами выходящих в сад. Здесь когда-то Потёмкин справлял свой последний праздник как герой Измаила.

Суворов отпустил свиту, прошел пустой зал из конца в конец, топая и считая шаги. За ним, отступив на несколько шагов, маршировал Дубасов с синим плащом фельдмаршала, переброшенным через левую руку. Двойные их шаги отдавались под сводом гулом… Суворов остановился. Камер-лакеи распахнули перед ним двери в зимний сад дворца. Из дверей пахнуло сырой прохладой склепа и прелым ароматом оранжерейных цветов. В неподвижном воздухе сада высились раскидистые латании, финиковые пальмы, бананы с бледными разорванными листьями. Строгие греческие колонны подпирали плоский потолок, усеянный, как в бане, крупными каплями. На одной из колонн, видимо недавно, обвалилась штукатурка, и зияющая рана открыла, что тело колонн не из камня, а из схваченных железными обручами сосновых свай: дворец сооружался с поспешностью театральной декорации.

– Изрядный гроб! – пробормотал Суворов.

Федьмаршала провели в приготовленную для него спальную. В углу высился ворох сена, покрытый простыней. На полу стояли серебряные тазы и огромная яшмовая[182] чаша – произведение уральских гранильщиков – с невской водой. В углу пылал камин. Зная вкусы постояльца, позаботились ему угодить.

Суворов опустился в кресло и закрыл глаза. Около него остались только Дубасов и дворецкий. Два лакея вытянулись у дверей. Суворов открыл глаза и тихо сказал:

– Квасу!

На лице дворецкого исчезло выражение каменного равнодушия. Губы его задрожали. Он метнулся к двери, вернулся и застыл.

– Квасу! – громко повторил Суворов.

– Ну чего ты стал как пень! – прикрикнул на дворецкого Дубасов. – Если вы для людей не варили, так вели сбегать в Преображенский полк, принести артельного квасу… Далеко, что ли?

Дворецкий низко поклонился и выбежал из спальной. Лакеи вышли за ним и беззвучно затворили дверь.

– Будет квас?

– А то нет? – ответил Дубасов. – Ну и живут! Экое вертикультянство нагорожено, а квасу нет!..

Вскоре два лакея внесли на подносе полное ведро с пенистым солдатским квасом и два высоких стакана, и дворецкий налил в них из ведра квасу.

Суворов разделся и уселся в яшмовую чашу с ногами, расплескивая воду на паркет. Дубасов начал лить ему на плечи из ковша ледяную воду. Суворов выпил еще квасу и лег на сено. Дубасов накрыл его простыней и синим плащом.

– Ну, фельдмаршал, спи спокойно!.. А ты со мной ступай, – обратился Дубасов к дворецкому. – Наверное, для нас с тобой и кроме квасу что найдется?

– Как не найтись, найдется! Для вас все найдется, ваше… благородие!

На следующее утро в Таврический дворец начали съезжаться разные персоны для представления фельдмаршалу. Одним из первых явился Платон Зубов, на этот раз в полном блеске гвардейского мундира. Суворов, узнав о приезде, поспешно разделся и встретил Зубова в дверях спальной в одном белье – в отместку за вчерашнее невнимание. Зубов обиделся и уехал. Остальных гостей Суворов не принял, сделав исключение только для Державина.

– Так-то! Так-то, сударь! – говорил он, одеваясь в присутствии Державина. – Они хотят, чтобы я таскал для них каштаны из огня! Для кого? Довольно я таскал их для Потёмкина!.. А эти мальчишки Зубовы, которые хотят всем управлять!..

– Государыня больна, – ответил Державин. – Вы обратили, граф, внимание – она приняла вас в плисовых сапогах. У нее пухнут ноги.

– А цесаревич? Что он? – быстро спросил Суворов.

– Да все так же, Александр Васильевич, в своем унылом замке. Своя маленькая гвардия. Свой двор. То мрачен, то весел. Сейчас ласков – сейчас сердит… То играет, как мальчик, в ростопчинскую игрушку, то муштрует свое войско…

– Что еще за игрушка? Не слыхал.

– Презабавная история, граф! В бытность свою в Берлине Федор Васильевич Ростопчин обыграл в картишки одного прусского майора. Играли крупно. Тому нечем платить. Позвал майор Ростопчина к себе в дом и показывает чудесную коллекцию оружия и среди нее – стол с игрушечным войском. Покрутишь ручку – солдаты маршируют, вздваивают ряды, заходят плечом, – словом, делают все не хуже, чем живые у короля на потсдамском разводе. «Платить вам, сударь, мне нечем, – сказал майор Ростопчину, – возьмите мою коллекцию, я ее собирал всю жизнь». Ростопчин согласился, все забрал. Вернулся в Россию, домой, расставил, созвал друзей. Все дивятся.

Почитай, вся гвардия у Ростопчина перебывала. Дошло до его высочества. Он попросил показать и ему чудесную игрушку. Конечно, Ростопчин с радостью согласился. Цесаревич приехал. Смотрит, глаза горят. «Откуда же это?» Федор Васильевич, потупив долу очи, говорит: «Я собирал эту коллекцию всю жизнь. А игрушка сделана по моему чертежу в Берлине». – «Не продашь ли мне?» – «Ваше высочество, позвольте мне ее вам поднести в подарок! Я это давно хотел сделать, но не смел!» Его высочество обнял Ростопчина со слезами радости. И теперь, на горе себе, Федор Васильевич слывет в Гатчине за первого знатока прусского военного искусства. Ему, говорят, поручено составлять проект нового военного устава. Что-то будет?

– Мне должно видеть Павла Петровича! – сказал Суворов.

– Едва ли это будет приятно ее величеству, – заметил Державин. – И Зубовы…

– Вздор, сударь! Я лучше знаю государыню, чем вы… А Зубовы… – Суворов помолчал и презрительно махнул рукой.

Державин умолк.

Гатчинский замок

Цесаревич Павел Петрович предупредил намерение Александра Васильевича: в Таврический дворец явился верхом гатчинский офицер с письмом, в котором Павел приглашал Суворова в Гатчину.

Суворов, прочитав письмо, тут же приказал оседлать коня. Гатчинец удивился поспешности сборов: выехав немедленно, они поспеют в Гатчину только к ночи; но возражать посланец Павла не осмелился. Фельдмаршал обрядился в «потёмкинский» мундир из солдатского сукна, надев на шею только один любимый Павлом орден Святой Анны. Накинув поверх мундира синий плащ, Суворов вскочил на коня. Гатчинскому офицеру заседлали вместо его усталого коня другого.

Суворов, не спрашивая спутника, как ехать, выбрал самый короткий путь – по лесовозным дорогам, минуя Загородную перспективу.

В сумерки они достигли Гатчины. Среди темного елового бора, на поляне, взору Суворова предстал в снегах мрачный замок с башнями по углам. На фоне пламенного январского заката дворец Павла, серый днем, теперь казался совершенно черным. Окруженный рвом и валом, с пушками и часовыми на мосту, замок являлся прямым контрастом веселому и светлому, беспечно раскинутому Таврическому дворцу.

У рогатки на мосту офицер сказал пароль. Рогатка сдвинулась. Под копытами коней застучал настил моста. Часовой у гауптвахты ударил в колокол. Из караульни проворно выбежали солдаты в прусской форме, выстроились и сделали все, как один, на караул. Отворились стрельчатые ворота. Суворов с офицером въехал во внутренний двор замка, замощенный квадратами путиловского камня, очищенными от снега. Рейткнехт[183] принял коней. Спутник ввел Суворова через небольшую одностворчатую, окованную железом дверь в мрачные сени. Появился какой-то человек в гражданском платье, молча поклонился и исчез. Через минуту тот же человек появился снова и пригласил Суворова в приемную, куда сейчас изволит пожаловать его высочество.

В приемной Александр Васильевич оставался несколько минут один. Комната, освещенная канделябром в пять свечей, своим простым убранством и узкими окнами, белой штукатуркой стен и низким сводом напоминала кордегардию.

Послышался раздраженный голос. Из внутренних покоев замка появился Павел. Он мгновение стоял в дверях, как в раме, и неподвижностью натянутой позы показался Суворову похожим на портрет.

Суворов отвесил цесаревичу земной поклон. Павел быстро подошел к нему и, поднимая, сказал:

– Оставьте это! Мы хорошо понимаем один другого.

Суворов выпрямился. Павел положил ему руку на плечо:

– Я рад, что вы тотчас приехали. Ничего, что ночь. Садитесь.

Он указал Суворову на кресла, обитые темной кожей, сам сел по другую сторону стола и беспокойно оглянулся на дверь, через которую вошел. Она была уже плотно затворена невидимой рукой.

– Боже! Что творится! – воскликнул Павел, прижав пальцы к вискам. – Этого нельзя вынести!

Он опять взглянул на дверь, на окна, вскочил с места и начал ходить перед Суворовым из конца в конец приемной, бросая отрывистые фразы то по-немецки, то по-русски, то по-французски.

– Вы с Потёмкиным, сударь, распустили войска. Гвардия? Читал, что пишут берлинские газеты: «Знамена гвардии скроены из юбок императрицы». Война с Персией? Азиатские лавры! Легкие победы над дикими ордами… Карманьольцы[184] не могут удержаться без войны. Они могут простереть свой шаг до Вислы. Мы в Персии, и вдруг – республиканские орлы в Варшаве! Турки!.. Поляки!.. Пруссия – нам образец! В Пруссии не могло бы быть Пугачева!.. Россию надо покрыть сотнями, тысячами рыцарских замков! Эту сволочь надо держать руками в железных перчатках!..

Очевидно, Павел продолжал разговор свой, начатый с кем-то другим и прерванный приездом Суворова.

Павел остановился и потряс сжатым кулаком. Потом он махнул рукой и в молчании начал ходить из конца в конец приемной, топая по каменному полу сапогами и звеня шпорами. Не ожидая гостя так скоро, он собрался на вечернюю верховую прогулку и был сообразно с этим одет.

– Рядиться нам с вами ни к чему, – заговорил Суворов добродушно, как старик говорит с пылким мальчиком. – Вы вот думаете: нарядите русского солдата в прусский мундир, так он тоже немец будет. Нашли образец! Пруссию я хорошо знаю. В Берлине был. В Потсдаме гвардию видел. Нет вшивее пруссаков! Плащ их так и зовется «лаузер» – сиречь «вшивень». Головы их от прически с клеем прокисли: хоть в обморок падай. А русский мужик каждую субботу в баню! На полок! Поддай пару! Вот мы от гадины и чисты. Вы своих гатчинцев в казармах держите. Будете императором – и всех солдат в казармы запрете? Тюрьма! Так ведь у прусского короля солдаты нанятые. Вербовщики сулят рекруту офицерский чин, а приведут – пожалуй в строй. Как их не запирать? А наш солдат хоть из крепостных, а вольный. Я в семеновских светлицах вырос! В походе, в строю, в сражении – солдат. А дома в светлице – житель… Вы нашли опыт военного искусства в руинах древнего замка, на пергаменте, и переводите на немецко-российский язык…

Павел остановился и застыл перед Суворовым в гневном изумлении.

– Фельдмаршал! – воскликнул он.

– Да, ваше высочество, фельдмаршал! Выслужил наконец…

Лицо Павла озарилось быстрой, как молния, улыбкой, и он начал мерить приемную преувеличенно широкими шагами.

– Строгость – великое слово! – продолжал Суворов. – При строгости и милость! Милосердие покрывает строгость. А строгость по прихоти – тиранство. Я строг. В чем истинное искусство благонравия? Милая солдатская строгость, а за сим общее братство!

Валленштейн[185] строг был, не давал себе времени размыслить, скор и краток: «Вели бестию повесить!» А солдат не бестия, а человек…

Павел молча продолжал шагать, звеня шпорами. Казалось, что странная беседа его с фельдмаршалом, не начавшись, сейчас оборвется. Суворов встал, чтобы откланяться. Цесаревич его удержал, сделав знак рукой. Павел, шагая, бросал отрывистые слова:

– Фельдмаршал?… Туртукай! Рымник! Измаил! Всё – счастье!

Суворов отвечал:

– Раз – счастье. Два – счастье. Надо же когда-нибудь немного и уменья!

– Варварское искусство – против дикой орды!

– Мы и Фридриха с нашей простотой бивали, да и как! – ответил Суворов.

– Что вы с вашим натурализмом! Фридрих – светоч мира!..

Разговор был закончен. Павел сказал:

– Вы можете у меня заночевать. А завтра я покажу своих солдат.

– Благодарю, ваше высочество. Хотел бы очень, да не могу их посмотреть. Прикажите седлать моего коня, ваше высочество. Думаю, он выстоялся.

– Как хотите. Я провожу. Я все равно собирался проехаться…

Павел вышел и вернулся в плаще, подбитом собольим мехом. В сенях он поспешно снял с вешалки плащ Суворова и накинул ему на плечи.

Им подали коней. Они выехали из замка. Эскорт из взвода конных егерей сопровождал их в отдалении.

Вызвездило. Стояла тишь. Мороз крепчал. Павел ехал шагом… А рядом ехал фельдмаршал шестидесяти пяти лет в легоньком суконном плаще, и ему предстояло еще скакать 30 верст до Петербурга…

– До чего хорошо! – воскликнул Суворов, любуясь небом. – Велика слава звездная!

Поднял голову и Павел. Чиркнула по Млечному Пути падучая звезда…

– Чья-то звезда скатилась! – задумчиво проговорил Павел. – А чья-нибудь звезда восходит! Вы слышали, граф?… Да нет, не могли слышать… Ведь курьер из Парижа с депешами только что прибыл. В Париже загорелось было восстание сторонников короля. Какой-то молодой генерал, звать его Бонапарт, выставил против роялистов[186] артиллерию и смёл их в один час картечью.

– Отменно! – похвалил Суворов.

– Как, фельдмаршал? Вы говорите «отменно»? Ведь это был республиканский генерал!

– Да. Но он знает, чего хочет, умеет хотеть. А те знают, да не умеют. С такими генералами республика выстоит!

Павел оглянулся и поднял коня рысью, но тут же опустил поводья. И всадники снова поехали голова в голову, шагом…

– Да вы не якобинец ли, фельдмаршал? – насмешливо спросил Павел.

– Суворов – слуга Отечества, ваше высочество. России французы не страшны: наша судьба высока!

Суворов поднял руку, указывая ввысь. Павел, приняв это за прощальный жест, приложил руку к шляпе. Суворов попрощался и перевел коня в галоп. Павел остановил своего, посмотрел вслед Суворову и повернул обратно.

На скаку Суворову сделалось еще холодней. Ветер, поддувая, забирался под плащ. Руки без перчаток коченели. Стыли ноги. Заныли старые раны. Суворов вскрикивал, поощряя коня.

Глава семнадцатая

«Наука побеждать»

Триумф Суворова занял не много дней. Фельдмаршал скоро прискучил Екатерине II своими выходками, а главное, своей неумолчной критикой военных порядков, и императрица послала его опять в Финляндию под предлогом осмотра крепостей.

Когда Суворов оттуда возвратился, заговорили о том, что Россия готова присоединиться к военному союзу европейских государств против Франции. Суворова послали устраивать войска на юге, в чем он увидел знак, что не кого другого, а именно его назначат главнокомандующим армии, когда настанет время. Петербург фельдмаршал покинул охотно, а на месте с увлечением и страстью принялся за обучение войск «науке побеждать», избрав своей штаб-квартирой Тульчин на Днестре.

Одних восхищала, других приводила в ярость та неистовая горячность, с какой новый фельдмаршал принялся искоренять в своей армии зло, к которому все притерпелись. Суворов заставил привести в порядок провиантские магазины, угрожая интендантам виселицей. Еще до приезда Суворова в Тульчин им были разосланы приказы готовить сено и овес для конницы. По-своему повернув солдатский быт, Суворов быстро добился понижения смертности в войсках. «Мертвые солдаты» перестали быть доходной статьей ротных и полковых командиров. Среди штаб-офицеров в южных войсках нашлось немало людей, прошедших в младших чинах суворовскую школу или сделавших свою карьеру во времена суворовских побед под его началом. Среди солдат также находились если не тысячи, то сотни старых служак. Их пример, их вера в Суворова, их рассказы облегчали обучение молодых солдат.

В Тульчине Суворов написал небольшое сочинение, озаглавив его «Наука побеждать – деятельное военное искусство». В 1796 году «Наука побеждать» была объявлена по войскам как обязательное руководство для обучения. Военное искусство Суворова, гений полководца достигли полной зрелости. Его победы подтверждали верность его учения. В основе «Науки побеждать» лежало «Суздальское учреждение» Суворова. Тогда многим оно представлялось чудачеством молодого полковника, а теперь стало веским и обязательным, как приказ фельдмаршала, отданный для исполнения.

Труд «Наука побеждать» сохранился в нескольких списках. При жизни Суворова он не был издан, а при переписке некоторые командиры вводили в него изменения. Но в общем и целом он остался в том виде, как была написан полководцем. Подтверждение этому – его неподражаемый язык.

В «Науке побеждать» две части. Первая: «Вахтпарад (Учение разводное или пред разводом)». В этой части не только заключены основные положения суворовской тактики, но и дана полная программа нового обучения с перечислением команд, какие следует подавать.

«Исправься! Бей сбор! Ученье будет!»

«Атакуй первую неприятельскую линию в штыки! Ура!»

«Неприятельская кавалерия скачет на выручку своей пехоты: атакуй!»

«Атакуй вторую неприятельскую линию или атакуй неприятельские резервы! Марш!»

«Ступай! Ступай! В штыки!»

«Стрелки вперед! Стрелки в ранжире плутонгами! За мной!»

«Докалывай, достреливай, бери в полон!»

«Ступай на прежнее место! Строй фронт!»

По окончании учения (после «Вахтпарада») читалась вторая часть «Науки побеждать» – «Разговор с солдатами их языком (Словесное поучение солдатам о знании, для них необходимом)». Вторая часть представляет собой не только тактическую памятку для солдат, но излагаются и все основные правила солдатского поведения.

Основы суворовской тактики по «Науке побеждать» заключены в трех суворовских принципах: глазомер, быстрота, натиск.

Глазомер Суворов ценил очень высоко. Под «глазомером» он понимал способность быстро схватывать при обзоре местности, удобна ли она для боя, умение быстро выбрать выгодную позицию, дорогу для марша, направление атаки.

Быстрота необходима прежде всего в походе. Чтобы напасть на противника или чтобы его преследовать, необходимо быстро передвигаться. Поэтому Суворов учил солдат и войсковые части быстрым, стремительным маршам во всякую погоду, зимой и летом, по хорошим и плохим дорогам, в знакомых и незнакомых местах, днем и особенно ночью. Полководца обвиняли в том, что он этими учебными маршами изнуряет солдат. Он отвечал на это: «Легко в учении – трудно в походе (на войне); тяжело в учении – легко в походе». Александр Васильевич с неумолимой строгостью требовал, чтобы командиры принимали все меры для облегчения солдатам быстрых маршей. Кашевары должны быть всегда впереди, чтобы солдаты приходили к готовым котлам; палатки должны быть поставлены к приходу солдат на ночлег. Обувь, одежда, амуниция – все приспособлялось к тому, чтобы обеспечить войскам быстроту передвижения.

Суворов очень высоко ценил и берег время. Раньше русская конница ходила в атаку на рысях. Он научил свою конницу бурным атакам «марш-маршем», то есть на полном скаку.

Натиск – в этом слове Суворов соединил все, что относится к успешному наступлению. В атаке надо принимать решения быстро, без колебаний и выполнять их упорно и настойчиво, на одном дыхании. Суворов учил пехоту атаковать не только пехоту неприятеля, но и кавалерию, что было в новинку.

Глазомер, быстрота, натиск, взятые вместе, означали на языке полководца, что нужно правильно разбираться в обстановке, умело выбирать направление главного удара и стремиться к полному уничтожению врага.

Суворов, создавая новое военное искусство, решительно боролся с устаревшей прусской системой военного обучения. «Русские прусских всегда бивали, – говаривал он, – что же тут перенимать».

В «Науке побеждать» отразились лучшие черты русского национального характера: отвага, проницательность, быстрота, натиск, человечность. Суворовское военное искусство основывалось на глубочайшем патриотизме и безграничной вере в силу и непобедимость русских войск.

«Мне солдат дороже себя», – говорил Суворов. Всей душой любил он русского солдата, и солдат отвечал ему такой же любовью. И крепостные русские крестьяне быстро превращались под его начальством в отлично обученных «чудо-богатырей».

Суворов изобретал новые приемы боя, каких не знал противник. Так, он учил войска не только ночным походам, но и ночным боям. Суворовские войска не раз одерживали победы, нападая на противника неожиданно, ночью.

«Пуля – дура, штык – молодец», – говорил Суворов в «Науке побеждать». Он придавал большее значение атаке «белым оружием», то есть штыками пехоты и саблями конницы, чем ружейному огню. И понятно: ружья того времени заряжались очень медленно, одной пулей, с дула; в пылу боя зарядить второй раз было некогда, а первый выстрел часто пропадал даром. Это не значит, однако, что Суворов не отдавал должное ружейному огню. Он требовал, чтобы не стреляли зря, берегли пулю и стреляли не «в вольный свет», а прицельно, выбирая целью командиров противника.

От каждого подчиненного, начиная с главных командиров и заканчивая рядовыми, Суворов требовал быстрого соображения, умения сразу находить ответ и принимать решение в трудных случаях. Он требовал, чтобы все знали, от рядовых до генералов, «деятельное военное искусство». Ответа «не могу знать» он не терпел и ненавидел «немогузнаек».

Чтобы развить смекалку в солдатах, Суворов иногда задавал неожиданные вопросы, требуя быстрых ответов. Бывалые солдаты повторяли его вопросы молодым. У бивачных костров, в перерыве строевых занятий, в передышки на работах солдаты разговаривали о том, как надо отвечать Суворову. Однажды такой разговор начался во время «раскурки» у огня.

– «Полевой полк, – говорит Суворов, – каждую минуту похода должен ждать. А солдат должен дело знать не хуже офицера»… Понял? – строго глядя в глаза молодому солдату, сказал старый капрал.

– Понять можно! Да знать-то это нам откуда? Из деревни мы, мужики вить; не могу я знать-то.

– Ну, хлопчик, если ты ему скажешь: «Не могу знать», от тебя клочья полетят! Ты думаешь, солдаты – это «сто мужицких голов одной шапкой накрыто»? Раз ты должен знать, то можешь!

– Да как же я ему скажу, если и подлинно чего не знаю?

– А уж вывертывайся как знаешь. Ну, отвечай мне, будто я сам Суворов.

– Ладно.

– Чего – ладно? Вишь развалился! Раз я – Суворов, встряхнись, стань «стрелкой», гляди весело! Во-во, так. Не пальцами шевели, а мозгами… Ваньтя!

– Есть такой!

– Где вода дорога?

– Вода в ведре, а рога у коровы. Я это, дедушка, еще в деревне слыхал.

– Так. Молодец, чудо-богатырь! Ну-ка еще… Ваньтя! Долга ли дорога до месяца?

Солдат прищелкнул языком, сдвинул шапку на глаза, посмотрел в небо и почесал в затылке.

Капрал повторил вопрос, обращаясь к старому солдату:

– Капрал!

– Здесь!

– Долга ль дорога до месяца?

– Два суворовских перехода, господин капрал!

Ваньтя сорвал шапку с головы и ударил о землю.

– Эх, Ваньтя, не догадался! – кричали молодые солдаты. – Поднапрись, Ваня…

– Погоди, постой, товарищи! Дедушка, загадывай еще, ну-ка!

– Ваньтя!

– Здесь, господин капрал!

– Когда вода дорога?

– Когда пить захочется, господин капрал!

Солдаты захохотали.

– Оно хоть и не так, а верно. Вода на пожаре дорога… Где железо дороже золота?

– На войне, дедушка!

– Молодец! Из тебя толк будет.

– А ты еще ему скажи, когда и Суворову «не могу знать» можно ответить, – посоветовал кто-то.

– Бывает, что и так.

– Когда же это, дедушка?

– А вот Суворов спросил однажды солдата: «Что такое ретирада?» А «ретирада», надо тебе, хлопец, знать, означает отступление. Всем известно, что Суворов отступать не любит. «Что есть ретирада?» Солдат, глазом не моргнув, отвечает: «Не могу знать!» Суворов инда подпрыгнул. «Как?» – «Да так! У нас в полку такого слова нет». Суворов, прямо как рафинад в чаю, растаял. «Хороший полк!» – говорит. Обнял и поцеловал солдата. Если он тебя спросит: «Что такое сикурс?» (значит «прошу помощи») или: «Что есть опасность?» – смело отвечай: «Не могу знать. У нас в полку такого слова нет!»

«Словесное поучение» командиры знали наизусть. Оно заканчивалось словами: «Вот, братцы, воинское обучение! Господа офицеры! Какой восторг!»

После этого подавалась команда: «К паролю!»

По отдаче пароля и сигнала следовала «хула или похвала вахтпараду», то есть разбор только что законченного учения, и все завершалось громогласно словами командующего вахтпарадом: «Субординация, послушание, дисциплина, обучение, порядок воинский, чистота, опрятность, здоровье, бодрость, смелость, храбрость, победа, слава!»

Труднее обстояло дело обучения офицерской молодежи. Армии требовалось больше командиров. Гвардия в начале службы Суворова являлась рассадником командования для полевых войск. Теперь, избалованная, распущенная, гвардия только по названию и форме оставалась родом войска. Военный совет, предложив Екатерине II передать гвардию в придворное ведомство, разгневал этим императрицу. Офицерская молодежь поступала из гвардии в полевые войска, едва умея читать и писать, не зная ни уставов, ни строя. Суворов учредил в своей штаб-квартире нечто вроде школы для повышения офицерских знаний, напоминавшей инженерный класс Семеновского полка, и сам с увлечением давал офицерам уроки тактики и стратегии на примерах своих побед.

Фельдмаршал в ссылке

Глубокой осенью 1796 года, когда уже застыли и южные реки, курьер привез Суворову из Петербурга весть: умерла Екатерина II. Императором стал Павел I. Вместе с тем курьер привез фельдмаршалу много писем, среди них – несколько из-за границы, и пачку иностранных газет. Письма и газеты взволновали Суворова не меньше, чем известие о смерти Екатерины II и воцарении Павла.

Австрийский генерал Карачай, соратник Суворова по русско-турецкой войне, писал из Вены о вторжении французов под командованием генерала Бонапарта в Ломбардию.

9 апреля 1796 года Бонапарт вторгся в Италию через Альпы и одержал «шесть побед в шесть дней» над пьемонтскими и австрийскими войсками. Сардинский король сдался на милость победителя. Бонапарт отбросил австрийцев к реке По и продолжал стремительно их преследовать. Разбив австрийцев при Лоди, Бонапарт 15 мая вступил в Милан и написал в Париж: «Ломбардия отныне принадлежит республике».

В письме Карачая было льстиво прибавлено, что многие видят в Бонапарте достойного противника Суворова и надеются, что русские и австрийские войска, вскоре соединясь, дадут урок молодому выскочке.

Делясь со своим штабом этими новостями, Суворов заметил с горечью:

– Для Фридриха я был молод чином, а для этого мальчика буду стар годами…

– Вы моложе нас всех, – ответил, шаркнув ногой, генерал Буксгевден, – и навсегда остаетесь юным богом войны, кумиром всех военных!

– Полотеров мне не надо! Вам бы в Петербург, генерал… Да и там шаркунам придворным пришел конец. Нам от того, впрочем, не легче…

Новости из Петербурга повергли в уныние полевые войска. Павел отменил приготовления к войне с Францией. Гатчинские войска были влиты в гвардию, отданную в распоряжение «гатчинского капрала» Аракчеева.

В столице были введены гатчинские порядки. Екатерининских вельмож, привыкших нежиться в постели до полудня, заставили вставать пораньше: в семь часов утра им следовало уже быть во дворце. А петербургские чиновники в пять часов утра уже сидели за столами присутствий. Изданы были новые правила благочиния и благоустройства: что можно делать, чего нельзя, как вести себя на улицах и дома, кому и во что одеваться. На пышные наряды и мужчин и дам были объявлены гонения. Была выработана форма гражданского платья. После десяти часов вечера в столице приказано было гасить все огни. Боясь доносов и расправы, люди остерегались в запретное время закурить трубку от огнива. На одних сыпались неожиданные милости, другие подвергались опале, но и те и другие часто не могли догадаться – за что.

Особенно круто и ретиво принялся Павел I за военные реформы. Вводился новый военный устав, списанный Ростопчиным с прусского устава 1760 года и исправленный самим Павлом. По новому уставу сильно была стеснена власть полковых командиров; командиры дивизий, генералы превращались в инспекторов, наблюдателей за строгим применением устава. Фельдмаршалы приравнивались к простым генералам. Чтобы еще более уронить значение высшего в войсках чина, Павел сразу произвел в фельдмаршалы десяток рядовых генералов.

Гатчинские офицеры при личном участии императора с неимоверной поспешностью переучивали гвардию, которая должна была стать школой для новых командиров в армии. На ежедневных разводах учили не только солдат, но и генералов маршировать по-новому. Павел не скупился на жестокие наказания. Не угодившие ему генералы прямо с Дворцовой площади отправлялись в крепость или в Сибирь; за малейший промах офицеров увольняли. Если так строго Павел обходился с начальниками, то каково же было солдатам! Палки на их спины сыпались с удвоенной щедростью. Одному полку, который на разводе сделал ошибку, Павел скомандовал: «Кругом! Дирекция на средину! Прямо! Шагом марш в Сибирь!» – и полк в полном составе прямо от Зимнего дворца пошел в Сибирь. Правда, Павел одумался и вернул полк с первого этапа.

Аракчеев, ставший генерал-квартирмейстером, то есть начальником Генерального штаба, перенес свою свирепость на офицеров. Обучая их в Зимнем дворце новому уставу, он осыпал офицеров площадной бранью. Один из них, Георгиевский кавалер Лен, служивший ранее в войсках Суворова и награжденный за храбрость, не вынес грубости Аракчеева и застрелился. Узнав об этом, Павел I отправил Аракчеева в отставку. Известие о смерти Лена сильно взволновало Суворова. Он заплакал.

Всё трепетало перед Павлом. Только Александр Васильевич не скрывал своего гнева и возмущения по поводу его реформ. Язвы армии Суворов знал не хуже Павла, но не соглашался с методами их лечения. Он не торопился вводить в своих войсках порядки, которые шли вразрез с его взглядами и его испытанной системой воспитания боевых воинских сил.

Сначала Павел писал Суворову ласковые письма, упрашивая его: «Приводи своих в мой порядок!», но тот упорствовал. Гроза не замедлила разразиться. На Суворова посыпались замечания, выговоры, которые неукоснительно объявлялись «при пароле» столичным войскам.

Александр Васильевич попросил отпуск. Павел I отказал. Суворов попросил об отставке. Павел его предупредил. Прошение Суворова еще не дошло до Петербурга, когда Павел на разводе отдал приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь к Его Императорскому Величеству, что так как войны нет и ему делать нечего, отставляется от службы».

Простясь с войсками, Суворов написал родным в столицу письмо: «Я команду сдал и, как сельский дворянин, еду в кобринские деревни». Он уехал в Кобрино – имение, пожалованное ему Екатериной II.

Отставка фельдмаршала сильно сказалась на армии. Насмешливые его отзывы о новых порядках повторялись из уст в уста. В Преображенском полку, солдаты которого едва выносили гнет Павла I, в отставке Суворова винили ненавистного всем «гатчинского капрала» Аракчеева. Гвардейцы роптали.

Павел I понял, что Суворов опасен и в отставке, арестовал его и сослал в глухое село Кончанское Новгородской губернии, под надзор чиновника полиции Николева. Фельдмаршалу запретили выезжать из имения. Переписка его вскрывалась; подозрительные письма посылались на просмотр новгородскому губернатору; приезжих к Суворову не допускали.

Томительно и безнадежно текли дни кончанского изгнанника. Он читал военные книги, занимался сельским хозяйством и забавлялся тем, что служил дьячком в церкви, звонил в колокола, иногда играл в бабки с деревенскими мальчишками.

Вдруг в феврале 1798 года в Кончанское явился племянник Суворова, подполковник Андрей Горчаков, флигель-адъютант Павла I, с известием, что полицейский надзор с опального полководца снимается и что император вызывает его в Петербург. Об этом тотчас стало известно «приставнику» Николеву, горькому пьянице. Он вошел в горницу, где Горчаков уговаривал дядю принять приглашение Павла I. Суворов сидел за столом, на карте перед ним лежала какая-то бумага. Вдоль горницы ходил быстрыми шагами молодой офицер в гвардейском мундире нового образца, в прическе с буклями и с прямой, как палка, косичкой.

– Граф! Дорогой дядюшка, – говорил офицер, – вы ставите меня в отношении государя в положение плачевное. Скажу больше: вы губите и себя и меня. Всех нас! Наташу, то есть графиню Зубову, Олешевых, Горчаковых, Хвостова, Аркадия.

– Здесь написано «графу Суворову», а надлежало: «графу Александру Васильевичу Суворову», – сказал Суворов.

– Милый дядюшка, вы один Суворов! – воскликнул Горчаков. – Что такое? – спросил он, заметив Николева.

«Приставник» учтиво поклонился и ответил:

– Честь имею поздравить, ваше сиятельство, со счастливым прибытием!

– Благодарю. Будь и ты, братец, здоров. Что скажешь?

Николев гордо выпрямился и ответил:

– В родстве с вами, сударь, быть не имею удовольствия. Коллежский асессор Юрий Николев, имею честь, – сказал он, приставив к груди дрожащий палец. – По высочайшему повелению и равносильно инструкции господина генерал-прокурора я не имею права вас сюда допускать. И сколь мне ни прискорбно, я почтительнейше прошу ваше сиятельство сию же минуту оставить это помещение и немедленно покинуть село Кончанское Боровицкого уезда Новгородской губернии.

Горчаков терпеливо выслушал Николева.

– Очень рад, что вы явились тотчас, сударь. Имею объявить вам словесное приказание князя Куракина: генерал-прокурор находит ваше пребывание здесь более ненужным и предлагает вам немедля отправиться домой, в Москву.

– Не имея письменного приказания… – начал было Николев.

– Чего вы еще хотите! – вскричал Горчаков и, взяв со стола бумагу, подал ее Николеву. – Вот, читайте.

Николев прочел:

«Князю Андрею Горчакову.

Повелеваю ехать Вам, князь, к графу Суворову: сказать ему от Меня, что, если что было от него Мне, Я сего не помню, что может он ехать сюда, где, надеюсь, не будет повода подавать своим поведением к наималейшему недоразумению.

Павел»

Николев на цыпочках подошел к столу, держа бумагу так, словно нес чашу, до краев налитую вином, боясь его расплескать. Суворов сидел, склонясь к карте Италии. Николев положил письмо императора на стол.

– Скверными устами не смею коснуться слов, начертанных рукой монарха. Лобызаю мысленно! Волю монаршую исполняю… Граф, вы вольны поступать, как угодно вашему сиятельству. Но осмелюсь вашему сиятельству просительнейше доложить, – обратился Николев к Горчакову, – служа безвозмездно, не имею ни малейшей возможности покинуть сии места.

– Вам пожаловано пять тысяч рублей, кои вы в свое время получите, – сказал Горчаков.

– Пять тысяч! Господи боже мой! Не смею верить! Безмерна милость монаршая! – воскликнул Николев и покачнулся.

– Фомка! – крикнул Суворов.

Вошел староста Фома Матвеич.

– Отведи, Фомка, Николева домой: у него от монаршей милости ноги подкосились.

– Пойдем, ваше благородие, отдохни, – сказал Фомка, взяв Николева под руку.

– Погоди, мужик! Ваше сиятельство, граф Александр Васильевич! Поздравляю! Не могу умолчать! Радуюсь. Преклоняюсь. Повергаюсь. Вы – Цезарь! Ганнибал! Александр Македонский! Фридрих! А я, я – таракан! Меня отведут в нетопленую избу, и я там замерзну, как подобает таракану. Именем монаршим взываю к вам, сиятельный граф, не дайте замерзнуть таракану, бедному таракану!..

Николев заплакал. Горчаков рассмеялся.

– Фомка! Баня у нас еще не выстыла? – спросил Суворов.

– Нынче топлена. Хоть париться!

– Сведи его благородие в баню да дверь за ним там припри накрепко. А то он будет колобродить. Вина не давай. Спиной ответишь!

Фомка вывел Николева. Тот не сопротивлялся.

– Каков негодяй! – воскликнул Горчаков. – И вы, дядюшка, осуждены были его терпеть!

– Несчастный человек, – тихо ответил Суворов.

Дубасов внес чай и ром, и Суворов с племянником снова обратились к предмету своей беседы. Горчаков пил чай, щедро разбавляя его ромом. Он убеждал дядю все горячей и горячей, наконец предложил ехать с ним в Петербург немедленно: государь нетерпелив, скор и в милости и в гневе, переменчив – надо ловить мгновение фортуны.

Суворов слушал племянника равнодушно и наконец спросил:

– А что слыхать у вас о Бонапарте? Где он? Что творит?

– Ах! – воскликнул Горчаков. – Как это я мог забыть!

Он выбежал из горницы и тотчас вернулся с пачкой газет, перевязанных пестрым шнурком.

– Его величество, зная ваш интерес, дядюшка, просил передать вам. Тут вы кроме венских и берлинских найдете несколько запретных парижских, полученных из Берлина с курьером. Бонапарт продолжает дивить Европу своим проворством…

«Сила солому ломит!»

Суворов начал просматривать газеты. Читая, он словно вернулся домой после долгой отлучки, когда из поспешных слов близких людей остается догадываться, что многое переменилось, но не знаешь еще всего, что случилось, а сразу пересказать невозможно.

Газеты разрозненно сообщали, что французы готовятся, сохраняя все в тайне, к какому-то большому походу. Во главе армии, наверное, станет Бонапарт. Ионические острова захвачены французами. Англичане опасаются за остров Мальту… Бонапарт вернулся из Италии в Париж. Директория встречала его торжественно в Люксембургском дворце. Толпы народа стояли по пути триумфального шествия Бонапарта на улицах Парижа, бурными криками и рукоплесканиями приветствуя завоевателя Италии.

– Завоевателя Италии! – воскликнул Суворов. – Он с Италией покончил?

– И это для вас новость, граф? – удивился Горчаков. – Бонапарт добрался – что там Италия! – почти до самой Вены. Роялисты снова восстали в Париже, и опять несчастливо. Пишегрю, председатель Совета Пятисот, схвачен и отправлен в Гвиану отбывать каторгу. Австрийцы решили мириться. 7 октября 1797 года в Кампоформио подписан мир между Австрией и Францией[187]. Бонапарт вел себя в Италии не как генерал, а как монарх. Попросту он ее дочиста ограбил: всё из Италии – и золото и ценности – было свезено в Париж.

– Австрияков кто не бил! Но что же сами итальянцы?

– Ах, дядюшка! Почитайте парижские газеты. Там пишут, что Бонапарт принес Италии свободу на штыках своих солдат. Что великий итальянский народ сбросил иго королей и монархов. Все вдруг сделались республиканцами. Берутся за оружие, чтобы помогать освободителям-французам. А почитаешь венские газеты, видишь, что все это сущий вздор, что Бонапарт отзывается об итальянцах с презрением, а вместо свободы Бонапарт принес ужас. За ничтожную провинность он велел перебить все население города Луго. А город Бинаско за то, что там убили одного французского солдата, по приказу Бонапарта истребили огнем, пере кололи все население, включая женщин и детей! Он велел расстрелять всех чиновников города Палии, а сам город отдал на разграбление своим солдатам. Какое варварство, какая дикая жестокость!

Говоря это, Горчаков волновался. Суворов, не перебивая его, слушал, а когда тот умолк, проговорил:

– Достоинство воина – храбрость, а доблесть его – великодушие. Мы жителей не убивали и не обирали. И если придется, мои богатыри будут воевать в Италии не ради добычи! Войны не миновать, иначе Павел меня не звал бы!

– О войне нет речи, дядюшка…

– Зачем же он меня зовет?

– Это нетрудно понять. Сделав вам комплимент, скажу: он вас, дядюшка, немножко боится – нет, не персоны вашей, а от самого звука имени вашего трепещет! Оно воодушевляет все русские сердца. Вас любят в полевых войсках. Гвардия сейчас только о вас и говорит. Держать вас в унижении далее опасно для самого принципа императорской власти. Остается одно: сделать великодушное движение, протянуть вам руку примирения. Он это сделал. Вам надо ехать!

– Стало быть, так: я ему не нужен. Почему он написал «графу»? Он мог написать «фельдмаршалу».

– Ах, Александр Васильевич! Да вы знаете его – ведь он педант. Форма для него – всё. Поверьте, он вам вернет жезл фельдмаршала при первом разговоре.

– Не поеду! Ты, дружок, сосни, а мне пора на колокольню, к службе звонить…

Горчаков всплеснул руками в отчаянии.

– Да поймите вы наконец, упрямый старик! – заговорил раздраженно Горчаков. – Я не могу, не могу к нему вернуться с таким ответом! Он прямо пошлет меня в Сибирь! Черт возьми! – стукнув по столу кулаком, вскричал Горчаков. – Я увезу вас силой, сударь!

– Силой?

– Да! Закатаю в кошму, положу в сани и повезу…

– Прошка! – позвал Суворов.

Вошел Дубасов.

– Прошенька! Заступись за меня. Племянник буянит. Кричит на меня. Хочет силком везти! В кошму завернуть!..

– Нехорошо, сударь! – обратился Дубасов к Горчакову. – Кошма у нас, конечно, найдется, да что толку, если вы привезете его величеству бездыханное тело фельдмаршала Суворова? А будете на своем стоять, пойду в баню, подниму Николева, он вас, сударь, научит, как надо исполнять монаршую волю.

– Да вы тут с ума посходили все!

– Немудрено, сударь, и с ума сойти! А тебе, Саша, по старой дружбе скажу: не упрямься – все-таки император зовет, не кто-нибудь. Сила солому ломит! Пускай они назад скачут – скажут, что Суворов едет. И поедем мы с тобой в Петербург на долгих, потихоньку; что нам старые кости трясти на курьерской тройке. Проселочками по мягкому снежку и доберемся. Мягко. Так-то и волк сыт будет, и овцы целы.

– Кто волк? – сердито спросил Горчаков.

– Это вам, сударь, точно известно…

Большего Горчаков добиться не мог и поскакал в Петербург один. Возвратясь в столицу, он тотчас доложил Павлу I:

– Суворов едет!

Суворов приноровил приезд в Петербург, по своему обычаю, к ночи. Павел уже несколько раз о нем справлялся у Горчакова. Узнав, что дядя прибыл, Горчаков, не медля ни минуты, поехал во дворец с докладом. Павел уже разделся на ночь, но вышел к флигель-адъютанту, накинув шинель, и сказал, что принял бы Суворова сейчас же, если бы не было так поздно. Он назначил свидание с опальным фельдмаршалом на утро.

Александр Васильевич не захватил с собой никакого военного платья, ему пришлось надеть мундир племянника. Мундир был, конечно, нового образца. К счастью, он пришелся впору. В девять часов утра он был во дворце. Возвращаясь с прогулки, Павел, как только соскочил с коня, спросил Горчакова, здесь ли Суворов. Узнав, что тот уже приехал, император вбежал в приемную, схватил его за руку и повел в свой кабинет. Там они проговорили больше часа, затем Суворов поехал на развод по приглашению Павла.

Император рассчитывал блеснуть перед Суворовым своей опруссаченной гвардией. Желая угодить Суворову, Павел водил батальоны скорым шагом, показывал примерную атаку. Суворов отворачивался, смеялся в кулак, наконец сказал Горчакову:

– Не могу больше! Брюхо болит! – и уехал с вахтпарада, не дождавшись пароля.

Павел I, разгневанный, призвал после развода Горчакова и спросил его:

– Что это значит? Я ему делал намеки, чтобы он просился вновь на службу, а он мне про Измаил начал рассказывать. Я ему повторил намеки, он опять свое – про Кинбурн, Очаков. Извольте, сударь, ехать к вашему дяде – пусть он объяснит свои поступки, и привезите ответ; до тех пор я не сяду за стол!

Горчаков поскакал к дяде. Суворов уже лежал в постели, лицом к стене. Не поворачиваясь, он сказал племяннику, что вступит вновь на службу не иначе как с той полнотой власти, которой он обладал в екатерининские времена, с правом производить в чины до полковника, награждать, увольнять.

– Я таких вещей и передать государю не осмелюсь! – воскликнул испуганный Горчаков.

– Передавай что знаешь. А я хочу спать…

Горчаков поторопился во дворец: наступил уже час обеда. В смущении он лепетал перед разгневанным Павлом, что Суворов растерялся в присутствии особы его величества, что он готов служить, если на то последует высочайшее соизволение.

Павел отпустил Горчакова, сказав:

– Если, сударь, не вразумите дядю, будете отвечать вы!

Но тому оказалась непосильной задача вразумления Суворова.

Павел I продолжал свое, не стесняясь, – прямо с развода отправлял генералов в крепостные казематы. Суворов продолжал шалить на разводах. Притворялся, что новая, павловской формы, шляпа не держится у него на голове, ронял ее к ногам Павла. Путался между рядами взводов, проходивших церемониальным шагом. Делая вид, что никак не может сесть в карету, так как мешает шпага нового образца, Суворов забегал к карете то с одной, то с другой стороны, и это продолжалось подолгу.

Павел I после каждой встречи с Суворовым накидывался на молодого Горчакова, которому никак не удавалось вразумить дядю.

Горчаков выдумывал для императора мягкие и верноподданнические ответы Суворова, а дяде передавал не возмущенные выкрики Павла, а снисходительные и милостивые слова.

Долго такая игра продолжаться не могла. Павел I сдался и, снисходя к просьбе Суворова, переданной ему Горчаковым, разрешил Александру Васильевичу опять ехать в деревню.

Суворов вернулся в Кончанское. Но 6 февраля 1799 года туда приехал флигель-адъютант генерал Толбухин с письмом от Павла. Император писал Суворову:

«Сейчас получил Я, граф Александр Васильевич, известие о настойчивом желании Венского Двора, чтобы Вы предводительствовали его армиями в Италии, куда и Мои корпуса Розенберга и Германа идут. Итак, посему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от Своего только лица, но и от лица других предложить Вам взять команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену.

Теперь нам не время рассчитываться… Поспешите сюда и не отнимайте у славы Вашей времени, а у Меня удовольствия Вас видеть.

Павел Санкт-Петербург, 1799, февраля 4-го»
Через час, не дав Толбухину отдохнуть, Суворов послал его обратно с ответом о своем согласии принять на себя командование войсками России и Австрии против Франции.

Через два дня Суворов явился в Петербург.

Отложив счеты со своенравным полководцем, Павел I отдал русские войска в полное распоряжение Суворова, сказав: «Ведите войну как знаете!»

В армии весть о назначении Суворова сверкнула молнией. Старые солдаты просились с ним в поход. Павел возложил на Суворова знаки ордена мальтийских рыцарей[188], так как сам состоял Великим магистром этого ордена, и Суворов отправился в Вену.

Глава восемнадцатая

Итальянский поход

Осенью 1797 года, после заключения мира в Кампоформио, армия Бонапарта покинула пределы Австрии. В Германии французы отошли за Рейн, в Италии – за реку Эч. К западу от нее начиналась основанная Бонапартом Цизальпинская республика. Австрия потеряла левый берег Рейна и большую часть Ломбардии, зато приобрела часть венецианских владений. В Раштадте продолжались переговоры между Австрией и Францией, чтобы точно и подробно установить условия мира. Австрия надеялась добиться от Франции новых уступок, стремясь вознаградить себя за потерю Северной Италии округлением границ за счет мелких германских государств. Нидерланды по Кампоформийскому миру отошли к Франции. Голландия превратилась в Батавскую республику. В Генуе под властью Франции была провозглашена Лигурийская республика.

Окрыленные успехами Бонапарта, французы захватили в 1798 году Швейцарию, основав здесь Республику Гельвецию. Они спровоцировали в Риме восстание и провозгласили Римскую республику.

В то же время втайне готовилась задуманная Бонапартом военная экспедиция в Египет. Франция снарядила огромный флот и сильный экспедиционный корпус. Распространялся слух, что флот и армия назначаются для высадки на Британские острова. Англичане забеспокоились. Английский флот в Гибралтаре запирал выход французским кораблям из Средиземного моря, преграждая путь в Англию. Истинные намерения Бонапарта открылись, когда французский флот вышел в море и направился на восток. Бонапарт отплыл, чтобы завоевать Египет и оттуда угрожать индийским владениям Англии.

По пути в Египет французы захватили остров Мальта, который представлял собой важную морскую территорию на средиземноморских путях. Им владел орден мальтийских рыцарей, который ставил своей целью поддержку монархических государств, когда им угрожала революция. Понятно, что в Мальтийский орден вступали коронованные особы – короли, владетельные князья. После захвата Мальты французами мальтийские рыцари предложили звание Великого магистра ордена Павлу I. Он согласился.

Англия воспользовалась этим, чтобы вовлечь Россию в войну с Францией. Австрийцев нетрудно было убедить в том, что экспедиция Бонапарта в Египет дает Австрии возможность вернуть в Италии все, что Австрия потеряла по Кампоформийскому миру.

Английский посол в Петербурге привел в движение все пружины при дворе Павла I. Великому магистру внушили мысль, что захват Мальты Бонапартом не только угроза всем европейским государям, но и личный оскорбительный вызов ему самому. Павел I вступил в союз с Англией и Австрией против Франции. В Южной Италии к союзникам примкнул неаполитанский король. Он поторопился выступить в поход.

Французы легко разбили его и вместо королевства учредили в Неаполе республику. К союзу против Франции присоединилась и Турция: захват Бонапартом Египта и задуманный им после этого поход в Сирию угрожал и турецким владениям. Война, потрясавшая Европу уже шесть лет, разгорелась с новой силой.

Войны революционной Франции превратились в захватнические.

Французы вторглись в Швейцарию. Маршал Массена начал наступление на Граубинден. Союзникам пришлось, заняв оборонительное положение на севере, сдерживать натиск французов из Швейцарии и наступать в Италии.

Массена разбил австрийцев и, прогнав их из Граубиндена, обезоружил граубинденское ополчение. Командующий силами австрийцев эрцгерцог Карл нанес французам ответный удар, одержал победу в нескольких битвах, но не решился преследовать неприятеля, когда тот отошел за Рейн.

Французы предупредили наступление союзников и в Италии. В конце марта 1799 года французский главнокомандующий Шерер перешел реку Минчио, чтобы атаковать австрийцев. Ими командовал мужественный генерал Край. Австрийцы горели желанием загладить неудачу в Швейцарии. Край перешел в наступление и разбил французов. Они потеряли много пушек, около 4 тысяч убитыми и ранеными, более 4 тысяч французов попало в плен.

Французы отступили за реку Минчио.

Край не преследовал их, руководясь личным расчетом. В Верону уже явился фельдмаршал Мелас, назначенный главнокомандующим австрийскими войсками. Одержав победу, Край хотел сохранить за собой славу, не омраченную возможной неудачей. Мелас, весьма пожилой человек, прибыв в армию, в свою очередь, медлил с наступлением, так как ожидал верховного главнокомандующего соединенными силами русских и австрийцев – Суворова, который уже прибыл в Вену.

Тугут, председатель гофкригсрата – придворного военного совета, человек малообразованный и совсем не военный, а лишь хитрый и ловкий политик, пытался навязать Суворову в Вене осторожный план войны. Границей наступления союзной армии назначалась река Адда. Переносить военные действия на правый берег реки По гофкригсрат категорически запрещал. Предписывалось закреплять успехи сражений, овладевая крепостями. Главной крепостью Ломбардии являлась Мантуя. Она потребовала от Бонапарта в свое время больше времени, сил и жертв, чем вся его победоносная кампания. Французы, завладев Мантуей, усилили ее мощность, там стоял большой французский гарнизон, обеспеченный надолго боевыми припасами и продовольствием.

Отправляясь к армии в Верону, Суворов сказал Тугуту, перечеркнув накрест предложенный им план:

– Я начну кампанию переходом через реку Адду, а кончу там, где Бог то пошлет…

В Вероне итальянцы устроили Суворову восторженную встречу. При въезде в город веронцы выпрягли из его кареты лошадей и оспоривали друг у друга право везти на себе фельдмаршала.

Для представления Суворову в Верону собрались русские и австрийские генералы. Он появился перед ними в мундире австрийского фельдмаршала. Чин этот пожаловали Суворову, чтобы Меласу и прочим австрийским генералам не показалось зазорным подчиняться генералу русскому, хотя и прославленному победами и известному австрийским солдатам под именем «генерала Вперед». А с другой стороны, венские хитроумные политики считали, что своенравный полководец, зачеркнувший военный план гофкригсрата, став австрийским фельдмаршалом, будет обязан подчиниться австрийскому императору.

Фельдмаршальский мундир, сшитый в Вене придворным портным, сидел на Суворове несуразно: везде, где надо, где не надо, портной подложил вату, подняв плечи и сделав грудь колесом. Венские портные, наравне с венскими каретниками, славились по всему свету. Портной много потрудился, чтобы превратить тщедушного Суворова в нарядную военную куклу. Он остался недоволен лишь его небольшим ростом, предполагая одеть гиганта.

Выйдя в зал, где его ждали русские и австрийские генералы, Суворов остановился и зажмурился, как бы ослепленный блеском мундиров. Он простоял так с минуту с закрытыми глазами, вертя шеей в высоком воротнике мундира, и поёживался, делая вид, что у него жмет под мышками. Генерал-квартирмейстер маркиз Шателер увидел в поведении фельдмаршала признаки старческой немощи и ловко подкатил к Суворову мягкое кресло.

– Вы очень утомлены с дороги, господин фельдмаршал. Может быть, прикажете отложить прием? Во всяком случае, вы можете вести прием сидя.

Суворов ответил:

– Благодарю, маркиз. Вы скоро убедитесь, что я еще крепко стою на ногах.

Он сделал шаг вперед и открыл глаза.

Прием начался. Командир русского корпуса Розенберг называл имена генералов и начальников отдельных частей.

Одним Суворов просто ласково кивал, другим протягивал руки, обнимал, целовал и, по обычаю, что-нибудь говорил тихо на ухо.

Обняв Багратиона, Суворов сказал:

– Рад видеть тебя, князь Петр! Ты моя надежда. Учи австрияков воевать. Будь моей правой рукой. Помнишь?… – И, целуя в глаза, лоб и губы, приговаривал: – Очаков, Рымник, Измаил!

– Генерал Милорадович! – провозгласил Розенберг.

Суворов озарился широкой улыбкой:

– Миша? Как ты вырос! А помнишь, я приезжал к вам в деревню? Ты вот какой был. На палочке верхом скакал с деревянной саблей. Вот и вышел в генералы… А хороши у вас были тогда пироги с капустой!

Притянув к себе молодого генерала, Суворов прошептал ему на ухо:

– Погляди-ка на Багратиона – он тебе завидует. Смотри, от него не отставай!

Затем Суворову представился донской войсковой старшина Денисов. Приветствуя его, Суворов прошептал:

– Карпыч, скажи своим «гаврилычам», чтобы поскорей мне добыли французскую карету. Треклятая карета Франца[189] мне все бока отбила…

Прием продолжался.

Розенберг называл имена известных австрийских генералов. Суворов устало бормотал:

– Не слыхал. Познакомимся.

Обиженные австрийцы переглядывались, откровенно пожимая плечами. Список генералов кончился. Суворов начал ходить по залу широкими шагами, произнося в такт шагам изречения из «Науки побеждать»:

– «Удивить – победить. Напуган – побежден. Смерть или плен – всё одно. Промедлить время – хуже смерти. Каждый воин знай свой маневр, хоть генерал, хоть рядовой. Секрет – один предлог. От болтунов не сбережешься. На днёвках – упражнять в атаках. Сомкнуто в штыки. Вьюки с котлами – впереди. Лошадей беречь: конь дольше отдыхает. Стрелять недолго. Артиллерия – картечью. Слушай! Атака будет! Всем фронтом. Ружья на руки. Марш! Ступай! Ружья наперевес. С музыкой, ускорив шаг. Развернуть знамена! Марш-марш! Удвоить шаг. Марш-марш! Коли, коли! Руби, руби! Ура! Победа! Слава, слава!»

Для русских генералов изречения из «Науки побеждать» не были новостью. Австрийцы, не зная русского языка, считали, что речь Суворова их не касается, и переговаривались между собой. Он обратился к ним по-немецки. Остановясь среди зала, Суворов положил руку на эфес палаша, выпрямился. Глаза его светились.

– Господа! – сказал он. – Русские и австрийские солдаты не впервые будут сражаться рука об руку. Мы с вами знакомы. Я высоко ставлю боевые качества австрийских войск. Они побеждали – я видел это в Турции. Я имел там возможность оценить и многих австрийских генералов. Считаю высокой честью сражаться, имея таких подчиненных. Полагаю, однако, преступным скрыть от вас то, чего я никогда не скрывал. Вы, господа, склонны удовлетворяться полупобедой, когда полная победа у вас в руках. Вы замедляете стремление, почти достигнув цели, именно потому, что она близка. Я требую, чтобы вы все прониклись сознанием необходимости последнего, завершающего дело усилия. Вы знаете, например, что по плану войны, мне предложенному, границей первой кампании назначена река Адда, но противник наш находится уже за Аддой.

Раздалось несколько удивленных восклицаний. В группе австрийских генералов произошло движение. Отступление Шерера за Адду явилось для многих совершенной неожиданностью. Суворов продолжал:

– Да, это так. Если бы я держался плана Вены, и я и вы все со мною, мои господа, очутились бы в смешном положении. Кампания еще не начиналась и уже закончена! Поверьте мне, что французы не останутся на месте, если остановимся мы. Если мы не будем наступать, будут наступать они. Господа! Бонапарт прошел Италию с запада на восток в шесть месяцев и был у ворот Вены. Я сделаю со своими войсками марш по Италии от Вены до французских границ в три месяца. К августу французские войска будут мною изгнаны из всей Италии, не только Верхней, но и Средней и Нижней. Все нам благоприятствует. Бонапарт увяз в Сирии. Лучшие французские мастера войны заняты в Швейцарии и на Рейне. Ограбленное население Италии готово восстать. Театр войны изучен на протяжении тысячелетий. Мы будем сражаться в классической стране войн. Дороги здесь проложены еще римлянами. Броды и переправы через реки известны со времени Пунических войн. «Все дороги ведут в Рим», то есть к победе. Вам, господа, театр войны хорошо знаком. Ваши солдаты прошли его весь, отступая. Теперь они пройдут его, победоносно наступая. Мои солдаты знают одну дорогу – вперед! Мне остается сказать немного. Нам предстоит поход, в котором у солдат не будет добычи иной, кроме чести и бессмертной славы. Италия ограблена французами. Все отнятое нами у французов я возвращу итальянскому народу. Я фельдмаршал австрийской армии и кавалер ордена Терезии. Все это я должен еще заслужить и не сомневаюсь – твердо знаю, что заслужу с такими соратниками, каковыми являетесь вы, мои господа!

Суворов поклонился. Генералы ответили тем же. Маркиз Шателер подошел к Суворову и, поклонившись, сказал:

– Ваше сиятельство! Вы говорили великолепно, как настоящий немец!

– Где мне! Я простой русский человек…

Суворов улыбнулся и поник головой. Опять перед блестящим собранием стоял в расслабленной позе старик в столь не идущем ему наряде.

Авангард из русских войск под командованием Багратиона должен был выступить на Брешию в следующий полдень. В австрийские войска, к удивлению Шателера, назначались русские инструкторы и капралы, знающие немецкий язык, с тем чтобы они во время похода и на днёвках обучали австрийцев русским тактическим приемам. Марши Суворов предписал быстрые, непривычные для австрийцев. Затем он подписал предложенное Шателером воззвание к итальянцам, призывая их восстать против французов.

Милан

Суворов лег спать в обычное время, встал на рассвете и после обливания холодной водой отправился смотреть лагерь первого русского эшелона. Багратион и Денисов показали Суворову свои полки. Он нашел, что люди уже отдохнули, а кони еще нет, но к полудню будут готовы к походу и они.

Суворов еще раз обнял Багратиона и напутствовал его наказом:

– Иди весело, шибко – покажи австрийцам, как надо ходить.

Войска выступали с песнями и музыкой. Население встречало и провожало их. Мальчишки долго бежали за солдатами и по краям дороги, дивясь на солдат в гренадерках – высоких шапках с медными передами и тульями из красного сукна, на бородатых, чубатых донцов в высоких шапках и широких шароварах. Солдатам предлагали вино, белый хлеб, табак.

Вслед за авангардом Багратиона Суворов отправился из Вероны в Валеджио и там сделал смотр австрийским войскам на походе. Больше часа шли мимо Суворова в походном снаряжении австрийские полки. Суворов их хвалил:

– Шаг хорош! Победа!

Отступая к Адде, французы увезли все, что могли увезти, и уничтожили все, что можно уничтожить. В крепостях остались гарнизоны.

Первая крепость на пути армии союзников была Брешия. Суворов приказал генералу Краю взять крепость штурмом и уничтожить гарнизон, если он не сдастся. Русскими войсками командовал Багратион. По городу открыли пушечный огонь. Багратион заградил французам путь отступления на запад. Французы, не обороняя городской стены, заперлись в цитадели. Прокламация Суворова уже дошла до Брешии и оказала свое действие: жители города открыли союзникам городские ворота и опустили мосты. Австрийцы и русские вошли в город одновременно с разных сторон. Начались приготовления к штурму цитадели. Не выдержав канонады, французы сдались со всем вооружением и 46 орудиями.

Союзная армия продолжала марш на запад усиленными переходами, выступая ночью. Погода испортилась. Австрийцам пришлось переходить одну из рек под проливным дождем. Среди солдат и особенно среди офицеров поднялся ропот. Фельдмаршал Мелас приказал войскам остановиться, не сделав и половины заданного маршрута. Узнав об этом, Суворов написал Меласу письмо.

«Я слышу жалобы, что пехота промочила ноги. Такова была погода. Сухая погода нужна барышням, петиметрам[190], лентяям. Хвастуны и себялюбцы, те, кто жалуется на службу, будут отрешаться от должности. Операции должно производить быстро и без малейшей потери времени, чтобы никоим образом не допустить соединения сил противника. Кто слаб здоровьем, тот может оставаться позади. Италию надо освободить от французов, ради этого каждый офицер должен жертвовать собой. Резонёры[191] не могут быть терпимы ни в одной армии. Быстрота, глазомер, натиск… На сей раз довольно!»

Письмо главнокомандующего Меласу, без сомнения, было адресовано всем командирам австрийской армии. Они поняли, что с Суворовым шутить нельзя. Откровенные разговоры о том, что «образованных» австрийских офицеров приехал учить невежда, затихли. Более никто не осмеливался открыто называть приказы Суворова «смесью ума с глупостью». Австрийцы затаили неприязнь.

Армия не встретила в своем движении сопротивления до самой реки Адды, не считая незначительных стычек с тыловыми отрядами французов. Армия Шерера занимала возвышенную, правую сторону реки, протекающей здесь в узкой долине с обрывистыми берегами. Переправа через Адду весной возможна только по мостам. Все благоприятствовало французской обороне. В Вене царила уверенность, что французы ни за что не допустят переправы через Адду. Французы же, осведомленные о том, что союзной армией командует Суворов, не сомневались, что он решится форсировать реку. Шерер не мог только угадать, в каком месте Суворов предпримет переправу. Поэтому и французский главнокомандующий вынужден был растянуть линию обороны почти на 50 верст: от Лекко – на севере до Лоди – на юге.

Суворов разделил свою армию на три почти равные части, чтобы форсировать реку в трех пунктах: на севере – напротив Лекко, в центре – у Сен-Джервазио (напротив Треццо надлежало навести плавучий мост) и на юге – напротив Кассано. К мосту у Лоди, южнее Кассано, по диспозиции направлялся небольшой отряд. Переправа у Лекко – на истоке Адды из озера Комо – представляла наибольшие трудности: сюда Суворов назначил весь русский корпус под командованием Розенберга и австрийскую дивизию Вукасовича. У Сен-Джервазио предполагалась переправа австрийской дивизии по наводному мосту. Фельдмаршалу Меласу с двумя австрийскими дивизиями предстояло овладеть тет-де-поном (предмостным укреплением) и мостом у Кассано. После переправы силы союзников должны были соединиться для движения от Кассано по дороге на Милан.

Получив известие, что Шерер, уволенный Директорией, сдал командование генералу Моро, Суворов заметил: «Лучше иметь дело с мастером, чем с подмастерьем. Лавры, отнятые у Моро, будут цвести зеленее!»

Моро, вступив в должность главнокомандующего, начал стягивать войска к центру расположения своих войск, ожидая там прорыва. Суворов приказал приступить к переправе, оставив диспозицию без изменения.

Мост напротив Треццо принялись наводить ночью, под дождем, спуская понтоны с крутого скалистого берега. Мост навели только к шести часам утра, и австрийская конница и донские казаки переправлялись по нему на правый берег Адды. Французы считали, что здесь переправа невозможна, и были застигнуты врасплох. Конница прогнала их. Началась переправа пехоты.

На севере утром 25 апреля Багратион атаковал город Лекко, окруженный каменной стеной. Французские пушки с правого берега поддерживали гарнизон Лекко огнем. Багратион двумя последовательными ударами овладел городом, выгнав из него французов. Заметив, что русских мало, французы перешли в наступление, угрожая отрезать пути отхода. Но тут подошел Милорадович с батальоном пехоты. Хотя Милорадович был старше чином, он отдал себя и свой батальон в распоряжение Багратиона, предоставив ему закончить блестяще начатое дело. Подошли еще два батальона. Багратион снова послал войска в атаку, чтобы овладеть мостом. Солдаты бросились на мост с криком: «Бросай оружие!» – без единого выстрела ударили в штыки и овладели мостом.

Наступила ночь. Противник на правом берегу имел превосходящие силы, поэтому Багратион не мог развить успех. Но и французы обманулись. Они ждали, что утром союзники повторят атаку здесь же, и стягивали сюда новые войсковые части. Между тем Розенберг приказал ночью навести мост в 14 верстах от Лекко, напротив городка Бравио, и начал здесь переправу. Моро, встревоженный, направил к Бравио целую дивизию под командованием генерала Серюрье. Когда союзники переправились у Треццо по наведенному мосту, Моро понял, что дал Серюрье ошибочное направление, и послал тому приказ остановиться. Но было уже поздно: связь Моро с дивизией прервалась.

Суворов приказал Меласу приступить к переправе у Кассано. Австрийцы повели атаку на предмостные укрепления. Французы яростно отбивались. Суворов явился к месту боя. В австрийских войсках находилось немало ветеранов турецких войн – они знали «генерала Вперед» в лицо. Суворов напомнил им о Рымнике и Фокшанах. Австрийцы возобновили атаку с необычайной для них энергией и овладели тет-де-поном и мостом, не дав французам времени его зажечь, хотя они заранее обложили мост горючими материалами.

Диспозиция Суворова была осуществлена полностью: армия была на правом берегу Адды. Моро не мог долее обороняться и приказал своим войскам отступить к Милану, столице Ломбардии.

28 апреля Суворов направил все свои колонны к Милану. Серюрье, окруженный со всех сторон, напрасно ждал помощи от Моро: она не приходила. Поняв безнадежность сопротивления, Серюрье к вечеру сдался в плен со всей дивизией. В плен попало 4 тысячи солдат и 250 офицеров с 15 пушками.

Расстроенная армия Моро отступала за Милан по двум направлениям – на Турин и Павию. Вслед французам из Милана пустились в бегство их сторонники. Правительство Цизальпинской республики, чиновники, поставленные французами, бежали с семьями. Оставление Милана явилось для всех полной неожиданностью. Для сборов времени не было, и все-таки образовался огромный обоз, запрудивший все мосты, что затрудняло движение французской армии. В миланской цитадели затворился гарнизон. Едва последние части французов вышли за городские стены на запад, у восточных ворот появились казаки. Они вошли в город и в ожидании прихода союзных войск окружили цитадель.

Австрийская пехота вошла в Милан раньше русской. Суворов остановился в одном переходе от Милана, отложив свой въезд до утра. Чуть свет навстречу ему высыпало за стены городское население. Суворов ехал на коне. За ним – свита. Шли с музыкой и с развернутыми знаменами войска. Вереницей тянулись великолепные коляски и кареты генералов, среди них – и добытая для Суворова казаками старая, разбитая французская карета (казаки ее прозвали «ковчегом»).

У городских ворот Суворова ожидал на коне Мелас. Когда они сблизились, австрийский фельдмаршал заметил, что Суворов хочет его обнять. Мелас потянулся к нему, потерял равновесие и упал на землю. Суворов живо спрыгнул с коня, поднял Меласа и, обняв, поцеловал.

Звонили колокола. Народ встречал Суворова восторженными криками. Все население приветствовало русского фельдмаршала. Купцы и промышленники знали, что настал конец принудительным займам и неограниченным поборам. Мастеровой люд чаял возврата к мирной жизни.

В честь русского фельдмаршала в Милане состоялось несколько празднеств. Он принимал в них участие, насколько этого требовало приличие. Во дворце, где до него жил Моро, Суворов устроил парадный обед. Здесь ему представили пленных французских генералов и среди них – Серюрье. Суворов долго беседовал с ним. Речь зашла и о последней операции – форсировании Адды. Желая польстить Суворову и вместе с тем кольнуть его, Серюрье сказал:

– Ваша теория войны есть теория невозможного. Атака у Лекко противоречит всем правилам тактики.

– Что делать!.. – со вздохом ответил фельдмаршал. – Все мы, русские, такие – хотим невозможного…

И тут он выразил надежду вскоре побывать в Париже. Тем самым Суворов открыл свое намерение продолжать наступление за границы Италии. Это намерение расходилось с планами Вены. Австрийцы торопились прибрать к рукам страну, большей частью которой они владели до вторжения Бонапарта.

Изгнав французов из Милана, Суворов сделал значительно больше того, чего хотели в Вене. Но в тылу союзников оставалось несколько крепостей, занятых французскими гарнизонами. Отвлекать большие силы для их осады и ждать, когда крепости падут, значило дать время оправиться армии Моро. Кроме того, с юга Италии приходили известия, что вторая французская армия под командованием Макдональда предприняла движение на север для соединения с армией Моро. Это соединение Суворов считал недопустимым. Он решил перейти реку По, двинуться навстречу Макдональду, разбить его, а затем обрушиться на армию Моро. Суворов составил широкий и смелый план дальнейших военных действий в Италии, согласуя их с военными операциями союзников в Швейцарии и на Рейне. План послали на утверждение в Вену. Не дожидаясь новой инструкции, Суворов 1 мая начал продвижение войск.

Войска готовились к переправе через По, когда было получено новое распоряжение гофкригсрата о том, что переносить войну на правый берег По решительно запрещается, а мысль о походе во Францию отвергалась совсем. Снимать войска, осаждающие Мантую, Суворову не позволяли. Овладение крепостями венским кабинетным стратегам представлялось главной задачей.

Суворов поступил самовольно, рискуя вызвать серьезное недовольство в Вене. Он решил искать боевой встречи и с Макдональдом и с Моро.

Разведка у союзников в Италии была поставлена плохо. Французы оставили в местах, занятых союзниками, много шпионов и были осведомлены о действиях и намерениях союзных войск. Суворову же приходилось ограничиваться догадками, слухами и сведениями, полученными иногда далеким, кружным путем. Так, известие, что Макдональд двинулся из Нижней Италии в Верхнюю, на север, Суворов получил из Вены.

Александр Васильевич по складу натуры своей презирал шпионов и избегал опираться на их донесения. Он не любил лишних рекогносцировок и мелких поисков, считая их юношеской забавой, а предпочитал разведку крупными силами и всегда был готов превратить разведочный бой в решительное сражение. Рыцарски открытый Суворов недаром сделал в Италии своей правой рукой Багратиона.

Решив перейти По главными силами, Суворов, в сущности, совершил разведочный маневр целой армией.

Узнав о переправе Суворова через По, Моро напал на правый фланг союзников у Маренго и нанес австрийцам жестокий удар. Поблизости находился со своим отрядом Багратион. Соединенными силами союзники опрокинули французов. Моро поспешно ретировался. Суворов прибыл к Маренго, когда бой был окончен.

– Упустили неприятеля! – заметил он с досадой.

Но представил Багратиона к высокой награде – ордену Святого Александра Невского.

Суворов имел основание быть довольным. Он узнал о намерениях Моро и состоянии его армии. Моро еще не ушел в Геную, за горы – значит, он считает себя достаточно сильным, чтобы, не прячась за горами, ожидать соединения с Макдональдом между Апеннинами и рекой По.

Турин

Не только Суворов, но и сам Моро не знал точно, что предпримет Макдональд.

Суворов размашистым маневром разрушил все сомнения. Неожиданно для кабинетных стратегов он предпринял общее движение на Турин. Это движение, фактически противоположное проделанному до этого, напоминало знаменитый прием фехтования – один из «трех ударов Бонапарта», когда мастер шпаги как бы раскрывает объятия, открыто подставляя собственную грудь, и в ту же секунду наносит ввергнутому в недоумение противнику решительный удар.

Наступление на Турин походило на отступление. Моро представлялись две возможности: или двинуться, освободив крепость Тортону от осады, на восток, чтобы соединиться с Макдональдом, или ударить по «отступающему» Суворову.

Моро остался на месте.

Для Суворова не оставалось теперь никаких сомнений о плане французского командования. Макдональда можно было ждать только из-за Апеннинских гор на правом берегу По, не ближе Пьяченцы. Моро оставался на месте, чтобы угрожать тылу и путям сообщения Суворова, если бы тот пошел навстречу Макдональду, не обеспечив своего тыла. Моро не пустился преследовать союзников на их марше к Турину, потому что был для этого недостаточно силен. Стало понятным и то, почему Моро сосредоточил в Турине огромные запасы огневых средств, амуниции и продовольствия: здесь он мог ждать подкреплений из Швейцарии.

Овладение Турином до появления в долине По Макдональда было для Суворова важной стратегической и политической задачей. До завоевания Италии Бонапартом Турин являлся столицей Сардинского королевства.

Союзная армия следовала на Турин двумя колоннами. Суворов разослал своих штабных офицеров наблюдать за движением отдельных частей, а сам сопровождал армию, имея при себе одного казака. Суворов иногда опережал авангард, сходил с коня, ложился отдыхать где-нибудь в тени, в стороне от дороги, и смотрел на проходящие войска. Жара стояла страшная. Когда Суворов замечал, что солдаты изнемогают и марш замедляется, он садился на коня, быстро выезжал на дорогу, присоединялся к полку и ехал между солдатами, разговаривая с ними. Завидев Суворова, отставшие торопились вперед, чтобы его слышать, усталые прибавляли шагу, теснились за ним. Марш ускорялся.

Разговаривали чаще всего об австрийском интендантстве. По договору с Веной снабжение русской армии целиком лежало на австрийцах. Солдаты жаловались, что австрийцы плохо их кормят. Суворов отвечал:

– Не в первый раз слышу. Да мы сами виноваты, братцы, очень шибко ходим. Австрийские обозы за нами не поспевают.

– Своих они, однако, лучше кормят! – крикнули из рядов.

– Не поверю, чтобы солдат, хотя бы австрияк, с товарищами не поделился.

– Врать негоже – делятся. А ежели самим негде взять?

– На нет и суда нет. Заберем, богатыри, у французов Турин, Геную, на Париж пойдем. У французов всего много!

– Чужого хлеба брюхом не перетаскаешь! – отозвался кто-то из рядов.

Солдаты жаловались на австрийских провиантмейстеров не напрасно.

Однажды Суворов, чтобы напоить коня, спустился к реке и увидел отдыхающих русских солдат. Они жевали размоченные сухари и прихлебывали, черпая ложками прямо из реки.

– Что вы делаете, братцы? – спросил Суворов.

– Итальянский суп хлебаем, ваше сиятельство.

– А хорош?

– Извольте – попробуйте!

Суворов соскочил с коня. Один солдат протянул ему ложку. Присев на корточки у воды, фельдмаршал «повозил» ложкой в реке и сказал:

– Ай, хорош суп! Досыта наелся! Спасибо, братцы, что накормили.

Суворов вскочил на коня. Солдаты проводили его веселым смехом.

Близился Турин. Измученный, Суворов решил отдохнуть в своем «ковчеге». Он забрался в запыленную карету и велел ехать. Экипаж покатился. Убаюканный качкой, Суворов крепко заснул.

… Во сне он услышал, что его кто-то настойчиво зовет. Воспрянув, почувствовал отрадную прохладу и содрогнулся, увидев, что стоит на дне сырой могилы с заступом в руках. Взглянув вверх, Суворов увидел, кто его зовет. На глине, выкинутой из могилы, стоял император Павел, держа в руке человеческий череп с глазницами, набитыми землей.

«Послушай, могильщик, неужели от Александра Великого и от Цезаря осталось только это?» – спросил Павел, указав на глину рукой.

«Да, ваше величество!»

«Так ведь это глина, годная только на кирпичи!»

«Да, ваше величество! Только эти кирпичи особенного свойства: из них строится грядущее…»

Император гневно швырнул в Суворова черепом. Тот уклонился от удара. Павел схватил заступ и начал яростно сбрасывать в могилу комья красной глины. Они падали в яму с громом канонады.

«Живого?! Живого?!» – кричал в ужасе Суворов, изнемогая под тяжестью насыпанной земли. Он сделал последнее усилие, чтобы сбросить груз, и… проснулся.

Стояла тихая прохладная ночь. Высокий месяц обливал окрестность синим светом. «Ковчег» стоял, свернув с дороги, у белой каменной стены. Распряженные кони жевали овес. За стеной возвышались печальные кипарисы. Где-то журчал фонтан. В стороне Турина бухали пушки. Дверца «ковчега» раскрылась, Суворов увидел Денисова и своего племянника, Андрея Горчакова.

– Дядюшка! – воскликнул Горчаков. – Наконец вы пробудились! Я не мог вас дозваться. Французы обстреливают дорогу из орудий. Здесь опасно.

– Где Шателер? – спросил Суворов.

– Я думаю, он уже у ворот Турина, пишет генералу Фиорелле, предлагая сдаться.

– Прикажете подать коня? – предложил Денисов.

– Не надо, Карпыч!

Суворов пошел вдоль стены к раскрытым воротам виллы. Рядом шли Горчаков и Денисов. Где-то близко на дороге с визгом и громом разорвалась граната. В смолистом воздухе пахнуло серой. Они зашли в квадратный двор, вымощенный большими мраморными плитами. Легкие арки на тонких колоннах окружали двор по всему периметру. Посредине, в восьмигранном бассейне, на столбе стояла колонне: нагая женщина лила из кувшина воду и улыбалась. Суворов остановился, любуясь статуей. Снова грохнул взрыв. Все заволокло едким дымом. Место статуи опустело, только обломки мрамора валялись вокруг.

Суворов мгновение стоял в оцепенении. Потом обратился к Горчакову:

– Андрей! Скачи, найди Шателера. Обложить город кругом. Объявить Фиорелле, чтобы перестал стрелять. Четыре часа на размышление. Или воля, или смерть!

Горчаков приложил руку к шляпе и побежал к коню.

… На восходе солнца он прискакал и доложил, что войска вступили в предместье Турина. Комендант на предложение Суворова сдаться ответил письмом.

– Вот оно, читайте, дядюшка!

– Дерзкий мальчик! – сказал Суворов, пробежав письмо глазами.

Фиорелла удивлялся, что главнокомандующий союзной армии обращается к нему с предложением о сдаче. Комендант цитадели заявлял, что больше на письма отвечать не станет: «Атакуйте меня, и я отвечу».

Суворов продиктовал племяннику новое письмо туринскому коменданту, убеждая его в вежливых выражениях немедленно сдаться, чтобы избежать напрасного кровопролития и жертв среди населения.

Отправив письмо, Суворов приказал начать бомбардировку города и готовиться к штурму. Население и здесь выступило против французов. Национальная гвардия Пьемонта восстала и впустила в город союзные войска. Фиорелла едва успел затвориться в цитадели.

Суворов, войдя в город, приказал прекратить бомбардировку. Фиорелла, желая отомстить жителям, начал обстрел города из цитадели калеными ядрами и разрывными снарядами, ведя огонь по рыночным площадям, где толпился народ.

Уверенный, что цитадель рано или поздно падет, Суворов не торопился ее штурмовать. Приходили известия, что сдаются, не ожидая штурма, другие крепости: пала Феррара, сдалась миланская цитадель.

Суворов объявил восстановленным Сардинское королевство и возложил управление Пьемонтом на временный верховный совет. Национальную гвардию Суворов не распустил: он видел в ней ядро пьемонтской армии, которую предполагал собрать для борьбы с французами. Пьемонт мог выставить более 50 тысяч человек. Все распоряжения Суворова подчинялись целям войны.

Действия фельдмаршала вызвали неудовольствие при Дворе Франца I. От его имени главнокомандующему союзных армий объяснили, что завоеванные земли принадлежат Австрии, а пьемонтские войска следует призывать под знамена только австрийского императора. В Вене считали, что Суворов превысил свои полномочия.

Снова австрийский император требовал, чтобы Суворов оставил свои широкие планы и обратил все свое внимание на взятие Мантуи, усилив там осадный корпус. Главные же силы армии, не помышляя о наступлении, должны занять оборонительное положение для охраны завоеванного.

Тем временем в Петербурге начало усиливаться французское влияние. Павел I еще оставался верен союзу с Австрией и соглашался на жадные притязания австрийцев, еще слушал австрийского посла, но уже начал колебаться, ожидая, что в Париже произойдет монархический переворот. Об этом он довольно прозрачно намекал Суворову в личном письме.

Противники Англии искусно разжигали недовольство Павла I австрийцами, указывали на коварные замыслы Вены, на неблагодарность Австрии. Суворов также жаловался Павлу на австрийцев и грозил отставкой.

Война еще не закончилась. Две французские армии могли соединиться и напасть на союзников. Разлад в стане врага и возможность разрыва не могли укрыться от французов. Между тем в Швейцарии и на Рейне австрийцы не могли добиться решающих успехов.

Макдональд начал марш из Флоренции через Апеннинские горы на Модену, чтобы в долине По проложить себе оружием дорогу на соединение с армией Моро.

Глава девятнадцатая

Треббия

Целью соединения армий Моро и Макдональда являлось решительное сражение.

План французских главнокомандующих состоял в следующем. Макдональд двигается через Модену и Парму к реке По и затем, прикрываясь справа рекой, а слева – горами, идет к Тортоне. Моро, слишком слабый для самостоятельных действий против главных сил Суворова, пробивается на восток, навстречу Макдональду. Карта показывала, что в случае удачи замысла французов соединение Моро и Макдональда произойдет, вероятнее всего, на берегах реки Треббии.

Суворов справедливо считал себя недостаточно сильным для сражения с соединенными силами французов. Поэтому он приказал генералу Краю снять осаду с Мантуи и идти с корпусом в 12 тысяч человек на Пьяченцу, при впадении Треббии в По, чтобы соединиться с Суворовым.

Генерал Край в ответ прислал приказ австрийского императора, который запрещал снимать осаду Мантуи, что бы ни случилось. Край ограничился тем, что послал отряд под командованием генерала Гогенцоллерна к Модене.

Суворов был предоставлен самому себе.

Макдональд продвигался по большой дороге на Пьяченцу, тесня австрийцев на запад, в расчете, что Моро идет ему навстречу и что где-то в верховьях Треббии его левый фланг сомкнется с правым флангом Моро.

15 июня Суворов стремительно двинулся навстречу Макдональду, который успел оттеснить корпус генерала Отто от Пьяченцы и далее, до речки Тидоне, параллельной Треббии. Считая, что Суворов с главными силами еще далеко, Макдональд задумал нанести Отту сокрушительный удар. 17 июня французы атаковали Отто, хотя Макдональд мог располагать только половиной своих сил: вторая половина находилась еще в пути. Польская дивизия Домбровского сделала попытку обойти австрийцев с правого фланга. Видя перед собой главные силы французов, Отто хотел отступить. В это время подошел Мелас; он привел несколько тысяч русских и австрийцев. Французы продолжали атаки. Над австрийцами, казалось, навис неотвратимый удар. Мелас послал Суворову отчаянный призыв поспешить на помощь. Меласу всегда казалось, что участок фронта, где он находится и командует, самый важный, самый опасный и наиболее угрожаемый. Он дал бы приказ об отступлении, но боялся Суворова, хорошо запомнив урок, данный ему главнокомандующим перед Кассано, когда австрийская пехота «промочила ноги». Мелас решил держаться.

Просьба поспешить, обращенная к Суворову, заставила того только улыбнуться. Грозная лавина русских войск уже приближалась к месту боя.

Суворов знал, что предстоят события решающие. Его приказ, отданный в начале марша против Макдональда, начинался словами: «Неприятельскую армию взять в полон». От первого до последнего слова приказ был проникнут уверенностью в победе. Команда «стой!» приказом отменялась. Предписывалось: не развлекаясь напрасной перестрелкой, действовать холодным оружием. Чтобы подчеркнуть значение штыкового удара в предстоящей битве, Суворов приказал пехоте отточить наново штыки, сам пробовал рукой, остры ли они, и в одном батальоне приказал переточить штыки еще раз.

Вначале поход против Макдональда происходил под проливным дождем, по дорогам, донельзя испорченным. Через реки переправлялись без мостов, бродом, поэтому маршруты в обход удлинялись. Этапы были заданы предельно длинные. Войска изнемогали. Дожди сменились невыносимым зноем. Колонны на походе растягивались. Верный своему правилу: «голова хвоста не ждет», Суворов требовал ускоренного марша, напрягая последние силы солдат.

Получив от Меласа отчаянный призыв о помощи, Суворов приказал передовым частям пехоты двигаться бегом, поручил их Багратиону, а сам во главе четырех казачьих полков поскакал к месту битвы.

Мелас едва держался и уже готовился искать спасения в ретираде, когда увидел в своем тылу огромное облако пыли – приближался с конницей Суворов.

Окинув взором поле битвы, Суворов послал казаков против конницы Домбровского. Поляки, вооруженные саблями, не выдержали казачьего удара в пики. Французы видели казаков впервые. Чернобородые чубатые донцы в высоких шапках, их визг и гиканье вызвали в рядах французской пехоты смятение, подобное тому, какое в этих же местах испытали две тысячи лет назад римские легионеры, когда их атаковала нумидийская конница Ганнибала, одетая в плащи из львиных шкур.

Французы замялись. На бегу подходила пехота Багратиона и прямо с марша вступила в дело, хотя в ротах многие отстали. Левое крыло неприятеля, отстреливаясь и переходя в штыковые контратаки, отошло за реку Тидоне. Французы построили каре, но не устояли. Драгуны Багратиона прорвали фасы каре и рассеяли французов – они отошли с большими потерями на правый берег Тидоне.

Бой закончился к закату солнца. Подходили отставшие части союзников, и к ночи против Макдональда на левом берегу Тидоне стояла вся армия Суворова. А Макдональд всего несколько часов назад легковерно считал, что Суворов находится от него на расстоянии нескольких переходов! У французского главнокомандующего в боевом порядке стояло только две трети армии, остальные войска находились на расстоянии дневного перехода, поэтому Макдональд отступил за Треббию.

Бой не мог не возобновиться на следующее утро. Суворов не достиг еще поставленной цели – разгрома армии Макдональда, – а в тылу уже начал наступление Моро. Он мог разбить оставленный Суворовым в арьергарде корпус Бельгарда, тогда союзная армия очутилась бы меж двух огней.

Остановившись на ночлег в городке Джованни, в доме виноградаря, Суворов сумрачно выслушал от собравшихся генералов поздравления с победой. Затем он заговорил по-немецки:

– Педанты вменяют мне в вину, что я натуралист. Натурализм? Да, я следую природе. Наш маневр натурален. Мы идем против солнца, иначе говоря – против часовой стрелки. Таковы все естественные движения на земном шаре в северной его части. Против солнца кружатся над землей вихри. Против солнца ходят хороводом люди в танце. Мы завтра, как и сегодня, заходим правым плечом. Преследование неприятеля продолжается. Маркиз Шателер, распишите марши на шесть миль[192] вперед. Правый фланг – главные силы. В середине – генерал Ферстер. Правой и средней колоннами командует Розенберг. Левой – фельдмаршал Мелас, опираясь на реку По. Он будет, по крайней мере, в том спокоен, что никто не будет щекотать его под левую мышку. Генерал Фрелих с резервом – за средней колонной, чтобы подать помощь влево или вправо, куда потребуется. Пароль австрийцам: «Колин». Пусть вспомнят, что они под Колином били Фридриха Второго. Лозунг: «Святая Тереза». Подробной диспозиции не будет. Избегать лишних передвижений частей: люди устали. Рано не будить. До боя накормить солдат. Атаку начинать, когда солнце поднимется выше, чтоб оно не било нам в глаза. Действовать холодным оружием. Смотрите вправо, господа! Гнать неприятеля беспощадно. Покоряющимся давать «пардон». Команды «стой!» не подавать. За отступление – под суд!..

После уходя генералов остался один Багратион.

Суворов сказал ему откровенно:

– Видишь, князь Петр, почему французы упорно хотят сражаться на левом берегу? Лучше иметь Треббию за собой, чем перед собой. Сообщение по фронту возможно только берегом или по самой реке. Нам сегодня надлежало быть на правом берегу. День кончится опять ничем. Завтра, князь, вам придется иметь дело опять с Домбровским. Он будет скакать впереди.

– Да, он храбр.

– Покажись ему, князь. Непременно покажись. Впрочем, береги себя!..

Утром 18 июня армии противника оставались на местах, занятых к ночи. Суворов приказал начать атаку около десяти часов утра. Солдат хорошо накормили, они отдохнули. Главный удар опять направлялся на левый фланг французов.

До боя, ранним утром, Суворов проехал на коне в сопровождении Шателера, Багратиона и Горчакова вдоль реки Треббии по фронту правой и средней колонны.

Александр Васильевич вспомнил, как в детстве читал о битве Ганнибала с римлянами. Вот здесь, на этих берегах! Река две тысячи лет хранила свое имя и по-прежнему катила к северу воды в плоских берегах, местами тинистых, местами песчаных. Те же травы, те же колючие кусты росли на речных островах. Осока и камыш кое-где окаймляли их берега. Но полная в древности студеной мутной водой река была теперь мелка и прозрачна; у заплёса играла мелкая рыбешка. Тогда дикие заросли покрывали отступающие на запад от реки холмы. Теперь всюду виднелись возделанные виноградники, рощи шелковицы, окаймленные по межам каменными оградами. Темные свечи кипарисов и пламевидные кроны пиний означали места жилищ. Тогда римляне коченели, переходя вброд реку; теперь жестоко палило солнце.

Живая вода

Главная тяжесть атаки снова выпала на правое крыло союзников. Французы, как и вчера, сопротивлялись отчаянно. На левом фланге Мелас атаковал французов слабо, хотя перед ним находилась всего одна бригада. Вопреки приказанию, Мелас удержал при себе резерв, когда поддержка потребовалась правому крылу. Ослушание Меласа подвергло опасности всю армию. Не поддержанный вовремя, Багратион не мог развить своего успеха на правом берегу. Суворов покинул линию огня задолго до окончания боя. Макдональд удержался на правом берегу.

Спустилась ночь. Бой затих. По обе стороны реки пылали бивачные огни. Темная река разделяла противников. Суворов ночевал на расстоянии трех верст от реки. Вечером он всех испугал своим расслабленным видом; боялись, что он занемог. Особенно удивило то, что к ослушанию Меласа Суворов отнесся, видимо, равнодушно.

На 19 июня Суворов не дал новой диспозиции. Осталось в силе прежнее расписание маршей преследования. Общее расположение сил союзников не изменилось, только Меласу было подтверждено подчеркнуто строгое приказание отправить резервную дивизию Фрелиха к средней колонне. Резерв теперь был в распоряжении генерала Ферстера.

Суворов и на Треббии не изменил своему обыкновению – после сна обливаться холодной водой – и накануне только сердился:

– Мертвая вода! Неужели во всей Италии нельзя достать двух ведер холодной воды?

Сын хозяина, черноглазый Джованни, с удивлением смотрел по утрам на важного русского генерала, которого на дворе солдаты в два ведра окатывали водой. Стояла знойная погода, и даже ночи не приносили прохлады. Вода в фонтанах была теплей парного молока. После обливания Суворов босиком бегал по замощенному каменными плитами двору. Мальчишка принялся бегать с русским генералом взапуски.

– Довольно! – сказал Суворов по-итальянски. – Пойдем, Ваня, пить со мной чай!

Джованни-Ваня согласился. За чаем Суворов достал из мешка небольшую поджаренную рыбку и сказал:

– Вот мне из России прислали рыбу. Она называется пряник. Пряники у нас водятся в самых холодных реках, таких холодных, что у вас тут и в помине нет! Попробуй и скажи: хороша ли наша рыбка…

Ваня-Джованни откусил рыбе голову и, подмигнув Суворову, спросил:

– А почему, синьор, русская рыба-пряник пахнет медом?

– Потому, – ответил Суворов, – что в России у нас реки наполнены медом и молоком, а берега у них кисельные… А по берегам растут белые деревья. Стволы у них – из рафинада, а листья – зеленый чистый леденец. Подует ветер – листья зазвенят серебряными колокольцами.

Джованни рассмеялся:

– Таких рек не бывает! А эта рыба просто испечена из муки с медом!

– Нет, право, так, – уверял Суворов, – пряники водятся у нас в живой воде!

Вечером, когда стемнело, мальчик тайком ото всех вывел из хлева осла и, захватив два кожаных ведра для воды, отправился в горы. Чуть светало, когда он вернулся домой с ведрами воды, взятой на самой высокой горе. Вода в этом ключе так холодна, что в ней могут жить даже форели, и по берегам ручья не растет трава, – то был ключ родниковой воды, вышедший из недр земли.

Джованни дождался, когда Суворов проснулся, и предложил ему попробовать «живую» итальянскую воду. Сам он скинул штанишки, чтобы подать синьору генералу пример.

– Не бойтесь, синьор, я тоже буду купаться!

Как ни крепился Суворов, а выскочил из-под ледяной воды, когда его окатили из ведра на дворе.

– Живая вода! Живая! – кричал он. – Довольно!

– Еще! Еще! – кричал Джованни, приплясывая и разбрызгивая воду.

Его тоже окатили.

Посинев и стуча зубами, мальчик сказал:

– Синьор, вы видите, и в Италии есть живая вода!

– Да! – согласился Суворов. – Ты убедил меня. Не знаю, чем и как отблагодарить тебя.

– Синьор, – ответил Джованни, звонко смеясь, – когда вы вернетесь домой, возьмите бочонок побольше, наполните его медом из самой холодной русской реки и напустите в него самых крупных пряников, только не жарьте их, а живыми. И пришлите мне. Я их выпущу в ручей на горе и разведу в нем русские пряники. Наверное, они у нас приживутся!

Суворов рассмеялся и обещал исполнить желание маленького патриота.

Купание в живой воде воскресило в памяти Суворова то, что он безнадежно пытался пробудить накануне. Вольно дыша, в легком полузабытьи, он ощутил запах московского леса… Цвели липы на опушке, и пахло медом. Только что прошумел дождь. Сосны и ели сурово и торжественно кадили ладаном смолы. Тонкие веселые березки, соревнуясь с елью и сосной, вздымали над ними на десятисаженную высоту прозрачные вершины. Солнце стояло высоко, и мокрая листва берез казалась хрустальной – блистала, переливаясь и сверкая. От вчерашнего недомогания не осталось и следа.

Вошел Багратион, тоже вставший спозаранку после бессонной ночи в накаленном за день доме виноградаря. Генерал осунулся. Глаза его ввалились, были в темных кругах.

– Нехорошо, князь Петр, выглядишь, – покачал головой Суворов.

– Что делать, ваше сиятельство!

– Хорошо, генерал, теперь под Москвой… А в Грузии?!

– Ах! Я не спал всю ночь, вспоминая!

Союзные войска перед полуднем начали строиться на виду противника в боевой порядок. Французы ответили тем же. Они двинулись в атаку первыми, чтобы иметь реку позади себя. Хотя из-за подъема воды от выпавших в верховьях дождей течение Треббии стало медленнее, зато там, где вчера воды было по колено, она стояла сегодня почти по пояс. Переправа давалась французам труднее, чем в первые два дня битвы. Они уже четыре раза переходили Треббию.

В этот день им пришлось, ретируясь, перейти реку в пятый раз.

Разгром

Багратион получил приказание идти со своим корпусом против Домбровского, который шел высотами, чтобы охватить правый фланг русских. Розенберг получил приказание Суворова «смотреть вправо», не теряя связи с авангардом Багратиона.

С кавалерией на флангах Багратион отважно кинулся в штыки.

Напрасно Багратион вырывался на коне вперед, чтобы показаться Домбровскому, – командир польской дивизии берег себя.

Поляки бились с мужеством отчаяния. Но их порыв вскоре погас. Они не выдержали штыковой атаки, побежали и едва успели спастись за Треббией.

Увлеченный атакой, Багратион зашел вправо так далеко, что между его корпусом и войсками Розенберга образовался пустой промежуток около версты. Недаром Суворов приказал Розенбергу «смотреть вправо»: 15 батальонов французов ринулись в пустое пространство. Розенберг против них мог по слать только пять батальонов.

Закипел неравный бой. Подавленные тройными силами, русские начали отступать, отдавая каждый шаг с боем. Багратиону грозило быть отрезанным. Розенберг поскакал к Суворову.

Изнемогая от зноя, Суворов лежал в тени огромного камня в одной рубашке, заправленной в шаровары. Розенберг сказал ему, что солдаты не в силах больше держаться и следует отдать приказ об отступлении. Суворов ответил:

– Попробуйте сдвинуть этот камень. Не можете? Так же невозможно и отступление. Извольте держаться крепко. Ни шагу назад!

Вслед за Розенбергом прискакал Багратион.

– Что, князь?

– Нехорошо, ваше сиятельство! Поляков мы прогнали за реку, но у нас убыль больше половины. Ружья от нагара перестали стрелять.

– Да, князь Петр, нехорошо! – согласился Суворов.

Он потребовал коня и поскакал на правый фланг, послав перед этим ординарца к Меласу, чтобы тот усилил натиск на противника. Суворов надеялся, что Мелас оттянет на себя силы французов с их левого фланга.

У Меласа дело обстояло плохо. Не понимая того, что судьба боя находится на правом фланге, Мелас трусил и, вопреки повторному приказу Суворова, удерживал при себе пехоту из резерва Фрелиха, отослав вправо только кавалерию.

Когда к Меласу прискакал ординарец Суворова с приказом пойти в атаку, Мелас, чтобы снять с себя ответственность, собрал полевой военный совет. Зная, что нужно Меласу, военный совет решил: левая колонна союзников не в состоянии наступать и останется на левом берегу Треббии, ограничиваясь обороной, пока Багратион не закрепится на правом берегу.

Это постановление выводило из боя почти треть сил Суворова. Решение военного совета, в сущности, было изменой. Французы наступали по всей линии, угрожая прорывом в середине, и поставили в тяжелое положение правое крыло союзников.

Суворов прискакал с Багратионом к войскам в то время, когда солдаты дрогнули и некоторые батальоны начали беспорядочно отступать. Появление Суворова ободрило солдат. Он, как был, в одной рубашке, безоружный, призвал солдат на помощь товарищам и сам повел их в атаку. Под барабанный бой пехота ударила еще раз на левый фланг французов. По отчаянной энергии атаки французы догадались, что с войсками идет сам Суворов. Его имя было уже для французов страшно. Они побежали. Домбровский, обескураженный трехдневными поражениями, видел это, но ничего не предпринял, оставаясь в бездействии на правом берегу Треббии.

Суворов поскакал к средней колонне. Здесь его появление на передовой линии боя оказало действие почти чудесное. Атакованные пехотой, драгунами и казаками, французы обратились в бегство и укрылись за рекой.

На левом фланге у Меласа войска обоих противников оставались на своих берегах. День закончился. Войска расположились на ночлег.

В ставку Суворова собрались все генералы, русские и австрийские. Мелас отсутствовал. Суворов поздравил собравшихся с третьей победой и отдал приказ с раннего утра начать преследование неприятеля.

Всю ночь по обоим берегам Треббии на протяжении длинного фронта пылали яркие костры и у французов и у союзников.

В четыре часа утра Суворов лично повел наступление в порядке, которого неизменно держался три дня.

Казаки, переправясь первыми через Треббию, донесли, что неприятеля нет.

Выяснилось, что Макдональд оставил на берегу часть кавалерии лишь затем, чтобы поддерживать огни, а его войсковые части ночью ушли по трем дорогам. На правом берегу остались лишь пепел и головни костров. Кавалерия французов, выполнив свое задание, отошла, не принимая боя.

Союзная армия перешла Треббию. Казаки схватили шпиона. При нем нашли письмо Макдональда к Моро. Макдональд писал об огромных потерях и отступлении, вызванном расстройством армии. Суворов приказал ускорить преследование, надеясь принудить Макдональда к сражению. Правая колонна союзников под командованием Суворова настигла арьергард французов на реке Нуре, стремительно напала на них и пленила тысячу человек. Макдональд не мог ввести в бой главные силы. Отступление французов превратилось в беспорядочное бегство. Суворов послал трубачей в окрестные селения возвестить о своей победе, а коннице приказал «сильно бить, гнать и истреблять неприятеля холодным оружием, но покоряющимся давать „пардон“».

Остатки армии Макдональда укрылись в горах. Из 35 тысяч человек у Макдональда осталось не более 14 тысяч. Собрав их, он направился берегом моря в Геную, погрузив обозы и артиллерию на корабли. Общее число пленных французов на Треббии превышало 13 тысяч человек.

22 июня Суворов дал отдых войскам, чтобы затем двинуться против Моро. Сражение при Треббии закончилось. Суворов ликовал.

Он приказал идти к крепости Алессандрия, уже осажденной союзниками. Цитадель Алессандрии еще держалась. Гарнизон производил частые вылазки. Моро, получив извещение о разгроме армии Макдональда, не решился принять бой и ушел в горы.

В Алессандрии Суворов узнал, что пала туринская цитадель. Заносчивый Фиорелла сдался с 3 тысячами человек гарнизона. Всех их отпустили под честное слово не служить против союзников до окончания войны. В Турине союзникам досталось 562 орудия, 40 тысяч ружей и около 700 тонн пороха – снаряжение целой армии.

Возвратясь в Алессандрию, Суворов послал коменданту алессандрийской цитадели предложение прекратить вылазки и терпеливо ждать своей участи. Подвезли тяжелую артиллерию, началась деятельная осада, во время которой в траншее ранило маркиза Шателера. Под угрозой штурма алессандрийская цитадель сдалась. В цитадели взято было 105 орудий, 7 тысяч ружей и много военных запасов.

Вслед за тем сдалась Мантуя, чего очень желали австрийцы. Солдат гарнизона – почти 9 тысяч человек – Суворов отпустил под честное слово не воевать, а около тысячи офицеров оставил военнопленными.

И в Вене, и в Петербурге, и в Лондоне ряд последних блестящих успехов Суворова произвел отличное впечатление. Павел I возвел Александра Васильевича в князья с титулом Италийского.

Взятие Мантуи развязало Суворову руки и освободило значительные силы осадного корпуса для дальнейших действий: он не мог считать кампанию законченной, пока существовала армия Моро.

Бонапарт, узнав о неудачах французских войск, воскликнул: «Безумцы! Они погубили все мои победы!» Он решился покинуть свою армию, находившуюся в Сирии, и плыть во Францию, надеясь, что его корабль проскользнет мимо стороживших море англичан.

В Южной Италии, за Апеннинами, произошли восстания, а к августу вся Италия освободилась от французов. Один Моро еще удерживался в Генуе. В Швейцарии война шла вяло. Австрийцы бездействовали, а русский корпус под командованием Римского-Корсакова, посланный Павлом I, еще не прибыл туда.

Происки венского гофкригсрата против Суворова продолжались. Австрийские генералы все чаще отказывались повиноваться главнокомандующему. Шателер, который был ранен, выздоровев, не вернулся в штаб Суворова. Маркиза обвиняли чуть ли не в измене, перехватив его письма, в которых он критиковал распоряжения Тугута. Суворов очень переживал, что потерял Шателера. Утомленный непрерывными трудами, страдая от козней клеветников и недоброжелателей, Суворов решился просить Павла I об увольнении с должности главнокомандующего. Между Веной и Петербургом завязалась переписка, неприятная для обеих сторон.

Глава двадцатая

Нови

Военные действия остановились, но нельзя сказать, что время проходило в бездействии. Суворов непрерывно занимался обучением войск. Французы готовились к наступлению.

На место Моро назначили нового главнокомандующего, молодого генерала Жубера. Бонапарт называл его «наследником своей славы». В первых войнах республики двадцатилетний Жубер, по отзыву Бонапарта, показал себя «гренадером по храбрости и великим генералом по своим военным познаниям».

– Молодой человек приехал учиться, – сказал Суворов. – Дадим ему урок.

Человек пылкий и решительный, Жубер хотел начать наступление немедленно. Для этого имелись основания. Память о разгроме на Треббии тускнела. Разлад между союзниками и между Суворовым и Меласом был хорошо известен французам и усиливался стараниями агентов Франции при петербургском и венском Дворах.

Французы не знали точно сил и расположения войск Суворова, хотя он стоял по долинам. Тем менее мог знать Суворов распределение сил французов, ибо они находились в горах. Он мог ждать, что Жубер задумает освободить осажденную союзниками Тортону, последнюю значительную крепость, где еще держались французы. Целью Суворова было выманить Жубера из гор на равнину, чтобы применить свою конницу с большим успехом, чем в горах.

К 1 августа выяснилось, что Жубер идет из Генуи с главными силами по большой дороге на крепость Гави, а одна его дивизия направляется от Акви на Нови. Предположение Суворова оправдывалось: целью французов была Тортона. Сообразно с этим Суворов, предполагая, что пылкий Жубер нападет первым, расположил свои войска уступами на равнине между реками Скривией и Орбой так, что их можно было вводить в бой частями, передвигая согласно с направлением удара противника. Своей главной квартирой Суворов назначил селение Поццоло-Формиджаро на дороге, ведущей прямо на север от горного городка Нови. Расстояние между Поццоло и Нови меньше десяти верст. Городок Нови расположен на крутом скате, почти на обрыве довольно высокого горного хребта. Хребет тянется с востока на запад, слегка уклоняясь к северу от крепостцы Серравале в верховьях Скривии до деревни Пастурана при впадении речки Леммы в Орбу. Долина Леммы тянется с юга от хребта, следуя его общему направлению. Серравале занимал батальон суворовских войск. Суворов приказал Багратиону занять Нови, что тот и исполнил.

Итак, Жуберу, чтобы напасть на Суворова, предстояло, пройдя по дорогам между Гави и Серравале, следовать дальше тремя путями. Средняя дорога шла прямо на Нови с юга на север. Правая, восточная, спускалась на равнину левым берегом Скривии и дальше – от Нови к Тортоне, осажденной союзными войсками под командованием генерала Розенберга. Западная дорога вела левее Нови, к Алессандрии, блокированной австрийскими войсками генерала Края.

Диспозиция неизбежно предстоявшего сражения, объявленная Суворовым 1 августа, верно предугадывала движение главных масс противника. Весь свой тяжелый обоз Суворов отправил за Алессандрию. Главная квартира его в тот же день перешла в Поццоло-Формиджаро. Цель своих передвижений и расстановки сил Суворов определил в диспозиции словами: «Мы желаем вызвать неприятеля в открытое поле».

2 августа Жубер занимал своими главными силами фронт протяжением до десяти верст в направлении от Гави к Серравале. Французский главнокомандующий созвал военный совет. Большинство его генералов высказали мнение, что нужно подождать, пока альпийская армия маршала Массена начнет в Швейцарии действия, согласные с действиями французской армии в Италии. Жубер считал, что он не должен откладывать свои операции. Директория приказала ему наступать безотлагательно. Сам Жубер, покидая Париж на второй день после своей свадьбы, заявил жене, что он возвратится со щитом или на щите. Слухам о падении Мантуи Жубер не придавал значения, считая, что их распространяет противник. А между тем капитуляция Мантуи освободила значительный корпус суворовских войск. Предшественник Жубера в Италии – генерал Моро с ним соглашался. Они знали друг друга с кампании 1797 года, когда Жубер после отъезда Бонапарта временно командовал итальянской армией, а Моро занимал должность инспектора кавалерии. Тогда они подружились. Теперь Жубер пожелал, чтобы Моро не покидал армию до решительного сражения и помогал ему своими советами. Моро согласился.

Французская армия двинулась на север и к 3 августа заняла очень сильную, почти неприступную позицию на горном хребте. Суворов приказал Багратиону покинуть Нови. Багратион отошел с боем. Жубер отважился выйти для сражения на равнину. Моро не решился оспоривать решение юного главнокомандующего.

С высот своей позиции Жубер увидел войска союзников: они стояли готовые к бою. Здесь решимость покинула генерала. Занимая на редкость сильную позицию, зная, что на равнине противник благодаря своей коннице получит решающий перевес, Жубер не решился наступать сверху вниз, предоставляя Суворову атаку снизу вверх.

Окрестности городка Нови представляли собой множество мелких возделанных участков – виноградников и садов, окруженных каменными оградами. Узкие дороги петляли по холмам меж каменными стенами. Крутые бока оврагов и рытвин поросли чапыжником и колючими кустами, что сводило почти к нулю силы кавалерии, если бы Суворов захотел пустить ее в дело на высотах, занятых Жубером.

Убедившись, что французы не решаются покинуть свои позиции, утром 4 августа Суворов отдал приказ атаковать французов по всему фронту.

Перед сражением у Нови начальником штаба Суворова был назначен бездарный австрийский генерал Цах. По определению Суворова, он был «академиком», то есть кабинетным ученым с ничтожным военным опытом. Поэтому Суворов перед сражением не дал ему подробностей в диспозиции, ограничившись в ней общим распорядком и распределением сил.

Распоряжения Суворова накануне битвы и расположение союзных войск перед битвой дают прекрасный образец мастерства – суворовского «глазомера», то есть быстрой и верной оценки пространства, времени и соотношения боевых сил.

В центре своей позиции Суворов поставил войска Дерфельдена, а на скате от Нови к центру позиции уже находились войска Багратиона и Милорадовича. Они в предыдущие дни занимали Нови, были между Гави и Серравале и успели хорошо ознакомиться с горной местностью. Багратион и Милорадович образовали авангард. Генерал Край привел свои войска с северо-запада, от Алессандрии. К Краю примкнули Бельгард, пришедший из-за Орбы, и генерал Отто. У Суворова образовался очень сильный правый (западный) фланг. В мужестве и даровании Края Суворов не сомневался. Край, как старший в чине, принял командование над войсками правого фланга. Центр расположения был силен уже тем, что там находился Суворов, а впереди стояли отважные и опытные русские генералы.

Левый фланг Суворова образовали, опираясь на реку Скривию, значительные войска Меласа. Но австрийскому фельдмаршалу Суворов давно не доверял и оставил его в резерве. Наконец, за Скривией, правым берегом ее, шел из-под Тортоны генерал Розенберг.

Можно сколько угодно гадать о том, как развернулись бы события у Нови, если бы французы решились выйти на равнину. План Жубера и Моро в точности неизвестен. Ясно одно: Суворов верно угадывал, что цель удара французов – Тортона. И если бы Жубер отважился предпринять движение на Тортону левым берегом Скривии, то, потеснив слабый левый фланг Суворова (Меласа), французы попали между двух огней, в мышеловку. Отсюда видно, что позиции, занятые Суворовым, одинаково годились и для боя на равнине, и для атаки горных позиций.

Моро и Жубер верно оценили обстановку. Их решение остаться на своей почти неприступной позиции тоже можно считать «натуральным» или, вернее, обусловленным жестокой необходимостью.

У Суворова остался выбор: или предпринять атаку всем фронтом, или, как при Треббии, нанести первый удар по левому флангу французов. Суворов, естественно, избрал второе решение: Край со своими войсками должен был первым на рассвете 4 августа атаковать левый фланг французов.

Силы противников в предстоящей битве можно оценивать как равные. Суворов мог из своих 60 тысяч по условиям места и времени ввести в бой около 40 тысяч. Также и Жубер. Ему, обороняясь, приходилось ввести в дело все силы – тоже около 40 тысяч человек.

Когда-то Суворов говорил, что на такой штурм, как штурм Измаила, можно решиться только раз в жизни. А 4 августа 1799 года он штурмовал естественную крепость, более сильную, чем Измаил, защищаемую храброй, воодушевленной армией, более сплоченной и лучше устроенной, чем гарнизон Измаила, с молодым, пылким, решительным главнокомандующим, учеником Бонапарта. А в центре позиции Жубера был городок Нови, окруженный средневековой прочной каменной стеной, сам по себе крепость, центральная цитадель.

Суворов не мог и не хотел уклониться от боя. Победа над последними силами французов в Италии была необходима: она открывала дорогу русским войскам на Ривьеру и оттуда во Францию.

В распоряжении Суворова времени было в обрез, примерно 14 часов, так как на широте Нови в начале августа солнце встает около пяти часов утра и садится в семь часов вечера, а сумерки на юге и в горах коротки. Одинаково невозможно атаковать противника в горах ночью, до рассвета, и преследовать разбитого неприятеля в темноте, после заката солнца.

Край получил приказание поднять войска, чуть забрезжит рассвет.

В разгаре боя

Все распоряжения Суворов сделал накануне и, как всегда, лег в постель, лишь только смерклось. «Хорошо!» – успел промолвить он и заснул. Около полуночи Суворов проснулся и предался размышлениям. Взвешивая свои силы и силы Жубера, воображая и прикидывая расстановку его и своих войск, Суворов рассчитывал марши, соображая расстояния, и пришел к заключению, что 14 светлых часов ему хватит для боя. Решив так, он снова погрузился в сон.

Еще задолго до восхода солнца на левом фланге французов бухнула пушка. Это означало, что Край пошел в атаку.

При первом пушечном ударе Александр Васильевич вскочил и выбежал во двор, где денщики приготовились к утреннему его обливанию. Крепкий и очень сладкий чай взбодрил его. Он оделся и вышел во двор, где казак верхом на коне держал оседланную для полководца лошадь.

Суворов, не дожидаясь генерала Цаха с его ординарцами, выехал на дорогу, идущую в горы, чуть левее Нови. Он взял с собой старого солдата Никифора, своего соратника и оруженосца. Никифор ехал с французским ружьем на плече, держа палаш Суворова и легкий старенький суконный плащ, когда-то синий, а теперь выгоревший на солнце. Солдаты прозвали этот давно им знакомый плащ «родительским»: по преданию, его подарил сыну Василий Иванович со своего плеча, когда Александра Васильевича произвели в первый офицерский чин.

Дорога вывела по сенокосу на гребень увала, к маленькой часовенке с мраморным изваянием в нише. Несколько потрепанных горным ветром деревьев осеняли часовню; в полдень, видимо, здесь было тенисто. Стояли, прислоненные к часовне, два заступа, оставленные виноградарями. Где-то вблизи журчал, выбегая из земли, ручеек. Суворов остановился. Румяное солнце вышло слева из-за гор. Дорога дальше шла по косогору на высоты перед Нови. На пламенно-желтых под утренним солнцем откосах и над обрывами гор зелень казалась черной. Среди зелени в горах глаз едва различал подвижные пятна – это перемещались отряды французов. Зато справа, на плато предгорья, черные массы союзных войск выступали вполне четко. Порой оттуда ярко поблескивала медь орудий.

Войска Края, двигаясь к высотам, шли сначала густыми колоннами, потом растекались в стороны, оставляя за собой багровое облако пыли. На правом русском фланге сражение было уже в разгаре: шла непрерывная трескотня ружейной перестрелки, изредка бухали пушки. Скоро там все заволокло пылью и дымом.

Суворов сел за часовенкой на камень. Никифор стал рядом с ним, опираясь на ружье. Казак стреножил коней и пустил их на траву. Суворов задремал, но Никифор, глядя из-под руки на дорогу, доложил:

– Едет его превосходительство генерал Цах с ординарцами.

Суворов посмотрел туда и усмехнулся: целая кавалькада ординарцев! Грузный Цах скакал впереди, плюхая в седле, – он был плохой наездник.

Подъехав, Цах спешился и подошел к Суворову, сияя взглядом и только что выбритыми свежими пухлыми щеками.

– Я очень рад. Наконец я отыскал вас, господин фельдмаршал! – сказал Цах, приветствуя Суворова.

– А зачем я вам нужен, мой милый Цах?

Генерал не удивился этому невероятному в начале серьезного сражения вопросу. Цаху приходилось привыкать к странностям фельдмаршала. Перебирая листки полевой книжки, генерал начал говорить, что, в сущности, нет диспозиции и потому необходимо сделать такие-то и такие-то распоряжения. Суворов не возражал, только слегка кивал, когда генерал делал паузу.

Главнокомандующий как будто согласился со всем, что предлагал начальник штаба, и предложил ему разослать листки приказания генералам за его собственной подписью. Предложения Цаха были все пустые, исполнение их было или невозможно, потому что тот не знал изменчивого хода сражения, или по ничтожности своей они не могли повлиять на ход грозных событий. Генералы, к которым начальник штаба обращался, помнили суворовское приказание, что Цаха надо «слушать, но не слушаться».

Цах разослал вестовых и ординарцев со своими записками. Польза их была в том, что командиры узнают от ординарцев, где находится Суворов. Дальше генерал не знал, что ему делать.

– Не прикажете ли, господин фельдмаршал, узнать, почему не выступает Багратион? – спросил Цах.

– Съезди, голубчик, сам посмотри, – ответил Суворов по-русски.

Цах поскакал к войскам Багратиона. Никифор принес охапку пахучего сена и предложил Суворову прилечь. Тот согласился. Никифор накрыл фельдмаршала «родительским» плащом, а сам сел на камень и тоже задремал, с ружьем, поставленным между колен…

Генерал Край на правом фланге союзников вел энергичное наступление на высоты. Из войск левого фланга Жубера позиции занимала только одна дивизия, прочие левофланговые колонны только подходили. Под натиском кавалерии Края выдвинутые далеко вперед стрелковые цепи французов отступали. Жубер вздумал их воодушевить личным примером, прискакал к цепи застрельщиков и тут был смертельно ранен шальной пулей из набегавшей цепи австрийцев. Командование французской армией снова принял Моро. Смерть Жубера скрыли от солдат, аи союзники узнали о ней только на следующий день.

Видя, что главная атака союзников направлена против его левого фланга, Моро ввел в бой все резервы, какими располагал. Войска Края уже начали свертываться в колонны, чтобы всходить на высоты. Французы их встретили так жарко, что солдаты Края с трудом удерживали за собой завоеванное пространство. Край убедился, что не может наступать. Моро, заметив, что центр и левый фланг противника бездействуют, перебросил на свой левый фланг часть сил из Нови, надеясь опрокинуть Края и зайти армии Суворова в тыл. Положение для правого фланга союзников создавалось опасное. Край послал к Багратиону узнать, почему он не выступает, и требовал поддержки. Багратион ответил, что не настало еще время. Когда ординарец ускакал с этим ответом, к Багратиону подъехал генерал Цах.

– Wie gehts?[193] – спросил он.

– Плохо!.. Край просит помощи.

Снова подъехал гонец с запиской Края. Край предупреждал, что отступит, если Багратион не двинется вперед.

– Положение чрезвычайно опасное, – заметил Цах.

Багратион решил, что надо немедля ввести батальоны в бой.

… Цах прискакал к Суворову.

– Который час, генерал? – спросил его Суворов.

– Точно девять часов утра, ваша светлость.

Суворов взглянул на солнце, изумленно подняв брови.

– Вы уверены, милый Цах, что утра, а не вечера? – лукаво улыбаясь, спросил Суворов.

– Совершенно уверен, ваша светлость.

– Почему же так тихо? Французы уже разбиты? Их преследуют?

Цах не знал, что ответить, и смущенно спросил:

– Генерал Багратион начнет наступление?

– Не беспокойтесь, генерал, это способный молодой человек.

– Он будет наступать или нет? – настойчиво и строго переспросил Цах.

– Да. И он, и генерал Милорадович. Вы это сейчас увидите своими глазами. Пошлите к Дерфельдену сказать, чтобы он шел ко мне со всяческим поспешением.

Цах послал к Дерфельдену ординарца.

Из чашеобразной, поросшей кустарником долины, на запад от часовенки, появились вдали сначала черные рассыпанные точки; они множились, сгущались, двигаясь и вправо и влево, и складывались в плотные черные квадратики. Квадратики поползли вверх по скату, прямо к Нови, расстилая за собой облака пыли. По числу и по величине Суворов определил, что в наступление двинулось не менее десяти батальонов; значит, это были солдаты Багратиона и Милорадовича. Суворов неотрывно следил за движением войск. Ординарец подал Цаху зрительную трубу и поставил за кустом раздвижной стул. Генерал уселся и, утвердив трубу в развилине сучка, нацелил ее на городок.

– Что вы там видите, любезный друг? – спросил Суворов.

– Французы имели время подготовиться, ваша светлость! – с упреком ответил, отрываясь от трубы, Цах. – Я вижу – Жубер понял наши намерения: он стянул к Нови большие силы.

– Тем лучше, – ответил Суворов, – мы их прихлопнем разом.

Батальоны Багратиона и Милорадовича рассыпались в стрелковые цепи. По более быстрому движению левого фланга Суворов заключил, что Багратион предпринял примерно четырьмя батальонами атаку высот в обход Нови. Дальше за облаками пыли ничего не было видно. Там, где, как предполагал Суворов, был Край, снова затрещали ружья, и с французской стороны загрохотали пушки.

Французы открыли огонь по атакующим Нови колоннам. Солдаты Багратиона и Милорадовича шли на приступ. И Суворов и Цах видели, что русские войска втягиваются в сады предместья. Перестрелка усилилась, затем разом оборвалась. Колонна Милорадовича пропала за пылью.

– Багратион подошел к самой стене города, – сказал Суворов. – Французы вынудят его отойти.

– Почему вы так полагаете? – недоверчиво спросил Цах.

– Взгляните: вон сверкают медью пушки. Полковая артиллерия Багратиона на рысях идет в гору. Он хочет попробовать пробить стены ядрами. Пустая затея! Напрасно он горячится. Тут нужны осадные пушки. А левее, смотрите, идут в атаку драгуны и казаки. Видите, генерал, как замедлился марш-марш на крутизне? Вперед! Вперед! Шибче! – крикнул Суворов, пробежав несколько шагов в гору, как будто казаки и драгуны Багратиона могли его услышать на таком расстоянии.

Пушечные выстрелы со стороны Нови участились, усилилась и ружейная перестрелка. Город заволокло дымом и пылью. Что там происходило, за этой непроницаемой завесой? Цах в свою трубу видел только серое, без проблесков пятно.

Канонада у Нови резко оборвалась.

– Багратион отходит, – спокойно сказал Суворов. – Он вызвал конницу, чтобы прикрыть отход. Противник осмелился на вылазку из города.

Цах недоверчиво улыбнулся. Долгое время спустя, при чтении описания боя под Нови, Цах убедился, что Суворов утром в день боя довольно точно передавал ему то, что происходило на самом деле. Полевые орудия Багратиона оказались бессильны против толстых средневековых стен городка. Французы вышли из Нови и ударили в левый фланг Багратиона. Он приказал отходить под прикрытием казаков и австрийских драгун. Продолжение атаки четырьмя батальонами против превосходящих сил противника было бы безумием. На левом фланге Багратиона, угрожая ему обходом, появилась большая колонна французов.

Все это узнали потом, а теперь Цах, в уверенности, что атака Багратиона успешна – ему атаки удавались всегда! – начал, хотя и учтиво, спорить с главнокомандующим.

Суворов не стал с ним препираться и сказал:

– Пошлите Милорадовичу приказание взять левее Нови, сомкнуться с Багратионом и всемерно его поддерживать. Сами извольте скакать навстречу Дерфельдену. Он будет теперь кстати. Скажите ему моим именем: идти сюда бегом!

Цах полагал, что его советы в данную минуту безусловно необходимы Суворову. Генерал в смущении протер стекла своей трубы фуляровым платком и протянул ее Суворову, желая хотя бы ее оставить вместо себя как некий талисман. Но тот не взял трубу:

– Благодарю, генерал. Этот снаряд вам нужнее. Скачите!

Ординарец уехал с приказанием к Милорадовичу. Цах взгромоздился на лошадь, пришпорил ее и поднял в карьер: Суворов приказал ему скакать!

Чудо-богатыри

Суворов посмотрел на долину, ударил двумя пальцами правой руки по ребру левой, имитируя камертон, поднес пальцы к уху, промурлыкал тон и, воздев обе руки, словно регент хора, попробовал голос, пропев одну строку из «Te deum» Сарти[194]: «Тебе, непобедимое мученическое воинство!»

С севера, приближаясь, катилось огромное облако пыли.

Суворов велел казаку распутать коней и напоить их у ручейка. За казаком пошел Никифор. Он вернулся с полным ведром холодной воды и предложил Суворову умыться и напиться: вода больно хороша! Умыв лицо и руки, Александр Васильевич прополоскал рот, но пить не стал.

Впереди показалось несколько всадников. Суворов вскочил в седло, взяв обнаженный палаш.

Всадники приблизились на рысях. Это были генерал Дерфельден со своим штабом и генерал Цах. За ними клубилась, поднимаясь к небу, пыль: приближалась конница.

Дерфельден остановил коня. Опустив палаш, Суворов поприветствовал его и приказал:

– Ступайте, генерал! Атакуйте правый фланг французов.

Дерфельден дал коню шпоры и помчался дальше.

Вслед ему пустились штаб-офицеры и ординарцы. Суворов стал перед часовней на коне, лицом навстречу прибывающим войскам. Впереди шли тяжелой рысью поэскадронно австрийские драгуны. Командир полка издали увидел Суворова и приказал первому эскадрону принять вправо. Второй эскадрон принял влево. Мимо Суворова прокатилась справа и слева волна разгоряченных всадников, обдав его пылью и запахом конского пота.

Вслед драгунам двигалась пехота. Впереди бежали, сверкая на солнце передками медных павловских гренадерок, русские солдаты. Они неслись в горы, задыхаясь от зноя, с раскрытыми ртами, в мундирах, серых от пыли. На черных от пота и грязи лицах сверкали белки глаз.

– Здорово, чудо-богатыри! – крикнул Суворов. – Французы бегут. Догоняйте их! Шибче! Шибче! Шибче!

Солдаты ответили нестройным криком и пронеслись мимо.

Рота за ротой, батальон за батальоном, катилась, омывая Суворова, людская река. Ему казалось, что не люди бегут мимо него, а он несется им навстречу, хотя, привычный ко всяким переделкам, донской жеребец стоял как вкопанный.

Ряды солдат редели. Взводы стали менее плотными, колонна растягивалась. Суворов тронул коня навстречу отставшим.

Утром эта дорога вилась среди полей и лугов в одну колею; теперь она расширилась, словно улица большого города. Пыль улеглась и запорошила следы людей. Дальше вниз, к месту ночного бивака войск Дерфельдена, сидело и лежало множество обессиленных солдат. Один австриец лежал посреди дороги в пыли навзничь, раскинув руки. Около солдата валялось запорошенное пылью ружье. Суворов остановил коня.

Солдат, открыв с усилием глаза, прохрипел:

– Um Gottes Willen, Wasser! Ich sterbe![195] Суворов завернул коня и поскакал назад, к часовне. Около нее стояла большая группа конных офицеров и ординарцев. В середине группы ораторствовал, размахивая руками, Цах.

Суворов на скаку крикнул:

– Никифор, ведро!

Подскакав к ручью, Суворов увидел, что земля около него истоптана, превратилась в грязь, родник иссякал среди лужицы грязной воды.

К Суворову подъехал Цах и, достав из заднего кармана седла плоскую флягу солидных размеров, протянул ее главнокомандующему:

– Вы хотите пить, ваша светлость? Вино лучше воды утоляет жажду.

Суворов ответил:

– Там посреди дороги упал ваш солдат. Отправляйтесь, генерал, и подкрепите его, если он еще жив.

Цах отправился исполнять приказание.

Выслушав штабных офицеров, прочитав записки, привезенные ординарцами, Суворов написал и отправил Меласу приказ немедленно начать наступление, не оставляя в резерве ни одного солдата.

Вернулся Цах и, встреченный безмолвным вопросом Суворова, ответил, возводя глаза к небу:

– Он умер, благословляя ваше имя.

У Суворова исказилось лицо.

– Который час, генерал? – помолчав, спросил он.

– Ровно двенадцать часов дня, ваша светлость, – ответил Цах, взглянув на часы.

– Именно так: дня, а не ночи. Прошу вас, генерал, если вы не очень устали, съездить к фельдмаршалу Меласу…

Цах покосился на стоявших поодаль ординарцев.

– Да, – продолжал Суворов, – я уже послал фельдмаршалу с ординарцем приказ. Но вы его друг. Он вас любит. Скажите ему: я не приказываю – я прошу.

Цах отсалютовал и поехал трусцой вниз по дороге: его тучная лошадь уже устала не меньше, чем ездок.

Бой гремел по всему фронту. Грохотала канонада. Пушечный гром выманил из-за гор высокое облако со снежно-белой верхушкой. Под облаком реяли орлы. Загремел гром, и туча вся пролилась, без остатка, над полем битвы. Пыль пропала. Дали прояснились.

Войска Дерфельдена первым натиском отбросили французов к высотам, но встретили там сильный отпор. Прячась за гребнями обрывов, в густых зарослях, за каменными оградами, французы били атакующих на выбор. Войска Дерфельдена отхлынули, собрались с силами и повторили атаку, но с тем же результатом. Склоны гор устлались телами павших. Огромные потери русских войск уничтожали их численный перевес над противником.

С каждой неудачной атакой отраженная волна бегущих все дальше простиралась в долину. После второй атаки она докатилась до часовенки, где оставался Суворов. Завидев его, бегущие останавливались, не доходя до часовенки. Бежать дальше, мимо Суворова, солдаты не решались.

С другой стороны к часовенке по дороге потянулись отставшие на марше; их тоже было много. Около Суворова скопились две толпы солдат. Одни, выйдя из боя, стояли выше часовни, другие толпились ниже, не зная, что им делать.

Суворов молча ходил между этими группами солдат. Никифор бессменным часовым стоял поодаль. От Дерфельдена прибыло несколько штаб-офицеров. Он написал Суворову об огромных потерях не только от штыковых и ружейных ран, но и от солнечного удара. Генерал обещал еще, и в последний раз, атаковать неприятеля, если получит хоть какую-нибудь поддержку. Он прислал офицеров в расчете, что они соберут отставших и приведут их к месту боя.

Суворов отошел на открытое место, поникнув головой, остановился в раздумье и вдруг снопом повалился на землю. К нему кинулись, но он сам вскочил на ноги, раньше чем кто-нибудь успел коснуться его. В толпе солдат и справа и слева затих гомон.

– Ройте здесь мне могилу! – воскликнул Суворов. – Я не могу пережить такой день. Мои чудо-богатыри бегут!.. Легче мне лечь живым в могилу, чем это видеть… Никифор, поди сюда! Бери заступ, рой мне могилу!

Суворов отмерил три шага в длину, шаг в ширину, отмечая носком сапога размеры могилы.

Никифор Кукушкин сразу понял, что задумал Суворов для поднятия духа солдат, словно они раньше договорились обо всем с Суворовым. Он спокойно приставил к часовенке ружье, взял заступ и начал взрезать дерн, намечая очертания могилы. Старый капрал работал проворно. Суворов стоял над ямой, закрыв лицо руками. Гул пробежал по толпе солдат с обеих сторон. Кто сидел или лежал, встал на ноги. Задние начали теснить передних, и вокруг Суворова быстро сомкнулось тесное кольцо людей.

Суворов открыл лицо. К нему тянулся, заглядывая через плечо в глаза, молодой солдат:

– Он этак будет рыть, так до завтрего не выроет.

Суворов повернулся к солдату:

– Где ружье?

– Кинул, ваше сиятельство. Бежать легче… Да я и назад побегу, коли велишь, еще прытче, а ружей там много…

Кукушкин перестал копать и прикрикнул на солдата:

– Ах ты, безобразник! Лодырь! Чем бы мне помочь, он зубы скалит! Ты взял бы лопату… Поди, там у часовни еще заступ стоит…

– Да как же это я буду Суворову могилу копать?!

Кукушкин вдруг бросил заступ, выругался, плюнул и, подняв голову, оглядел лица солдат.

– Вот до какого сраму мы дожили, Александр Васильевич! – закричал он. – Да пойдем от них, ваше сиятельство!

– Коня! – крикнул Суворов, протянув руку.

Перед ним расступились. Невыразимый шум поднялся в толпе солдат.

Со всех сторон закричали:

– Братцы! За Суворовым!

Суворову подали коня. Он, сверкнув палашом, описал им круг над головой, будто отбиваясь от налетающей птицы, и тронул коня в гору. Солдаты повалили за ним.

По бокам дороги скакали офицеры, присланные Дерфельденом, выкрикивали команду, стараясь навести хоть какой-нибудь порядок в стремительной живой лавине.

Лавина в горах катится, нарастая, сверху вниз. Живая лавина суворовских солдат катилась наперекор силе тяготения – снизу вверх. Штыки солдат грозно нависли.

Позади, около выкопанной ямы, еще толпились солдаты: всем хотелось убедиться своими глазами, верно ли, что Суворову рыли могилу. Убедившись в этом, солдаты пускались бегом догонять колонну. Скоро поляна около часовни опустела. Родничок, затоптанный было солдатами, справился – вдруг вытолкнул сквозь грязь большой пузырь кристальной воды, снова зажурчал, пролагая себе дорогу.

Дерфельден готовился играть отбой, когда Суворов привел свою нестройную, охваченную бешеной яростью колонну. Прямо с марша Суворов повел солдат на штурм высот. Началась третья, и последняя, атака. По силе натиска она во много раз превышала первые две и явилась неожиданной и роковой для французов. А Моро уже собирался преследовать бегущих! Бой, приостановленный истощением противников, возобновился по всей линии. Солнце склонялось к закату, а сражение еще продолжалось. Но Суворов знал, что победа близка, и думал о том, как обеспечить преследование противника и не дать ему прорваться в долину Скривии. Отъехав на заднюю линию, он остановил коня над обрывом и смотрел не туда, где гремела канонада, а назад, вниз.

– Вот идет папаша Мелас! – воскликнул он.

Оставленный в резерве Мелас с утра испытывал необыкновенное волнение. Понимая всю значительность событий, он боялся, что останется вне боя, а приказания выступать не было. Единственный раз за всю кампанию Мелас решился на самостоятельный шаг и приказал войскам двинуться согласно диспозиции. Цах подтвердил его решение приказом Суворова. Достигнув места боя, правая колонна Меласа примкнула к батальонам Багратиона, а левая колонна за Скривией двинулась в обход правого фланга Моро.

Багратион ворвался в Нови. Французы не могли далее держаться. Путь отступления на Геную был им прегражден. Французам пришлось отступать без дороги. К темноте отступление Моро превратилось в повальное бегство в направлении на Тесарано и Пастурану.

Войска Розенберга из-под Тортоны прибыли поздно вечером и не успели к бою. Только на следующий день Суворов послал Розенберга преследовать бегущих французов. Они остановились под Гави. Моро, приведя в порядок остатки своей разбитой армии, расположился для обороны в горных проходах через Апеннины на Ривьеру.

Суворов в подробном донесении Павлу I о победе при Нови писал:

«… Таким образом продолжалось шестнадцать часов сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира, по выгодному расположению неприятеля, единственное. Мрак ночи покрыл позор врагов».

Глава двадцать первая

Горные вершины

Суворов со своими войсками стал лагерем в Асти. Армия его заслужила отдых. Продолжать поход на Геную было невозможно. Мелас не заготовил ни денег, ни продовольствия, ни мулов для горных перевозок. Суворов решился бы идти в горы и без вьючных животных, но страна, куда он привел бы своих солдат, была разорена войной, там нельзя было путем реквизиций добыть хлеб и фураж.

Предаваясь вынужденному отдыху, Суворов искал других путей во Францию. Моро с остатками своей разбитой и деморализованной армии занял в горах оборонительное положение, и его наступления ждать не приходилось. Он не опасен, пока не получит подкреплений. Поэтому необходимо было прежде всего, чтобы флот союзников блокировал итальянское и французское побережья, тогда Моро не получит помощи ни солдатами, ни продовольствием. А тем временем, приготовив все требуемое для горного похода, войскам союзников следует идти, оставив Геную слева, прямо на Ниццу через Тендский проход. Овладение Ниццей при блокаде побережья флотом поставит Моро в безнадежное положение: ему останется одно – капитулировать. Отдыхая в Ницце, войска союзников вместе с тем готовились бы к походу на Париж через Лион, получая все необходимое не только сухим путем, через горы, но и морем.

Главная опасность при осуществлении этого плана угрожала не со стороны Моро и даже не со стороны Швейцарии, где, пользуясь бездействием австрийцев, французы заняли Сен-Готардский перевал, открыв тем самым ворота из Швейцарии в Ломбардию. Не закрывая глаз на эту опасность, Суворов ясно видел основное препятствие для своих замыслов: австрийцы больше не хотели воевать, ведь в четыре месяца Суворов вернул Австрии все, что у нее отнял Бонапарт в результате двухлетней войны.

Суворов пребывал в мучительном беспокойстве. Хотя, казалось бы, чего ему еще желать? Он достиг зенита своей славы. В цепи его побед недосягаемыми вершинами блистали Фокшаны, Рымник, Измаил, Треббия, Нови… Имя Суворова гремело по всей Европе. Надеясь вырвать Пьемонт из цепких когтей Вены, сардинский король писал Суворову любезные письма, называя его «бессмертным», и осыпал высшими наградами, присвоив ему звание маршала пьемонтских войск с потомственным титулом принца и кузена короля. Прохор Дубасов украсился двумя медалями, пожалованными ему сардинским королем и австрийским императором за заботы о здоровье Суворова.

Павел I, чрезвычайно довольный, что Суворов стал центром внимания всей Европы, позволил ему принять награды сардинского короля и от себя прибавил: «Через сие Вы и Мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому что владетельные особы между собою все почитаются роднёю». Павел наградил нового «родственника» небывалым отличием: он приказал отдавать Суворову, даже в своем присутствии, воинские почести, присвоенные «единственно особе Императора Российского».

Город Турин поднес Суворову золотую шпагу, усыпанную алмазами, с благодарственной надписью за освобождение. Со всех концов Европы посылали приветствия. Лагерь в Асти переполнился иностранцами: они искали свидания и беседы с Суворовым. На празднествах и даже в частных домах непременно провозглашались здравицы освободителю Италии. В Англии выбили даже медаль с барельефным портретом Суворова и нарасхват раскупались платки с напечатанным на них его изображением.

Только Вена, Двор Франца I, и гофкригсрат во главе с ненавистным Суворову Тугутом проявляли к великому полководцу враждебную холодность. В летописи войны, «Австрийском военном журнале», действия Суворова или замалчивались, или изображались так, что если бы историк захотел когда-нибудь опираться в своих исследованиях на эту летопись, то он пришел бы к выводу, что всеми победами в Италии союзники обязаны гофкригсрату, а Суворов только мешал венским стратегам. Австрийский император писал Суворову письма с выговорами и предписаниями. Мелас получил распоряжение не слушать Суворова и отменять его приказы. А Суворов в своей «Науке побеждать» провозгласил правило: «Одним топором не рубят вдвоем».

Разрыв военного союза России и Австрии стал неизбежен. К такой развязке склонялся и Павел I. Австрийцы хотели избавиться от строптивого русского полководца, чтобы никто им не мешал хозяйничать в Италии; однако им нужно было выжать из русской армии все, что можно. Так возник проект перевода суворовских войск в Швейцарию. Пока оттуда не вытеснены французы, австрийцы не могли считать вполне обеспеченным свое положение в Ломбардии.

25 августа Суворов получил распоряжение из Вены, подтвержденное и Павлом I, – передать главное командование в Италии Меласу и идти с русскими войсками в Швейцарию. Действуя в согласии с австрийским главнокомандующим эрцгерцогом Карлом и русским корпусом Римского-Корсакова, ранее направленным к Рейну, Суворов должен был вытеснить французов из Швейцарии. Обеспечение суворовских войск продовольствием, фуражом и вооружением австрийцы и тут взяли на себя.

В ожидании обещанных Меласом мулов, продовольствия, горных пушек Суворов простился с Италией и повел свои войска к подножию Альпийских гор, к Таверне. Здесь он поселился в доме Антонио Гамба, итальянца, ровесника Суворова.

Таверне – городок или, вернее, большая деревня, расположенная у подножия горы Монте-Ченере, на речке, впадающей в озеро Лугано, – находилась на границе Италии и Швейцарии.

К югу простиралась Ломбардия с ее великолепной природой и пылким талантливым населением – страна великого искусства. К северу от Таверне начинались величественные Альпийские горы. В горах жили простые люди, закаленные в борьбе с суровой природой, – горные охотники и пастухи альпийских стад.

Антонио Гамба соединял в себе черты жителя итальянской равнины и швейцарского охотника за козами. Он знал Швейцарию вдоль и поперек – с востока на запад и с севера на юг, от глубоких мрачных ущелий до сверкающих снежных вершин.

– Ты, Антонио, будешь моим Хароном[196], – сказал Суворов, указывая на гребень Монте-Ченере, за которым виднелись хребты Сен-Готарда и Сен-Бернарда.

Гамба потребовал объяснений.

– Время остановилось, Антонио. Стикс застыл. Альпы – гребень замерзшей Стиксовой волны. Я вверяю свою судьбу твоей утлой ладье!..

Зная, что русская армия, разойдясь с австрийцами, направляется в Швейцарию, Антонио понял, что Суворов предлагает ему стать главным проводником армии. Ничего не спрашивая о маршруте из уважения к военной тайне, Антонио сказал:

– Я проведу вас, синьор, куда бы вы ни пожелали.

… Павел I готов был разорвать союз с коварной и вероломной Австрией. Он приказал Суворову соединиться в Швейцарии с корпусом Римского-Корсакова и действовать там, как сам найдет нужным. Ему разрешалось даже, если он сочтет это необходимым, вернуться с войсками домой.

В Вене имели основание торопиться. Союз с Россией расстраивался. В Париже можно было ждать монархического переворота. Англичане при петербургском Дворе тоже старались достигнуть своекорыстных целей. Павел I согласился на английское предложение послать в Голландию крупный десант русских войск.

Суворов страдал. Силы его угасали. Ныли старые раны. Надорванное сердце просило покоя. Тянуло на родину. Прискучила пышная природа Италии с ее вечно голубым небом. Суворов стосковался по огненно-красной, трепетнолистной осине и по кукушке, грустно кукующей в березняке.

11 сентября сдалась союзникам последняя крепость, где еще держался французский гарнизон, – Тортона, и в тот же день Суворов выступил с главными силами русской армии на соединение с Римским-Корсаковым по самому короткому, зато наиболее трудному пути – через Сен-Готард. Упускать время было опасно. Массена, узнав о походе Суворова, мог напасть на Римского-Корсакова и, разбив его, повернуться лицом к Суворову, даже вторгнуться в Италию.

Суворов решил все тяжести и полевую артиллерию отправить в Швейцарию кружным путем. Вместо полевых орудий Суворов получил от австрийцев двадцать пять горных легких пушек. Вообще Суворов постарался облегчить армию до последней возможности, приказав взять только то, что можно было везти во вьюках. Австрийцы обязались поставить необходимое для горного похода количество мулов. Но в начале похода Суворов их получил недостаточно. Мелас сообщил, что в Таверне для Суворова приготовлено полторы тысячи мулов. Когда армия туда пришла, оказалось, что там нет ни одного мула. Суворов спешил часть казаков, скупил у населения мешки и холст для вьюков. На приготовление вьючного обоза ушло три дня, хотя работали круглые сутки. Суворов приказал ссадить с коней даже офицеров. Им предстояло идти в походе со скатанной шинелью через плечо и котомкой на спине, наравне с солдатами. Офицерские кони пошли под вьюки со снарядами и патронами. Вместо двухнедельного запаса продовольствия ограничились явно недостаточным семидневным.

21 сентября армия Суворова через Белинцону двинулась к Сен-Готарду. Розенберг с отдельным корпусом пошел верховьями реки Тичино, в обход французской позиции на Сен-Готарде.

После благодатного климата долины Лугано, где почти не знают туманов, Альпы встретили Суворова дождями и мглой. Дождь почти не переставал. Горные речки и ручьи вздулись. Ноги солдат то скользили по мокрой гальке, то вязли в глине. Дорога шла то вверх, то вниз, с крутыми спусками и подъемами по скользким косогорам. Речек и ручьев встречалось множество, их переходили вброд по колено, иногда и по пояс.

Суворов задал быстрые марши. Солдаты выбивались из сил и срывались с крутизны. Несколько вьючных лошадей скатилось в пропасть. Впереди колонны шли пионеры[197] с лопатами, кирками и топорами, чтобы устранять препятствия и чинить мосты. При заданной скорости похода они мало что успевали сделать. Тем не менее солдаты сохраняли бодрость и веселье. Они догадывались, что этот поход – последний. Что Суворов их ведет домой, никто не сомневался. В невзгодах винили не Суворова. Вероломство австрийцев стало всем известно и понятно. Солдаты выражали готовность бить не только «синекафтанников» – французов, но и «белокафтанников» – австрийцев, если бы они вдруг стали на пути.

Суворов ехал среди солдат на казачьей лошади, легко одетый, накрывшись от дождя всё тем же «родительским» плащом из тонкого сукна. На голове у него красовалась, свисая намокшими полями, широкая итальянская шляпа. Рядом с ним шагали двое – по одну руку долговязый Антонио Гамба с охотничьим ружьем, по другую – старый капрал Никифор.

У селения Айроло им встретился передовой отряд французов. Он отошел, не принимая боя. Их главные силы защищали перевал. Численность армии французов не превышала сил армии Суворова, но выгоды позиций утраивали их мощь. Как и у Нови, Суворову приходилось штурмовать естественную крепость.

Суворов решил атаковать французов в центре и с обоих флангов. Отряд Багратиона пошел справа, в обход левого фланга французской позиции, ему предстояло решить задачу неимоверно трудную. Карабкаясь по скалам, местами почти отвесным, солдаты встречали сильный отпор французских горных стрелков. Маскируясь между скалами и большими камнями, из-за гребня утесов французы поражали наступающих метким огнем. Солдаты Багратиона упорно лезли на крутизны, чтобы, зайдя французам в тыл, принудить их к отходу.

Под командованием Суворова русские атаковали французов с фронта. Две атаки противник отбил ружейным огнем. А Багратион все еще не достиг вершины. Издали она казалась близкой, но все возрастала и уходила вдаль, по мере того как войска поднимались. С гор опустились облака и охватили отряд сырым непроницаемым туманом.

Суворов приказал штурмовать французов третий раз. Лишь только началась атака, дохнул ветер, отогнал облака, и высоко вверху на снегах показались черные точки – это были солдаты Багратиона. Они зашли в тыл противнику. Французы, пораженные этим невероятным подвигом, покинули перевал. Суворов занял Сен-Готард. Перед русскими открылась дорога к озеру Люцерн.

Чёртов мост

Французы отходили, обороняясь. Розенберг, оттеснив встреченные отряды противника, соединился с Суворовым около Урзерна[198]. Тем временем французы окольными тропинками вернулись на дорогу в долине реки Рейсы[199] и снова преградили путь Суворову у места, называемого Урнерская дыра[200]. Тут узкая дорога, лепясь по карнизу над пропастью, вступала в короткий и тесный тоннель, пробитый в скале. Дальше дорога нисходила круто к Чёртову мосту, перекинутому каменной аркой через Рейсу, бурлящую в глубокой теснине. Вторая береговая арка над сухой щелью выводила мост на дорогу. Шумная, хотя и неглубокая река низвергалась здесь водопадом в четыре ступени.

Очевидно, французы считали позицию свою неприступной, потому что не торопились разрушить Чёртов мост. За тоннелем стояла пушка жерлом к наступающим. По тоннелю можно было идти только по четыре в ряд. Пробиваться через тоннель под картечными выстрелами – значило даром губить солдат. Суворов приказал двум ротам егерей, солдатам особенно сноровистым, зайти в тыл французам справа и слева. С одной стороны вздымались почти отвесно скалы, с другой – гремела в туманной бездне Рейса.

Егеря приступили к выполнению безумно смелого маневра. Одна рота, цепляясь за малейшие выступы скал, полезла вверх; второй после опасного спуска в русло реки пришлось переправляться вброд по стремнине, а затем карабкаться под огнем метких стрелков на крутизну противоположного берега.

Обе роты выполнили приказ Суворова. Французы, видя, что русские их обошли, отказались от обороны тоннеля, сбросили пушку в реку, покинули позицию и принялись разрушать береговую арку Чёртова моста. Их прогнали штыками.

Под выстрелами почти в упор пионеры начали ремонтировать мост, разобрав поблизости деревянную по стройку. Чтобы уберечь отважных пионеров от губительного огня, Суворов повторил маневр, в результате которого была отбита Урнерская дыра. Солдаты ринулись в пропасть, перешли гремящий поток и выбрались на другой берег.

Французы отступили. Перед небольшой армией Суворова открылся путь к деревне Альтдорф. Французы отошли от Рейсы к озеру Люцерн и больше не делали попыток мешать Суворову в его движении вперед.

Заняв Альтдорф, Суворов узнал новость, которая на его месте обескуражила бы всякого другого, – австрийцы еще раз коварно обманули русских.

Офицеры австрийского генерального штаба наметили на карте маршрут от Альтдорфа к Швицу по берегу озера Люцерн. Между тем горы ниспадают в озеро отвесно, поэтому там не могло быть даже горных троп. Сообщение между Альтдорфом и Швицем возможно только озером, на судах.

Казалось, что Суворову остается одно: пробиваться назад по пройденной уже дороге, наверное снова занятой французами.

Суворов сказал Антонио Гамба:

– Старик, ты обманул меня!

– Нет, я не обманул вас. Я сказал вам, что поведу вас, куда вы хотите. Вы сами избрали свой путь. Но для горной души нет заказанных путей. Нет на земле дороги, недоступной человеческому роду! Смотрите!

Антонио указал рукой в небо над величественным хребтом Росштока. Высоко в небе под облаками реял орел.

– И орлы нуждаются в пище. Там, на вершине, ходит коза с козленком. Орел высмотрел ее и хочет похитить козленка. Где ходит горная коза, там пройдет и человек. А за Росштоком вьется река Муотта. Вдоль нее – удобный путь до Швица.

Суворов без колебания принял решение, предложенное Антонио. От этого решения зависела судьба русского корпуса Римского-Корсакова. Антонио нашел среди следопытов Альтдорфа старых приятелей. Они согласились вместе с ним провести армию Суворова и через Росшток. В мировой истории никогда ни одна армия не проходила по такому пути, какой избрал Суворов, и никто из полководцев, кроме него, не решился бы подвергнуть свою армию таким суровым испытаниям.

Армия Суворова, измученная семидневным непрерывным маршем, истратила весь провиант. Обувь у солдат была разбита. Много вьючных лошадей пропало в дороге вместе с вьюками, провалившись в пропасть. Тем не менее Суворов приказал выступить из Альтдорфа в Муттен[201] через хребет ранним утром 27 сентября.

Первыми выступили солдаты Багратиона. Затем – части Дерфельдена и с ними Суворов. Отряд Розенберга прикрывал движение. Его арьергарду Суворов приказал держаться в Альтдорфе, пока не пройдут вслед за армией навьюченные лошади.

Чем выше, тем охотничья тропа делалась круче, местами совсем пропадая на голых лбах утесов. Сначала ноги людей увязали в глине, потом скользили по дресве[202], а выше утопали в рыхлом снегу. Местами идти можно было только гуськом, в одиночку. Облака то обдавали дождем, то опускались и охватывали солдат густым туманом. Одежда у всех промокла. Ветер сушил ее, но леденил тело. Привалы делались там, где возможно, на больших площадках, открытых ветрам. На биваках находили мало топлива; о том, чтобы обогреться, и думать не приходилось: на огне пекли только лепешки из розданной в Альтдорфе муки. Лошади с остатками провианта шли позади.

Ночь наступила, но поход продолжался. Только к вечеру следующего дня авангард Багратиона спустился в долину Муотты. Увидев зеленые луга и коров на них, солдаты обезумели от радости и с криком кинулись вниз. За ними быстро двигалась, спускаясь по склону хребта, грозовая туча.

К следующему полудню середина колонны достигла гребня Росштока. Суворов, шедший до той поры в гору пешком рядом с Антонио Гамба и Никифором, сел на коня и остановился на вершине. Он смотрел не вниз, на застывшие навеки волны каменного моря, а в бездонное синее небо.

– Чего вы там ищете? – спросил Антонио Гамба.

– Того орла, – ответил Суворов.

Антонио огляделся и указал рукой:

– Вот он!

Суворов взглянул и увидел, что орел озабоченно кружит над камнями, иногда почти опускаясь к земле. Суворов двинул туда коня. Орел не испугался. Он был увлечен охотой. Горная коза, прижав козленка к камню задом и выставив рога, отважно оборонялась от наскоков хищной птицы. Суворов кинулся на орла с нагайкой. Орел взлетел. Гамба выстрелил. Орел кувыркнулся и, распластав крылья, упал к ногам суворовского коня.

– Знак добрый! – закричал Никифор.

Суворов, сбросив с головы шляпу, воскликнул:

– Мои орлы облетают орлов римских! – и запел во весь голос:

Скажи, о чем ты горестно вздыхаешь?
По ком, по ком ты плачешь и рыдаешь
И слезы вытираешь кисейным рукавом?

На выстрел сбежались обеспокоенные солдаты, увидели подстреленного орла, а потом подхватили песню. Волна радости покатилась по колонне. Зазвенели бубны, заиграли рожки, самодельные кларнеты…

Войска Дерфельдена спустились в Муттен к вечеру, хвост колонны – на другой день к ночи, а продукты доставлены еще через двое суток[203].

Из Муттена Суворов послал казаков на разведку в сторону Швица. Они вернулись и привезли весть, от которой дрогнуло суворовское сердце. Австрийцы предали Россию еще раз: эрцгерцог Карл со своей армией не дождался прихода Суворова и ушел из Швейцарии, оставив Римского-Корсакова одного против превосходящих сил Массена. Последний, узнав, что на соединение с Римским-Корсаковым идет Суворов, поспешил напасть на русский корпус у Цюриха и разгромил его. Оставшиеся части, преследуемые французами, откатились до Фельдкирха на Рейне.

Вскоре после получения этой печальной новости в Муттен к Суворову пришел сын одного из альтдорфских проводников. Он сказал, что к Альтдорфу с озера прибыли передовые части Массена, на озере стоит французская флотилия и высаживаются солдаты. Болтливые французы хвастались, что Массена обещал пленным русским генералам свидание с Суворовым и со всем его штабом. Он считал, что русские в Альтдорфе попали в мышеловку и всей их армии не миновать плена. Но французы стали в тупик, не застав Суворова в Альтдорфе; они не могли поверить, что он предпринял с армией переход через хребет Росштока.

Суворов созвал в Муттене военный совет, что он делал редко. Маленькая русская армия, вконец истощенная и изможденная суровыми испытаниями, без обуви и продовольствия, не могла противостоять большой и хорошо снабженной армии Массена, привычной к горным переходам. Французский маршал, наверное, вернется в Швиц, чтобы оттуда предпринять наступление на Муттен. Никогда еще – со времени поражения на реке Прут при Петре I – русская армия не находилась в столь отчаянном положении. Оставалось одно: с оружием в руках пробиться в Россию или всем погибнуть. Суворов все это представил на обсуждение военного совета в краткой речи без привычных острых словечек. Совет единогласно присоединился к главнокомандующему, решив идти с боем на Гларис, а оттуда на Кур, с общим направлением к востоку, защищаясь от Массена арьергардными боями.

29 сентября начался поход. Демонстративная атака по дороге на Швиц показала Суворову, что Массена угадал его намерение и двинул большие силы от Швица прямо на Гларис. Это было видно из того, что на всем пути наступления от Муттена до Швица русские войска встречали слабое сопротивление. Французы отступали с подозрительной поспешностью, местами просто бежали, бросая пушки. Может быть, Массена рассчитывал обмануть Суворова, завлечь к Швицу всю русскую армию, а тем временем зайти от Глариса в тыл, поставив Суворова меж двух огней. У Глариса, на Линте, войска Массена встретились с авангардом Багратиона. Завязался отчаянный бой. Французы отступили. Массена не осмелился более нападать на русскую армию. Он рассчитывал, что армия Суворова погибнет от холода и голода в горах. Суворов двинулся с берегов Линты на Верхний Рейн, подтягивая к себе арьергарды.

Пушки для обессиленной вконец армии являлись теперь только лишней обузой. Суворов велел вырыть огромную яму и похоронить в ней всю артиллерию. Над холмом, как над братской могилой, поставили крест, срубленный из альпийской сосны.

Долины Линты и Рейна разделяются горным хребтом Ринген-Копф[204]. Все пережитое и испытанное ранее солдатами Суворова при подъеме на Сен-Готард, в долине Рейсы, при переходе Росштока побледнело перед тем, что они вынесли, переходя хребет Ринген-Копф.

Замерзающая голодная армия поднималась на снежные вершины, побеждая суровую природу, неприступные скалы, проливные дожди, жестокие вьюги. Русские сохранили оружие. Штыки, создавшие славу суворовским солдатам, теперь служили им вместо альпенштоков. Втыкая штыки в снег и расселины камней, солдаты взбирались на крутизны.

Спуск с Ринген-Копфа был едва ли не труднее и, конечно, бедственнее подъема. Ударил мороз. Сильный ветер сдувал со скал снег, полируя их ледяную поверхность. Все зазубрины и впадины сглаживались – негде было утвердить ногу. При спуске погибло много солдат.

Только придя в Иланц на Рейне, солдаты добыли дров, чтобы обсушиться и обогреться. На следующий день уже в Куре им выдали хлеб, дрова, мясо и вино.

Начав поход с 21 тысячью солдат, Суворов пришел в Кур с шестнадцатью. В боях, от стужи, голода и несчастий в горах погибло 5 тысяч русских героев.

В Куре с Суворовым простился Антонио Гамба. Они постояли несколько мгновений, крепко держась за руки и глядя друг другу в глаза. Антонио пошел домой долиной Рейна. От Кура она поднимается, слегка извиваясь, почти по прямой линии в направлении к Чёртову мосту; по карте это 75 км. Армия Суворова прочертила на карте Швейцарии в своем походе линию длиной около 430 км, напоминающую видом зеркально отраженную букву «S».

Отдохнув в Куре, армия Суворова пошла в Фельдкирх, чтобы соединиться с остатками корпуса Римского-Корсакова.

Последний поход

Война закончилась. Павел I разорвал союз с неблагодарной Австрией и приказал русской армии готовиться к возвращению в Россию.

За спасение чести государства от посрамления и армии от постыдного плена Павел I возвел Суворова в высочайший военный чин – генералиссимуса. Суворов, получив рескрипт императора, будто бы сказал: «Велик чин, он меня придавит… Недолго мне жить».

Между тем, спохватясь, австрийцы, под влиянием Англии, стали искать примирения с Россией. Для этого им надлежало примириться прежде всего с Суворовым. Венские политики пустили в ход все доступные им средства. Австрийцы окружили всяческими заботами суворовские войска: русских солдат в Иланце одели, обули и кормили так, что лучшего и желать нельзя было. Австрийцы надеялись «смягчить» Суворова… Франц I пожаловал ему высший орден Австрийской империи – орден Марии Терезии Большого Креста[205]. Австрийский главнокомандующий эрцгерцог Карл, предательски покинувший Суворова в Швейцарии, теперь искал с ним свидания, надеясь договориться. Суворов не обращал внимания на заискивания: он ставил непременным условием своего возвращения на пост главнокомандующего соединенных сил «полную мочь», то есть свою полную независимость от гофкригсрата и австрийских генералов на театре войны. Он понимал, что требует невозможного, ибо хотел полного доверия к себе, а его не было; и сам он не верил Вене ни на грош. На отчаянное письмо императора Франца I с просьбой повременить с отходом войск и обещанием в случае возобновления войны поддерживать Суворова всей мощью императорской власти полководец с гневным презрением ответил генералу Эстергази, посланному Францем I:

– Передайте его величеству, что я старый солдат. Меня можно обмануть один раз, но я был бы глупцом, если бы позволил это сделать над собой вторично…

Суворов перевел свои войска в Аугсбург, а оттуда малыми переходами в Прагу. Так медленно суворовские солдаты никогда не ходили.

Павел I настойчиво звал Суворова в Петербург: мирный, тихий поход русской армии домой уже не требовал личного присутствия полководца. Суворов простился с войсками и отправился в Россию. В дороге он заболел и, с трудом добравшись до своего кобринского имения, слег в постель. Присланный Павлом I лейб-медик немного поправил здоровье Суворова, чтобы тот мог выехать в Петербург по зову императора. Да и сам Суворов туда стремился всей душой. Его положили в большую карету и очень бережно повезли в столицу.

В дороге Александр Васильевич узнал, что Павел I готовит ему триумфальную встречу. По церемониалу, утвержденному Павлом, в Нарве, куда будут посланы парадные придворные экипажи, Суворов должен был пересесть в золоченую карету. Генералы, встретив Суворова, будут провожать его от Нарвы до столицы. В Гатчине Суворова встретит генерал-адъютант с письмом от императора. Что будет в том письме, никто, кроме Павла, не знал. Говорили, что гвардия в день приезда Суворова выстроится шпалерами по его пути от заставы до Зимнего дворца, в котором для генералиссимуса отводятся покои. Войска при проезде Суворова, склонив знамена, при барабанном бое, окажут ему почести, равные императорским. Будут звонить все колокола, а вечером зажгут иллюминацию с вензелями Суворова. Павел I даже задумал поставить бронзовую статую полководца и уже заказал скульптору Козловскому монумент.

Кто-то из спутников Суворова не преминул передать ему петербургские сплетни, полученные с одним из столичных курьеров. Говорили, что будто бы при обсуждении церемониала петербургский генерал-губернатор граф Пален сказал Павлу I не без задней мысли, но с видом невинным:

– Не прикажете ли также, государь, чтобы при встречах с Суворовым на улицах все выходили из экипажей для приветствования его: дамы – поклоном, а кавалеры – преклоняя колено, как это делается для особы вашего величества?

Император вспыхнул, но сдержался и ответил:

– Приветствуя его, и я сам выйду из кареты…

Выслушав сплетню, Суворов покачал головой и решил задержаться в дороге, с тем чтобы въехать в столицу ночью. Силы его угасали.

Близко к полуночи Суворов в своей дорожной карете подъехал к Нарвской заставе. Сонный инвалид отодвинул рогатку. Паспорта у Суворова не спросили.

Когда карета уже катилась мимо Скотопригонного двора, ее обогнал конный фельдъегерь, спешивший во дворец с докладом. Город спал. В садах на Фонтанке щелкали соловьи.

Карета Суворова остановилась на Крюковом канале, у дома Хвостовых. Суворова, еле живого, внесли в дом. Утром в дом Хвостова явился генерал от Павла I и объявил Суворову, что по состоянию здоровья ему можно не являться к императору.

Улицу перед домом застлали соломой, чтобы больного не тревожил стук колес по булыжной мостовой.

Суворов угасал, окруженный заботами родных. «Суворочка», графиня Наталья Зубова, не отходила от постели отца.

Смерть приближалась. Наступило забытье, прерываемое проблесками сознания. В одно из светлых мгновений Суворов сказал:

– Я знаю, что умру, но не верю в это.

Во втором часу дня 6 мая 1800 года Суворов скончался.

Узнав о смерти полководца, к дому Хвостова со всех сторон потянулся народ. Толпа запрудила набережную Крюкова канала и не расходилась до ночи.

… Колесница с высоким балдахином над гробом Суворова медленно двигалась к Невскому проспекту, заполненному множеством людей. На углу Невского и Садовой стояла группа всадников. Павел I со свитой выехал из Михайловского замка; поклонившись гробу, он уехал.

Траурное шествие от Знаменской площади повернуло к Александро-Невскому монастырю, построенному Петром I около Невы, на месте, которое Петр назвал «Викторией» в память победы, одержанной тут в 1240 году над шведами Александром Невским. Перед низкой аркой монастыря колесница остановилась. Возникло сомнение, пройдет ли катафалк под аркой.

– Пройдет! Везде проходил! – сказал один из солдат.

Гроб опустили в могилу под грохот пушечного салюта. Число выстрелов показывало, что Павел I приказал отдать Суворову последние почести как фельдмаршалу, но не как генералиссимусу.

Над могилой Суворова положили глыбу белого итальянского, каррарского, мрамора.

Долго гадали, какую эпитафию написать на камне. Поэты состязались в сочинении пышных надгробных надписей и по-русски и по-латыни. Гаврила Романович Державин вспомнил, что Суворов завещал написать над своей могилой, и на мраморе выбили слова: Здесь лежит Суворов.

Примечания

1
Огниво – кусок камня или металла для высекания (выкресания) огня из кремня.

2
Трут – любой материал, воспламеняющийся от одной искры (кора, сухая трава и т. п.).

3
Серничек – серная спичка.

4
Ганнибал (247 или 246–183 гг. до н. э.) – один из знаменитых полководцев древности, государственный деятель Карфагена; нанес ряд сокрушительных поражений римским войскам во время 2-й Пунической войны (218–201 гг. до н. э.).

5
Рухлядь – здесь: обозы со всевозможным имуществом.

6
Падан – река в Италии, исток реки По.

7
Галлы – древние кельтские племена, населявшие территории современных Франции, Бельгии, Швейцарии, Северной Италии.

8
Тичино – река, протекающая в Швейцарии и Италии, левый приток реки По.

9
Приспешная изба – изба для дворовых людей.

10
Волок – (волоковое окошко) – небольшое окно, вырубленное в двух расположенных друг над другом бревнах, через которое выходил дым из избы.

11
Обротать – надеть оброть, узду без удил.

12
Бельведер – вышка, надстройка над домом.

13
Дрань (дранка) – здесь: мелкие дощечки, которыми покрыта крыша.

14
Балясины – невысокие фигурные столбики в виде колонн.

15
Вереи – столбы, на которые навешиваются ворота.

16
Прописать ижицу – сделать выговор, наказать розгами или ремнем (устар., шутл.).

17
Эполеты – наплечные знаки различия воинского звания на военной форме.

18
Аксельбант – наплечный нитяной плетеный шнур с металлическими наконечниками.

19
Сераль – внутренние покои султанского дворца, а также гарем – покои для наложниц.

20
Фортификация – область военно-инженерного искусства, наука о способах создания искусственных укрытий и препятствий для защиты войск.

21
Искаженное «перпетуум-мобиле» (лат. perpetuum mobile) – «вечный двигатель».

22
Вобан Себастьен Ле Претр де (1633–1707) – выдающийся военный инженер, маршал Франции, писатель.

23
Вальяжный – представительный, видный.

24
Рампар – заграждение типа баррикады.

25
Гласис– пологая земляная насыпь перед рвом крепости.

26
«Юности честное зерцало» – русский литературно-педагогический памятник для обучения и воспитания (1-е изд. – 1717 г.). Написан сподвижниками Петра I.

27
Шестопсалмие – в православии важная часть утрени, состоящая из шести псалмов.

28
Фридрих II (1712–1786) – король Пруссии с 1740 г.

29
Архалук – кавказский короткий кафтан с высоким стоячим воротником.

30
Мета – цель.

31
Полковые штапы – полковое начальство, члены штаба полка.

32
Экзерциция – строевое и тактическое обучение войск.

33
Голиаф – великан-фелистимлянин, убитый в единоборстве пастухом Давидом, ставшим потом царем (библ. миф.).

34
Евгений Савойский (1663–1736) – полководец Священной Римской империи германской нации, генералиссимус.

35
Бирон Эрнст Иоганн (1690–1772) – граф, герцог Курляндии и Семигалии, фаворит императрицы Анны Иоанновны.

36
Салоп – верхняя женская одежда, широкая, длинная накидка с прорезями для рук и небольшими рукавами.

37
Роброн – старинное женское платье с круглой, на обручах, юбкой и шлейфом.

38
Вятер – домашний садок для живой рыбы, покрытый редкой сетью.

39
Яхонт – старинное название рубина и сапфира.

40
Плисовые – из хлопчатобумажного бархата.

41
Подборы – каблуки.

42
Ятаган – клинковое колюще-режущее холодное оружие с кривым длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб.

43
Бердыш – холодное оружие в виде топора, насаженного на длинное древко.

44
Мушкет – вид старинного ручного огнестрельного оружия с фитильным замком.

45
Бирки – счетные палочки, на которых нарезками обозначался счет.

46
Квинт Курций Руф – древнеримский историк, написал этот труд в 10 книгах (сохранилось 8), вероятно, в середине I века н. э.

47
Вершок – старинная русская мера длины, равная 4,4 см.

48
Кунтуш – старинный кафтан с широкими откидными рукавами.

49
Рейткнёхт – нижний военный чин, обязанность которого состояла в уходе за офицерскими лошадьми.

50
Артикул– ружейные приемы.

51
Денник – просторное стойло в конюшне, где лошадь стоит без привязи.

52
Аспидный – черно-свинцового цвета.

53
Ферула – линейка, которой наказывали нерадивых учеников.

54
Брыжа – оборка в складках.

55
Буркалы– глаза.

56
Обставлен мебелью.

57
Чепрак – суконная, ковровая или меховая подстилка под конское седло.

58
Все даты в книге даны по старому стилю.

59
Швальня – портняжная.

60
Кондуктор – здесь: воспитатель.

61
Перспектива – проспект (устар.).

62
Ломберный стол – прямоугольный, обтянутый сукном стол для игры в карты.

63
Надо встать, уже пора. Тотчас я буду готов, в одно мгновение (фр.).

64
Светлицы – комнаты для неженатых солдат в казармах. Женатые солдаты жили в избах. По нормативам того времени на семью полагалась четверть избы.

65
Форейтор– кучер, сидящий на передней лошади при упряжке в три или две пары гуськом.

66
Гайдук – выездной лакей у вельможи.

67
Лайба – речное палубное судно.

68
Колет – короткая кавалерийская куртка.

69
Метаморфоз (метаморфоза) – превращение.

70
Герострат, житель г. Эфеса (Малая Азия), сжег в 356 г. до н. э. в своем городе храм Артемиды Эфесской, который считался одним из семи чудес света, для того чтобы обессмертить свое имя.

71
Фурьеры – младшие командиры-квартирьеры.

72
Носогрейка – короткая курительная трубка.

73
Посконный– из домотканого холста.

74
Каптёр (каптенармус) – заведующий ротным имуществом солдат.

75
Пахтать – сбивать масло из сливок или сметаны.

76
Шастать – отделять зерно от шелухи.

77
Верста – старая русская мера расстояния, равная 1,066 км.

78
Военная коллегия – высший центральный орган военного управления в России XVIII в. Учреждена Петром I в 1719 г.; преобразована в военное министерство в 1802 г.

79
Палаш– рубяще-колющее холодное оружие с прямым и длинным клинком.

80
Кордегардия – помещение для содержания военнослужащих под арестом.

81
Жжёнка (или крамбамбули) – глинтвейн, который состоял из шампанского, рома, белого вина и фруктов. Непременный атрибут гусарского пира.

82
Дед декабриста С. Г. Волконского (1788–1865).

83
Сторожи – так назывались сторожевые монастыри-крепости, охранявшие Москву, – Ивановский монастырь (XV в.) в Москве, Свято-Троицкая Сергиева лавра (XIV в.) в Сергиевом Посаде, Саввино-Сторожевский монастырь (XIV в.) в Звенигороде.

84
Чеботарить – сапожничать.

85
Священная Римская империя германской нации – государственное образование, существовавшее с 962 по 1806 г., объединявшее многие территории Европы.

86
Бюргерский уклад (от нем. Burger – «гражданин») – условное название традиционной консервативной культуры, опирающейся на вкусы мелких торговцев, мещан.

87
Бранденбург – маркграфство, основанное в XII в., преобразованное в середине XVIII в. в королевство Пруссия со столицей Потсдам.

88
На языке западных славян слово Berlin означало «пустое место».

89
Курфюрст – князь-избиратель, имевший право участвовать в избрании императора Священной Римской империи германской нации.

90
Талер – крупная серебряная монета, играла важную роль в денежном обращении Европы в XVI–XIX вв.

91
Петр Федорович (урожд. Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский; 1728–1762) – российский император Петр III с 1761 г.

92
Екатерина (урожд. Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская; 1729–1796) – будущая российская императрица Екатерина II Великая (с 1762 г.).

93
Кёнигсберг– ныне г. Калининград (Россия).

94
Развод – ежедневный смотр дворцовых караульных частей; здесь: сама караульная часть при дворце прусских королей в Потсдаме.

95
Драгуны – вид кавалерии в европейских и русской армиях в XVII–XX вв., предназначенной для действий в конном и пешем строю.

96
Гренадеры – отборные пехотные или кавалерийские части во многих армиях XVII–XX вв.

97
Рандеву – свидание.

98
Мыза – хутор, отдельная усадьба.

99
Куриш-Гаф – так назывался прибрежный залив в Восточной Пруссии. Он отделен от Балтийского моря длинной песчаной косой (с 1946 г. – Куршский залив, Россия-Литва).

100
Кирха – лютеранская церковь.

101
Диспозиция – план расположения войск.

102
Ретраншемент – фортификационная постройка для усиления внутренней обороны позиции.

103
Магистрат– совокупность городских учреждений.

104
Ораниенбаум – город на южном побережье Финского залива Балтийского моря, в 40 км от Санкт-Петербурга. С 1948 г. – г. Ломоносов.

105
Шорная – мастерская по изготовлению и ремонту конской ременной упряжи.

106
Ветры – ранцы.

107
Брегет – карманные часы с боем, изготовлявшиеся в мастерской французского мастера А. Л. Бреге (1747–1823).

108
Флигельман – фланговый солдат.

109
Румянцев-Задунайский Петр Александрович (1725–1796) – граф, генерал-фельдмаршал, командовал кавалерией в Семилетней войне и был главнокомандующим во второй русско-турецкой войне.

110
Никола вешний – один из почитаемых на Руси праздников в честь Николая Чудотворца. Отмечался 9 мая.

111
Оттоманы – турки.

112
Шанец – временное полевое укрепление, окоп.

113
Милорадович Андрей Михайлович – отец Михаила Андреевича Милорадовича, сподвижника Суворова в Италии и Швейцарии, впоследствии героя Отечественной войны 1812 г.

114
Янычары– турецкая регулярная пехота, созданная в XVI в. первоначально из мальчиков христианского населения Османской империи. Ликвидирована в 1826 г. султаном Махмудом II.

115
Посажёная мать – Если у жениха или невесты не было матери, то приглашали посажёную мать – замужнюю женщину, уважаемую и авторитетную, из родственников или друзей. Она благословляла нареченных перед отправлением в церковь.

116
Десятина – старая русская мера площади, равная современному гектару.

117
Смород– урод; басок – красив.

118
Пестрядинный – из грубой льняной или хлопчатобумажной ткани из разноцветных ниток, обычно домотканых.

119
Пыжик– теленок северного оленя в возрасте до одного месяца.

120
Челлини Бенвенуто(1500–1571) – выдающийся итальянский скульптор, ювелир, живописец, музыкант эпохи Ренессанса.

121
Дефиле– узкий проход между препятствиями (лес, болота и т. д.).

122
Поддужный – находящийся под дугой, прикрепленный к дуге.

123
Спаги – конница султана.

124
Сажень – старая русская мера длины, равная 2,13 м.

125
Станислав Август Понятовский (1732–1798) – последний польский король (1764–1795).

126
Иосиф II (1741–1790) – император Священной Римской империи германской нации с 1765 г., австрийский император.

127
Ретирада – здесь: отступление.

128
Улан – военнослужащий из частей легкой кавалерии, вооруженный пикой, саблей и пистолетом.

129
Голенищев-Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813) – первый полный кавалер ордена Святого Георгия. Впоследствии генерал-фельдмаршал. Участвовал во многих сражениях русско-турецких войн. В 1774 г. в Крыму, под Алуштой, был ранен в голову пулей, пробившей левый висок и вышедшей у правого глаза, который «искосило». В 1788 г. в сражении при Очакове был ранен в голову второй раз, и снова в левый висок, но зрение сохранилось. Главнокомандующий русскими войсками в Отечественной войне 1812 года.

130
Протекторат – форма межгосударственных отношений, при которой одна страна признаёт над собой верховный суверенитет другой, прежде всего в международных отношениях.

131
Ильин день– традиционный народный праздник, приуроченный к церковному дню памяти пророка Илии. Отмечался 20 июля.

132
Эстакада – деревянный причал, построенный на глубине и соединенный с берегом мостом.

133
Имеется в виду церковный праздник Покров Пресвятой Богородицы. Отмечался 1 октября.

134
Ложемент – старинное название стрелкового или орудийного окопа.

135
Паки – еще раз, снова.

136
Вагенбург – военный обоз, поставленный каре (четырехугольником) и образующий защиту.

137
Шебека – трехмачтовое (обычно корсарское) парусное судно с вооружением от 12 до 40 пушек.

138
Каркас– артиллерийский зажигательный снаряд.

139
Великий визирь – первый министр Турции в то время.

140
Плутонги – построения войск небольшими отделениями для стрельбы залпами.

141
Пуд – старая русская мера массы (веса), равная 40 фунтов или 16,38 кг.

142
Шанцевый инструмент – ручной инструмент, предназначенный для выполнения инженерных работ в воинских подразделениях.

143
Маркитанты – торговцы съестным, напитками и разной мелочью, сопровождающие армию в походе.

144
Апроши – осадные рвы и насыпи; род укрытия для постепенного подступа к крепости.

145
Ледащий – хилый, плохой, негодный.

146
Ильмень – мелкое озеро с берегами, заросшими тростником и камышом, представляющее собой остатки рукава или старого русла реки.

147
Мамалыга – каша из кукурузной муки.

148
Целковый – серебряная монета достоинством в один рубль.

149
Волчьи ямы – ряды круглых ям впереди укреплений для затруднения приступа.

150
Фашина – связка хвороста, камыша, перевязанная прутьями.

151
Сераскер – главнокомандующий войсками в султанской Турции.

152
То есть 25,5 м.

153
Палисад (или частокол) – препятствие или стена из ряда столбов высотой в несколько метров.

154
Фальконет – артиллерийское орудие калибра 45-100 мм в русской армии и флоте XVI–XVIII вв.

155
Исходящие углы – то есть выступающие.

156
Бунчук – конский хвост на украшенном древке; знак сана и власти турецких пашей.

157
Лука – гребень седла, который должен быть высок настолько, чтобы не касался холки лошади под всадником.

158
Слега – жердь, бревно, брус.

159
Эскалада – штурм.

160
Бушприт – передняя наклонная мачта на носу корабля, выходящая за водорез.

161
Нагель – большой деревянный болт или гвоздь, употребляемый в судостроении.

162
Шхеры – архипелаг, состоящий из мелких скалистых островов, разделенных узкими проливами.

163
Сплеснивать тросы – сплетать концы веревок без узла.

164
Сойма – небольшое парусно-гребное судно.

165
Рангоут – совокупность надпалубных частей судового оборудования.

166
Фалрепные – матросы, стоящие у трапа; фалреп – веревочный, обшитый сукном поручень трапа.

167
Дек – палуба.

168
Корабельный прапорщик; то же, что мичман. Это звание было на русском флоте в XVIII в.

169
Линёк – короткий обрывок толстой веревки с узлами на концах.

170
Бом – кливер – фал – бегучий такелаж, снасть для управления парусами.

171
Шкот – снасть, которой растягиваются нижние концы паруса.

172
Кнехт – парная тумба на палубе судна, служащая для крепления тросов.

173
Шканцы – часть верхней палубы от кормы до фок-мачты – передней мачты на судне.

174
Фордун – снасть стоячего такелажа, являющегося креплением стены.

175
Грот – бом – брамсель – самый верхний прямой парус на грот-мачте.

176
Фор – стеньга – второе колено передней мачты, надставка ее в вышину.

177
Фальшборт – продолжение наружной обшивки борта судна выше верхней палубы.

178
Ванты – снасти (тросы, канаты) и толстые смоляные веревки, которые держат мачты на корабле.

179
«Ура!» (англ.).

180
То есть карьеру.

181
Директория (1795–1799) – коллегиальный орган исполнительной власти во Франции.

182
Яшма – горная порода, содержащая значительное количество кварца с включением различных минералов.

183
Рейткнехт – солдат, смотритель лошадей.

184
Карманьольцы – французы.

185
Валленштейн Альбрехт Венцель Евсевий (1583–1634) – выдающийся полководец, главнокомандующий войсками Священной Римской империи германской нации в Тридцатилетней войне (1618–1648).

186
Роялисты – сторонники монархической формы государственной власти.

187
Кампоформийский мир завершил победоносную для Французской республики войну против Австрии, которая уступила Франции часть своих территорий в Северной Италии и на левом берегу Рейна.

188
А. В. Суворов получил мальтийский орден – рыцарский военный крест и внешний знак ордена – черный плащ с белым крестом.

189
Франц I (1768–1835) – император Австрии с 1792 г., последний император Священной Римской империи германской нации (1792–1860).

190
Петиметр – щеголь.

191
Резонёр – любитель вести длинные рассуждения назидательного характера.

192
В XVIII в. немецкая миля составляла 7 верст.

193
Как дела? (нем.).

194
Сарти Джузеппе (1729–1802) – известный итальянский композитор, создавший более 40 опер, а также мессы, псалмы и, в частности, духовный гимн «Te deum laudamus» – «Тебя, Бога, хвалим!».

195
Ради бога, воды! Я умираю! (нем.).

196
Xарон – старец, переправлявший на челноке через реку Стикс тени умерших в подземное царство (гр. миф.).

197
Пионер – здесь: сапёр.

198
Теперь коммуна Урзерен.

199
Теперь р. Рёйс.

200
Урнерская дыра – Urner Loch (нем.), низкий подземный проход в 80 шагов длиной.

201
Теперь коммуна Муотаталь. Расстояние от Альтдорфа до Муотаталя на карте – всего 18 км.

202
Дресва – крупный песок, гравий.

203
На подробных картах Швейцарии путь, пройденный армией Суворова через Росшток, до нашего времени обозначается словами: «Путь Суворова в 1799 году».

204
Теперь хребет Паникс.

205
Орден Марии Терезии – военный орден, учрежденный австрийской эрцгерцогиней Марией Терезией (1717–1780) в 1757 г. Главным знаком ордена является крест.