Александр Суворов. Сергей Григорьев

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава восьмая

Измена

Армия выступила в поход с некомплектными полками. Медлить с пополнением было смерти подобно. Суворов отправился в Смоленск и там сразу с головой окунулся в дело формирования третьих батальонов, не думая более ни о чем.

На это ушло все лето. Суворов скакал между Ригой и Смоленском, между Смоленском и Новгородом. Пополнения приходили пестрые, частью из плохо обученных солдат, частью из рекрутов. Офицерами назначали недорослей из гвардии. Большинство из них ничего не смыслило в военной службе. Они не только не могли учить солдат, но и сами не умели стрелять, многие даже боялись взять в руки ружье, а от холостого выстрела из пушки приходили в трепет. Суворов требовал присылки старых солдат, чтобы их поставить в батальон учителями. Военная коллегия отказала, ссылаясь на то, что старые солдаты нужнее в действующей армии. К отзыву этому член Военной коллегии генерал Василий Иванович Суворов присоединил в письме к сыну свой совет: «Сделай из них хоть видимость войска. А там понюхают пороха – неволей станут солдаты». Но немало забот требовалось и на то, чтобы придать запасным батальонам хоть видимость войска. Для этого надлежало по крайней мере обуть солдат в сапоги и одеть в мундиры, а сапог и солдатского сукна не хватало и для действующей армии.

С театра войны шли дурные вести. Русские войска под командованием Апраксина двигались медленно, к выгоде прусского короля, который, обороняясь, наносил короткие удары каждой из союзных армий в отдельности.

Русская армия вступила в пределы Прусского королевства. Фермор взял Мемель, оставил там гарнизон и присоединился к главным силам русской армии. Первая большая битва с пруссаками произошла на Грос-Егерсдорфском поле, куда вывел свою армию Апраксин, встревоженный налетом гусарского разъезда пруссаков. Поле было обширно. Армия русская выстроилась словно на большой парад. Сам Апраксин выехал перед войсками почти с той же пышностью, с какой покидал Ригу. Впрочем, на этот раз он был не в карете, а на боевом коне; за ним вели еще несколько запасных коней в расписных попонах, ибо предполагалось, что под фельдмаршалом может быть в сражении убит не один, а два или три коня.

Позиция, выбранная по совету Фермора при Грос-Егерсдорфе, была удобна для боя.

Казаки выскочили вперед и завязали с пруссаками перестрелку. Те отвечали из леса редкими выстрелами. День склонялся к вечеру. Неприятель не показывался. Наконец Апраксин убедился, что противник не хочет принять бой, и приказал армии отступить в лагерь.

– Мы кое-чего достигли, Василий Васильевич, враг нас боится, – сказал Апраксин Фермору.

– Да, – согласился тот, – но и они тоже кое-чего добились: они нас сосчитали точно до одного. А знаем ли мы, кто перед нами и сколько их? И где они очутятся утром?

В сумерках русские войска уже находились в палатках. Из-за леса грохнула пушка и послышались барабаны: в прусском лагере били зорю. Очевидно, король расположился на ночь, находя, что место для него удобно.

К концу дня неожиданно отдали приказ: вывести солдат на фронт, снабдить провиантом на три дня, полками ночевать в ружье.

Намерение фельдмаршала знали и понимали немногие. Наутро оказалось, что он решил обойти пруссаков, укрытых за лесом, и принудить их к бою. Движение началось по узкой дороге и частью прямо лесом. Предполагали, что немцы остаются в своем вчерашнем положении, но, к удивлению, выйдя в поле, убедились, что пруссаки, покинув лагерь, заняли те самые удобные позиции, на которых русская армия стояла вчера. Немцы провели Апраксина. Завязался бой и продолжался до вечера. Русский фельдмаршал не мог ввести в сражение и половину своих сил. Победа склонялась на сторону пруссаков. Потери русской стороны возрастали от меткого огня прусской пехоты и атак кавалерии. Бой решили два русских пехотных полка. Они шли по задуманному Апраксиным плану – в обход леса. Фермор вернул их и повел прямо густым лесом к полю битвы. Выйдя из леса, полки построились и без выстрелов ударили в штыки. Внезапная атака с фланга смешала ряды пруссаков. Первая их линия поспешно отступила. За дымом и пылью во второй линии пруссаки своих приняли за русских и открыли огонь. Все смешалось. Пруссаки отступали, бросая пушки и зарядные ящики.

Апраксину советовали продолжать преследование врага, что было возможно, введя в бой свежие войска. Фельдмаршал приказал остановиться. Прусский главнокомандующий Левальд отошел с остатками своего разбитого корпуса к Велаве, в укрепленный лагерь.

После победы при Грос-Егерсдорфе русской армии открылась дорога к главному и богатейшему городу Восточной Пруссии – Кёнигсбергу. Идти туда настаивал на военном совете Фермор, но Апраксин на это не решился.

В Петербург поскакал курьер с донесением о победе. Похоронив убитых, русская армия через несколько дней услыхала утром, что бьют генерал-марш. И солдаты, и офицерская молодежь обрадовались: они рвались вперед. Но, пройдя не более пяти верст, Апраксин приказал остановиться. Такими черепашьими переходами русская армия достигла реки Лань, за которой открылся прусский лагерь при Велаве. И лагерь и город пруссаки успели защитить редутами и батареями.

Прошло несколько дней в поисках переправ. 29 августа Апраксин внезапно отдал приказ отступать. Известие это всех поразило. Солдаты и офицерская молодежь открыто роптали. Говорили об измене генералов. Началось отступление. Оно велось с поспешностью, всех изумлявшей. Дисциплина в армии пошатнулась. Войска расстроились. Артиллерия и конница не умещались на дорогах, топтали и уничтожали посевы. Армию останавливали лишь для служения по разным поводам торжественных молебнов, после чего производили пальбу из пушек и ружей, не жалея пороха.

Наступила осенняя распутица, а затем первые холода. Армия остановилась на зимние квартиры в Курляндии. Из Петербурга прискакал курьер с повелением Апраксину сдать команду генерал-аншефу Фермору и самому со всем поспешением ехать в Петербург, чтобы лично дать объяснения своим поступкам.

От курьера разгласилась в армии причина столь разительной перемены в судьбе надменного фельдмаршала, и поспешное отступление русской армии из Прусского королевства сделалось понятным. После сражения при Грос-Егерсдорфе Апраксин получил тайное известие о том, что Елизавета Петровна опасно заболела. Полагали, что она не выживет. После нее русским царем должен был стать Петр Федорович. Наследник русского трона и его жена Екатерина были против войны с Пруссией. Поэтому-то Апраксин и поспешил загладить грос-егерсдорфскую победу отступлением.

Петербургские политики ошиблись: Елизавета Петровна выздоровела.

От Апраксина в армии все отшатнулись. Фельдмаршал сдал командование Фермору. Провожаемый молчаливой кучкой штабных офицеров, Апраксин сел в простую ямскую кибитку, запряженную тройкой почтовых, – его венская золоченая карета не могла бы выдержать далекого и скверного пути.

Прощаясь со своим штабом, Апраксин невнятно лепетал:

– Простите, судари, простите!

В кибитку с фельдмаршалом сел его адъютант Сергей Юсупов. На второй тройке вслед Апраксину по ехали его медик-итальянец и денщик.

Ехал Апраксин, почти скрываясь, а навстречу ему из столицы катилась волна новых тревожных слухов. От этих слухов он занемог, понимая, что едет навстречу гибели.

В Нарву фельдмаршал прибыл больным. Здесь Апраксину объявили повеление не допускать его до Петербурга и, арестовав, судить в Нарве. Следственная комиссия из столицы находилась тут же. Но она не могла приступить к следствию: Апраксин впал в беспамятство. Суд не успел вынести приговора: через несколько дней Апраксин умер.

Перелом

Война продолжалась. Фермор, выждав, когда замерзнет Куриш-Гаф[99], по льду перешел залив и подступил к столице Восточной Пруссии – Кёнигсбергу. Гарнизон крепости мог сопротивляться. Но кёнигсбергское купечество, предвидя близкий конец царствования Елизаветы Петровны, а с тем и конец войны, согласилось с прусскими помещиками, и кёнигсбергское правительство изъявило полную покорность русскому командованию, боясь в противном случае разгрома столицы. Русские войска торжественно вступили в Кёнигсберг. Во всех немецких кирхах[100] звонили колокола, на башнях города играли оркестры трубачей. Главнокомандующий занял королевский замок. Население присягнуло Елизавете Петровне. В Кёнигсберг назначили русского генерал-губернатора, однако немца по национальности, барона Корфа. Восточная Пруссия была присоединена к России.

Фридрих II ничего не предпринимал для освобождения Кёнигсберга. Прусского короля более заботила судьба Бранденбурга, и особенно Берлина, где находились военные промышленные заведения, пороховые заводы, фабрика солдатского сукна и большие склады амуниции. Сюда союзники могли направить решительные, сосредоточенные удары.

Фермор вынес ставку русской армии из стен Кёнигсберга, чтобы скрыть от пруссаков свои намерения, – Кёнигсберг наполняли шпионы. Сам барон Корф – из окружения великого князя Петра Федоровича – взял на себя обязанности «почтальона». Он пересылал с доверенными лицами письма в обоих направлениях: из Петербурга – прусскому королю и от Фридриха II – великому князю. Большой охотник весело пожить, к тому же человек богатый, Корф пленился женой одного из прусских магнатов, графиней Кайзерлинг, и стал игрушкой в ее руках. Корф задавал балы, устраивал маскарады, спектакли, гулянья. Помещики с семьями съезжались со всей Пруссии веселиться. Около пышного двора русского генерал-губернатора кишели шпионы. Графиня Кайзерлинг искусно выпытывала у Корфа военные секреты.

Если к этому прибавить, что вся переписка между Военной коллегией в Петербурге и штабом главнокомандующего Фермора шла через канцелярию барона Корфа, то неудивительно, что не только общие замыслы русских, но и все подробности о русской армии делались достоянием штаба прусского короля.

Фридрих II имел достаточно оснований не считать Россию главным своим противником. И вдруг, находясь при армии в Богемии и намереваясь идти на Прагу, он получил известие, что русские у крепости Кюстрин готовятся перейти главными силами через реку Одер, чтобы вторгнуться в Бранденбург. С 14 отборными батальонами пехоты и 33 эскадронами конницы Фридрих бросился на выручку крепости.

За 14 дней армия Фридриха сделала невероятно быстрый марш, пройдя почти 350 верст, но во Франкфурте-на-Одере король услышал пушечные выстрелы: русская артиллерия громила Кюстрин. При каждом выстреле Фридрих нюхал табак и отчаянно бранился. Кто бы мог подумать, что русские задумают переправу, зная о мощных пушках этой крепости! В несокрушимости Кюстрина никто не сомневался: со всей округи в крепость съехались со своими ценностями богатые люди.

Фридрих II узнал, что Кюстрин, зажженный снарядами, пылает и покинут жителями и гарнизоном. Тогда король предпринял шаг отчаяния. Присоединив к своим войскам отряд фельдмаршала Дана, король ниже Кюстрина поставил мосты через Одер, перешел реку, думая застать русских на переправе и ударом в спину опрокинуть в Одер.

Фермор угадал намерения Фридриха, отошел от города и занял боевой порядок при Цорндорфе. Русские построились в «ордер баталии» – четырехугольником, с обозами и конницами внутри. Фридрих считал такое построение самым неудобным для обороны и выгодным для нападающей стороны и радовался, предвкушая легкую победу. Прусская артиллерия начала бить в середину четырехугольника, что вызвало в строе русских войск смятение и беспорядок; обозные кони бесились, нарушая построение пехоты, переброска бойцов с одного места на другое сделалась затруднительной.

Приказав уничтожить мосты и гати, чтобы отрезать русским обозам отступление, Фридрих послал свою пехоту в атаку на правый фланг русских: он знал, что тут находились молодые солдаты, еще не бывшие в боях. Правое крыло русских подалось под натиском пруссаков. В это время Фермор приказал открыть дорогу коннице из середины каре, и русская кавалерия напала на прусских гренадер. Тогда полки, бывшие на левом русском крыле, обрушились на пруссаков.

Завязался ближний бой. Порох кончился у обеих сторон. Бились штыками, саблями и шпагами. Фридрих до начала боя приказал не щадить русских. «Их надо не побеждать, а уничтожать, иначе они снова и снова возвращаются», – сказал он. Но это-то как раз оказалось не по силам пруссакам. Бой разбился на множество отдельных боев и даже поединков. Обе стороны очутились в равных условиях. Русские кучками и в одиночку отчаянно бились с врагом.

Наступила ночь. Обе армии остались под ружьем на поле битвы. Утром Фридрих отошел к Кюстрину.

Цорндорфская битва решила судьбу всей кампании. Фридрих выигрывал время, чтобы вновь собраться с силами. Русские его не преследовали.

В армии роптали, обвиняли Фермора в бездарности. Австрийцы жаловались на него в Петербург.

Военная коллегия назначила главнокомандующим Салтыкова. Фермора у него оставили начальником штаба. Все удивлялись назначению Салтыкова. Он командовал до этого на Украине полками ландмилиций, то есть ополчением. Новый главнокомандующий ничем не был знаменит, но Фермор знал его, и Салтыков знал Фермора.

Путь Салтыкова из Петербурга в армию лежал через Мемель, где пребывал в должности русского коменданта премьер-майор Александр Суворов.

Прибыв в Мемель, новый главнокомандующий смотрел утром вахтпарад гарнизона, а затем внимательно обследовал его хозяйство. Перед отъездом Салтыков приказал построить гарнизон во взводные колонны и подозвал к себе офицеров.

– Я вижу, – заговорил он, обращаясь к Суворову, – что вы не чураетесь новизны. В атаку солдаты ходят браво. Примера сквозной атаки я доселе еще не видывал… Что же тут сидите?

– Хочу в чисто поле, да лестница крута…

– Вот что, сдавайте сегодня же должность кому посмышлёней. Едемте со мной в Кёнигсберг!

Суворов просиял.

– Барабаны! – крикнул он звучно. – К кашам!..

Заиграли горнисты, зарокотали барабаны. Салтыков подошел к группе офицеров и сказал:

– Господа! Огорчу вас несколько: я забираю у вас командира…

Лица у офицеров прояснились. Один из них не мог сдержать легкое восклицание радости.

Салтыков угадал: офицеры не любили взыскательного командира.

– А теперь спросим солдат, – сказал Салтыков. – Солдаты! Довольны вы вашим комендантом? – крикнул он, подходя к фронту.

По рядам пробежал ропот.

– Ага! – Салтыков повернулся к Суворову. – Слышите, как они вас хвалят? Видно, вы им в шашки не давал играть. Хороший у вас командир, братцы, – продолжал Салтыков, – бережет вас, но я у вас его беру себе. Он в армии будет нужнее…

Глухой ропот, который можно было принять за выражение недовольства Суворовым, сменился общим криком солдат. В его смысле нельзя было сомневаться: солдаты не хотели расставаться со своим командиром.

В наступившей тишине Салтыков сказал:

– Ну уж нет, братцы. От слова не отступлюсь. Вините тех лодырей, что ворчать вздумали. А теперь покормите меня обедом у артельного котла.

– Ура! – крикнул Суворов.

– Ура! Ура! – отозвалось в рядах.

Суворов ликовал: в его жизни совершился серьезный перелом.

Победа

Корф приготовил Салтыкову пышную встречу. Главнокомандующий отклонил все торжества, отказался от большого, пышного парадного обеда и бала в замке. В три дня, в сопровождении Суворова и своего адъютанта, Салтыков обошел Кёнигсберг и всему дивился:

– Ай-ай! Такой город – и ни одной церкви!

– Вот же кирха, – указывал Суворов.

– Да что это за церковь? Наверху петух вместо креста! А богато живут!..

Никем не замеченный, Салтыков покинул Кёнигсберг и направился к армии.

Место сбора всех русских сил назначалось в Познани. Здесь Салтыков произвел смотр, и в тот же день пробили генерал-марш. Армия в составе 60 тысяч человек направилась к Бранденбургу. На соединение с русскими шел Лаудон с 20-тысячным австрийским корпусом, в котором преобладала конница.

Фридрих II послал молодого генерала, своего любимца Веделя, помешать соединению русских с австрийцами. Пылкий и решительный Ведель не задумываясь бросился со своими небольшими силами на русскую армию при Пальците, разбился о массу русских войск и отступил в беспорядке, оставив в руках победителей знамена, штандарты, пушки, пленных. Соединение русских и австрийцев произошло после этого беспрепятственно.

Заняв Франкфурт-на-Одере, армия Салтыкова готовилась к переправе. Можно было ожидать, что король сам явится с войском, чтобы остановить угрожающее Берлину движение русских.

Суворов и Фермор встретились во Франкфурте.

– Я возьму его к себе дежурным майором, если только он согласен, – сказал в присутствии Салтыкова Фермор.

Суворов молча поклонился.

Ожидание, что сам Фридрих II явится во главе сильной армии, чтобы помериться силами с русской армией, оправдалось. Разведка определила силы, с которыми идет король, в 50–60 тысяч.

Фермор и Суворов объехали на конях окрестности Франкфурта и предложили главнокомандующему Салтыкову встретить Фридриха на высоком берегу Одера, у деревни Куннерсдорф.

По диспозиции[101] русские войска располагались в две линии в таком порядке: на правом фланге высоты над обрывом занимал испытанный в боях корпус Фермора; ниже, посредине, предполагали поставить обстрелянные полки Румянцева, а на левом фланге, под обрывом глубокого оврага, – новый корпус Голицына, образованный из тех самых батальонов, которые формировал и обучал по-своему в Курляндии Суворов, чтобы придать им хотя бы «видимость» солдат. Здесь, над гребнем буерака, Фермор показал место ретраншемента[102]: рва и вала для батареи из восьмидесяти орудий и окопов для пехоты.

Начерченное на бумаге расположение русской армии, усиленной австрийской конницей под командой Лаудона, очень походило на большую косую букву «Т». В старинной русской азбуке букву «Т» называли словом «твердо».

– Мы стоим твердо, – сказал Суворов. – Пусть король попробует атаковать нашу позицию.

Буква «твердо» на чертеже пересекала своей вертикальной чертой селение Куннерсдорф. Плечи буквы лежали на прибрежных высотах. Стрела острием вправо указывала течение реки. Слева от «Т» простиралась большая топь с болотистой речонкой посредине, сбегающей к Одеру.

Через топь шла гатью дорога с переброшенным через нее мостом. Справа от буквы «Т» находились труднопроходимые, пересеченные места, высоты и лесистые холмы перемежались долами. Нижним своим концом буква «Т» опиралась на гребень обрывистого оврага, укрепленный 80-пушечной батареей. Противоположный покатый берег оврага исчезал в густом лесу.

К ночи на 1 августа русская армия стала в боевом порядке по намеченной диспозиции.

Суворова волновали неизъяснимые чувства. До сих пор он читал описания или слушал рассказы о сражениях, некогда бывших, теперь он воображал себе битву предстоящую, и то, что совершалось на его глазах, мало походило на все описания. Ни на одной картине прошлых боев армии не стояли так, как русская армия стояла тут, но выбранное им с Фермером место предписывало ставить войска так, а не иначе.

Наступила ночь. Загорелись костры. Русская армия стояла открытым биваком, не маскируя своего расположения. С вершины холма Шпицбергена, увенчанной короной звездообразного редута, где посредине поставили шатер Салтыкову, ясно вырисовывалась линиями огней косая буква «твердо». Здесь стояли новые, так называемые шуваловские, гаубицы.

Ночь прошла спокойно.

На рассвете казаки донесли, что прусская армия, совершив обход по левому берегу Одера, переправилась на правый берег, не выше Куннерсдорфа, как ждал Фермор, а значительно ниже Франкфурта – у Кюстрина, и без отдыха двинулась усиленным маршем вверх по реке. Фридрих II шел, по обыкновению, без обозов. Пруссакам пришлось идти то в гору, то под гору, обходя по пути озера.

– Так он потеряет половину людей в пути, – сказал Салтыков. – Задумается.

– Он будет атаковать нас с чем пришел, – ответил Суворов.

День настал безветренный и жаркий. Солдаты короля шли в облаке пыли, изнемогая от жары и жажды, и только к полудню достигли окрестностей Куннерсдорфа.

Фридрих II с вершины холма увидел открытый бивак русской армии и не мог скрыть ярости и гнева.

– Это как шахматная доска, – сказал он любимцу своему, Веделю.

– Но фигуры стоят неправильно. Я вижу в их по строении новизну. Это совсем не то, что при Цорндорфе.

Фридрих убедился, что первоначальный план его, простой и ясный, невыполним. Он предполагал атаковать русскую армию с трех сторон разом, чтобы прижать ее к реке и уничтожить. Но по самой численности своей соединенные силы русских и австрийцев (их вместе было более 80 тысяч) занимали настолько обширную площадь, что для охвата и трехсторонней атаки не могло быть достаточно 40 тысяч солдат, которыми располагал бы король, если бы дождался отставших.

Оставалось найти в позиции русской армии слабое место, чтобы, ударив по нему, проникнуть на пространство, занятое русскими.

Боевой порядок русских показывал, что они согласны принять сражение. Фридрих II пришел, чтобы дать битву. Ретироваться без боя – значило подвергать прусскую армию, утомленную длинным маршем в знойный день, опасности разгрома, потому что русская и австрийская конницы превосходили прусскую числом.

Решение требовалось быстрое. Фридрих заметил, что левый фланг русских прикрыт со стороны оврага батареей; но этот овраг позволял пруссакам накопить силы для атаки.

Тяжелые пушки пруссаков, взятые Фридрихом из Кюстрина, начали бить по ретраншементу над гребнем оврага, на левом фланге русского расположения. Намерение короля стало ясно. Под прикрытием артиллерийского огня прусские гренадеры вышли из леса и двинулись через пологий скат оврага в атаку.

Прусские гренадеры под картечным огнем русской батареи перебегали овраг. Многие из них пали мертвыми. Но за первым рядом последовал второй и третий. Из леса выбегали всё новые солдаты, и в полчаса под защитой крутого яра, где их не могла достичь картечь, накопилась большая сила. Фридрих, находясь в лесу за оврагом с конницей, послал гренадерам приказ идти в атаку. Яростно кинулись пруссаки вверх по крутому склону. Их встретили в упор картечью, а потом из окопов – ружейным огнем. Но пруссаки овладели ретраншементом и отбросили в поле два голицынских полка.

Голицын находился в первых линиях и с хладнокровием, которого от него не ожидали, отдавал приказания, развертывая первую линию своих полков вправо, вторую – влево.

В этот решающий момент к нему подскакал Суворов. Именем главнокомандующего он приказал увозить полковую артиллерию и ставить ее по холмам.

Буква «твердо» опрокидывалась. Там, где был раньше ее слабый нижний конец, вырастали могучие плечи.

Пруссаки теснили голицынские полки. Вскоре корпус Голицына был оттеснен почти до деревни Куннерсдорф, и у короля появилась возможность вывести на поле битвы всю свою наличную пехоту и часть конницы. Но высоты над рекой и Шпицберген оставались в руках русских. Румянцевский корпус только вступил в бой. Корпус Фермора еще не двинулся.

Фридрих II тем не менее считал битву решенной. Прижатой к реке русской армии оставалось, по мнению короля, отступать через болото, где единственный мост уничтожили сами русские. Тесный понтонный мост, наведенный ими на левом берегу Одера, не мог серьезно помочь переправе. Отступление в сторону Франкфурта тоже представлялось невозможным. Это значило подвергнуть армию губительному удару во фланг.

День клонился к вечеру. Фридрих появился на поле битвы в сопровождении своих генералов. Среди дня в штаб короля явился курьер от Фердинанда, герцога Брауншвейгского, с известием о том, что им разбиты французы при Миндене.

– Оставайтесь здесь, чтобы отвезти герцогу в ответный комплимент известие о нашей нынешней победе, – сказал король посланцу герцога.

В нетерпеливом ожидании, что вскоре с русской стороны явится трубач с парламентером для переговоров о сдаче, Фридрих поторопился отослать герцогу Брауншвейгскому его курьера с известием о полном разгроме русской армии.

Трубач не явился. Бой затихал. И понятно почему. Первыми король ввел в битву гренадер, которые раньше пришли к месту боя, сделав пятнадцатичасовой марш. То были самые выносливые люди. Они овладели левофланговым русским укреплением. Но лучшая часть их пала, исколотая штыками молодых суворовских учеников. К Фридриху подходили отставшие, менее стойкие части пехоты. Он их немедля, без передышки, посылал в атаку. Конница у Фридриха обычно следовала за первой атакой пехоты. Сегодня пришлось изменить этому тактическому приему: большую часть кавалерии, из-за усталости коней неспособную к бою, король послал вправо и влево в охват русского расположения, думая этим убедить русских, что им нет отступления вдоль реки. При себе король оставил только лучшие гусарские эскадроны. Между тем русская конница Тотлебена и австрийская конница Лаудона сохранили коней свежими. А на высотах стояли вне огня прусских орудий несокрушимые, хотя и стесненные силы Румянцева и Фермора.

Король не хотел и не мог удовлетвориться полупобедой.

– Русские сжимаются пружиной. Если эта пружина сорвется, то ударит больно. Что вы думаете, Зейдлиц? – обратился Фридрих к своему старому генералу.

– Ваше величество, ваши солдаты истощены маршем, зноем и боем. Продолжать сражение опасно.

– Что ж, я должен отойти? Одержав победу? А что ты скажешь, Ведель?

– Атаковать, государь! Мы их всех загоним в реку и в болото! – ответил Ведель, видя, что Фридрих желает продолжать битву.

– Итак, марш вперед! – воскликнул король.

Он сам повел полки в атаку. Первой целью он назначил покинутую русскими батарею на одной из высот. Овладев этой высотой, можно было снова начать артиллерийский обстрел противника. Но здесь на пруссаков обрушилась конница Тотлебена и Лаудона. Русская пехота двинулась за ней.

Заговорили шуваловские гаубицы, поражая пруссаков навесным огнем. Огонь тяжелой русской артиллерии явился для короля полной неожиданностью. Пруссаки дрогнули и смешались.

Под Фридрихом снарядом убило лошадь. Ружейная пуля ударила в грудь короля, и только готовальня в золотом футляре спасла его от смерти: пуля расплющилась о футляр.

Фридрих в бессильной ярости воткнул шпагу в землю. Он в первый раз за всю свою боевую жизнь видел, что его войска постыдно бегут. Да, не отступают, а бегут!

– Неужели для меня не найдется ядра?! – воскликнул король.

Ему подали нового коня. Он медлил садиться. В это время налетели австрийские гусары. Королю грозил плен. Встречная атака эскадрона прусских гусар спасла короля от постыдного плена. Австрийцы уничтожили гусар, но схватка эта все же дала королю время ускакать с поля битвы. Ему осталось одно: спасаться в потоке перемешанных, бегущих прусских полков, преследуемых конницей противника.

… Смеркалось, когда Салтыков со своими генералами направился верхом обозревать поле битвы. Барабаны и горны звали рассыпанные русские полки под знамена. Местами солдаты кидали вверх шапки и кричали генералам «ура!». Множество солдат бродили по боевому полю, опознавая убитых, поднимая раненых. Казаки сгоняли пленных в одно место.

Объехав поле битвы, Салтыков вернулся в свой шатер на Шпицбергене. Его поздравляли с блестящей победой.

– Да, да, победа! – отмахивался Салтыков. – Вы скажите лучше, что нам теперь делать?

– Я пошел бы тотчас на Берлин! – пылко воскликнул Суворов. – И войне конец!

– «На Берлин, на Берлин»! – передразнил Суворова Салтыков. – Вас, молодой человек, не спрашивают. Поеду-ка я лучше в Петербург да спрошу саму царицу.

В то время, когда шел этот разговор в ставке Салтыкова, в Берлин скакал курьер с письмом от короля.

«Уезжайте из Берлина с семейством, – писал король своей жене. – Архивы следует перевести в Потсдам: возможно, что столица будет занята врагом».

Своему брату в Берлин Фридрих II написал: «Из 48-тысячной армии в настоящее время не имею и 3 тысяч. Все бегут, а я теряю мужество. Стряслось ужасное несчастье. Я не вижу выхода из положения и, чтобы не солгать, считаю все потерянным. Прощай навеки!»

Ночь прервала преследование пруссаков русской конницей. Сделав распоряжение, чтобы утром остатки разбитой армии переправились обратно за Одер, король устроился на ночь в пустой, разоренной халупе с выбитыми окнами. Он заснул не раздеваясь, закрыв лицо шляпой, с обнаженной шпагой под рукой. Рядом устроились на ночлег два королевских адъютанта.

Глава девятая

Суздальский полк

В следующем, 1760 году, в конце кампании, ознаменованной несколькими победами русской армии, Салтыков заболел и сдал командование Фермору. Предложение Суворова о походе на Берлин теперь могло осуществиться: на его стороне были Фермор, Румянцев, Чернышев и Тотлебен. Фермор собрал военный совет в Каролате. Совет решил предпринять поход на Берлин, пользуясь тем, что французы отвлекли Фридриха II на западную границу Пруссии.

Корпус генерала Чернышева двинулся на Берлин. Впереди шел авангард из русских легких войск под командованием Тотлебена, который раньше жил в Берлине и хорошо знал город. В авангарде Тотлебена находился подполковник Суворов.

В полдень 22 сентября Суворов во главе драгунского эскадрона появился на высотах перед Галльскими воротами прусской столицы. На склоне дня пришел и весь отряд Тотлебена.

Трубач с требованием о добровольной сдаче столицы поскакал к городским воротам. Пруссаки ответили отказом. Хотя берлинский гарнизон насчитывал едва тысячу человек, но ему на помощь спешил принц Евгений с 5 тысячами человек померанских войск и 8-тысячный отряд генерала Гильзена.

Тотлебен начал бомбардировать Берлин и послал гренадер штурмовать окопы перед воротами столицы. Бой продолжался до ночи. Принц Евгений подоспел к Берлину и на следующее утро оттеснил гренадер Тотлебена. К русским войскам подошел корпус Чернышева. Пруссаки усилились отрядом генерала Гильзена. Мог завязаться большой бой.

Берлинские бюргеры уговорили своих генералов, во избежание гибели столицы, прекратить сопротивление и сдать город русским. Королевские войска покинули столицу. Магистрат[103] Берлина принял условия сдачи, продиктованные русскими, ворота города растворились, и глава магистрата коленопреклоненно поднес на блюде ключи Берлина русскому генералу.

Русская конница с развернутыми знаменами появилась на улицах немецкой столицы.

Наложив на Берлин контрибуцию в полтора миллиона талеров, уничтожив пороховые мельницы, королевские фабрики по изготовлению амуниции и военные запасы, союзники покинули Берлин.

Салтыкова на посту главнокомандующего сменил Бутурлин, один из последних денщиков Петра I. Назначение Бутурлина приписывали жене Петра Федоровича, великой княгине Екатерине Алексеевне. Оно удивило армию еще больше, чем ранее назначение Салтыкова.

Прусские отряды старались затруднить снабжение неприятеля: нападали на русские обозы, склады продовольствия и амуниции. Австрийцы и русские отвечали тем же: налётами и набегами.

В это время Суворов покинул штаб армии, перешел в кавалерию, получил драгунский полк и вскоре стал в войсках более известен, чем многие генералы. Бутурлин хорошо знал Суворова-отца, благоволил и к сыну. Не раз главнокомандующий писал Василию Ивановичу, хваля подполковника Суворова. С небольшими силами конницы и пехоты Суворов совершал отчаянно смелые набеги и, не задумываясь, нападал внезапно на более сильного противника. «Удивить – победить», – говорил он. Удача неизменно сопутствовала Александру Васильевичу в его отважных предприятиях.

Василий Иванович в конце войны тоже находился в действующей армии. Сначала он заведовал организацией продовольствия, а затем получил назначение на место Корфа – генерал-губернатором Пруссии в Кёнигсберг.

25 декабря 1761 года умерла Елизавета Петровна, и русским императором стал Петр III. Он преклонялся перед Фридрихом Прусским, видя в нем и великого полководца, и образец государя. Петр III не только отказался продолжать войну, но даже заключил с Фридрихом II военный союз. Русская армия еще оставалась в пределах Пруссии, и русским генералам и солдатам было трудно усвоить такой крутой поворот.

Василия Ивановича Суворова вызвали в Петербург. Он получил назначение в Сибирь тобольским губернатором, что равнялось ссылке. Гвардейцы роптали: Петр III круто принялся вводить в гвардии строевые прусские порядки. Против нового императора был организован заговор. В нем участвовал и Василий Иванович Суворов, задержавшийся в столице. Когда в июле 1762 года произошел переворот, ему поручили обезоружить голштинцев – личную охрану Петра III.

Василий Иванович явился в Ораниенбаум[104] с отрядом гусар, арестовал голштинских генералов и офицеров и отправил их в Петропавловскую крепость, а рядовых перевез в Кронштадт. Лишенный единственной защиты, Петр хотел бежать, но был схвачен и убит. Гвардия посадила на престол его жену Екатерину: она участвовала в заговоре против мужа. Чтобы не раздражать армию, Екатерина II отказалась от союза с Фридрихом II, но не захотела продолжать войну. Без России союзники не могли бороться с прусским королем. Семилетняя война закончилась.

Екатерина II отменила ссылку Василия Ивановича Суворова. Он остался в Петербурге членом Военной коллегии. Александр Суворов находился в это время при армии в Пруссии. После переворота его послали курьером с депешами в Петербург, где его ласково приняла новая императрица. Собственноручным приказом Екатерины 26 августа 1762 года Суворов, произведенный в полковники, назначался временно командиром Астраханского полка. А весной следующего года полковник Суворов получил в командование Суздальский пехотный полк, стоявший в Новой Ладоге.

Приближались светлые майские ночи. В Суздальском полку ожидали приезда нового полковника, молва о котором далеко обогнала его самого. Старый военный устав еще не отменили, и Суздальскому полку предстояло первому испытать преимущества нового, еще не введенного устава. Новый полковник уже слыл за человека скорого и твердого в своих решениях, смелого и отважного командира, пылкого и основательного критика старых армейских порядков. Штапы Суздальского полка и прочие офицеры, привыкнув жить и служить по старинке, надеялись, что новый полковник тем скорее свернет себе шею, чем горячей примется вводить новизну. Так всегда бывает при крупных общественных переменах – люди, враждебные новизне, говорят: «Это ненадолго».

Прежний полковник готовился к сдаче команды и был озабочен не тем, чтобы показать своему преемнику в блестящем виде людей и хозяйство своей части, – он возложил приготовление к смотру всецело на ротных командиров, сам же с казначеем поспешно приводил в порядок полковую отчетность, стараясь свести концы с концами: не хватало денег и документов, продовольственных запасов и вещей.

Солдаты, готовясь к смотру, штопали дыры на мундирах, чинили сапоги, чистили до блеска амуницию, чтобы ее сиянием на смотру прикрыть убогое состояние, в каком пребывал полк.

В день, когда ожидался приезд в Новую Ладогу Суворова, погода испортилась. Новый полковник утром в назначенный час не приехал. Суздальцы стояли на полковом плацу, выстроенные для смотра. Шквалистый ветер с моря гнал по небу густые облака. Они опускались все ниже. Среди дня сделалось сумрачно. С озера доносился шум прибоя, как гул далекой канонады. Хлынул секущий холодный дождь.

Суворова ждали с часу на час, с минуты на минуту. Он все не приезжал. Офицеры спрятались от непогоды в полковой избе. Солдаты мокли под дождем и роптали. Они просили позволения зажечь костры, чтобы согреться. Прежний полковник не разрешал. Приближался вечер. Решили, что с Суворовым на Шлиссельбургском тракте стряслась какая-либо беда: лопнула ось или сломалось колесо. Полковник приказал барабанщикам и горнистам бить вечернюю зорю. Унылая окрестность под вой ветра и шум дождя огласилась пением «Отче наш», и роты разошлись по светлицам, чтобы обсушиться, обогреться и поесть.

Настала ночь. В полку перекликались часовые. Но не успели люди в светлицах и первый сон увидеть, как на полковом дворе снова грянули барабаны: они били генерал-марш, что означало поход. Обер-офицеры с ружьями и фонарями в руках бегали по светлицам и будили сержантов, сержанты – капралов, капралы поднимали унтер-офицеров, унтер-офицеры – рядовых. Поднялась суматоха. Солдаты поспешно одевались, разбирали из стоек мушкеты и выбегали на полковой двор, где сновали с факелами фурьеры. Ветер срывал и уносил с факелов клочья пламени. Извозчики грузили, укрывали и увязывали возы. Фыркали кони.

Дождь барабанил по крышам. С озера яснее, чем днем, доносилась канонада шторма.

Раздалась команда, полковой обоз пошел и скрылся в темноте.

Полк строился в походные колонны; унтер-офицеры скликали свои отделения… Скомандовали «направо», и солдаты, повернувшись, увидели перед фронтом группу всадников, освещенных беспокойным и смутным мерцанием багровых факельных огней. Тут были штаб-офицеры полка. Впереди них на рослом коне, в офицерской шляпе и плаще виднелся огромного роста человек. Привстав на стременах, великан скомандовал полку громовым голосом:

– Ступай!

Великан поскакал вперед, офицеры за ним. Факелы погасли. Барабаны ударили фельдмарш. Полк вышел за город, провожаемый лаем всполошенных дворовых псов, и вступил дорогой в лес.

Никто из суздальцев не знал, зачем их подняли ночью так экстренно. Переговариваясь, солдаты гадали: что же такое случилось? Уж не новое ли происшествие в столице, вроде летошнего, когда гвардия поставила на место императора Петра его жену Екатерину? Никто не сомневался, что великан на рослом коне и есть новый полковник. Если он приказал обозу идти вперед, значит, поход дальний – наверное, в Петербург.

Говор в рядах стих. Не оттого, что солдаты призадумались о неизвестной цели внезапного похода, а потому, что лесная дорога была очень трудна. На мокрой глине разъезжались ноги, под сапогами все время хлюпала вода, сверху, с елей, порывы ветра стряхивали целые ушаты воды. Безмолвие в рядах сменилось ропотом. Солдаты бранили и старого полковника, и нового, и все начальство сверху донизу. Никакой команды больше не подавалось. Обер-офицеры шли молча впереди взводов солдат с мушкетами на плече, не останавливая ни ругани, ни говора. Подняв воротники плащей и нахлобучив шляпы, ехали на конях ротные командиры.

В разрывы облаков глянули бледные звезды. Дождь перестал. Сделалось светлее. Полк на марше растянулся. Солдаты шли вразброд, с подоткнутыми полами плащей, обрызганные по пояс грязью; с плащей струилась вода. В одном месте на полянке суздальцы встретили солдата в синем намокшем плаще, на коне, обрызганном по пах грязью. Голова солдата была обвязана платком: видно, шляпу у него сбило веткой в лесу или снесло ветром. Солдат был чужой.

– Эй, служба! – крикнули ему из рядов. – Не знаешь, куда нас ведут?

– Знаю! – ответил солдат. – Прибавь шагу… Скоро! Скоро! Скоро!

Солдат, оглядывая угрюмые лица суздальцев, пропустил несколько взводов, хлестнул коня нагайкой и ускакал вперед.

Дорога расширилась. Полк вышел на открытое место, подтянулся. Скомандовали:

– Стой!

Солдаты увидели перед собой большую поляну. Вдали, у края леса, возвышался старинный монастырь, окруженный белокаменной стеной. На колокольне били в малый колокол к заутрене. Ворота были заперты.

Перед полком на бугорке стояли кружком на конях штаб-офицеры, сняв шляпы, и прежний полковник, сердитый, в шляпе, нахлобученной на глаза. А среди них – встреченный полком в лесу на рассвете солдат в синем плаще, с обвязанной платком головой. Он что-то говорил, рубя левой рукой, а в правой, опущенной, была нагайка. Офицеры в смущении молчали. Поодаль на рослом жеребце сидел великан. Это был Прохор Дубасов. Тот же, кого суздальцы приняли за солдата, оказался их новым полковником.

Суворов оборвал речь, огрел нагайкой коня и подскакал к полку:

– Здорово, братцы суздальцы!

Полк отозвался невнятным, нестройным гулом.

– Хотел я, суздальцы, привести вас к готовым кашам. Палатки приказал здесь на поле загодя поставить. Да, вишь ты, обоз с дороги сбился – не туда пошел. Немудрено: в такую непогоду – обычное дело. Ну, что делать!.. Гляди-ка, братцы! – Суворов указал нагайкой на монастырь. – Печь в монастырской кухне топится. Отцы святые блины печь собрались. Сей же час попрошу-ка я у них погреться!

Рокот смеха пробежал по рядам. Суворов ударил коня и поскакал к воротам монастыря.

С любопытством смотрели солдаты вслед полковнику. Командиры на конях не двинулись с места.

Суворов подскакал к воротам и постучал в них кнутовищем. Из калитки вышел монах. Суворов стал ему что-то говорить. Монах отмахнулся, развел руками и ушел назад, затворив за собой калитку. Вскоре он вернулся и с поклоном что-то доложил.

Суворов постоял минуту и поскакал к полку.

– Вот, суздальцы, беда! – весело крикнул он, осадив коня перед фронтом. – Зовет меня архимандрит с господами офицерами на блины и чашку чая. А вас-то, слышь ты, много, пустить не хочет. Признаться, я люблю чаёк, да вас мне жалко…

Суворов опустил голову, как бы задумавшись. Встряхнулся, расцвел улыбкой и крикнул:

– Приказываю взять монастырь штурмом! Прапорщики, со знамен чехлы долой!

Развернулись, защелкав на ветру, полковое и батальонные знамена. Командиры подскакали к своим ротам. Послышалась команда: «Бегом – ступай!» Суворов поскакал к монастырю. Суздальцы, взяв ружья наперевес, побежали к монастырю с криками и смехом вслед Суворову. За ним скакал Дубасов. На холме остался один прежний полковник. Он смотрел вперед, не веря глазам своим. Потом покачал головой, тронул коня и поехал прочь от монастыря, обратно в Новую Ладогу.

Солдаты сгрудились у монастырских ворот и криками требовали, чтобы им открыли. Оттуда не отзывались. Не принимая дела всерьез, офицеры перестали командовать. Солдаты окружили монастырь муравьиной хлопотливой толпой, не зная, как и к чему приступиться. Суворов указал нагайкой на кучу бревен, заготовленных для монастырских надобностей. Один из суздальцев уловил жест Суворова, бросился к бревнам с криком:

– Бери, ребята!

– Спасибо, удалец! – крикнул Суворов. – Как звать?

– Иван Сергеев, – отозвался солдат. – Эй ты, великан, слезь с коня, подсоби! – крикнул Сергеев Дубасову.

Прохор соскочил с коня и приподнял бревно. К нему присоединились еще несколько солдат, которые с уханьем начали бить бревном в ворота. Ворота затрещали. Из монастыря послышались крики.

– Ну-ка, раз! Еще маленький разок! Еще раз! – кричал Дубасов.

Откуда-то взялась высокая стремянка. Солдаты приставили ее к стене и полезли наверх.

На колокольне ударили в большой колокол – всполох. Пустынная окрестность не отозвалась набату даже отголоском. Никто не бежал к монастырю на помощь. Ворота сорвались с петель и рухнули.

Суворов скинул с головы платок и сбросил на руки Дубасову плащ. Солдаты увидели на нем полковничий мундир и боевой орден. Суворов въехал в ворота. Барабаны ударили. За барабанщиками пошли прапорщики с развернутыми знаменами и двинулись, равняясь на ходу, солдаты.

Монахи суетливо бегали по двору, а на церковном крыльце стоял в полном облачении седой игумен с крестом в руке.

Суворов остановил коня перед крыльцом, скомандовал полку: «Стой!» – и барабаны смолкли.

Он соскочил с коня, поднялся на крыльцо и преклонил колено. Игумен осенил его крестом, не скрывая своего гнева. Приложившись к кресту, Суворов сказал:

– Ваше преподобие, не огорчайтесь! Сие не есть нашествие варваров, а практика военная. Дозвольте моим солдатам обсушиться, обогреться. Полковой обоз с дороги сбился. Накормите нас…

Самообладание возвратилось к игумену.

– Добро, добро, сударь! – заговорил он. – Вы за деяние ваше ответите… И перед Богом, и паче перед своим начальством.

– Сего не миную! А убытки и расходы вам вернутся из полковых сумм трижды!

– Ежели только так! – ответил игумен. – Прошу вас вторично и господ офицеров ко мне на чашку чая. А братия позаботится о ваших солдатах, полковник! Отец казначей, проводи полковника в мою келью. А я пока разоблачусь. Ворота придется новые сделать…

– Постараемся, ваше преподобие, дайте срок.

Суворов приказал полку составить ружья. Поставив, где нашли нужным, часовых, ротные развели солдат по кельям. Монахи молча указывали, куда идти. В общежительных кельях, в трапезной, в кухне, пекарне – всюду до отказа набилось солдат. Сухие скудные запахи монастыря утонули в махорочном аромате, запахе мокрой шерсти и вкусном духе горячего черного хлеба, которым монахи наделяли солдат…

Отдохнув в монастыре, полк в тот же день пошел домой, в Новую Ладогу, провожаемый благословениями игумена. Суворов оставил ему форменную расписку, щедро отблагодарив за гостеприимство.

Поручив полк на возвратном походе командиру первого батальона, Суворов поскакал, сопровождаемый Дубасовым, по лесной дороге в другую сторону, от Новой Ладоги. Все недоумевали: куда он? Полк вернулся в Новую Ладогу к ночи.

Светлицы полка гудели от разговоров о новом полковнике. Нашлись среди солдат такие, кто знал отца Суворова, Василия Ивановича, и говорили, что если сын в отца пошел, то солдатскую денежку беречь должен, а он сразу монахам такую сумму за разбой отвалил! Другие – и таких оказалось большинство – остались очень довольны штурмом монастыря.

– Этот научит города брать!

Все сходились в одном: служить с новым полковником будет трудновато – наступают иные времена.

В полковой избе наутро после похода в ожидании Суворова собрались офицеры с прежним полковником и тоже обсуждали странные, на их взгляд, поступки Суворова. Никто не сомневался, что игумен только сделал вид, что помирился с небывалым своевольством Суворова, а, наверное, пожалуется и губернатору, и архиерею, и в Военную коллегию. Большая часть командиров считала, что начало службы Суворова в Новой Ладоге будет и ее концом. Молодежь молчала, быть может сочувствуя новому командиру.

Новый полковник

Напрасно прождали командиры Суворова: день прошел, а он в Новую Ладогу не возвратился. Полковник сделался мрачнее тучи и отпустил офицеров. Они разошлись по домам, недоумевая: что же случилось?

А Суворов пустился разыскивать полковой обоз. В тот день, когда его ожидали, выстроив полк для смотра, Суворов оставил свою повозку с пожитками у попа на попутном погосте, объехал с Дубасовым окрестности Новой Ладоги, выбрал место для лагеря и послал Прохора с письмом к прежнему командиру. К письму был приложен приказ выступить полку, часа не медля, вперед послать обоз, чтобы к приходу полка разбить лагерь.

Обоз заблудился. Дорог по лесам вокруг Новой Ладоги было немного, и Суворову после штурма монастыря не составило труда настигнуть обоз. Он стоял праздно. Командир извозной роты, не получая никаких приказаний, остановил обоз в лесу.

– Как это, сударь, вы меж трех сосен заблудились? – спросил командира Суворов. – По этой ли дороге вам приказано ехать?

– По той, где я стою, господин полковник! – угрюмо ответил командир.

– Дорога эта ведет в Сибирь!

– И в Сибири люди живут! – мрачно ответил командир извозной роты.

– Ко дворам-то дорогу найдете? Не заблудитесь? – спросил Суворов, прощаясь с обозной ротой.

Командир ответил, что не собьется.

Возвратясь в Новую Ладогу, Суворов приступил к приему полка от его прежнего командира. В денежном ящике у полкового казначея недостающую наличность покрывали долговые расписки офицеров, в том числе и командира полка.

– Не делайте меня, сударь, несчастным! – ответил полковник на немой вопрос Суворова. – Это жизнь. Вы молоды, а я стар. Карьера моя окончена…

Суворов опечатал ящик сургучной печатью и предложил полковнику осмотреть и проверить вместе с ним оружейные магазины.

Суздальский полк, числясь полевым, в Семилетней войне не участвовал, да и не мог по запущенному своему состоянию.

Новый полковник задумал превратить Суздальский полк в боевую единицу. Уроки Семилетней войны не пропали даром для русской армии: в ней начинались реформы. Вместо старого строевого устава, основанного в главных своих частях на регламенте Петра I, составлялся новый. То, что старый устав считался почти отмененным, а нового еще не ввели, дало Суворову возможность преобразовать Суздальский полк по-своему. Приходилось искоренять воровство, заново налаживать полковое хозяйство, поднимать расшатанную дисциплину, устанавливать субординацию.

Прежде всего Суворов сломал дурные барские привычки командиров. Взяв себе в денщики Фомку Кривого и Наума Рыжего, Суворов произвел первого в «обершенки», а второго – в «лейб-медики». В новом звании главного повара Фомка Кривой легко управлялся, так как полковой командир неизменно ел каждый день одно и то же: щи и гречневую кашу.

Наум тоже оказался мастером: он умел не только брить и бритвы править, но и кровь отворять, пиявки ставить и многое другое не хуже ротного фельдшера. На попечение Наума Суворов отдал и своего донского жеребца: конь засекал ноги. Прохор Иванович в звании камердинера правил полковничьим домом, оставив себе священнодействие приготовления Суворову утреннего чая и вечером – постели.

Прочие денщики прежнего полковника – двадцать человек – вернулись частью в строй, а мастеровые – кто в швальню, кто в кухню, кто в столярню, кто в шорную[105], кто в швальню полка. Офицеры, поневоле принужденные последовать примеру нового командира, расставшись с даровой прислугой, роптали. Они привыкли считать солдат своими дворовыми людьми. Командиры ждали и надеялись, что Суворову не пройдет даром штурм монастыря. Хотя Суворов велел полковым плотникам сделать в монастыре новые ворота и щедро заплатил за угощение солдат, игумен не преминул пожаловаться архиерею. Он написал в жалобе, что сам Суворов и все солдаты его при штурме были весьма пьяны и осквернили обитель всяческим непотребством. Архиерей переслал жалобу в Синод. Обер-прокурор доложил о ней Екатерине. Она спросила отца Суворова, Василия Ивановича, верно ли, что сын его, полковник Суворов, сильно пьет. Василий Иванович ответил, что его сын по слабости желудка испивает вина весьма мало, разве одну рюмку в день за обедом. Екатерина не вняла жалобе игумена и сказала про командира Суздальского полка: «Оставьте его в покое. Я его знаю».

Известие, что в Петербурге только посмеялись, узнав про штурм монастыря, обескуражило офицеров Суздальского полка. Им осталось одно: подчиниться воле крутого полковника и приняться по его указанию за обучение солдат.

Полку предстояло идти в Петербург для летней караульной службы. Суворов неотступно смотрел за снаряжением полкового обоза к походу. Приказал наново вылудить котлы. Сварили новый квас, потому что старый перекис. Крупу взяли из вновь полученного транспорта. Насушили свежих сухарей. Починили палатки, конскую сбрую, хомуты. Вопреки правилам Суворов приказал одеть солдат для похода в мундиры первого срока и выдать новые сапоги. По объявленному для похода приказу дневки и ночлеги в полку назначались не в попутных селениях, а на биваках и в лагере. Штаб-офицеры без исключения пойдут с полком походом на конях. Обер-офицеры, как им полагается по старому уставу, – пешие, с мушкетами на плече. Полковой лекарь и ротные фельдшеры следуют с полком.

Для солдат в полку все это было новостью. Обоз шел впереди полка. Становясь на бивак, солдаты получали готовую пищу. Приходя к месту, выбранному Суворовым для лагеря, солдаты видели, что палатки поставлены, а костры горят. Как в военное время, в лагере расставлялись сторожевые посты, отдавался пароль, часовых проверял сам полковник. Поднимать полк с ночлега Суворов приказал с первыми петухами, что очень озаботило на первом ночлеге полкового адъютанта.

– Господин полковник! До ближнего селения десять верст, – доложил адъютант Суворову. – Боюсь, что петухов мы не услышим.

– Не беспокойтесь, сударь, я-то уж наверное услышу. Прикажите барабанщикам стать к моему шатру поближе…

Адъютант не мог уснуть. Едва задремлет, слышится петушиный крик. Вскочит, прислушается: все тихо. Еще рано было вставать, но адъютант поднялся, вышел из палатки и велел барабанщикам подсушить отсыревшие барабаны около костра. Алая заря, пламенея, двигалась над лесом вправо. Адъютант, засунув руки в рукава, ходил перед шатром Суворова и напрасно напрягал слух, надеясь услышать дальнее пение петуха. Ничего не было слышно, кроме досадного звона комаров. Вдруг где-то совсем рядом захлопал крыльями петух.

– Кукареку!

Адъютант в испуге оглянулся и увидел выставленные из шатра руки… Руки захлопали в ладоши. В щель просунулась голова Суворова.

– Кукареку! – пропел он снова. – Кукареку!

– Генерал-марш! – крикнул адъютант.

Барабаны грянули поход. Раздвинув полы шатра, Суворов вышел из палатки уже одетый, в шляпе, шпорах и с нагайкой в руке. Полк поднялся. Пока нестроевая рота снимала лагерь и грузила фуры, Суворов приказал полку построиться и произвел небольшое учение. Обоз ушел вперед. После отдачи пароля двинулся взводными колоннами полк. Солдаты шли в амуниции с полной выкладкой, с ранцами, со штыками, примкнутыми к ружьям.

Суворов, пропуская мимо себя полк, требовал:

– Шире шаг! Шибче!! Шибче! Десяток отломаешь – отдых!

Затем, стегнув коня, Суворов обгонял полк обочиной дороги.

Полк растянулся на марше на две версты. Между взводами и ротами образовались большие разрывы. Когда голова колонны прошла десять верст, Суворов скомандовал первому взводу:

– Отбой! Снимай ветры[106]! Кто устал – ложись. Кто нет – гуляй, играй, пой песни, пляши!

К первому взводу подошел второй, третий, рота за ротой, батальон за батальоном.

Дав первому взводу часовой отдых, Суворов скомандовал:

– Бегом! Ступай!

Пробежав шагов сто, взводный командовал: «Шагом!» – и тогда поднимали следующий взвод. Так с перерывами двигался полк, то растягиваясь по дороге, то сжимаясь в плотную колонну.

Через три часа перехода солдаты видели впереди бивачные костры; артельные старосты, выбивая ложкой трели по деревянной крышке котла, приглашали солдат к завтраку. А Суворов скакал вперед за головной частью обоза – выбирать место для лагеря на ночь.

Таким порядком полк пришел в Петербург и занял светлицы Семеновского полка, ушедшего в лагерь близ Красного Села.

Считалось, что караульный полк, неся сторожевую службу, тем самым делает все, что ему полагалось. Поэтому в военном кругу столицы немало дивились, увидев, что свободные от нарядов отделения Суздальского полка занимаются упражнениями на Семеновском плацу с раннего утра до завтрака и перед вечерней зарей.

До дивизионного, генерал-фельдмаршала Бутурлина, дошли слухи, что в Суздальском полку занимаются и не по старому и не по новому уставу. Бутурлин послал Суворову депешу, что приедет смотреть полк на плацу. Суворов никому, даже полковому адъютанту, и словом не обмолвился о том, что предстоит смотр полку, хотя и негласный.

В назначенный час Бутурлин явился на плац верхом и остановился на краю дороги, как бы мимоездом, привлеченный зрелищем, которое ему представилось. В это время полку дали роздых. Ружья стояли, составленные в козлы по нескольку десятков, на земле валялись сброшенные ранцы. Одни солдаты стояли кружками – оттуда слышался веселый смех, там плясали, в другом месте пели, в третьем – боролись, даже дрались на кулачки.

Бутурлин с изумлением увидел, что полковые учения не походили на унылую скуку, царившую на плацу во время учений гвардии.

Суворов, завидев фельдмаршала, подъехал к нему и снял шляпу.

– Давненько я вас не видал! – радостно сказал Бутурлин.

– С кампании шестьдесят первого года, ваше сиятельство!

– Да. Так вы опять командуете полком пехотным? А ведь вы лихой наездник!

– Надо знать одинаково все роды войск, ваше сиятельство!

– Говорят, что вы все чудите. И солдаты одеты не по-людски. Они и на солдат не похожи.

– Граф, – воскликнул Суворов, вспыхнув, – я служил в лейб-гвардии солдатом! Семеновский полк мог построиться едва в час, а мои солдаты…

– Хотел бы посмотреть, – пробурчал Бутурлин.

Суворов поднял руку. К нему подскакал полковой адъютант.

– Капитан, прикажите полку строиться по батальонам взводными колоннами.

С явной насмешкой Бутурлин достал из кармана камзола брегет[107].

Барабанщики ударили сбор. Поле мгновенно преобразилось. Суздальцы поспешно разбирали ружья, закидывали ранцы на спины, затягивали друг другу ремни. Флигельманы[108] заняли свои места. Командиры сзывали свою часть. Суета постепенно улеглась, крики смолкали. Из бесформенного скопления людей складывались плотные кирпичи взводных колонн со штаб-офицерами впереди. Барабаны смолкли. Бутурлин снова взглянул на часы и не мог сдержать одобрительного возгласа:

– Отменно! Но что это за фрунт? Где равнение в рядах? Что за интервалы? И что это в строю у вас, полковник, все шевелятся, головами вертят? У одних ружье на плече, а у других – у ноги. Во фрунте все, как один, и каждый стой как мертвый.

– А у меня во фрунте все живые, – ответил Суворов.

Бутурлин отбыл, выразив Суворову похвалу за отменные учения полка и его нововведения.

Красносельские маневры

Лето прошло. Осенью Екатерина II захотела произвести смотр Суздальского полка, о котором все в столице говорили. На смотру в свите Екатерины находилось немало боевых генералов. Одни нашли, что суздальцы делают ружейные приемы нечисто, как-то уж очень просто, «без бряку и стуку». Другие говорили, что зато суздальцы заряжают ружья чуть ли не вдвое быстрее гвардейских егерей, а при проверке ни у одного солдата после зарядки не отскакивал шомпол: пуля прибита крепко. Маршировали суздальцы быстро, широким шагом – вразвалку, при скором шаге – почти бегом, на слегка согнутых коленях. В атаки полк ходил с веселым воодушевлением. Особенно Екатерине понравилось фехтование ружьями с примкнутыми штыками. Солдаты показывали двойной и тройной поединок, когда один отбивается штыком от двоих и троих.

– Они владеют штыком, как шпагой! – воскликнул кто-то в свите императрицы, заметив, что она довольна.

Екатерина II благодарила Суворова, допустила офицеров полка к руке, что почиталось великой милостью. Суворову императрица сказала:

– Вашему полку, Александр Васильевич, не караулы вести, а показывать пример другим. Это школа для полевых войск. Вы готовите учителей для всей нашей армии…

– С суздальцами никакой неприятель мне не страшен! – пылко воскликнул Суворов.

Екатерина улыбнулась.

Оценка, данная нововведениям Суворова в Суздальском полку, возбудила к нему недоброжелательство и зависть. Своими словами Екатерина поддразнила старых командиров. В том, что она говорила, не заключалось прямого указания освободить полк Суворова от караульной службы. Полк получил приказ выступить на свои «непременные квартиры» в Новую Ладогу, а на следующее лето суздальцев снова вызвали для несения караульной службы в столицу. Но теперь уже никто не обращал внимания на то, чем занимался Суздальский полк на Семеновском плацу, – по новому уставу обучались и гвардия, и полевые войска.

Однако Александр Васильевич не получил ни повышения, ни нового назначения. Милостивое отношение к нему Екатерины II в предыдущем году отразилось на Василии Ивановиче: он получил чин подполковника лейб-гвардии Измайловского полка, полковником которого считалась сама императрица. Но звезда Василия Ивановича уже клонилась к закату. Его прочили в Сенат – значит, на покой. Ганнибал был уже в отставке «за старостью». Фермор дряхлел и утратил былой вес в армии. Над Бутурлиным смеялись, называя его «старой пушкой», ни к чему не пригодной. Александр Васильевич терял своих старых покровителей и не приобретал новых.

Осенью Суздальский полк опять вернулся в Новую Ладогу. Про Суворова в столице стали забывать. Но скоро до Петербурга начали доходить слухи, что полковник в Новой Ладоге продолжает чудить. По слухам, он изнурял солдат непосильными работами. Выстроил школу для солдатских детей и церковь, разводит плодовый сад. В школе сам полковник преподает по-своему Закон Божий, для чего сам написал и учебник; кроме того, сделал сцену и устраивает для солдат спектакли, заставляя офицеров разыгрывать пьесы по своему выбору, никем не разрешенные к представлению.

О Суворове опять заговорили. В Новую Ладогу послали губернатора. Он посмотрел полковые учения, познакомился с хозяйством, побывал на солдатском спектакле и всем остался доволен.

Наветы на Суворова рассеялись как дым, когда Суздальский полк в 1765 году явился по вызову на большие маневры в Красное Село. Вместо изнуренных непосильной работой людей в красносельский лагерь явилась бодрая, подтянутая войсковая часть. С живостью, всех удивившей, солдаты поставили непохожий на другие плотный и удобный лагерь, где проводили полковые учения.

Маневры начались. 15 июля войска вступили в лагерь. Войск, гвардейских и полевых, собралось 17 пехотных и 7 кавалерийских полков. Они разделялись на две армии. Одной командовала сама Екатерина II, другой – Панин. Эта вторая армия состояла из гвардейской дивизии под командованием Бутурлина и полевых войск князя Голицына. Измайловским лейб-гвардии полком у Бутурлина командовал Василий Иванович Суворов.

При своей армии Екатерина сформировала легкий разведывательный корпус. В его состав вошли кроме кавалерии батальон и гренадерская рота Суздальского полка, прославленного своей подвижностью. Этот корпус произвел разведку «неприятельского» расположения. Прикрывая фланги корпуса, кавалерия потеснила передовые посты противника. Но Суворов повел суздальцев в наступление столь быстро, сбивая противника с занятых им высот, что императрица приказала отходить…

Маневры продолжались десять дней. В день переворота (его называли «день восшествия на престол») генералитет обеих армий пригласил Екатерину со Двором на бал, устроенный в огромном полотняном шатре. В списке приглашенных находился и полковник Суворов. Екатерина, прибыв на бал, проходила об руку с Павлом между двумя рядами гостей. Она останавливалась и бросала то одному, то другому несколько слов.

– Я слышала, полковник, – обратилась она к Суворову, – что у вас в Новой Ладоге есть театр. Что вы там разыгрываете?

Суворов не успел ответить, как Екатерина прошла дальше.

Ждали, что после блестящего представления Суздальского полка на маневрах Суворов получит высокое назначение. Для этого были и основания. Многие слышали, что полковника Суворова Екатерина по-французски называла «мой маленький генерал». В реляциях о маневрах имя Суворова с похвалой упоминалось наравне с генералами; кроме полковника Суворова, не был назван ни один штаб-офицер. Ожидания не оправдались. После маневров Суворов получил приказ вернуться с полком в Новую Ладогу.

Здесь, на «непременных квартирах», продолжалась подготовка полка к военным действиям. После красносельских маневров Суворов мог без боязни отдаться боевой подготовке полка. В 1764 году вышла в свет «полковничья инструкция» для русской армии, и по ней обучали солдат во всех полках. Суворов, отвергая разные уставные «чудеса», шел в своем преобразовательном рвении гораздо дальше мнительных ретроградов Военной коллегии, авторов «полковничьей инструкции».

Взгляды свои он изложил в особом наставлении, дав ему название «Суздальское учреждение». В этом наставлении Суворов писал: «Не надлежит мыслить, что слепая храбрость дает над неприятелем победу, но единственно смешенное с оною военное искусство». Изложить свои взгляды и свои воспитательные приемы наряду с «полковничьей инструкцией» командир Суздальского полка имел неоспоримое право. Военная мысль Суворова уже приобрела ту прозрачную ясность, которая впоследствии, после многолетнего богатого боевого опыта, позволила понятие «военное искусство» заменить более точным: «наука побеждать».

Суворову исполнилось тридцать пять лет. Поздравляя его, Василий Иванович сказал сыну:

– Не пора ли тебе, сударь, остепениться?

Александр понял, что имеет в виду отец под словом «остепениться», и ответил:

– Поздно, батюшка. Жениться надо не полковником, а поручиком.

– Пора подумать о роде. Неужели ты останешься старым бобылем и наш род угаснет? Надо жениться.

– Рано, батюшка. Я женюсь генералом.

Отец рассмеялся, что с ним редко случалось.

– То поздно, то рано! Генералом? И то дело!..

– Мое светило только встает из темноты…

Разговор на том и закончился. Александр был уверен, что отец к этой теме еще вернется, но наверняка не раньше, чем сын получит генеральский чин.

Глава десятая

Туртукай

В 1768 году началась вторая русско-турецкая война. В 1770 году военные действия развертывались на Дунае. Успех склонялся на сторону России. Русской армией командовал фельдмаршал Петр Александрович Румянцев[109].

Мирные переговоры с Турцией после заключения в мае 1772 года перемирия затягивались. Турки не соглашались на главное требование России – признание независимости от Турции Крымского ханства. Весной 1773 года военные действия на Дунае возобновились.

Из Петербурга требовали решительных операций, предлагая перевести войну за Дунай. Румянцев просил об усилении своей армии и грозил, если его просьбу не исполнят, уйти с должности главнокомандующего.

4 апреля 1773 года Суворов получил назначение в действующую армию, чего добивался два года. На дорогу было пожаловано ему две тысячи рублей. Отправляя Суворова на Дунай, Екатерина II надеялась, что появление его в действующей армии взбодрит унывающих генералов. Суворов полностью оправдал эти ожидания. Он прибыл в Яссы раньше, чем туда пришло с курьером высочайшее повеление о его назначении. Румянцев встретил его холодно. Суворов передал то, что главнокомандующему было хорошо известно: в столице ждут решительных действий. Румянцев ответил тем, что написал в Петербург, жалуясь на недостаток войск.

– И с малыми силами можно совершить великие дела! – воскликнул Суворов.

Румянцев усмехнулся. И, как бы предоставляя Суворову случай на деле доказать высказанную им сентенцию, главнокомандующий назначил его командиром небольшого отряда в составе корпуса Салтыкова, расположенного у монастыря Негоешти, на реке Арджише, в 70 верстах от впадения ее в Дунай. На правом берегу Дуная, против Ольтениц (при устье Арджиша), стояла сильная крепость Туртукай, в которой был 4-тысячный отряд турок. В отряде Суворова насчитывалось 500 штыков пехоты и неполная сотня казаков.

По указанию Румянцева надлежало произвести, когда последует о том приказ, штурм Туртукая, чтобы отвлечь внимание турок к этому пункту от других мест фронта, где намечались более серьезные операции. Суворов, прибыв на место и оценив обстановку, решил действовать немедленно. 6 мая 1773 года он рапортовал Салтыкову:

«По ордеру Вашего Сиятельства от 5-го сего месяца я в Негоешти прибыл. В повеленную экспедицию вступить имею и о главных мероприятиях донести не премину.

Генерал-майор Александр Суворов»
На Арджише у Суворова были парусные лодки и гребные дощаники для переправы через Дунай. Турки сторожили устье Арджиша и обстреливали его из орудий – отсюда на Туртукай переправа была затруднительна. Суворов решил переправиться верстах в трех ниже по течению Дуная и перевез туда лодки на подводах. Переправа и атака назначались в ночь на 10 мая.

Суворов дал подробную диспозицию предстоящей переправы и боя. Штурм Туртукая явился для него «первоучинкой»: впервые за свою службу он имел возможность и время составить план и расписание сражения. В успехе Суворов не сомневался. Он предписывал обратную переправу «по окончании действия и разбития турок во всех местах». Захваченную артиллерию приказывал, «сколько возможно», погрузить на паром для перевозки на свой берег, а «в прочем топить». «Туртукай весь сжечь и разрушить палаты так, чтоб более тут неприятелю пристанища не было. Весьма щадить жен, детей и обывателей, хотя б то и турки были, но не вооруженные, мечети и духовный их чин для взаимного пощажения наших святых храмов».

Туртукайская операция увенчалась полным успехом. Вот как рассказывал об этом деле один из суворовских солдат.

«Всякому своя планида. Царице Екатерине не всякий угодить способен. Где бы надо ей уважить, Суворов такую штучку отмочит, хоть вон из дворца беги. Царица и нос зажмет: „От вас, генерал, солдатом отдает“. – „Что делать, матушка-государыня, я сам солдат“. Суворова в ту войну генералы не хотели в армию пускать: знали, что он всех забьет. Не боялся его один Румянцев. Хоть до Суворова и далеко, а генерал боевой. Только ведь у нас при матушке Екатерине как водится: над хорошим генералом непременно поставят плохого. Так и в ту войну первую руку отдали не Румянцеву, а фельдмаршалу Голицыну, тому самому, что в Пруссии плохо воевал. Однако правда свое возьмет. Голицыну пришлось уступить первое место Румянцеву, да тут Потёмкин начал силу брать. Румянцева опять затерли. Он рукой махнул на все: „Посмотрю, как у вас без меня дело пойдет“. И устранился. А Суворов давно к нему просился: „Сижу без дела, устал, дали б хоть немного отдохнуть, выпустили б в поле“. Александр Васильевич, недолго думая, явился к самой царице и говорит: „Давай паспорт и две тысячи прогонов, поеду на Дунай, покажу твоим командирам, как надо воевать. А то они на этом берегу топчутся, на ту сторону Дуная шагнуть боятся. Если скиня рукава воевать, народу сгубишь вдесятеро больше“. – „Да и казну разоришь“, – сказала царица Екатерина. А он ей: „А что им казна? Им выгоднее, чем ни дольше война: генералы на армию сами подряды берут, казну грабят…“ – „Тише, тише ты, Александр Васильевич, еще кто услышит. Ну, поезжай в армию“. Суворов взял паспорт, две тысячи прогонов и явился в армию прямо к Румянцеву. „Так и так, – говорит, – с царицей я беседовал. Ее величество желает, чтобы мы воевали сильно, крепко и скоро“. – „Силы у нас мало, а у турок много“, – ответил Румянцев. „И с малой силой при уменье можно делать великие дела“. Нахмурился Румянцев: не любо ему такие слова слышать. „Хорошо. Вот вы нам и покажите, как надо с малыми силами действовать. Назначаю вас, генерал, наблюдать турок у крепости Туртукай. Извольте туда ехать немедля и принять команду“. Суворов стал стрелкой, руку к шляпе, повернулся, вскочил на коня и поскакал к Туртукаю.

Встретили мы Суворова честь честью: в барабаны били, из пушек палили, музыка играла, колокола звонили, попы молебен пели.

Видит Суворов – всё старые знакомые, надёрганы роты из разных полков: астраханцы, ингерманландцы, суздальцы, гренадеры, карабинеры, казаки. Стоим без дела, комарье нас ест, лихорадка почти всех трясет. И его самого схватила – через сутки начала бить. Плохое дело!

Посчитал он нас. „По спискам больше должно быть“. Мы ему объяснили: „Дело вам, Александр Васильевич, давно известное: коих побили в боях, кои от лихорадки померли. А на убитых да на умерших и жалованье и паек идет, командирам доход. Иных уж и кости в земле истлели, а их будто и кашей кормят, и сапоги и мундиры новые на них шьют. А мы, хоть и живы, наги и босы“. – „Нехорошее дело, – говорит Суворов. – Однако так ли, сяк ли, Туртукай надо брать. Много ль турок?“ – „Да вшестеро против нашего“. – „Что скажете, богатыри?“ – спрашивает Суворов молодых. Те мнутся: „Маловато нас“. Тогда он ко мне самолично: „Помнишь, что Первый Петр турецкому султану сказал? Объясни-ка молодым“. А вот что, товарищи, было. Хвастал перед Петром турецкий султан, что у него бойцов несметная сила. И достал султан из кармана шаровар пригоршню мака: „Попробуй-ка сосчитай, сколько у меня войска“. Петр пошарил у себя в пустом кармане, достает одно-единственное зернышко перца да и говорит:

Мое войско невелѝко,
А попробуй раскуси-ка —
Так узнаешь, каково
Против мака твоего.

Тут и молодые согласились Туртукай брать. Суворов приказал: „Взять Туртукай штурмом!“ Приказ вышел, как помню, на Николу вешнего[110], а штурмовать – ночью.

Изготовились мы, переплыли в лодочках Дунай. Берег на той стороне крутой, размытый, кустами порос. Выстроились в две колонны. В первой сам Суворов. Турки с батареи подняли пальбу. Мы на штыках ворвались в батарею, турок перекололи. Суворова ранило. Турки одну пушку впопыхах плохо пробанили, ее разорвало, осколок и угодил Александру Васильевичу в ногу. Ну да ничего.

К рассвету прогнали мы турок из крепости. Хорошая была добыча! Шесть знамен взяли. 16 пушек. Да 13 лодок больших, а малых и не считали. Велел Суворов нам переправиться обратно, а крепость и город уничтожить до основания порохом и огнем.

Еще солнце не взошло – Суворов пишет Румянцеву рапорт. Посылает казака. Прискакал казак, отдает Румянцеву маленькую бумажку, да она еще у казака за пазухой пропотела. Что такое? Читает Румянцев: „Слава Богу. Слава Вам. Туртукай взят, и я там“.

Румянцев сильно разгневался. Он со всей армией без последствий на берегу Дунай-реки сидит, а тут прискакал какой-то – и готово! Приказал Румянцев Суворову немедленно явиться в главную квартиру. Повезли Суворова еле живого: лихорадка его бьет и рана мучает. Все-таки пересилил себя, надел мундир. Ввели его к Румянцеву под руки. Покачнулся свет Александр Васильевич и упал бы к ногам фельдмаршала, да генерал-адъютант подскочил, поддержал. А Румянцев кричит: „Оборви его!“ Оборвал генерал-адъютант с Александра Васильевича генеральский эполет и аксельбант с карандашиком, коим он рапорт в Туртукае писал, снял с Суворова шпагу, подает Румянцеву. „Под арест! – кричит Румянцев. – Созвать полевой суд!“

Собрался полевой суд. Одним генералам жалко Суворова, другие из зависти рады, а по силе регламента Петра Первого подлежит он разжалованию в солдаты и смертной казни за то, что самовольно, без приказа, крепость взял. Так и порешили. Послали Екатерине Второй решение суда на подпись. Румянцев-то вскоре остыл и пожалел Суворова. Велел из-под ареста выпустить, отдал назад шпагу и говорит: „Вот теперь я вам, генерал, приказываю взять Туртукай“. – „Как так?“ – „Очень просто!“ Пока Суворов под арестом сидел, турки поправили крепость да и засели опять в ней чуть ли не в десяти тысячах.

Суворов не отказался взять Туртукай и еще раз. Жалостно было на Александра Васильевича смотреть. Два гренадера водили его под руки. Голосу не слыхать: он командует, а адъютант его команду повторяет. Ох уж взяло нас за сердце! Ворвались мы в крепость. Отняли мы у турок все пушки, опять много лодок всяких забрали. Суворов прямо хотел идти Дунаем на лодках да уж заодно взять и Рущук.

Румянцев велел назад воротиться. Послушался на сей раз Александр Васильевич – суд-то вспомнил. А тут и от Екатерины Второй решение пришло. „Победителя не судят!“ – написала она поперек приговора. И велела дать Суворову крест за храбрость – Георгия Победоносца второго класса».

Легенды и анекдоты сопровождали движение «планиды» Суворова, как серебристый шлейф комету в ее стремительном полете около Солнца. Солдатский рассказ о Туртукайском штурме, в общем, верно передает события. Истоки указывают только, что часть легенды о том, как Румянцев велел «оборвать» Суворова и предать его суду и будто бы суд приговорил его к смертной казни, а императрица простила, не соответствует фактам, как не соответствует истине и то, что Суворов дважды брал Туртукай. «Этого не было, – скажет историк да еще прибавит: – И не могло быть». Но рассказчики не могут быть так строги к народным преданиям. Пусть суда над Суворовым за блистательную победу не было. Допустим, что и «не могло быть». Что же тогда остается от недостоверной легенды? Остается прежде всего она сама: вот что рассказывали солдаты про Суворова, это записано еще при его жизни и напечатано после его смерти! Остается больше – смысл рассказа у бивачного костра. В таких рассказах, на роздыхе в походе, солдаты не только передавали о том, что было или не было, но и то, что должно быть, и то, чему быть не следует. Рассказчик потому и повторяет недостоверную легенду, что в ней верно и точно передается оценка событий солдатами. Они видели, что к Суворову относятся несправедливо, что ему не дают ходу, преуменьшают его заслуги, клевещут на него. «Вот до чего это могло дойти» – говорит солдатский рассказ.

Мы знаем, что Суворов любил и чтил Румянцева. А Румянцев? Быть может, он тоже любил Суворова, но это не помешало ему после Туртукая перевести Суворова в резерв.

Суворов сам понимал, что взял Туртукай, когда от него этого не требовали, и что это повредит его карьере. Румянцев перевел Суворова в резервный корпус, а затем в Гирсово – пункт, занятый русскими на правом дунайском берегу. Румянцев считал этот пункт «не важным», не веря, чтоб турки могут здесь нанести удар. Но Суворов, прибыв туда, рапортовал главнокомандующему, что удар турок на Гирсово непременно последует и лучше всего предотвратить их наступление встречным ударом на Карасу, соединив в одну группу все русские отряды на правом берегу. Румянцев не согласился: он продолжал еще сомневаться в том, что турки предпримут энергичные действия. Дальнейшие события подтвердили, что главнокомандующий ошибся, а Суворов был прав.

В ночь на 3 сентября на дороге из Карасу в Гирсово появился большой отряд турецкой конницы. Утром турки подошли на пушечный выстрел к крепости, остановились, поджидая, когда подтянется пехота.

Крепость молчала. Верный своей испытанной тактике, Суворов решил выждать полного сосредоточения сил противника, чтобы решить дело разом.

Турки приготовили для нападения на Гирсово огромные силы, обученные французскими инструкторами на европейский лад. Они подступили к Гирсову, строясь в три линии, с кавалерией на флангах. Суворов, увидев это, усмехнулся.

– Оттоманы[111] хотят биться строем, – сказал он. – За то им будет худо.

Число турок Суворов определил на глаз в 10–12 тысяч. У него было всего 3 тысячи. Чтобы придать неприятелю отваги, Суворов выпустил в поле казаков, приказав им после короткой перестрелки обратиться в притворное бегство. Казаки так и поступили. Турки осмелели и развернулись перед крепостью параллельно Дунаю, опираясь правым флангом на реку Боруй. Они наступали правильными рядами, ничто не мешало им развертывать по указанию французских офицеров свои силы в открытом поле перед русскими укреплениями. Пушки на русских батареях молчали. Турки поставили батареи и открыли огонь по выдвинутому в поле шанцу[112], где находился сам Суворов. Амбразуры пушек были замаскированы. Обманутые этим, думая, что укрепление защищается одной пехотой, турки бросились на штурм. Из амбразур выставились дула орудий. Грянул залп картечью, затрещали ружейные залпы. Неприятель усеял поле мертвыми телами. Суворов вывел из шанца пехоту и ударил в штыки. Бригада Милорадовича[113], наведя понтонные мосты через реку Боруй, ударила на правый фланг турок. Конница Суворова на полном скаку врубилась в центр турецких линий. Янычары[114] привыкли к встрече с русской пехотой, а тут им пришлось иметь дело с конницей. Турецкие кавалеристы, лихие в одиночных схватках, тоже отступили перед щетиной грозных штыков суворовской пехоты.

Не выдержав натиска, турки дрогнули и побежали, бросая оружие и амуницию. Пехота Суворова не могла за ними угнаться, а конница преследовала их до полного изнеможения своих коней.

Турецкий обоз и все пушки достались победителям. Турки потеряли только убитыми, не считая пленных, больше тысячи человек. А у Суворова из 3 тысяч бойцов было убито и ранено около 200 человек.

Генерал-фельдмаршал Румянцев, довольный победой, приказал во всей армии отслужить благодарственные молебны, а Суворову прислал полное изысканных комплиментов письмо.

Женитьба

На боевом фронте снова наступило затишье. Василий Иванович нашел, что пора возобновить разговор о женитьбе. Он жаловался сыну в письмах, что стареет и ему все труднее вести хозяйство. Имения умножились, раскинувшись в разных отдаленных местах. Из дальних деревень являются ходоки, жалуются на притеснения старост и управителей, докладывают, что приказчики обворовывают хозяина, а те, со своей стороны, докладывают, что мужики разленились, бегают, рубят хозяйский лес. И о продлении рода Александр должен подумать. «Спустить еще лет десять, какой из тебя будет муж, хоть бы и генерал-аншеф». Василий Иванович писал, что еще надеется подержать на руках внука и уж тогда сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

Последнего своего разговора с сыном о женитьбе Василий Иванович не забыл и напомнил его обещание жениться, когда дослужится до генеральского чина. И невесту ему отец уже нашел. «Не понравится – другую найдем. Нынче в Москве невест достаточно: повыбило на войнах женихов». Василий Иванович заклинал сына памятью матери не откладывать дольше. В заключение письма отец сообщил, что для молодых он поновил усадьбу в Елохове и обставил ее на нынешний манер. Даже посажёную мать[115] рачительный отец присмотрел для сына, «а кто она, сам увидишь». Все слажено – хоть завтра свадьбу играть…

Суворов взял месячный отпуск из армии для поездки в Москву с намерением жениться, чем и была обоснована просьба об отпуске. В ноябре он выехал в Москву. Раз все там слажено до мелочей, генерал считал, что месячного отпуска вдосталь хватит и на дорогу туда и обратно, и на само дело.

В Москве все незамысловатые загадки отца быстро разгадались. Первым делом отец повез ему показывать поновлённый дом в Елохове. Там их встретила высокая, статная пожилая женщина с синими, как яхонт, глазами.

– Вот твоя посажёная мать. Узнаёшь Прасковью Тимофеевну?

Суворов, досадуя на себя, внезапно оробел.

– Немудрено и не узнать! Почитай, двадцать годков не видались. Забыл? Ну, вспомни же, как яблоко по столу покатил… – говорила Головина, мерцая синими глазами.

По этому чудесному мерцанию Суворов всё вдруг вспомнил: и старый уютный головинский дом близ Влахернской, приткнутый к новому, пустому дворцу, и историю кота Ваньки, и пытку за обедом, и жаркие покои боярыни, где расхаживал, щелкая клювом, ручной журавль, павлин распускал свой сказочно великолепный хвост, гусляр настраивал струны… И только-только веселые и нарядные девушки, все в лентах, собрались величать гостей, как в покои вошел с зажженным канделябром в руке важный дворецкий и возгласил: «Барин просит Александра Васильевича Суворова-сына к себе…»

Суворов кинулся к посажёной матери. Она тотчас обняла его, как малого ребенка, и принялась целовать в глаза, щеки, прижала к груди.

В глазах Прасковьи Тимофеевны блеснули слезы.

– Ну вот, ну вот, узнал-таки старую «птичницу»! Меня теперь так вся Москва честит: только тем и занимаюсь, что всем гнезда вью, устраиваю, учу птенчиков выводить. Ведь я давно вдовею: Василий-то Васильевич волею Божией помре… Ну, пойдем, погляди, какое я тебе гнездо свила.

Она повела Суворова по комнатам, взяв за руку, как ребенка. Василий Иванович следовал за ней, счастливо улыбаясь.

Все покои были натоплены, но на окнах не виднелось слезливых потоков, и в воздухе не было запаха холодной гари, какой всегда бывает, если пустой дом истопили лишь только к приезду хозяина.

– Ну что, нравится? – спрашивала Суворова посажёная мать.

– Да… Уж очень много всего…

Головина рассмеялась:

– Тебе всего много, а невесте мало покажется.

– Кому, матушка, кто она?

– Не сказал Василий Иванович? – попрекнула отца посажёная мать. – Ну, ин так, будем в загадки играть. Приезжай завтра с отцом в мой «птичник». Так и быть, покажу тебе невесту. Вот и смотрины будут…

На другой день Суворовы приехали в усадьбу Головиной над Яузой. Дом Головиной стоял на откосе реки, в большом, десятин[116] на двадцать, саду. Чернели среди сугробов стволы старых яблонь. Подстриженные кусты жимолости окаймляли дорожки. Выше стеклянно стучали оледенелыми ветвями березы. Двухэтажный дом, весь в лепных завитках, был весел и наряден. В саду всюду порхали, чирикая и посвистывая, снегири, чижики, синицы и воробьи. Из голубятни, поднятой от кошек высоко на одном столбе, высыпали на приполок разномастные голуби и на солнцепеке ворковали по-весеннему. Стая галок на белых березах напоминала крупную черную листву. Белобокая сорока восторженно застрекотала, извещая о появлении гостей, и, перелетывая с куста на куст, проводила Суворовых до самого крыльца.

«Птичница» ждала гостей. Василий Иванович церемонно поцеловал ей руку. Александра она, как вчера, расцеловала и, взяв за руку, повела:

– Идем, я покажу тебе твою птицу. Да не упирайся, чего ты?

– Вы очень быстро идете, – пожаловался Суворов.

– Поди-ка! – удивилась хозяйка.

Она вела его какими-то темными переходами и внезапно распахнула дверь. Оттуда хлынул разноголосый птичий гам. Посажёная мать потянула Александра за руку, остановилась:

– Раскрой очи. Смотри, да не ослепни…

Александр послушно открыл глаза. Перед ним стояла, улыбаясь, высокая девушка. Русая коса, перекинутая на грудь через плечо, тяжело свисала до пояса. Девушка от смущения зарделась. У нее были глубокие и темные глаза. Видимо, она не знала о встрече. Обе руки у нее были заняты. Она зачерпнула перед внезапным появлением гостей из кадушки пригоршню воды и поила из лодочки своих маленьких рук египетского голубка. Другой голубок сидел у девушки на плече и старался выклевать камушек из серьги. Девушка разжала руки, вода пролилась на пол, голуби испуганно вспорхнули.

– Остолбенели оба! – сердито молвила Головина. – Да хоть поклонитесь друг другу!

Девушка низко, по-старинному, поклонилась. Александр ответил таким же поклоном.

Девушка рассмеялась глубоким бархатным смехом, и Суворов поймал себя на том, что готов сейчас выкинуть что-нибудь забавное, чтобы вызвать еще раз ее смех.

Птицы перелетали в высоком вольере перед стеклянной стеной, защищенной частой рыбачьей сетью и обвитой изумрудным на просвет диким виноградом. Где-то заливались серебряным колокольчиком канарейки; раздувая хохол, верещал какаду, качаясь на огромном листе раскидистой пальмы. А рядом с этой великолепной пальмой поднималась из зеленой кадки стройная елочка, и на ее вершине какая-то невзрачная русская птичка неведомой породы неустанно повторяла коротенькую руладу.

Дело порешили быстро. 10 декабря был сговор, 18-го генерал-майор Суворов был помолвлен с княжной Варварой Ивановной Прозоровской, дочерью отставного генерал-аншефа. 22 декабря было обручение, а 16 января играли свадьбу.

Все время до свадьбы Александр Васильевич прожил в тихом, почти умиленном состоянии. Был необычайно серьезен. Даже походка его стала более плавной, как будто он неосторожным, резким движением боялся расплескать свое чувство. Все обычаи и обряды, сопряженные с браком, он исполнял с такой серьезностью, что окружающие невольно улыбались. Как-то ненароком Василий Иванович подглядел, как сын смотрится в зеркало, изучая свое лицо. Старик отошел на цыпочках и, улучив минутку, решил в последний раз поговорить с Александром. Дело еще стояло на той черте, когда и жених мог, не пороча девушку, отказаться, и невеста – указать «от ворот поворот», не срамя жениха.

– Что-то ты, сынок, стал очень задумчив, – начал Василий Иванович. – Мальчишник, что ли, устроить? Погуляй напоследях.

– Зачем людей смешить, батюшка! Я не мальчишка. Я не о том думаю.

– Правду сказать, молода она для тебя.

– Зачем молода? Засиделась в девках. Молодой майор ее не возьмет.

– Красавица…

– А что же? И я не урод.

– Верно: «молод, да смород, а и стар, да бáсок»[117]. Больше пяти тысяч в приданое кроме рухляди из старика не выжать. Разорились они.

– Зато мы, батюшка, богаты…

– Кабы не стала транжирить. Покупать она любит. Вещи любит.

– Всё в дом, а не из дома…

Александр повторял все прежние доводы отца, когда тот думал, что сын колеблется.

– Стало, так: «Жребий брошен»… А ты помнишь Пелагею? Знаешь, ведь я у Головиной ее вам купил. Триста рублей дал.

– Какую Пелагею, батюшка?

– Вот те на! И Пелагею забыл! Да помнишь, у Василия Васильевича домоправительница была, все его причуды до тонкости знала. Всем домом вертела, проныра баба.

– Та старушонка, серая и юркая, как мышь?

– Она, Пелагея. Немудрено: если Прасковью Тимофеевну не сразу признал, то Пелагею и подавно забыл.

Суворов поёжился. Бывая с отцом в новом доме, он приметил Пелагею, хотя и не узнал. Низко кланялась и исчезала, не проронив ни слова. Вот она-то, оказывается, и вертела новым домом, а казалось, что он вертится сам собой.

Кубок Венеры флорентийской

На третий день после свадьбы молодые, по обычаю, делали визиты. Маршрут составляли Василий Иванович с Прасковьей Тимофеевной так, чтобы, не делая лишних концов, управиться к вечеру: предстояло объехать пол-Москвы. Последний визит – в усадьбу посажёной матери.

Стоял крепкий морозный день. Карету, поставленную на полозья, запрягли шестеркой с выносными и форейтором на первой паре. «Молодые едут собирать подарки» – так определили главную цель визитов. По дедовскому обычаю, в каждом доме, посещенном молодыми, им что-нибудь дарили.

Дарили иногда и ценные вещи, а то отделывались и пустяками. Старались не дарить новокупленных вещей, хотя иногда покупали вещи нарочно для свадебного подарка. Смысл обычая заключался в том, что подаренные вещи, переходя из дома в дом, роднили людей между собой.

К концу дня зазябли форейтор, кучер, выездные казаки и кони. Зазябли и сами молодые. Визиты были по необходимости краткие, и Суворов с Варварой Ивановной, выслушав поздравления, пожелания, поймав в них иной раз тонкую насмешку, перекинувшись двумя-тремя словами о том, что настали лютые морозы – «да тепло ль у вас в новом-то дому?» – не успев согреться, прощались и торопились одеваться: Варвара Ивановна – в соболью шубку, Александр Васильевич – в генеральский плащ с бобровым воротником. Казачок выносил за ними новый подарок. «Пошел!» Карета, визжа полозьями по снегу, грузно катилась дальше. Люди Суворовых тоже не успевали отогреться на кухне или в ближнем кабаке и, коченея, проклинали все на свете.

В карете стало тесно от подарков. В ногах у молодых горой высились ларцы, ящики, пестрядинные[118] мешки, рогожные кулечки, узелки в шелковых платках, узлы, тюки и даже целый ящик с китайским чаем, зашитый в телячью шкуру шерстью внутрь. На ухабах подарки дребезжали. На поворотах гора их оплывала, распадалась. Рискуя заморозить пальцы, молодая жена поправляла вещи и вслух повторяла:

– В голубой коробке – от Шихматовых. Ящик – от Долгоруких. Это – от Голицыных. А от батюшки – знаю что…

И она возвращала в который уже раз на самый верх пирамиды небольшой узкий полированный ящичек, похожий на футляр для флейты, – подарок тестя мужу дочери. Но ящичек упорно сползал вниз. Что в нем? Не всё дарили открыто, чтобы дома молодые могли ахнуть от изумления или посмеяться…

– Оставь, пожалуйста, ты заморозишь руки! – сердито сказал наконец Суворов.

Предпоследний визит по маршруту – в старый суворовский дом у Никитских ворот, последний – к «птичнице», названой свекрови, на Яузу, и оттуда наконец домой.

Василий Иванович, вручив Варваре Ивановне небольшой футляр (наверное, бриллианты!), предложил молодым отогреться и выпить чаю. Оба отказались: «Дома отогреемся». Скорей домой!

В прихожей Василий Иванович снял с вешалки и накинул на плечи Александра новую доху из пыжиков[119] – свадебный подарок сыну.

– А что тестюшка подарил милому зятю? – спросил он.

Варвара Ивановна весело засмеялась:

– Что спрашиваете, батюшка! Сами знаете – нашу знаменитую родовую…

Василий Иванович покачал головой.

Храпя и дыша морозным стылым паром, поводя опавшими заиндевелыми боками, кони едва влекли тяжелую карету к дому «птичницы»…

– Не скидывайтесь, идите прямо в шубах! – крикнула Головина с верху лестницы.

Супругов ввели в прохладную столовую. В камине жарко пылали березовые поленья. На столе кипел самовар.

– Шубы на лежанку! – командовала Прасковья Тимофеевна. – Девки, давайте сюда горячие валенки! Варюша, скидывай свои заячьи полусапожки и туфли долой! Девки, стащите сапоги с генерала!.. Ногу давай! Ну? В валенках бы и визиты делать. К огню не подходите. Садитесь к столу. Главное, ноги согреть, а руки что…

Согревая руки о горячий стакан с чаем, Суворов слушал веселое щебетание женщин. Названая свекровь выспрашивала, как где принимали, кто и что подарил. Молодая жена перечисляла подарки, полученные в этот день.

– Репнины – ящик чаю.

Головина всплеснула руками.

– Долгорукие – ящик, наверное с бутылками венгерского из своего погреба.

– Та-ак! А тесть что?

– Ну, само собой: нашу прозоровскую родовую…

И обе расхохотались.

– А что же это за «прозоровская родовая»? – спросил Суворов, отхлебывая с блюдца чай.

– Плеточка, сынок, жену учить, – нараспев ответила Прасковья Тимофеевна. – Да ты не хмурься – один символ. Уже сто лет, пожалуй, прозоровская родовая ничьей спины не обжигала… Да, выпустил Прозоровский нагаечку из рук, чует, что род угасает… Ну а старуха Олсуфьева что?

– Куклу. Такая прелесть! Глаза закрывает, – похвасталась молодая жена.

– Мальчик?

– Нет, девочка.

– Надо бы мальчика. Ну а Голицыны?

– Голицыны, – торжественно произнесла Варвара Ивановна, – подарили нам кубок Венеры Флорентийской…

Прасковья Тимофеевна даже ахнула.

Чеканный серебряный кубок Венеры Флорентийской попал в Россию в начале XVII века. Его приписывали знаменитому мастеру Бенвенуто Челлини[120]. Уже полтора столетия кубок обращался среди московской знати, переходя из дома в дом, из рода в род в качестве свадебного подарка. И если случалось, что кубок попадал в руки молодоженов из рода, до сей поры незнатного, это означало, что тем самым владельцы кубка включаются в круг знатнейших семейств Москвы.

– Цени это, Сашенька, – смахивая набежавшую слезу, говорила Прасковья Тимофеевна. – Да и я вам приготовила подарок. Коли отогрелись, домой поезжайте подарки смотреть… Я сейчас…

Хозяйка проворно ушла. И Суворов и Варвара Ивановна, переглядываясь, улыбались. Они ждали последнего подарка с терпеливым любопытством.

Прошло минут десять. Из дверей показалась Головина с большой круглой золоченой клеткой. В ней бились, испуганно стрекоча, два маленьких красногрудых попугайчика с большими черными выпуклыми глазами.

– Неразлучники, – объяснила «птичница», – вечно вместе. Вы мне их не застудите, они холода не любят… Везите домой скорее, – заторопила гостей хозяйка. – А валенки не в счет, не надо переобуваться. Домой! Домой!

Супруги поспешно облачились. Варвара Ивановна целовала Прасковью Тимофеевну, та передавала поцелуи названому сыну, обнимая их сразу обоих. Клетку, обернутую темной тафтой, казачок вынес вслед молодым в карету.

Как на грех, форейтор куда-то отлучился. Суворов сунул клетку в руки жены, скинул доху и плащ, выскочил из кареты, захлопнул дверцу, взлетел в форейторское седло и зычно крикнул:

– Пошел!

Шестерка рванула. Выносные гикнули. Кучер стегнул коней. Испуганные галки посыпались с берез – казалось, что внезапный вихрь сорвал с ветвей и развеял черную листву.

Дома первым делом внесли в тепло клетку с попугайчиками и налили им в пойку воды. Челядь перетаскала в зал подарки и разместила по столам.

Супруги остались одни, лицом друг к другу. Варвара Ивановна, блистая взглядом, говорила:

– Вот ведь какой! Говорили – озорник, а он был всё смирный-смирный. Наконец сорвался – созоровал.

Лицо Суворова засветилось изнутри и стало прекрасным. Он преклонил колено и, не отрывая глаз от лица жены, сказал, повторяя слова знаменитого рыцаря из Ла-Манча:

– Прекрасная дама, я свершу тысячу сумасбродств, чтобы доказать вам мою любовь.

Варвара Ивановна не имела ни малейшего понятия о Дон Кихоте, но она, величаво коснувшись плеча Суворова, ласково сказала:

– Встаньте, кавалер. Я недостойна, чтобы вы стояли передо мной на коленях.

О форейторе забыли. А он, не догнав кареты, прибежал в диком испуге в дом – в слезах и взмокший. В людской поварне кучер, выездные казаки и выносные, товарищи форейтора, выпив вина, хлебали щи. Прямо с разбегу форейтор повалился в ноги Пелагее и завопил:

– Пелагеюшка! Матушка! Петровнушка! Смилуйся!..

Пелагея пнула его ногой:

– Встань, срамник! Пойду доложу, спрошу, что с тобой делать.

Она вышла, постояла в темном переходе, затем вернулась и сказала:

– Барыня приказала дать тебе вина. Садись обедай!

Форейтор вытер мокрое от слёз лицо шапкой и сказал:

– Премного благодарим!

Стряпка налила ему вина.

Пелагея ворчала:

– Срам какой! Завтра вся Москва будет говорить:

«Прозоровская-то какова! Сразу муженька обротала – посадила в одном мундире, в орденах да еще в валенках форейтором!»

Глава одиннадцатая

Украденная победа

– Поздравляю!

– Позвольте вас поздравить!

– От души поздравляем и желаем!..

– Имею честь поздравить, ваше превосходительство! – сказал смотритель калужской заставы, возвращая Суворову подорожную, где было прописано, что генерал возвращается к действующей армии.

– С чем? – сердито спросил Суворов, думая, что и сюда дошла весть о его вступлении в законный брак.

– С возвращением в действующую армию, ваше превосходительство, – ответил смотритель, пристукнув деревяшкой отнятой ноги.

Суворов просиял:

– Вот спасибо!.. Где ногу потерял?

– Под Франкфуртом, ваше превосходительство.

– Дай мне тебя обнять, братец!

Смотритель почтительно позволил себя обнять и крикнул:

– Раздвинь!

Рогатка раздвинулась. Тройка поскакала. Хорошее настроение овладело Суворовым: впереди до самых Ясс никто не знает и никому нет дела до того, что генерал-майор Суворов женился на княжне Прозоровской. Поток поздравлений, сопровождаемых глуповатыми, на что-то намекающими улыбками, оборвался.

Суворов убедил себя, что женитьба его вовсе не означает такого крутого перелома в его жизни, как ему это казалось в ночных размышлениях перед поездкой в Москву. Отец доволен тем, что он устроил судьбу сына-наследника. Тесть доволен тем, что устроил дочь почти без приданого. Варвара Ивановна тоже должна быть довольна тем, что не осталась в старых девах. Сам Суворов доволен потому, что исполнил по желанию отца «закон». Все обошлось как нельзя лучше. И то, что он скачет теперь из Москвы, вовсе не похоже на бегство с поля одержанной победы. Просто кончился отпуск. О том, что отпуск краткий, что генерал-майору Суворову недолго придется тешиться с молодой женой, знали и отец, и тесть, и новобрачная.

Прощаясь с мужем, Варвара Ивановна, как положено, обливалась слезами. Теперь – в этом Суворов не сомневался – слезы уже все высохли и Пелагея гадает ей на червонного короля, как раньше гадала на бубнового. И выпадает дорога – червонная шестерка, – вот он и скачет, «червонный король», на тройке почтовых. И червонный туз на сердце червонной дамы – это значит, что венчанный супруг Варвары Ивановны получит чин или крест, чему она весьма обрадуется. Но «в глазах» у червонной дамы нет восьмерки той же масти – значит, ей не предстоит скорого свидания с червонным королем. Варвара Ивановна грустно вздохнет да вдруг и скажет: «А погадай-ка мне на бубнового короля». – «Что ты, матушка, в уме ли? Ведь ты замужем, забыла?» И Варвара Ивановна рассмеется своим глубоким смехом. И на расстоянии в тысячу верст бархатный смех жены нет-нет и прозвучит у Суворова в ушах и сладко и больно царапнет сердце.

Суворов торопился: от встречных он узнавал, что турки вот-вот запросят мира, осталось только их к этому поощрить.

– Дать хорошего раза, да и край! – так выразился ямщик на последнем этапе.

Этот словоохотливый старик чуть было не испортил Суворову настроение. Ямщик слыхал, что Румянцев повел всю армию на Шумлу, чтобы разом кончить войну.

– Гони! – оборвал ямщика Суворов.

Старик для видимости шевельнул вожжами, махнул кнутом, а потом снова повернулся на козлах к Суворову:

– Чего гнать-то? Почитай, приехали. Не к милой едете… А поди, жалко было, что кинули?…

– Кого? Чего жалко? – сердито спросил Суворов.

– Да расставаться жалко с ней. В такую-то пору…

– С кем – с ней?

– Да с армией. Вдруг без вас всё там и порешат.

– Гони!

Суворов приказал ямщику, никуда не заворачивая, ехать прямо в главную квартиру.

В штабе Румянцева не удивились, увидя, что Суворов, запорошенный пылью, вышел из возка и резво взбежал по лестнице дворца. Казаки подхватили скинутый генералом пыльник. Мальчишка-казачок с двумя сапожными щетками в руках пал на колени перед Суворовым, с невероятной быстротой привел его ботфорты в блестящий вид, в то время как старик дневальный обмахивал мундир жестким веничком, приговаривая: «Со счастливым прибытием, заждались вас, батюшка Александр Васильевич!»

Перед Суворовым распахнулись двери. Румянцев прервал разговор с генералом Каменским. Генерал-фельдмаршал пошел навстречу Суворову с раскрытыми объятиями. Они обнялись и расцеловались.

– Поздравляю! – сказал генерал-фельдмаршал.

Суворов отпрянул:

– С чем?

Румянцев улыбнулся:

– С производством. Поздравляю вас с чином генерал-поручика!

Суворов просветлел:

– Благодарю, граф! Спасибо! Заслужу вашу милость…

– Садитесь, господа. Вы прибыли, Александр Васильевич, вовремя. Мы с Михаилом Федоровичем о вас только что вспоминали…

– Поздравляю! – протягивая руку Суворову, сказал Каменский.

Суворов взглянул в глаза генералу и сразу понял, что Каменский только сейчас, когда Румянцев поздравил его с чином генерал-поручика, узнал об этом и что ему это неприятно. Почему – тотчас объяснилось.

– Благодарю, Михаил Федорович, – сказал Суворов, пожимая руку Каменскому, – вот мы с вами и сравнялись.

– Однако я годом старше! – сварливо отозвался Каменский, грузно опускаясь в кресла.

Румянцев поморщился и, взвесив что-то в уме, заговорил:

– Так вот, Александр Васильевич, мы решили предпринять наступление на Шумлу. Императрица нас торопит. Надо привести дело к благополучному концу. Оттоманы мнутся: им еще невнятно, что они проиграли войну. Надо им втолковать. Михаил Федорович стоит, как вам известно, под Базарджиком. Он прямо за минуту до вашего появления говорил – ну как в воду глядел: «Если бы Суворов был здесь, ему следовало бы отдать опять Гирсово, не допускать переправы турок у Силистрии. Тогда я буду спокоен за свое правое крыло»…

– Хорошо! – поспешил Суворов, перебивая фельдмаршала. – Я согласен. Дальше!

Румянцев, не обижаясь, что его перебили, спокойно продолжал:

– Весьма рад, что вы сразу согласились… Михаил Федорович сомневался… а я ничуть. Оба вы генералы опытные, привыкли действовать смело. Друг друга мы знаем все трое с Семилетней войны… – И, лукаво улыбнувшись, фельдмаршал прибавил: – Да и чин теперь у вас один. Приступим.

На столе лежала развернутая карта. До появления Суворова главнокомандующий с Каменским успели наметить в главных чертах наступательный план. Румянцев, указывая на карте селения и города и проводя карандашом по извилинам рек и дорог, говорил быстро. Каменский, склонясь над картой, ревниво следил за тем, чтобы Румянцев ради Суворова не внес каких-либо изменений в то, о чем они уже договорились. Один раз даже осмелился и отвел руку Румянцева.

– Что вы? – удивился тот.

– Нет-нет, всё так, – поспешил извиниться Каменский. – Прошу прощения, Петр Александрович, продолжайте!

Суворов сидел в развалистом кресле спокойно; он откинулся на мягкую спинку и внимательно слушал быструю речь Румянцева. Карту плацдарма и дороги, ведущие к Шумле – стратегическому центру страны, Суворов изучил подробно. Только один раз он остановил Румянцева: когда его карандаш перед Козлуджей вдруг свернул в сторону от прямой дороги.

– Прямо, прямо!

Румянцев поднял голову:

– Да ведь если прямо, тут, Александр Васильевич, узкая дорога… Дефиле[121].

– И опасная, – прибавил Каменский. – Дорога в густом лесу.

– Поэтому и надо по ней идти: туркам невдомек, что генерал Каменский идет по опасной дороге. Они будут думать – он вон где, околесицей, а генерал им как снег на голову… Скорей-скорей – конница «марш-марш»! Пехота «ступай бегом»! Орудия с передков – «картечь»!

– Позвольте, Александр Васильевич, мне самому знать, где и как идти, – заметил Каменский, угрюмо взглянув в глаза Суворову.

– Точно, точно так. Ведь я не спорю.

Суворов умолк. Ему надо было одно – убедиться, что главные линии наступления намечал не Румянцев, а Каменский. И поэтому главнокомандующий не станет гневаться, если в походе генералы в чем-либо разойдутся.

Суворов, выслушав Румянцева, предложил, не выжидая действий противника, самим его искать и разбить в поле. Для этого надо идти на Базарджик и Козлуджу. И, если тут неприятеля не окажется, скрытно двинуться на Шумлу, прикрывая свои истинные намерения ложным движением к Варне.

– Шумлу штурмовать! – закончил свое предложение Суворов.

– А буде штурм не удастся, идти к Силистрии, – прибавил Каменский.

Румянцев, склоняясь к плану Суворова, внес все же некоторые изменения. Если Суворов и Каменский двинутся разом, то Каменский прикроется им при походе на Базарджик демонстрацией на Варну, а Суворов покажет вид, что угрожает Силистрии, и двинется параллельно с Каменским.

Оба генерал-поручика согласились с Румянцевым. Он предоставил каждому из них действовать по своему соображению, отдав решающий голос Каменскому как старшему по производству. Главнокомандующий, однако, не подчинил ему Суворова.

Румянцев знал характеры обоих генералов. Неуклюжий и неповоротливый Каменский являлся как бы отрицанием ловкого, подвижного Суворова. И в умении управлять людьми, пользуясь не только их достоинствами, но и недостатками, Румянцеву нельзя было отказать. Соревнование Суворова и Каменского могло только улучшить, а не испортить дело.

Что предугадал Румянцев, то и случилось. Каменский двинулся по своему маршруту, а Суворов сообщил ему, что дожидается полков, назначенных к нему для усиления. Каменский, не обнаружив досады, начал движение. Суворов, выждав время, изменил условленный маршрут, чтобы дольше сохранить свою независимость. Он не известил об этом Каменского и пошел к Базарджику с несвойственной ему медлительностью; она могла быть оправдана тем, что Суворову на избранном им пути пришлось идти более трудными дорогами. Связь между Суворовым и Каменским прервалась. Каменский, обеспокоенный этим, рапортовал Румянцеву, что Суворов находится неизвестно где, действует вполне самостоятельно и не слушается его предписаний. Румянцев лукаво ответил ему, что он сам должен найти и Суворова, и способы заставить его повиноваться.

Каменскому не стоило труда догадаться, где искать Суворова, – именно на том труднейшем участке пути, который до его приезда Каменский предполагал обойти стороной, – на трудном и опасном дефиле от Юшенлы к Козлудже. Генерал-поручик туда и устремился. И точно, у Юшенлы он нашел Суворова и оказался позади него. Оставалось найти способ заставить Суворова повиноваться. Суворов не стал ждать, когда Каменский придумает такой способ, и, находясь в авангарде, без его согласия вступил с кавалерией в опасное дефиле в уверенности, что стоящий позади Каменский не откажет в поддержке.

Не доходя до Козлуджи, Суворов встретил сильный отряд турок: они поспешно отступали. Кавалерия вынеслась за бегущими из тесного лесного дефиле на открытую равнину и попала в засаду. На конницу Суворова кинулись турки, угрожая отрезать ей путь отступления. Суворов, яростно преследуемый, по спешно отступал той же узкой и тесной дорогой, уверенный, что у Козлуджи находятся крупные силы противника, и очень обрадованный этим.

В теснине дефиле турок остановила пехота, построенная в каре. Перед грозной щетиной штыков турки отхлынули назад. Суворов повел в атаку свои войска; выйдя из дефиле, отбил несколько атак, пока не подошла артиллерия, задержанная трудной лесной дорогой.

Три часа подряд выставленные Суворовым батареи громили позиции турок, которые отвечали все слабее. Суворов послал в наступление развернутую по фрунту кавалерию. Пехота двинулась за ней.

Повторные атаки били в турецкий лагерь тараном. Подошла артиллерия. Суворов приказал стрелять по центру турецкого лагеря и затем бросил в атаку кавалерию.

В турецком лагере все пришло в полное расстройство. Бросив палатки, орудия, обоз, турки бежали. Суворов занял турецкий лагерь, захватив 29 орудий и 107 знамен. День был из ряда вон знойный, многие солдаты падали от солнечного удара. Суворов весь день провел на коне. В одной рубашке, с обнаженной головой, безоружный, с нагайкой в руке, он появлялся в разных местах боевого поля под неприятельским огнем: отдавал приказания, командовал, ободрял солдат веселыми шутками.

Вся честь победы принадлежала Суворову, хотя несомненно и то, что Каменский поддержал его, подтянув на поле битвы свои воинские части. Однако Каменский поспешил отправить Румянцеву донесение, в котором выдвигал себя на первое место и приписывал всю честь победы одному себе. Суворов разгневался и поймал себя на мысли, что раньше, до женитьбы, он не отнесся бы так ревниво, как теперь, к коварному поступку товарища по службе. Некоторые командиры были на стороне Суворова, находя, что реляция Каменского неверно излагала события дня, а солдаты со свойственной им прямотой говорили, что Каменский украл у Суворова победу.

Суворов предложил Каменскому продолжать поход на Шумлу и перенести войну на Балканы. Каменский опасался, что Суворов двинется на Шумлу один и увлечет его за собой. Поэтому он прибег к верному способу подчинить себе Суворова: созвал военный совет, на что имел право по старшинству. Совет высказался против предложения Суворова.

Малярия замучила Суворова. Во время приступов он едва держался на ногах. Убедившись, что с Каменским не сговориться, Суворов сдал ему команду и без разрешения Румянцева уехал в Бухарест. 30 июля Суворову разрешили отпуск в Россию для лечения.

Победой у Козлуджи Суворов положил конец не только кампании, но и войне в целом. Турция исчерпала свои силы и согласилась на мир.

10 июля 1774 года в Кючук-Кайнарджи, за Дунаем, Румянцев подписал с Турцией мир, выгодный для России. Крымское ханство стало независимым от Турции и, естественно, подпадало под влияние могущественного северного соседа – России. Согласно мирному договору, Россия приобрела в Крыму Керчь и крепость Еникале – на другом берегу Керченского пролива, то есть свободный выход из Азовского моря в Черное. Кроме того, турки отдали крепость Кинбурн в устье Днепровско-Бугского лимана, но более сильная крепость – Очаков – на берегу лимана осталась за турками. Русские торговые суда получили право свободного плавания по Черному морю и через проливы Босфор и Дарданеллы. Наконец, турки обязались выплатить России контрибуцию – четыре с половиной миллиона рублей.

Суворов мог гордиться тем, что таким успешным окончанием войны правительство Екатерины II обязано в большой мере ему.

В кампанию 1770 года Румянцев с армией в 25 тысяч человек разбил при Ларге 80-тысячную турецкую армию, а при Кагуле одержал победу над сильнейшим (в десять раз!) противником. В Туртукае, Гирсове и Козлудже Суворов нанес противнику не менее чувствительные удары. Победы Суворова знаменательны еще и тем, что при Ларге и Кагуле фельдмаршал Румянцев обладал всей полнотой власти, а Суворову приходилось не только побеждать неприятеля, но и завоевывать право на самостоятельность, побеждать косность, преодолевать козни завистников. Эти победы давались ему труднее, чем победы на полях сражений, и уносили много здоровья и сил.

Смена

В августе 1775 года Суворов, находясь в армии, получил одно за другим два известия из Москвы: первое – радостное, что у него родилась дочь, названная при крещении Наталией; второе – печальное: умер в Рождествене его отец.

Получив отпуск для принятия наследства, Суворов приехал в Москву, где находилась в то время императрица Екатерина. Она приняла его ласково и предложила Суворову командование Петербургской дивизией, что требовало от него переезда в Петербург. Пост, предложенный Суворову, был очень почетным: после командира гвардейской дивизии командир Петербургской дивизии является в военном окружении императрицы самым приближенным к ней лицом.

Но Суворов отказался принять предложенный пост, объяснив, что ему нужен по крайней мере год, чтобы привести в порядок дела наследства. Екатерина II не настаивала на своем предложении и согласилась дать Суворову отпуск.

Отказ Суворова удивил и рассердил Варвару Ивановну и послужил причиной их первой и очень серьезной ссоры. Она, не обинуясь, назвала отказ от почетного назначения непроходимой тупостью.

– Вам угодно, – быстро говорила она, – всю жизнь быть в роли поддужного[122] у разных рысаков вроде Румянцева или Репнина? Вы хотите, чтобы я в Москве закисла и сделалась тетёхой вроде вашей «птичницы» Прасковьи Тимофеевны? Кстати сказать, ваши попугаи-неразлучники сдохли – чего-то не то съели, а может быть, Пелагея им нарочно чего подсыпала… Нет, сударь, довольно мне вас встречать и провожать, а между тем, всем на смех, слыть «соломенной вдовой»!..

Если говорить кавалерийским языком, Варвара Ивановна «закинулась» и «понесла», торопясь разом выпалить все, что накипело на сердце.

Онемев от изумления, Суворов слушал жену. И в самом деле, ведь не прошло еще двух лет со дня их свадьбы, а жена его три раза провожала и три раза встречала. И за эти неполные три года Варвара Ивановна стала совсем другой.

Суворов хладнокровно выдержал первый налет семейного противника, подобно тому как войска его выдерживали бешеные налеты турецких спагов[123]. Он спокойно начал представлять свои резоны:

– Отец умер… Что же мне – бросить наследство, запустить хозяйство или профинтить, пустить на ветер?

– Ты теперь стал богаче, чем сам считаешь! – загадочно ответила жена.

Суворов развел в недоумении руками и посмотрел вокруг, оглядывая множество ненужных ему вещей. Их и в день свадьбы было уже много, а за время отлучек мужа Варвара Ивановна еще кое-что прикупила. Вот, например, год тому назад не было той великолепной горки с зеркальными стеклами. В горке, между фарфором и серебром, Суворов увидел и кубок Венеры Флорентийской и другие свадебные подарки. Среди них сидела и кукла – подарок старухи Олсуфьевой. Она, деревянно вытянув из-под белых панталончиков ноги в розовых чулках и красных полусапожках, смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, а к правой ее руке была привязана узкой ленточкой извлеченная из футляра «родовая прозоровская» плетка; рукоятка ее, оправленная в золото и самоцветы, явно показывала, что нагайка неприменима ни при верховой езде, ни для чего иного, а только чтобы «учить»… «Символ», – вспомнил он брошенное Прасковьей Тимофеевной словечко, когда они к ней последней приехали с визитом. Кукла напомнила ему о Наташе – вот неотразимый довод, чтобы покорить мать…

– А ты бы поехала со мной в Петербург?…

– Не думала бы ни минуты! – загораясь надеждой, живо отозвалась жена.

– Да как же зимой, в морозы маленькую везти?…

– А-а! «Маленькую»! – жестко, почти злобно проговорила жена. – А обо мне ты не подумал?…

Суворов умолк.

Он почувствовал, что терпит поражение в серьезной схватке с сильным противником, и кинулся за советом и помощью к Прасковье Тимофеевне. После женитьбы он виделся с ней всякий раз, когда приезжал в Москву, но лишь теперь разглядел, что Головина за короткое время сильно сдала, – перед ним была дряхлеющая старуха.

– Жаловаться приехал? Вот то-то, – сказала старая «птичница», усадив гостя после приветствий, объятий и поцелуев в кресло. – Недолго при матери был, а покойный Василий Иванович, не тем будь помянут, мало тобой занимался. Немудрено, что нашу сестру не понимаешь.

– Мне некогда было заниматься женщинами.

Головина рассмеялась, лицо ее помолодело.

– Ну, вот теперь, милый, займешься. Одну поймешь – и всех поймешь…

– А попугаи сдохли, – некстати брякнул Суворов.

«Птичница» махнула рукой:

– Я-то, старая дура, подарила «неразлучников», а он, наш милый, прямо чуть не из-под венца убежал в армию!..

– У меня был краткий отпуск. Я и так просрочил целый месяц.

– Еще бы не просрочить!.. А куклу видел?

– Это вы придумали, Прасковья Тимофеевна?

– Ан нет. Сама она, сама. Я даже пеняла ей. И с тех пор между нами ровно кошка пробежала. Показаться ей на глаза не смею. А по Наташеньке скучаю. Дочка вся в тебя.

– Как будто так.

– Не «как будто так», – рассердилась Прасковья Тимофеевна, – а вылитая ты! Перо в перо!.. Да, не пришлось Василию Ивановичу внучку понянчить!..

Суворов молчал.

– Эх, Саша, сердце у тебя нежное, только ты на нем солдатской лямкой мозоли натер.

– Она меня не любит! – неожиданно для самого себя воскликнул Суворов.

Поездка Суворова по имениям отца откладывалась со дня на день. Не то чтобы он откладывал ее нарочно, но и не торопился. Да и хлопоты по утверждению за ним наследства отца задерживали. Дело, само по себе простое и ясное, из-за канцелярской волокиты обращалось в сложное и запутанное: приходилось ходить по нескольку раз в одно и то же место, доказывать очевидное и несомненное. У Суворова не было искусства в подобного рода делах; того, чем владел Василий Иванович в совершенстве, не хватало его сыну. Суворов мог бы ускорить дело незначительными подачками мелкой канцелярской сошке, но это было ему противно. Он мог бы обратиться за помощью к влиятельным друзьям покойного отца или пустить в ход свои новые связи, приобретенные женитьбой на княжне Прозоровской, но этого-то он избегал больше всего. Пойти и поклониться тестю сначала мешала Суворову застенчивая гордость. А старик Прозоровский, сбыв с рук дочь и подарив зятю нагайку, уехал осенью в подмосковную усадьбу и предался любимому занятию – псовой охоте. Скакать по полям на коне старик уже не мог, охота по бедности у него была плохая, но он все же ездил в поле, кричал, увидя зайца, и приказывал кучеру гнать дрожки по кочкам, заходясь в охотничьем азарте. На замерзших кочках вспаханного пара ему и «выбило душу». Однажды старого князя привезли с охоты домой без памяти. Теперь он лежал в усадьбе, разбитый параличом, и медленно поправлялся.

Варвара Ивановна отнеслась к несчастью отца безучастно: она вся погрузилась в заботы о дочери. После разговора с Головиной Суворов старался открыто выражать свою нежность к ребенку. Сидя за бумагами, счетами и планами, он часто забывал про свои дела, прислушиваясь к тому, что делалось в спальной. Варвара Ивановна возилась с дочерью, все время с ней разговаривая.

… Суворов с циркулем в руке начинал прикидывать по плану своего имения в Костюше (во Владимирской губернии): нельзя ли там уничтожить чересполосицу, выкупив у соседа землю, клином вошедшую в суворовские пашни? Надо бы съездить туда, посмотреть своими глазами, какие там угодья. Зеленые барашки на плане означают лес или луга с кустами; синие черточки – болото; а может, это заболоченный луг и можно его осушить?…

Разлад

В молодости Александр немало помогал Василию Ивановичу в его деревенских делах да и сам рос в деревне, так что сельское хозяйство не являлось для него невидалью. Имения, полученные им в наследство, считались «благоустроенными». Кроме имений Суворов получил от отца порядочную сумму денег да и сам за двадцать пять лет военной службы успел немало сберечь.

Скромность житейских потребностей суворовской семьи вначале объяснялась бедностью, а там превратилась в привычку и укрепилась заботой и тревогой за будущее семьи и рода. Александр Васильевич далеко превзошел отца спартанской суровостью привычек. За годы военной службы Суворов не получил от отца и сотни рублей и все-таки успел сберечь примерно столько же денег, сколько скопил за всю жизнь отец.

Сложив свои деньги и деньги отца да прибавив 5 тысяч приданого, Александр Васильевич мог распорядиться довольно крупной суммой. Но как распорядиться, какое дать ей применение? И Суворов снова обратился мыслями к жене…

Дверь в спальную плотно затворена. Наташа, наверное, спит. А мать? Может быть, убаюкав дочь, она тихо плачет и говорит себе, что, выйдя замуж за «старика», сгубила молодость?… Пойти к ней, поговорить?… Или позвать ее и спросить совета:

«Вот, Варя, мы располагаем такими деньгами… Тут и приданое твое. Как нам поступить?»

Хорошо, если она ответит:

«Я же говорила, что нам надо переезжать в Петербург. Еще не поздно…»

«Да ведь на эти деньги дворец в Петербурге не построишь и не купишь…»

«Попроси у императрицы. Мало ли там пустует дворцов».

Можно и так поступить с женой. Позвать и сказать:

«Вот твое приданое. К нему я прибавляю еще пять тысяч… Делай с деньгами что знаешь, они все твои».

Она, наверно, надменно ответит:

«Мне твоих денег не надо».

Или:

«Эти деньги не мои, а Наташи»…

От отца Суворов получил в наследство около трех тысяч душ крестьян.

Устроив дела наследства, выделив замужним сестрам их доли, Суворов объездил все поместья, кроме далеких от Москвы – новгородских, уничтожил там, где еще были ее остатки, барщину, заменив ее ярмо оброком, прогнал вороватых управителей и старост, притеснявших и разорявших крестьян.

В начале Пугачевского восстания Екатерина II вызвала Григория Александровича Потёмкина из действующей против турок армии и поручила ему общее руководство подавлением бунта Пугачева.

В следующем, 1774 году Григорий Александрович Потёмкин был назначен вице-президентом Военной коллегии. В 1776 году он получил назначение генерал-губернатором, а затем наместником губерний Астраханской, Азовской и Новороссийской. Перед ним были поставлены две задачи: усмирить казачью вольницу и степных кочевников и обеспечить безопасность всей южной границы со стороны Турции, для чего в первую очередь необходимо было прочно закрепить за Россией Крым.

В ноябре 1776 года Суворов получил командировку к полкам Московской дивизии, входившим в корпус генерал-аншефа Прозоровского, родственника жены Александра Васильевича.

Предстояла новая разлука с семьей. Суворов предложил Варваре Ивановне ехать с ним в Крым. Она удивилась:

– Ведь там ждут войны! Странное дело – боялся ребенка простудить по дороге из Москвы в Петербург, а теперь хочет везти под пули!

Он сказал, что ему не хочется расставаться с семьей. Войны в ближайшее время не будет.

– А крымская лихорадка?

– Мы поселимся там, где ее нет…

Варвара Ивановна не сдавалась. Порешили на том, что они с Наташей поедут под Полтаву (где у Прозоровских находилось родовое имение) и поселятся в Опошне. Там будет хорошо для Наташи. Ей нужно солнце, тепло, приволье. От Крыма до Опошни вчетверо ближе, чем до Москвы, и отцу будет легче, получив отпуск, повидаться с дочкой.

В Крыму Суворову, из-за болезни Прозоровского, пришлось принять командование всем корпусом. Турецкий флот не появлялся у крымских берегов. Крымские татары держались спокойно. Поведение крымского хана Шагин-Гирея также пока не внушало опасений. Суворов томился бездействием. Малярия в жарком климате вернулась и снова его мучила.

Только летом 1777 года Суворов вырвался на побывку и приехал в Опошню. Варвара Ивановна встретила его холодно. Отчужденность супругов стала увеличиваться из года в год.

Александр Васильевич неоднократно пытался примириться с женой. Иногда это ему удавалось, но ненадолго. В апреле 1784 года у Суворовых родился сын, названный по желанию матери Аркадием. Вскоре после этого между супругами вновь наступил разлад. Примирить их было некому: Прасковья Тимофеевна умерла. Разрыв стал неизбежен.

Они разошлись, поделив детей: Аркадий остался у матери, Наташа – у отца. Он отдал ее на воспитание в Смольный институт, а сам отправился в деревню к тестю, где тот влачил жалкие дни в ожидании второго удара, и заставил его принять обратно приданое Варвары Ивановны. Возвратил он старику и его свадебный подарок – «прозоровскую родовую» плетку.

Глава двенадцатая

«Гулянье»

В 1785 году Суворову исполнилось пятьдесят пять лет.

В марте следующего года Александр Васильевич в порядке старшинства получил чин генерал-аншефа, то есть стал «полным» генералом. В «Артикуле воинском» Петра I генерал-аншеф означал чин главнокомандующего. При Екатерине II по новому воинскому уставу высшим воинским чином был генерал-фельдмаршальский. Суворов ценил каждый чин как ступеньку к полноте власти, необходимой ему для проявления деятельности полководца. Чин же генерал-фельдмаршала он мог получить только на полях битв. Но и высшее военное звание нужно было Суворову только как высшая ступень, на которой начиналось самое широкое из возможных поприщ – командование всеми вооруженными силами России.

Но сейчас войны не было. Оглядываясь на последние двенадцать лет своей мирной жизни, Суворов испытывал всё возрастающее беспокойство. Все, что он сделал за это время, представлялось ему ничтожным, а мечта детства – совершить нечто великое – не погасла, как это бывает с годами у многих людей.

В одном из писем к Потёмкину он мимоходом обронил фразу: «Будущее управляет настоящим…»

Суворовым управляло будущее: он знал, что совершит великие воинские подвиги и это его будущее неразрывно связано с будущим России.

«Жизнь моя – для Наташи, смерть моя – для Отечества», – писал он в эти дни.

Смерть? Суворов сотни раз доказал, что он не боится смерти. Для деятельной натуры смерть если и страшна, то как образ бездействия.

В 1785 году он писал Потёмкину:

«Служу больше сорока лет, и мне почти шестьдесят лет, но одно мое желание – кончить службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей. Препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к свету привыкать… Исторгните меня из праздности – в роскоши жить не могу…»

Третья русско-турецкая война стояла на пороге. Турки не могли примириться с утратой Крыма и с падением своего господства на Черном море. Что война неизбежна, было ясно и той и другой стороне.

В это время Потёмкин устроил для Екатерины II «гулянье», то есть путешествие во вновь приобретенный Россией край. Он заявил о намерении показать императрице природные богатства Новороссии и все сделанное им за краткий срок управления этим краем. Такова была официальная мотивировка путешествия; но замысел Потёмкина был более широк…

По просьбе Суворова он назначил его в Екатеринославскую армию командиром Кременчугской дивизии. Суворову надлежало подготовить в кратчайший срок к смотру во время путешествия императрицы образцовую армейскую часть.

Для Александра Васильевича была ясна простая цель военного воспитателя. Она заключалась в том, чтобы создать победоносные воинские силы.

С такими мыслями Суворов явился к Потёмкину – в душе сержант, а по знакам отличия – генерал-аншеф, счастливый тем, что опять вступает на свой путь, оставленный по необходимости 12 лет назад.

Потёмкин встретил Суворова ласково. Он был в хорошем расположении духа, охваченный мыслями по поводу уже совершенных и еще только задуманных им дел. Государственный и военный деятель, он способствовал освоению Северного Причерноморья, руководил строительством Черноморского флота.

Сейчас ему предстояло на пустынном берегу Днепра заложить город Екатеринослав. По первоначальному проекту, город должен был занять площадь около двухсот квадратных верст; улицы его были намечены шириной в тридцать сажен[124].

В Ахтиаре (на юго-западном берегу Крыма) и на Ингуле Потёмкин с яростной быстротой строил флот. (В ближайшем будущем Ахтиар станет городом славы Севастополем, а в устье Ингула вырастет Николаев – крупнейшая в России корабельная верфь.)

Херсон, заложенный в Днепровском устье десятью годами раньше, уже превращался в крупный торговый порт.

По инициативе Потёмкина в черноморских степях были посажены леса, сады, виноградники.

Он ставил себе очень трудные цели, разбрасывался, многое начинал и бросал незаконченным. То, что он сделал, было лишь малой частью замыслов его безудержной, склонной к самообольщению натуры.

Потёмкин с горячностью стал объяснять Суворову положение:

– Турки готовы броситься на нас. Шведы к ним пристанут. В Европе считают, что Россия на волосок от гибели… – Он перешел на французский язык и продолжал: – Казна разорена войной и роскошью Двора, армия расстроена. Ее нечем кормить и не во что одеть. Для новых контингентов нет оружия. Не забудьте еще и Польшу. Станислав Август[125] – наш, но где гарантия того, что он не переметнется на сторону пруссаков? Или вдруг французы вскружат ему, бедному шляхтичу, голову – посулят независимость и миллион франков? Не будем прятать голову в кусты. Опасность велика. Наши слабости преувеличивают, но они есть!

– Еще бы! – согласился Суворов.

И тут Потёмкин приоткрыл завесу над второй, и более важной, стороной задуманного им для императрицы зрелища:

– Надо показать гостям императрицы, что все эти россказни – вздор. Россия сильна! Готова отстаивать себя и твердой ногой стоит на Черном море! Нам нужны союзники для предстоящей войны. Вы покажете императрице и ее гостям – посланникам, королю Станиславу и императору Иосифу[126] – рядовую армейскую дивизию: вот, на дороге у нас стояла, ниоткуда ее не пригоняли; а не то что выбрали получше да нарядили на парад. – И Потемкин многозначительно прибавил: – Еще скажу: ведь не вечно нам только с турками сражаться!

Условясь с Потёмкиным обо всем, Суворов взялся за подготовку дивизии к смотру. Времени у него оставалось немного – всего шесть месяцев…

В начале следующего, 1787 года Екатерина II отправилась в путешествие. Ее сопровождала огромная блестящая свита. В ней находились три посла: австрийский, французский и английский. До Днепра огромный поезд императрицы двигался на перекладных: на каждой станции его ожидала подстава из нескольких сотен лошадей.

В попутных селах и городах путешественников встречали и провожали толпы пестро наряженных обывателей. В помещичьих усадьбах палили из пушек. На озерах и реках плавали в лодках девушки, одетые в яркие, веющие лентами сарафаны, распевая песни. Вдоль дороги на зеленых лугах паслись тучные стада.

В Каневе к поезду Екатерины II присоединился польский король Станислав Август со своей пышной свитой, а в селении Кайданы – австрийский император Иосиф II.

По Днепру триумфальное шествие Екатерины II следовало на галерах: почти целую сотню их построили нарочно для этого случая. На каждой галере находились хор и оркестр. По ночам на попутных холмах вспыхивали огромные транспаранты с вензелем Екатерины и десятки тысяч ракет рассыпались в небе разноцветными огнями фейерверков.

В Кременчуге Потёмкин предложил посмотреть маневры Кременчугской дивизии под командованием Суворова. Они заставили умолкнуть скептически настроенных иностранцев.

Кременчугская дивизия показала обычные сквозные атаки: пехота на пехоту, конница на пехоту, пехота на конницу, построение в боевые порядки, рассыпной строй, строй колоннами, притворные ретирады[127] для заманивания противника и преследования бегущих, наконец, фехтование, одиночные бои на ружьях, на саблях, пиками и дротиками.

Затем начались армейские чудеса. Конница неслась марш-маршем в развернутом строю на пехоту, идущую колонной. И вдруг, по легкому мановению руки Суворова, вместо того чтобы построиться в квадрат (каре) и ощетиниться на все четыре фаса штыками, пехота кинулась вперед бегом врассыпную. Рассыпалась и конница «противника», пропуская свою пехоту с той стороны в интервалы. Через несколько мгновений все поле, насколько хватал глаз, покрылось тысячей поединков. Тут пехотинец яростно отбивался ружьем от сверкающего палаша драгуна и всадник чёртом вертелся вокруг него на коне, там сражались два пехотинца, фехтуя ружьями. Направо два улана[128] скрестили копья с пестрыми значками, словно два рыцаря в средневековом турнире; налево казак повалил своего коня и выпалил из-за него в налетающего гусара; гусар притворно свалился с коня и кинулся на казака, выстрелив из пистолета, а его коня поймал пехотинец и, вскочив в седло, поскакал на выручку казаку, чтобы с коня штыком проколоть гусара.

И посреди всей этой сумятицы – недвижимо на коне Суворов в гренадерской каске. Вот он поднял руку. Заиграли трубы, загремели барабаны. Вмиг бой прекратился. Ветерок уносит дым и пыль, и через поле лицом к лицу выстроились два полка пехоты плотными квадратами, а за ними и тут и там – эскадроны.

Смотр ошеломил не только гостей, но даже самого Потёмкина, великого мастера празднеств и представлений.

А Екатерина II написала в Париж своему корреспонденту Гримму: «Мы нашли здесь расположенных в лагере 15 тысяч человек превосходнейшего войска, какое только можно встретить».

Гримм, которому писала Екатерина, ловкий дипломат-доброволец и журналист по призванию, издавал в Париже для монархов Европы рукописную газету. Она имела всего шестнадцать подписчиков, в числе которых были шведский и польский короли, русская императрица и турецкий султан. Гримм наполнял свою газету не только известиями о литературной, художественной и театральной жизни Парижа (у него сотрудничал Дени Дидро), но и сообщениями об общественной жизни, придворными сплетнями и политическими слухами. Екатерина II давала Гримму разные поручения и щедро оплачивала его услуги. Она могла быть уверена, что подробности ее путешествия станут известны всем европейским Дворам если не из газеты Гримма, то из его частных писем…

От Кременчуга Суворов следовал до Херсона в свите Екатерины, которая осыпала его знаками внимания. Австрийский император удостоил его милостивой беседой. Английский посланник очень подробно расспрашивал о турецких делах.

После смотра в Кременчуге блестящий поезд Екатерины последовал в Херсон. Этот бойкий торговый город, основанный всего десять лет назад, выглядел благоустроенным.

А на Севастопольском рейде императрица увидела эскадру из пятнадцати линейных кораблей и двадцати фрегатов. По сигналу с флагманского корабля суда снялись с якоря, оделись парусами и в кильватерном строе, эскадрами по семь судов, пошли в море, салютуя высоким гостям выстрелами с обоих бортов.

Екатерина II высказала желание еще раз посмотреть войска Суворова на обратном своем пути в столицу. Суворовские войска были поставлены лагерем на поле славной Полтавской победы. Для гостей воздвигли шатер на вершине кургана Шведская могила. Маневры на этот раз точно воспроизвели Полтавский бой; русской стороной сражения командовал генерал-майор Кутузов[129]…

Второй смотр суворовских войск прошел так же блестяще, как и первый. Екатерина II провозгласила Потёмкина «светлейшим князем Таврическим». «А я, – писал Суворов Наташе в Смольный, – за гулянье получил золотую табакерку».

Кинбурн и Очаков

Путешествие Екатерины II, повторенный на Полтавском поле смотр суворовской дивизии и смотр флота в Севастополе с выходом кораблей в море турки в Константинополе сочли за прямой вызов.

Русскому послу Булгакову турки предъявили дерзкие требования, сводившие на нет все выгоды, приобретенные Россией по Кючук-Кайнарджийскому миру. Россия отвергла требования Турции. Тогда 12 августа 1787 года турки схватили русского посла и заключили его в Семибашенный замок (так обычно турки объявляли войну).

Австрия присоединилась к России.

Главнокомандующим русской армией Екатерина II назначила Потёмкина, предоставив ему защищать Крым и Новороссийский край.

Начало третьей русско-турецкой войны ознаменовалось неудачами. Флот, вышедший из Севастополя в море, разметало бурей; один русский корабль занесло в Босфор, где его захватили турки; на суше неприятель одержал над австрийцами несколько побед.

Суворов получил в свое командование самый важный в начале войны Херсонский район. Основной целью турок являлось овладение крепостью Кинбурном и возвращение турецкому султану протектората[130] над Крымским ханством. Значительный флот, войска, обученные французами высадкам с кораблей на берег с боем, назначались для решения поставленных турками задач.

Приняв командование, Суворов занялся усилением укреплений Херсона и Кинбурна, вместе с тем неустанно обучая войска действиям на узкой и длинной Кинбурнской косе.

Турецкий флот не замедлил появиться перед Кинбурном и стал в линию вдоль противоположного берега, под стенами Очакова, вне пушечного выстрела с русской стороны. До конца сентября военные действия под Кинбурном ограничивались бомбардировкой с маневрировавших кораблей противника и ответной канонадой кинбурнских батарей.

В эти полные тревог дни Суворов находил отраду в переписке с Наташей, писал ей шуточные письма, как будто еще продолжалось прошлогоднее «гулянье».

«Милая моя Суворочка! Письмо твое я получил. Ты меня так утешила, что я, по обычаю моему, от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу?… Какой же у турок по ночам в Очакове вой! Собачки поют волками, коровы охают, кошки блеют, козы ревут. Я сплю на косе, она так далеко в море, в лимане. Как гуляю, слышно, что турки говорят; они там около нас, их очень много на таких превеликих лодках, – шесты большие, к облакам, полотны на них на версту, видно, как табак курят; песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас в Смольном мух, – красненькие, беленькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как камора, где ты спишь с сестрицами».

После Ильина дня[131] Суворов писал дочери:

«В Ильин и на другой день мы были с турками в столовой. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями с твою голову величиной. У нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые – рука не попадайся: тотчас отрежет, хоть и голову. Ну, полно с тебя, заврались! Кончилось иллюминациею, фейерверком, – с праздника турки ушли далеко богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего».

Приближалась бурная на Черном море осень. Снабжение турок шло морем. Зимовать в замерзающем лимане флот не мог. Туркам оставалось одно из двух: или потерять кампанию и уводить флот восвояси, простояв перед Кинбурном лето понапрасну, или попытаться взять русскую крепость штурмом. Турки решились на второе. В ночь на 1 октября 1787 года они открыли пушечный огонь по косе и Кинбурну, высадили на самую оконечность косы, в расстоянии 10 верст от Кинбурна, инженерные части и начали строить эстакаду[132], чтобы облегчить высадку войск с лодок на береговую отмель. Затем они приступили к десантированию.

1 октября день был праздничный[133]. Суворов стоял в церкви на заутрени. Ему доложили, что турки начали высадку.

– Не мешайте. Пускай вылезут, – спокойно ответил он.

Не встречая никакого сопротивления, турки высадили на косу около пяти тысяч человек и, продвигаясь к гласису крепости, поспешно окапывались поперечными ложементами[134]. Впереди они выставляли рогатки против конницы.

Обедня кончилась. Суворову подали к церкви казачьего коня.

Сражение начали турки. Выйдя из-за рогаток, янычары двинулись на приступ.

В донесении Потёмкину «о происшедшей баталии при Кинбурне и одержанной совершенной над неприятелем победе» Суворов так описывает события дня:

«Вашей Светлости имел я честь донесть вчера о сильном неприятельском бомбардировании и канонаде до глубокой ночи. Сего числа оное паки[135] им на рассвете обновлено было гораздо жесточее по Кинбурнской крепости, галере „Десна“ и ближним лагерям. Внутри крепости земляной вал и лагерные палатки претерпели некоторый вред и ранено несколько солдат. В 9 часов утра в верху лимана, 12 верст от Кинбурна, при Биенках, оказались с турецкой стороны пять судов… Генерал-майор Рек отправился туда. Сии суда от наших войск были отбиты с уроном.

Между тем против утра усмотрено было довольно турок на мысу Кинбурнской косы, которых число перевозимыми с кораблей непрестанно умножалось, и видно было, что они с великою поспешностью работали в земле для приближения к крепости. Я учинил следующую диспозицию: в первой линии быть Орловскому и Шлиссельбургскому полкам; во второй линии – Козловскому; легкому батальону муромских солдат, стоявшему от Кинбурна в 14 верстах, когда прибудет, и двум легкоконным резервным эскадронам Павлоградского и Мариупольского полков; донским казачьим полкам Орлова, Исаева и Сычева приказано быть с флангов. В крепости оставил я две роты шлиссельбургских и при вагенбурге[136], за крепостью – по одной роте Орловского и Козловского полков; Павлоградскому и Мариупольскому легкоконным полкам приказал стоять невдалеке от крепости, а Санкт-Петербургскому драгунскому, – бывшему в 6 верстах, – повелел с нами сближаться.

Видя многосильного неприятеля, подступившего к Кинбурну на одну версту, решился я дать баталию!

Храбрый генерал-майор Рек, выступя из крепостных ворот с первою линиею, атаковал тотчас неприятеля, который с неменьшею храбростью защищал упорно свои ложементы… Подкрепляли атаку генерала Река резервные эскадроны и казачьи полки. Скоро прибыл и Козловский полк, командир которого, подполковник Марков, поступил отлично. Поспешно неприятельский флот сближился к лиманским берегам и в близости стрелял на нас бомбами, ядрами и картечью. Генерал Рек захватил уже десять ложементов, как был ранен опасно в ногу. Майор Булгаков убит, Муцель и Мамкин ранены. Неприятель непрестанно усиливался перевозимым ему войском с судов. Наши уступили и потеряли несколько пушек.

Позвольте, Светлейший князь, донесть – и в низшем звании бывает герой. Неприятельское корабельное войско, какого я лучше у них не видел, преследовало наших; я бился в передних рядах Шлиссельбургского полку; гренадер Степан Новиков, на которого уж сабля взнесена была в близости моей, обратился на своего противника, умертвил его штыком, другого, за ним следующего, застрелил… Они побежали назад. Следуя храброму примеру Новикова, часть наших погналась за неприятелем на штыках. Особливо военными увещаниями остановил задние ряды сержант Рыловников, который потом убит. Наш фронт баталии паки справился, мы вступили в сражение и выгнали неприятеля из нескольких ложементов. Сие было около шести часов пополудни.

Галера „Десна“ (лейтенант Ломбард) наступила на левое крыло неприятельского флота, сбила несколько судов с места, крепостная артиллерия исправностью капитана Крупеникова потопила у неприятеля два канонерных судна. В то время приближались к нам под самый берег две неприятельские большие шебеки[137], при начале их огня наша артиллерия одну потопила, а другую спалила.

Но чрезвычайная пальба неприятельского флота причинила нам великий вред. Войско их умножилось сильнее прежнего; я был ранен в левый бок картечью легко; наши паки начали уступать. При сем случае одна наша пушка за расстреливанием лафета и колес брошена была в воду.

При битве холодным ружьем пехота наша отступила в крепость; из оной мне прислано было две свежие шлиссельбургские роты; прибыли легкий батальон, одна орловская рота и легкоконная бригада. Орлова полку казак Ефим Турченков, видя турками отвозимую нашу пушку, при ней одного из них сколол, с последуемым за ним казаком Нестером Рекуновым скололи четверых. Казаки сломили варваров. Солнце было низко. Я обновил третий раз сражение.

С отличным мужеством легкий батальон муромских солдат под предводительством капитана Калантаева (который ранен пулей и картечью) и шлиссельбургские и орловские роты на неприятеля наступали. Варвары в их 15 окопах держались слабо. Уже была ночь, как они из них всех выбиты были на угол косы, который мы удержали; тут, вдали нас, стреляли из неприятельского флота паче картечью и частью каркасами[138] и пробивали наши фланги. Оставалась узкая стрелка косы до мыса – сажен сто, мы сбросили неприятеля в воду за его эстакаду.

Ротмистр Шуханов с легкоконными вел свои атаки по кучам неприятельских трупов, все оружие у него отбил. Победа совершенная! Поздравляю Вашу Светлость! Флот неприятельский умолк. Незадолго пред полуночью мы дело кончили, и перед сем я был ранен в левую руку навылет пулею. По объявлению пленных, было варваров 5 тысяч отборных морских солдат, из них около 500 спастись могло. В покорности моей 14 их знамен пред Вашу Светлость представляю.

Кинбурнский комендант – полковник Тунцельман содержал во все время крепость в оборонительной исправности, и под его дирекцией крепостная артиллерия потопила два неприятельских судна.

Генерал Александр Суворов»
«Суворочке» после боя отец написал о своей победе кратко: «У нас была драка посильнее той, когда вы друг друга дерете за уши. И как мы танцевали! У меня в боку картеча, на руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку оторвало. То-то была комедия, насилу через восемь часов с театра отпустили».

За победу на Кинбурнской косе Суворов получил высший орден Российской империи – Святого апостола Андрея Первозванного. Орден этот входил в число царских регалий.

Турецкий флот ушел восвояси, чтобы весной вернуться под стены Очакова. Крепость все так же грозно возвышала свои стены и башни над крутым двадцатисаженным обрывом берега, с моря и лимана она была недоступна.

Вскоре после сражения Екатерина II писала Потёмкину: «Важность Кинбурнской победы в настоящее время понятна, но, думаю, с той стороны не можно считать за обеспеченную, донеже Очаков не будет в наших руках».

Несмотря на прямое указание, Потёмкин не решался атаковать Очаков. Половина лета 1788 года прошла в удачных действиях Суворова против турецкого флота. Батареи, установленные Суворовым на берегу лимана, при поддержке легких русских кораблей потопили 15 турецких судов. Потёмкин только в начале июля приступил к Очакову, чтобы начать осаду.

По солдатскому рассказу, дело обстояло так.

«Царица Катерина пишет Потёмкину: „Жалко, старика ранило, а то бы он со своими солдатами и Очаков взял“. Каково Потёмкину такое письмо читать? Пригнал он всю армию к Очакову, обложил кругом, думает: „Турки теперь испугались, без боя крепость сдадут“. А турки и в ус себе не дуют, сидят в Очакове в сухости и тепле. Всего у них много, запаслись на два года. А мы – в землянках сырых. Дров нет. Пищи нет. Фуражу нет. Мрет народ. Кони падают. Суворов говорит: „Надо Очаков штурмом брать, а так вся армия погибнет. Одним гляденьем крепость не возьмешь“. Потёмкину Суворова послушать?! Да ни за какие деньги! Сидит Потёмкин в роскошном шатре, пирует, веселится. На Очаков в подзорную трубу глядит.

Турки осмелели. Делают из крепости вылазку. Суворов смекнул да весь свой корпус – на них. Прогнали мы турок. Они выводят резервы. Мы напираем. Добрались до вала. Суворов просит у Потёмкина: „Подсоби, ударь на крепость со всех сторон. Возьмем Очаков“. И все генералы тоже. Один генерал даже на колени стал перед Потёмкиным. А он от злости инда заплакал: вдруг да Суворов самосильно Очаков возьмет! Посылает к Суворову одного офицера – капитана, второго – премьер-майора, третьего – полковника: „Прекратить дело!“ А как его прекратить, коли турки чуть не весь гарнизон в поле вывели!

Суворова опять ранило. Сидит он на камне, лекарь ему рану смотрит. Скачет от Потёмкина четвертый курьер – генерал. „Как вы, – говорит, – сударь, осмелились такое важное дело самочинно завязать?“ А Суворов ему: „Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу!“ Поскакал генерал обратно с ответом. А мы турок тем временем уже назад в крепость загнали. Потёмкин зовет Суворова к себе и начал его при всех пушить. Суворов ему: „Дозвольте уехать для лечения“. Потёмкин рад. Суворов уехал!..»

Настала осень. Осада Очакова продолжалась. Ненастная погода прогнала из ставки Потёмкина охотников веселиться. Пиры и балы у него прекратились.

Потемкин делался все мрачнее: осадной армии предстояла зимовка в сырых землянках. А зима, как на грех, наступила лютая, с крепкими морозами, сильными буранами и глубоким снегом. Не было топлива. Открылись болезни: цинга, тиф. В обозе и кавалерии лошади падали от бескормицы. Солдаты наконец начали роптать, и когда Потемкин явился осматривать лагерь, понял, что надо штурмовать.

Потёмкин решился и 6 декабря 1788 года отдал приказание штурмовать Очаков. Штурм продолжался всего час. Солдаты ворвались в крепость и истребили почти весь гарнизон Очакова, который насчитывал 15 тысяч человек. Потери русских при штурме были ничтожны в сравнении с теми, что понесла огромная армия от морозов и болезней осенью и в начале зимы. Если бы Потёмкин послушал вовремя Суворова, этих потерь могло бы не быть.

Фокшаны и Рымник

Турки начали новую кампанию наступлением против австрийцев. Австрийская армия левым крылом соприкасалась с русской армией Румянцева.

Перед наступлением в турецкой армии разнесся слух, что у русских снова появился грозный Топал-паша, то есть «хромой генерал», – так в турецкой армии прозвали Суворова: он ходил, припадая на раненую ногу. Турки хорошо знали Суворова: где русскими командовал Топал-паша, там турки неизменно терпели поражение. После раны под Очаковом Суворов исчез с театра войны, и турки считали его убитым. Так думал и турецкий главнокомандующий, начиная наступление на австрийцев. Первая же битва показала, что Топал-паша жив, находится в армии и стал еще грозней.

Австрийцами командовал принц Кобург, мягкий, робкого склада человек. Он просил у Суворова помощи. Ничего не отвечая, тот выступил. За 28 часов Суворов прошел со своим корпусом около 80 верст и ночью присоединился к австрийцам. Кобург, не веря, что такой быстрый переход возможен, захотел тотчас увидеть Суворова. Ему ответили, что Суворов спит в солдатской палатке. На следующий день принц напрасно добивался свидания с Суворовым, а ночью получил от него коротенькую записку на французском языке.

«Войска выступают тремя колоннами; среднюю составляют русские. Неприятеля атаковать всеми силами, не отвлекаясь мелкими поисками вправо и влево. Говорят, что перед нами турок тысяч 50, а другие 50 стоят дальше. Жаль, что они не все вместе: лучше бы покончить с ними разом».

Принц Кобург подчинился распоряжению Суворова.

У городка Фокшаны 21 июля 1789 года произошла битва. Бой продолжался десять часов. Турки, разбитые наголову, бежали. Только после окончания боя Суворов и Кобург встретились.

Турки решили повторить удар в стык русской и австрийской армий: фокшанский урок не пошел им впрок. На этот раз они с огромными силами в начале сентября перешли Дунай под предводительством самого великого визиря[139].

Суворов опять действовал совместно с австрийскими войсками Кобурга. Силы турок в четыре раза превышали объединенные силы русских и австрийцев. Суворов предложил атаковать турок. Кобург заметил, что у них огромный перевес сил и атака рискованна.

Русский полководец возразил, что именно поэтому быстрая, смелая атака обещает успех. «Все же их не столько, чтобы заслонить солнце», – прибавил он. Кобург не соглашался. Суворов в раздражении заявил, что атакует турок один и разобьет их, – так он был уверен в своих солдатах.

Солдаты Суворова в ту пору уже сложили и распевали песню:

С предводителем таким
Воевать всегда хотим!

Угроза подействовала. Принц Кобург еще раз подчинился Суворову, согласился напасть на турок, вместо того чтобы ждать атаки с их стороны.

Суворов и на этот раз оказался прав. 11 сентября 1789 года 100-тысячная турецкая армия была при Рымнике полностью разгромлена. А турецкий визирь, два раза разбивший в прошлом году австрийцев, так был уверен в победе, что приготовил заранее цепи для заковывания пленных. Цепи эти попали в руки победителей.

У турок отбили 100 знамен, 80 орудий, несколько тысяч повозок с разным добром, большие стада скота и множество коней.

Суворов приказал своим солдатам украсить шляпы зелеными ветками и произнес речь.

– Чудо-богатыри, – сказал он, – мы пойдем туда, где растут лавры! Победа! Слава! Слава!

Теперь к прозвищу Топал-паша прибавилось новое. Австрийские солдаты прозвали Суворова «генерал Форвертс» – «генерал Вперед».

Екатерина II наградила Суворова титулом графа Российской империи со званием «Рымникский». Он получил орден Святого Георгия первой степени. Австрийский император также возвел его в звание графа.

Глава тринадцатая

День Александра Невского

В 1790 году русские войска осадили Измаил – самую большую и самую сильную турецкую крепость на Дунае. Русскими войсками под Измаилом командовали генерал-поручики Никита Самойлов и Павел Потёмкин (двоюродный брат «светлейшего»). Главного начальника фельдмаршал Потёмкин не назначил. Генералы совещались, спорили, препирались между собой, не зная, на что решиться. А от фельдмаршала ясных указаний не было.

Настала осень, близилась зима. В русском осадном корпусе появились болезни. Продовольствие кончалось, топлива не заготовили. Солдаты хворали в сырых землянках. В конце ноября генералы собрались на военный совет и решили снять осаду крепости.

Суворов стоял со своим отрядом в Бырладе, в ста верстах от Измаила, и томился бездействием.

23 ноября был день памяти Александра Невского и именины Александра Васильевича. Своим патроном, или «ангелом», Суворов избрал Александра Невского сам. По семейному преданию, это случилось так.

Суворов появился на свет 13 ноября 1729 года полуживым: не дышал, не открывал глаз, не шевелился, не кричал. Повивальная бабка прибегла к испытанному средству – нашлепала младенца. Он ожил, открыл глаза и басовито крикнул: «А!» В первом взгляде ребенка повитуха прочла радостное изумление, о чем не замедлила поведать отцу, показывая ему новорожденного после купания. К удивлению бабки, младенец, родившийся полуживым и недвижимым, непрестанно шевелился, двигал руками и ногами, крутил головой. Бабка принесла его показать Василию Ивановичу.

«Настоящий перпетуй-мобиль!» – сказал, смеясь, отец. Это прозвище с первого часа жизни пристало к ребенку. Отец утром справился: «Ну, как наш перпетуй… а?» – «Да слава богу, – отвечала повитуха. – Одна беда: не хочет пеленаться». И точно: новорожденный не терпел свивальника и, когда его туго повивали, превращая в «пеленашку», орал не переставая, пока его не освобождали. Освободясь, он успокаивался и начинал шевелиться и ворочаться. «Ясно, перпетуй-мобиль! – повторял отец. – Не пеленайте его, пусть так и живет!» И мать и повитуха ахнули, но подчинились. А чтобы ребенок не исцарапал себе лицо, Василий Иванович велел сшить и надеть ему на руки холщовые рукавички. Так наследник Суворова завоевал себе в первые же дни свободу.

Вторая стычка из-за сына случилась у отца с матерью при наречении младенца: не звать же его вечно Перпетуем – такого мужского имени и в святцах нет. Имена детям давались со смыслом и толком. Ожив, мальчик твердо сказал: «А!» Мать и отец видели в этом знак желания, чтобы его имя начиналось с буквы «А». Заглянули в святцы. Среди близких ко дню рождения мальчика святых оказались на «А»: 13 ноября – Анастасий, что в переводе с греческого значит: «воскресший из мертвых», и 23 ноября – Александр. Отец, держа в уме Невского, пожелал назвать сына Александром. Мать хотела назвать его Анастасием: она боялась, что сын, подражая своему покровителю Александру Невскому, пойдет по его стопам. Батюшка-священник, коему предстояло крестить сына Суворовых, политично посоветовал матери согласиться на «Александра», выказав уважение мужу. Богобоязненная мать доверилась совету батюшки. Мальчика окрестили Александром, что значит «мужественный помощник».

Александр рос, окруженный ревнивой любовью родителей. Под сердитую руку и мать иной раз кричала: «Ну, ты, Перпетуй, посиди хоть минутку на месте!»

Когда Александру уже исполнилось семь лет, в день именин ему устроили первый экзамен: в присутствии отца, матери и учителя-попа дали ему прочесть вслух житие Александра Невского как образец для подражания. Образ князя Александра Невского пленил мальчика. В дополнение к житию Василий Иванович в день именин сына рассказал ему, что царь Петр I построил в Петербурге монастырь на том самом месте, где Александр Невский разбил шведское войско Биргера; место это и называлось Виктория. Незадолго до своей смерти Петр перевез из Владимира в этот монастырь на открытой ладье гроб с останками великого новгородского полководца. Сам Петр стоял на руле ладьи, а гребцами были генералы и высшие сановники. «Стало быть, так: мы, русские, – прибавил Василий Иванович, – никогда и никому не отдадим невских берегов…»

Суворов праздновал свои именины в Бырладе; ему исполнилось шестьдесят лет. Служили молебен с провозглашением многолетия. Потом последовал особенно торжественный вахтпарад. Заметили, что именинник не в духе: не пожелал сам читать за церковной службой «Апостола», не раз за службой срывался с места, подбегал к певчим, бранил их и громко поправил попа, когда тот что-то прочел не так. И вахтпарадом остался недоволен: вместо обычной похвалы солдаты услышали чуть ли не первый раз от Суворова хулу вахтпараду. Особенно рассердило его поведение подполковника Остен-Сакена. Недавно прибыв из столицы, барон Остен-Сакен рассчитывал сразу получить батальон. Суворов медлил с назначением, присматриваясь к новичку. На вахтпараде Остен-Сакен командовал батальоном в первый раз. В учебную атаку батальон шел примерно, но в конце атаки произошел конфуз. Ряды расстроились, что, вообще говоря, за грех у Суворова не считалось. Остен-Сакену это не понравилось: он любил прусский строй. Когда батальон остановился, батальонный приказал солдатам, выбежавшим далеко вперед, после команды «стой» равняться по отставшей массе батальона. Барон не знал или забыл суворовское правило: следовало подтянуть весь батальон к тем солдатам, которые после атаки оказались впереди.

Суворов, разбирая вахтпарад, обратился к солдатам:

– Плохо, братцы! Сижу я с вами в мокрой дыре, учу вас без палок и чудес. Чего бы! Учил я вас отступным плутонгам[140]? Для чего они надобны? Ни шагу назад, чудо-богатыри, хоть один впереди – к нему. Вперед, не выдавай! Бодрость. Смелость. Храбрость. Победа. Слава!

После отдачи пароля Суворов пригласил всех офицеров к себе на обед. «Суп вавилонский, ассирийская каша, французский пирог с грибами. Ром-гром. Чай» – такое было объявлено меню. Каждого из приглашенных просили захватить с собой прибор: ложку, вилку и нож.

В небольшой зале дома, где жил Суворов, солдаты под командой Дубасова составили несколько столов, накрыли собранными у соседей скатертями, вперемежку белыми, суровыми и цветными, расставили тарелки, кому оловянные, кому фарфоровые, кому из серебра. Разнокалиберные чарки красовались перед приборами. Посредине стола стояла незатейливая закуска: дунайские сельди, копченая тарань, грибы и блюда с черным солдатским хлебом, нарезанным большими ломтями. Стульев, занятых у соседей, все же не хватало, их дополнили простыми скамейками и табуретками. В углу жарко пылал камин. Комната до тесноты наполнилась гостями. В ожидании хозяина гости беседовали стоя. Молодежь, смеясь, точила принесенные с собой ножи и шутливо фехтовала ими, как шпагами. Полковник Мандрыкин, адъютант Суворова, исполняя обязанности церемониймейстера, указал гостям их места, соображаясь с чином. Хозяйское место и стул рядом остались без назначения.

Окинув последним взглядом сервировку стола, полковник Мандрыкин сделал знак гостям и отправился пригласить к столу именинника. Гости притихли. Вошел Суворов. Одетый на вахтпараде в серую куртку из солдатского сукна Суворов явился к обеду в мундире генерал-аншефа, украшенном всеми своими орденами, в орденской георгиевской ленте через плечо. Он молча поклонился гостям и обвел их взором из-под опущенных век: Суворов кого-то искал…

– Барон, пожалуйте сюда! – сказал Суворов, найдя в ряду гостей Остен-Сакена, и указал на стул во главе стола, а сам, по обычаю, сел справа, на углу.

Остен-Сакен вспыхнул, поклонился и занял указанное ему место. Гости шумно рассаживались за столом, громко болтая. Суворов требовал, чтобы гости у него за столом непрерывно говорили. По знаку Мандрыкина наступила тишина. Два гренадера вошли в пиршественный зал, неся на подносе большое ведро с водкой. За ними шел с «крючком» в руке седой капрал Фанагорийского полка Припасов. Зачерпнув «крючком» водки из ведра, капрал налил первую чарку Остен-Сакену, вторую – Суворову. Затем наполнились по очереди и чарки гостей. Суворов следил за тем, чтобы при этом не нарушалось старшинство. Припасов знал всех гостей и не сделал ошибки.

Два курьера

Суворов встал, поднял чарку и произнес тост за здоровье императрицы. Гости закричали: «Ура!» Близ дома грянула пушка. Стекла в окнах зазвенели. Капрал налил по второй чарке, и под громовой раскат выстрела по приглашению Суворова выпили за здоровье Потёмкина. Настала очередь тоста за здоровье хозяина. Снова наполнились чарки. Дверь растворилась, в зал вошел Прохор с серебряным подносом в руке – на подносе лежал пакет. Он торжественно возгласил:

– Прибыл курьер от светлейшего князя Таврического, фельдмаршала Григория Александровича Потёмкина с письмом к его сиятельству графу Александру Васильевичу Суворову-Рымникскому!

Суворов взял пакет, вскрыл и пробежал письмо глазами. Затем прочел вслух:

– «Ваше сиятельство! Милостивый друг Александр Васильевич! Поздравляю Вас, граф, со днем тезоименитства Вашего в день славного полководца русского Александра Невского, имя коего своими победами Вы носите с великой честью. Не нахожу слов изъяснить, сколько я чувствую и почитаю Вашу важную службу. Молю Бога за Ваше здоровье, да хранит он Вас, граф, на многие-многие лета.

Григорий Потёмкин»
Мандрыкин поднял чарку за здоровье именинника. Раздались крики «ура!». Подали пироги с грибами и «вавилонский суп», то есть щи из кислой капусты. Все принялись за еду с аппетитом. Перед Суворовым поставили два отдельных горшочка: с «ассирийской», то есть гречневой, кашей и с тем же «вавилонским супом». Чарки наполнялись и пустели уже без соблюдения старшинства. Припасов наливал тем, кто хотел. Остен-Сакен опрокидывал чарку за чаркой.

Закурили трубки. Принесли бутылки с ромом, чай и кипяток в закопченных медных чайниках. Об имениннике забыли. Суворов достал из кармана табакерку, понюхал и заговорил с Остен-Сакеном по-немецки.

– Господин барон, ведь вы и ваши предки – рыцари Ливонского ордена? Тевтоны?

– Возможно, граф. Наша фамилия весьма обширна. Сакены служили в разных странах.

– Вы знаете, господин барон, кто был Александр Невский, имя которого я ношу?

– Да, граф.

– Вы, конечно, слышали про сражение на Чудском озере?

– Конечно! Это сражение было в тринадцатом веке, если не ошибаюсь.

– Рыцари были разбиты наголову. Почему? Как вы думаете?

– Я думаю, что они оказались слабее.

– Почему же?

– Строй русских в этой битве оказался для них почти новостью. А русские уже знали тевтонский клин.

– Не по полену клин, господин барон.

– Вы совершенно правы, господин генерал.

Беседа Суворова с Остен-Сакеном прервалась. Внезапно вошел солдат и громко доложил:

– Курьер от его светлости фельдмаршала!

– Второй курьер?!

Возгласы изумления сменились тишиной.

Прибытие второго курьера из главной квартиры действующей армии означало нечто чрезвычайное. Получив утром первое письмо, Суворов догадался, что в нем, наверное, одни поздравления, и поэтому согласился на придуманный Мандрыкиным церемониал: вскрыть и прочесть письмо фельдмаршала во время именинного обеда.

– Позови курьера сюда, – приказал Суворов.

Все взоры обратились к двери. Вошел забрызганный по пояс дорожной грязью ординарец «светлейшего», сержант Пахомов. Он явился к Суворову по форме и протянул пакет. На этот раз Суворов вскрыл пакет без всяких церемоний. В нем заключалось предписание фельдмаршала.

«Турецкая флотилия под Измаилом почти вся истреблена, – писал Потёмкин, – остается предпринять на овладение городом, для чего, Ваше Сиятельство, извольте поспешить туда для принятия всех частей в Вашу команду».

Суворов вскочил, кинулся обнимать и целовать ординарца, пачкая свой мундир о его забрызганный грязью плащ.

– Дубасов, пирогов! – кричал Суворов. – Припасов, водки! Садись, мой друг. Вот уж истинно получил я подарок! Вот спасибо тебе, друг любезный! Садись, закуси, выпей. Ведь я сегодня именинник…

Усадив курьера к столу, Суворов воскликнул:

– Господа офицеры!

Все смолкли, ожидая, что Суворов объявит содержание письма. Он поднял письмо, отпихнул ногой стул, подбоченился и, помахивая письмом, как машет платочком в пляске русская баба, пошел кругом, припевая:

Ах кафтан, ты мой старой!
Всюду ты, кафтан, пригожаешься,
А бывает, что порой
И под лавкою валяешься…

– Ну, старик нашел самого себя, – шепнул один из гостей соседу. – Вот теперь он именинник!

– Ваше сиятельство, да объявите же нам радостное известие. Сгораем от любопытства! – просил Мандрыкин.

– Мандрыка! – крикнул Суворов. – Свеженькое дело! Я еду под Измаил. Предписание его светлости.

Крики изумления, возгласы поздравлений, недоумения – всё слилось в общий гул.

Суворов остановил крики отстраняющим движением руки:

– Всё, довольно! Погуляли – и будет. Пора за дело. Прохор! Перо, бумагу, песочницу, печать!

Он схватил за угол скатерть, приподнял ее и одним движением сгреб всю посуду со стола подальше от себя. Прохор принес и поставил перед генералом старинный ларец с письменным прибором, полученный им в наследство от отца.

Суворов склонился над бумагой с пером в руке в задумчивом молчании. Гости, кланяясь ему, покидали зал шумными группами. Хотел уйти и Остен-Сакен. На его поклон Суворов ответил безмолвным жестом: останьтесь! Остались также его штапы. Комната являла собой вид покинутого поля битвы. Валялись опрокинутые стулья, хрустело под ногой разбитое стекло.

Около Суворова сели его письмоводитель Курис и полковник Мандрыкин.

Александр Васильевич закрыл глаза и, словно погружаясь в дрему, тихо заговорил:

– У генералов под Измаилом накрывают на восемь человек, а сыты бывают двое. А солдаты? Слышь ты, неоткуда взять, не на чем везти. Да казак на седле два пуда[141] привезет. Коню пуд не тяга, а пудом сорок сыты. Неоткуда? У тебя два сухаря – один отдай товарищу. Торговцы из Измаила откочевали: нету-де в армии денег. Кабы знали!

Курис, сделав в воздухе круг пером, возгласил:

– Суворов приказал! – склонился к столу и побежал пером по бумаге.

Суворов, казалось, задремал и смолк. Но лишь у Куриса перо перестало скрипеть, Суворов заговорил опять:

– Фанагорийцы, поди, под Галацем соскучились… Лодки… Шанцевый инструмент[142]. Хотел Галац брать. Лестницы штурмовые…

Суворов открыл глаза и, взглянув на Остен-Сакена, прибавил:

– Барон, прикажите седлать коня…

Курис воскликнул:

– Суворов приказал!

И начал писать.

Приказ вручили Остен-Сакену. Суворов предлагал ему, не упуская часа, отправляться в Галац с приказом командиру Фанагорийского полка тотчас идти к Измаилу.

После этого Остен-Сакену надлежало заняться отправлением из-под Галаца к Измаилу маркитантов[143] с товарами.

– Буде на дороге по пути встретите торговцев, откочевавших от Измаила, разглашайте, что я туда прибыл. Сих не надо понуждать. Сами оборотятся. Весь шанцевый инструмент должно отправить на лодках к Измаилу. Лестницы тоже.

Остен-Сакен, приняв пакет от Суворова, откланялся. Через четверть часа он в сопровождении десятка казаков скакал по направлению к Галацу на Дунае.

В комнату входили и выходили, получив приказы, ординарцы. Наконец Суворов обмакнул перо в отцовскую чернильницу, усталый взор его застлала слеза. Суворов смахнул ее бородкой пера и написал:

«Получа сего числа повеление, отправляюсь к стороне Измаила.

Суворов»
Разбудили потёмкинского курьера.

– Конь твой напоен и накормлен, – сказал Суворов. – Да и ты, друг, всхрапнул порядком. Потрудись еще, братец, – свези письмо фельдмаршалу: мои-то люди все в разгоне.

Пахомов принял письмо из руки Суворова, сунул его в сумку и откозырял. У крыльца его ждал конь, вычищенный и отдохнувший. Ординарец вскочил на коня и ринулся в вечернюю мглу.

Над голубым Дунаем

Прискакал из Ясс в Бырлад новый курьер от Потёмкина с печальными вестями. Генералы под Измаилом, еще не получив приказа о назначении Суворова, собрались на военный совет и решили из-за голода в войсках снять осаду. Генерал-поручик Павел Потёмкин первый ушел из Измаила.

«… Предоставляю Вашему Сиятельству, – закончил свое письмо Григорий Александрович, – поступать тут по лучшему Вашему усмотрению, продолжением ли предприятия на Измаил или оставлением оного».

Суворов решил не медлить. Сделав последние распоряжения, он послал генералу Павлу Потёмкину приказ вернуться с войсками к Измаилу и поскакал с конвоем казаков туда же. Он торопился, на полпути покинул свой конвой и вдвоем с одним казачьим урядником пустился прямиком к Дунаю.

Перед рассветом 2 декабря 1790 года к русским аванпостам у Измаила подъехали два всадника: Суворов, а с ним казак с узелком, притороченным к седлу. В узелке заключался весь багаж полководца.

Рассветало. Суворов остановил измученного коня. Ночь неохотно отступала под сонным натиском серого дня. Налево и направо голубели два озера. Над Дунаем серой холстиной расстилался туман. Излучину реки закрывали серые валы и бастионы Измаила. Сизые дымки поднимались над крепостью тонкими стебельками, расцветая в высоте алыми отсветами зари.

Из долины доносились звуки барабана и рожков: играли зорю.

Суворов тронул коня, и казацкий конь, поняв, что седок не спешит, побежал неторопливой рысцой.

Дорога шла вниз. Крепость приближалась. Справа от нее, на русской батарее, из амбразуры выпрыгнул огненный сноп с клубом дыма. Грянул и прокатился пушечный выстрел. За ним – другой, третий.

Впереди на дороге показалась на рысях группа всадников. Вышло из облака солнце. Засверкало золото мундиров.

Суворова ждали. Старшие командиры выехали его встречать. Впереди ехал генерал-поручик Самойлов. Он отсалютовал шпагой.

Суворов, не останавливая коня, приложил руку к каске. Значок на шесте около загородного дома, покинутого измаильским пашой, указал ему место ставки. Перед ставкой стоял караул от гренадерской роты Суздальского полка. Приняв рапорт, Суворов поздоровался с караулом, молча прошел вдоль фронта, обнял и поцеловал левофлангового, поклонился солдатам и усталой походкой направился к дому.

Генералы и старшие командиры последовали за Суворовым в низкий, обширный, с маленькими оконцами зал. Суворов стоял устало закрыв глаза. Генерал Самойлов начал представлять командиров, называя их имена.

Первым подошел Хосе де Рибас. Суворов открыл глаза и обнял де Рибаса. Они расцеловались.

Самойлов назвал следующее имя. Суворов обнял бригадира Матвея Платова.

Самойлов назвал имя генерал-майора Голенищева-Кутузова. Обняв Кутузова, на лице которого были видны следы ранения, Суворов прошептал ему на ухо:

– Назначаю тебя комендантом Измаила!..

Кутузов усмехнулся, но вдруг стал серьезен и с поклоном во всеуслышание ответил:

– Спасибо, граф. Оправдаю ваше доверие…

Представление окончилось. Суворов прошел к следующей двери, обернулся и поклонился всем:

– Господ генерал-поручиков, генерал-майоров и бригадиров прошу сюда на военный совет.

Он пропустил перед собой тринадцать человек, последним вышел из зала сам и плотно затворил за собой дверь.

Суворов спрашивал о числе и состоянии русских войск у Измаила. Ему отвечали: численность – до 20 тысяч, из них половина казаков, вооруженных только пиками. В войсках много больных, изнуренных лихорадкой, продовольствия – на десять дней.

Суворов спрашивал о боевых запасах. Ему отвечали, что артиллерия имеет только по одному комплекту зарядов, ружейных патронов тоже мало.

Суворов интересовался уже произведенными осадными работами. Ему отвечали, что начали вести апроши[144], но бросили. На флангах крепости возведены полевые редуты, но осадные орудия с них сняты и увезены генералом Павлом Потёмкиным.

Суворов задал вопрос: сколько турецких войск в Измаиле? Он узнал, что не более 40 тысяч, но и не менее тридцати. Войска турок обеспечены и фуражом, и продовольствием на всю зиму, если даже не считать скрытых запасов мирных жителей.

Суворов спрашивал: каков дух турецких войск? Ему отвечали, что комендант Измаила на предложение сдать крепость ответил: «Я не вижу, чего мне бояться».

Суворов задал вопрос: велика ли у турок артиллерия и обеспечена ли она огневыми припасами? Ему отвечали, что в отличном состоянии, а ничтожный вред, причиненный огнем русских осадных орудий, тотчас исправляется турками.

Слушая ответы, Суворов сидел в кресле с закрытыми глазами. Изборожденное глубокими морщинами лицо его хранило каменное спокойствие. Бледные руки, брошенные на стол, не шевельнулись ни разу. Суровая складка от крыльев носа к углам губ, столь характерная для людей, привыкших повелевать, постепенно смягчалась, и наконец по лицу Суворова разлилась широкая, блаженная улыбка, которая так пленительна у засыпающего после смертельной опасности человека. Суворов открыл глаза и одним словом выразил чувство, которое можно было прочесть на лице у каждого:

– Срам!

Не отдав никаких распоряжений, Суворов отпустил генералов. Удаляясь, они предполагали, что Суворов ляжет отдохнуть после стоверстной скачки по осенней слякоти. Но он приказал подать коня и пригласил с собой военного инженера де Волана, Кутузова и де Рибаса на разведку измаильских укреплений.

Все поняли, что вопрос о штурме решен.

Измаил представлял собой важнейшую турецкую крепость на Дунае. Военная тактика янычар, хорошо изученная Суворовым, опиралась на крепости. Турки в открытом поле привыкли действовать натиском огромных масс. Если противник выдерживал их атаку, они рассеивались. Во вторую и третью русско-турецкие войны русская пехота научилась стойко отражать первый натиск турецкой армии, а конница русская – неутомимо преследовать бегущих. Для повторной атаки янычары, разбившись о глыбу русской пехоты, не годились. Попытки французских инструкторов научить турок держать европейский боевой строй не удавались. Туркам после ряда поражений пришлось изменить свою тактику, разделяя армию на отдельные корпуса, чтобы наносить противнику повторные удары свежими войсками. Эти корпуса турок опирались обычно на отдельные укрепленные лагери. Своих неутомимых гренадер Суворов приучил не только отражать повторные удары свежих турецких войск, но и атаковать их без передышки. Разбитые в поле, турки укрывались, чтобы отдохнуть и набраться сил для новых битв, в многочисленных своих крепостях.

В Измаиле укрылась целая турецкая армия, включая остатки гарнизонов из других, взятых русскими крепостей.

Старый Измаил стоял над обрывом Килийского рукава Дуная, на левом его берегу. Крутая излучина Дуная прикрывала Измаил с тыла. Французские инженеры окружили старый Измаил новой оградой неприступных сооружений от берега до берега Дуная.

Зубчатым длинным треугольником простирались высокие валы с глубокими рвами, кое-где заполненными водой. Возвышались старые каменные бастионы, включенные искусной рукой в систему новой линии обороны. Местами валы были одеты камнем.

Де Волан, следуя за Суворовым по правую руку, указывал ему на различные особенности измаильских укреплений, говорил об их оборонной силе так подробно и с таким знанием дела, как будто он строил их сам и для себя. Кутузов и де Рибас, несколько отстав, беседовали между собой.

Суворов слушал де Волана молча. Порой его тонкие губы змеились усмешкой. Наконец он кинул как бы про себя:

– Вобановы школьники!

Де Волан осекся и замолк. Французские термины не были новостью для Суворова, он их знал еще ребенком. Суворову вспомнилась переведенная отцом книга Вобана. Он остановил коня и проговорил по памяти:

– «Фортификация есть художество укреплять городы… для того чтобы неприятель такое место не мог добывать без потеряния многих людей, а которые в осаде могли бы малолюдством против многолюдства стоять».

Здесь было наоборот: в Измаиле заперлось многолюдство.

Де Волан почтительно молчал, полагая, что Суворов читает молитву.

– Крепости строят для того, чтобы… – строгим тоном учителя начал Суворов, обратившись к де Волану, устремив взор ему в глаза.

– … чтобы их защищать! – поторопился закончить де Волан.

Суворов покрутил головой:

– Галлы обходили римские крепости… Потёмкин любил держать крепости в осаде… – продолжал учитель «наводить» ученика. – Нуте, нуте, сударь?

– Штурмовать! – воскликнул де Волан, наконец догадавшись.

– Хорошо, господин инженер! – сказал Суворов и тронул донского жеребца.

Объезд крепости по линии вне картечного выстрела продолжался. Турки высыпали на валы и следили за небольшой кавалькадой. Там уж, наверное, знали от лазутчиков и перебежчиков, что к Измаилу прибыл грозный Топал-паша.

Там и здесь по дороге встречались отряды и группы солдат: одни стройно маршировали, другие шли на работу с песнями, неся на плечах лопаты и топоры. При встрече с Суворовым смолкали песни и слова команды. А затем мгновенная тишина взрывалась криком «ура!» – и солдаты шли дальше.

От одного взвода отстал молодой солдат. Он остановился на дороге и, сделав лопатой на караул, смотрел на Суворова во все глаза.

Суворов придержал коня:

– Что ты? Чего стал?

– Лестно взглянуть на ваше сиятельство…

– Как тебя звать?

– Гусёк, ваше сиятельство…

– Ну, гусёк, от старых гусей не отставай!

Гусёк расхохотался и побежал догонять свой взвод.

– Взвод, стой! – скомандовал капрал. – Вольно!

– Дядя Никифор! – кинулся Гусёк к капралу. – Вот так так! Ну уж и генерал! Жеребчик под ним ледащий[145]… Сам-то худ!..

– А голова с пуд! – оборвал Гуська капрал. – Мужик ты был, Гусёк, мужиком и остался. Кто же это лопатой честь отдает? Осрамил ты меня, Гусёк, перед Суворовым! Ну, как позовет меня да скажет: «Как же это ты, брат Никифор? Чему молодых учишь? Как же это? Ай-ай!»

Солдаты сурово молчали.

Глава четырнадцатая

Штурм Измаила

Письмоводитель Курис, диктуя писарям приказы генерала, неизменно предварял текст приказа словами: «Суворов приказал».

Такое начало попало в текст нескольких приказов, и с той поры приказы по войскам объявляли, начиная непременно этими словами, хотя бы их в тексте и не было.

Суворов приказал резать по ильменям[146] сухой камыш на топливо, посылая на эту работу слабые команды. «От безделья в сырых землянках больше люди хворают», – пояснял приказ. Задымились трубы камельков в давно не топленных землянках. В сырых солдатских убежищах стало веселее, суше и теплее. Число дымов в русском лагере умножилось. Турки, видя это, думали, что под Измаил прибыли новые крупные силы. У страха глаза велики. Перебежчики сообщали: в крепости думают, что Топал-паша привел к Измаилу 100 тысяч солдат.

Суворов приказал направить под Измаил маркитантов и подвозить продовольствие – хотя бы во вьюках на казачьих конях. Маркитанты прибыли и открыли свои палатки. Снова у лавок толклись армейские поручики, хлопцы майоров, денщики полковников, камердинеры генералов.

Суворов приказал снять с застав пикеты и рогатки, «ибо нам никто отсель не угрожает». К Измаилу из глубины страны, казалось дотла разоренной, потянулись скрипучие возы. Молдаване навезли необмолоченной кукурузы. Распечатались полковые денежные ящики. В артельных котлах варили пшёнку, мамалыгу[147]. Солдаты грызли пареную кукурузу и похваливали. Число маркитантских фургонов возрастало. Прикочевал огромный табор цыган. Около их черных палаток зазвенели наковальни. Старухи цыганки гадали, покуривая трубки. Молодые цыганки стайкой бродили в толпе солдат меж возами, блистая черными глазами, звеня монистами.

Товару много – денег мало. Так часто бывает на ярмарках. В полковых денежных ящиках не на всех хватило денег, и солдаты больше глазели на товары, чем покупали. Там, где торговали с рук, бродил, что-то выискивая, Ваня Гусёк. В сумке у него гремело несколько медяков, а в руке он зажимал, как некий талисман, выданную ему после усиленных просьб ротным писарем бумажку. На ней было написано четыре слова: «Суворов платит три рубля».

Гусёк ходил по толкучке, выискивая то, что ему до зарезу было нужно. И наконец нашел. Какой-то смуглый человек – грек ли, турок ли, а может быть, и перс из Закавказья – держал в руках новую уздечку с серебряным набором. Гусёк остановился, разглядел уздечку и спросил цену. Продавец молча показал пальцами: «пять». Гусёк, подняв один палец, сказал:

– Целкового[148] за глаза довольно!

Смуглый продавец помотал головой. Гусёк принялся его уговаривать. Их окружили. Какой-то гусар, похвалив уздечку, спросил Гуська:

– Да зачем тебе, пехота, узда? Знаешь ли ты, где у кобылы хвост, где голова?

– Знаю! – уверенно ответил Гусёк и показал продавцу два пальца.

Тот поднял три пальца и на этом уперся. Солдаты стали на сторону Гуська и убеждали иностранца согласиться на два рубля. Тот молча показывал свое: три пальца.

Гусёк вздохнул и согласился. Потянул к себе уздечку и сунул в руку продавцу бумажку. Смуглый продавец быстро развернул бумажку и в недоумении огляделся.

– «Суворов платит три рубля», – прочел какой-то грамотей у него из-за плеча. – Бери! Чего тут.

– Бери! Чего там! – сердито кричали солдаты.

Продавец нехотя выпустил из рук уздечку. Счастливый, оторопелый Гусёк стоял и любовался своей покупкой.

– Суворов платит! – крикнул один из солдат. – Хо-хо!..

Тем временем по приказанию Суворова сделали в поле, подальше от глаз неприятеля, копию измаильского вала с глубоким рвом; перед ним вырыли волчьи ямы[149]. Молодых солдат учили тут, как застилать плетнем волчьи ямы, забрасывать фашинами[150] ров и штурмовать вал. У берега Дуная с обоих флангов крепости Суворов приказал поставить за укрытием по батарее из 40 полевых пушек в каждой, чтобы скрыть от турок приближение штурма, обманув их надеждой на долгую осаду.

5 декабря к Измаилу возвратились войска Павла Потёмкина. 6 декабря из-под Галаца пришел Фанагорийский полк. 7 декабря Суворов послал коменданту крепости письмо фельдмаршала Потёмкина, полученное семь дней назад, в котором он предлагал сераскеру[151] Айдос-Магомету сдать крепость без боя во избежание пролития крови и обещал отпустить турецкие войска и жителей Измаила за Дунай со всем имуществом. В противном случае фельдмаршал предрекал Измаилу участь Очакова. Кроме того, он и сообщил о назначении Суворова.

К пространному письму фельдмаршала Суворов присоединил послание от себя.

«Сераскеру, старшинам и всему обществу.

Я с войсками сюда прибыл. 24 часа на размышление – воля; первый мой выстрел – уже неволя; штурм – смерть. Что оставляю вам на размышление.

Александр Суворов»
Сераскер Айдос-Магомет прислал ответ:

«Скорее Дунай потечет назад и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил».

Хитрый паша просил десять дней на размышление. На следующий день он прислал парламентера спросить, согласен ли на это Суворов. Суворов отвечал, что, если в тот же день на валу Измаила не появится белое знамя, знак сдачи, будет штурм.

Белое знамя не появилось.

Суворов собрал военный совет. Присутствовали генерал-поручики Павел Потёмкин и Самойлов, генерал-майоры Львов, Ласси, Мекноб, Кутузов, Арсеньев, вице-адмирал де Рибас, гвардии майор Марков, бригадиры Вестфален, Орлов, Чепега, Платов.

Суворов обратился к генералам с краткой речью:

– Господа! Согласно четырнадцатой главе воинского устава я созвал вас. Политические обстоятельства я постигаю как полевой офицер. Австрияки замирились с турками. Поляки двояки и переменчивы. Пруссаки вооружились против нас. Англия всех мутит. Франция помогает оттоманам. Мы с турками одни – лицом к лицу. России нужен мир. Измаил наш – мир и слава! Нет – вечный срам!.. Его светлость фельдмаршал желает нам счастья. Осада или штурм – отдаю на ваше рассуждение.

По правилам военного устава, первым должен был высказаться младший. Им в совете являлся бригадир Платов, донской атаман.

– Штурм! – просто сказал он.

Совет постановил единогласно:

«Приближаясь к Измаилу, по диспозиции приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать время неприятелю еще более укрепиться, а посему нет надобности относиться к его Светлости главнокомандующему. Сераскеру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно. Отступление предосудительно победоносным Ее Императорского Величества войскам».

Суворов назначил штурм в ночь на 11 декабря.

Турки были начеку. Беглецы из крепости сообщили, что там ждали штурма каждую ночь. Половина гарнизона, не раздеваясь, ночевала в землянках близ валов. Сераскер объезжал войска три раза в сутки. Ночью объезды совершали командиры янычар. Дозоры ходили по валам и всему городу. Айдос-Магомет и все его генералы решили обороняться до конца. Войска разделяют их решимость. Султан объявил, что он отрубит всем командирам головы, если Измаил падет.

Суворов приказал объявить эти малоуспокоительные известия по всем войскам.

На рассвете 10 декабря началась сильнейшая бомбардировка крепости с фланговых батарей, с дунайской флотилии и с острова за рекой. Турки отвечали канонадой из всех орудий. Артиллерийская дуэль длилась весь день до ночи. Сотни орудий гремели с обеих сторон непрерывно, изрыгая дым и пламя.

Русские снаряды причиняли крепости большой ущерб. Сильно пострадал и город. На русской стороне урон понесла речная флотилия. Одну бригантину турки удачным выстрелом взорвали, больше ста человек экипажа погибло в волнах Дуная.

К ночи турецкие пушки замолчали. Все реже стреляли и русские. Ночь, непроглядно-темная, накрыла землю. Ударил легкий морозец и сковал грязь.

В три часа ночи взвилась сигнальная ракета, русские войска поднялись, по второй ракете заняли назначенные по диспозиции места, по третьей – задолго до рассвета в грозной тишине бросились на крепость со всех сторон одновременно.

Диспозиция штурма, в главных чертах намеченная лично Суворовым, обладала удивительной ясностью и простотой. Крепость имела в плане вид треугольника. Против каждой из трех сторон крепостного треугольника назначались три штурмовые колонны. Три колонны на правом фланге, с короткой, но очень сильной западной стороны, – под общим командованием генерала Павла Потёмкина. Три колонны, против самой длинной стороны, северо-восточной, объединял под командой своей генерал-поручик Самойлов. Три колонны под командованием вице-адмирала де Рибаса назначались для действия с третьей, речной стороны. Им предстояло, переплыв на судах Дунай, при поддержке батарей на острове Чатала и пушек речной флотилии атаковать крепость со стороны Дуная.

Из девяти штурмовых колонн трем приходилось штурмовать три вершины крепостного треугольника, наиболее сильные точки Измаила. Эти три колонны состояли из отборных батальонов старых суворовских полков, прославленных его победами. Команду этих трех колонн Суворов вручил трем генералам, в мужестве, храбрости и отваге которых он не сомневался. На правом крайнем фланге штурмовой колонной командовал генерал Львов. Здесь, у берега Дуная, вздымался серой глыбой камня старый редут Табия. Колонне под командой генерала Мекноба поручался штурм второй вершины треугольника, северо-западной, – здесь валы и стены достигали высоты 12 сажен[152]. Штурмовой колонной против восточной вершины крепости командовал генерал-майор Кутузов. Крепость примыкала в этом месте снова к берегу реки, выдаваясь вперед тремя бастионами.

Кавалерийский резерв в 2500 сабель под командованием бригадира Вестфалена занимал такое место, чтобы поспеть в случае вылазки турок к любым из четырех крепостных ворот.

Диспозицию во всех подробностях объяснили всем: офицерам и солдатам.

Штурмовые колонны имели впереди себя стрелков и рабочих с топорами, кирками и лопатами. Солдаты несли на плечах фашины, волокли плетни, застилая ими волчьи ямы. Фашинами забрасывали рвы.

Венец победы

Гребень измаильских валов опоясался линией ружейных огней. Загромыхали турецкие пушки, осыпая штурмующие колонны картечью. Русские стрелки били турок по головам, целясь на вспышки ружейных выстрелов. Под прикрытием ружейного огня солдаты перешли рвы. Началось восхождение на крутые и высокие валы. К отвесным каменным стенам старых редутов приставляли лестницы. Цепкими муравьями карабкались солдаты по лестницам и крутым склонам валов, подталкивая слабых сзади, вытягивая спереди; с яростными криками взбирались солдаты все выше и выше. Передовые падали, сраженные выстрелами в упор и под ударами сабель, но снизу снова катилась прибойная волна. Еще в глубокой тьме штурмовые колонны взошли в нескольких местах на вал и разбегались по нему в обе стороны, тесня турок.

Редут Табия взять лобовой атакой оказалось невозможным. Генерал Львов первый перелез через палисад[153] между редутом и берегом реки, подав пример фанагорийским гренадерам. Преодолев палисад, гренадеры, следуя за Львовым, ворвались в крепость и атакой в тыл захватили береговые батареи. Из редута янычары сделали вылазку и ударили в сабли. С редута неумолчно гремели пушки, осыпая фанагорийцев картечью. Львова ранило. Фанагорийцы ответили на вылазку штыковым ударом. Янычары рассеялись. Под взрывами ружейных гранат фанагорийцы обо шли редут, добрались до ворот, отворили их, впустили резерв и соединились со второй штурмовой колонной генерала Ласси, уже овладевшей на своем участке гребнем вала. Башня редута еще держалась.

Третья штурмовая колонна под командованием генерала Мекноба штурмовала угловой бастион Измаила. Чтобы взобраться на вершину редута, пришлось связывать в длину по две лестницы в шесть сажен каждая. Передовых смельчаков турки свергали вниз сабельными ударами. Их место занимали новые бойцы. Стрелки вели постоянный огонь по головам турок. Отчаянный отпор турок заставил Мекноба ввести в бой весь свой резерв. Генерал во главе резерва взобрался на бастион по штурмовой лестнице и здесь пал, смертельно раненный. Сломив упорство турок, солдаты Мекноба утвердились на бастионе и овладели соседними укреплениями.

Большой урон терпели плохо вооруженные казаки четвертой и пятой штурмовых колонн на самом длинном фасе крепости. Янычары перерубали ятаганами древки казачьих пик, и обезоруженные казаки погибали сотнями. Части четвертой колонны, предводимой бригадиром Орловым, все-таки удалось взобраться на вал, как вдруг отворились Бендерские ворота Измаила, и турки, выйдя из крепости, ударили в крыло штурмующей колонны, разрезав ее пополам. Казаки смешались. Янычары бурным натиском опрокинули их в ров. Если бы не вытребованный кавалерийский и пехотный резерв, дело здесь могло окончиться плохо. Сабельными ударами гусары, а штыками пехотинцы прогнали турок обратно в крепость. Ободренные помощью, пришедшей вовремя, казаки повторили штурм и стали на валу твердой ногой.

Пятой штурмовой колонне бригадира Платова пришлось переходить крепостной ров по грудь в ледяной воде, а затем взбираться на крутой вал, одетый камнем. Втыкая пики в расщелины меж камнями, казаки Платова упорно карабкались на вал под ружейным огнем турок. Дурной оборот дела в четвертой колонне, крики смятения оттуда, возгласы «алла!» вне крепости при вылазке турок смутили и напугали казаков, они отхлынули. Посланный им на помощь батальон пехоты повернул дело. Колонна возобновила штурм и, прочно завладев валом, соединилась с четвертой.

За рекой дело шло очень удачно. Прикрывшись завесой артиллерийского огня с батарей острова Чатала, все три колонны де Рибаса на судах речной флотилии подошли к берегу и высадились. Флотилия тоже гремела по городу из своих медных фальконетов[154]. Под грозный говор пушек колонны пошли в атаку и овладели пушками южных крепостных батарей.

Стальной обруч неудержимо стягивался вокруг Измаила. Сомкнуть его концы в венец победы предстояло шестой штурмовой колонне Кутузова. Здесь находился батальон, пришедший из Бырлада. Батальон этот по второй ракете двинулся на место, ему назначенное, так стремительно, что оказался впереди других, а ему следовало по диспозиции быть в резерве. Командир выстроил батальон по передовым, не осаживая его назад.

Из-за этого батальон суздальцев оказался позади, а по диспозиции ему следовало быть в первой линии. В кромешной тьме произошла небольшая суматоха. Явился Кутузов.

– Я не отойду ни на шаг назад! – упрямо заявил Кутузову батальонный.

– Значит, такова ваша судьба, – ответил Кутузов, – вы пойдете в атаку первым.

По третьей ракете батальон кинулся на штурм с беззаветной отвагой под перекрестным огнем с валов, образующих здесь три исходящих угла[155].

Раскаты «ура!» и ответные вопли «алла!» с вершины вала свидетельствовали о том, что там идет беспощадная рукопашная схватка.

Суздальцы в резерве роптали. Ваня Гусёк, с обмотанной по поясу под мундиром купленной уздечкой, прилепился неотступно к своему капралу, Никифору Кукушкину, и сдавленным голосом спрашивал его:

– Дядя Кукушкин, как же мы без дела остались?

– Делов на всех хватит! Без нас не обойдется, – спокойно ответил капрал.

Отпор янычар был яростный, жестокий. Батальон потерял почти три четверти людей. Командир упал с рассеченной ударом ятагана головой.

Положение на участке шестой штурмовой колонны сделалось критическим. Суворову сообщил об этом прискакавший от Кутузова казак.

– Скачи назад! Скажи генералу: «Приказ подписан!»

Казак замялся:

– А боле ничего?

– Не перепутай: «Приказ подписан!» – повторил Суворов.

Казак поскакал обратно и на скаку кричал, чтоб не забыть загадки: «Приказ подписан! Приказ подписан!» – и с этим криком подлетел к Кутузову.

Уже брезжил туманный рассвет. Кутузов с суздальцами пошел в атаку. Они бросились через ров с криком: «Приказ! Приказ!» – хотя никто не знал и не мог знать, что за приказ подписан. Суздальцы знали, что у Суворова один приказ: вперед!

Гусёк не отставал от Кукушкина. Втыкая штык в землю, он карабкался рядом с ним на скользкий от крови вал и кричал, поощряя себя:

– Гусёк! От старых гусей не отставай!

Ставя ногу на ровный гребень вала после крутизны, Гусёк оступился и упал бы, если б его не подхватил Кукушкин.

Что было потом, Гусёк плохо помнил. У него зашлось восторгом сердце. Он куда-то бежал вместе с другими, держа ружье наперевес и крича: «При-ка-а-аз!» Вдруг он почувствовал на штыке своем неподъемную тяжесть. В голову ударило. Завертелись в глазах огненные колеса. Гусёк упал.

Когда он очнулся, уже рассветало. Прислоненный к брустверу Гусёк сидел, держа в руках ружье. Кукушкин снял с головы убитого турка белоснежную чалму и принялся длинным полотном обматывать голову Гуська. Сквозь полотно сочилась кровь.

– Дядя Никифор, ты чего это делаешь? – спросил Гусёк в недоумении.

– Турка из тебя, дурака, делаю!

– Дядюшка, а Измаил наш?

– Твой наполовину. А мою половину надо еще взять.

– Дядюшка, а я, никак, одного неприятеля сколол! – воскликнул со слезами в голосе Гусёк, взглянув на штык своего ружья и на свои окровавленные руки.

– Мало одного – дюжину! Ну и он тебя поцарапал. Долг платежом красен!

– Ура! Суворов платит! – закричал Гусёк, встав на ноги.

– Молчи, дурень! – строго прикрикнул Кукушкин.

Озираясь, Гусёк удивился строгой тишине. Пушки замолчали. Прекратилась и ружейная трескотня. Над рекой стоял туман. Но город уже выплывал из тумана. Казалось, что дома, минареты и башни ото рвались от земли и поднимаются ввысь. Бесчисленные стаи голубей, всполошенных штурмом, носились в безоблачном синем небе, их крылья вспыхивали порой алой кровью: там, в высоте, уже светило солнце.

По валам, насколько хватал взор, ходили русские солдаты, унося раненых и убитых.

– Дядя Никифор! Когда же твою половину Измаила брать будем? – спросил Гусёк.

– Коль скоро Суворов велит, тогда и возьмем.

Вторая половина штурма оказалась трудней во много раз, чем первая. Овладев к рассвету всем поясом измаильских укреплений, русские войска сильно расстроились, потеряв очень много убитыми и ранеными. Многие офицеры были тяжело ранены. Турки, занимая центральное положение, собирались в тесных улицах Измаила. Численный их перевес был еще значительней после убыли в русских штурмовых колоннах, к тому же атакующие образовали растянутую линию, а турки сплотились.

Суворов приказал войскам, отдохнув, продолжать атаку, не давая туркам опомниться. Колонны построились и двинулись в город. Туман рассеялся. На улицах и площадях города завязались сотни кровавых боев. Затихая в одном месте, выстрелы и боевые крики слышались в другом. Все дома Измаила, каменные, с толстыми кирпичными стенами, превратились в блокгаузы. Из окон, из-за стен летели пули. Большие дома, казармы янычар, высокие «ханы» (гостиницы) приходилось штурмовать, как цитадели, применяя артиллерию. Вдобавок ко всему сераскер приказал спустить с коновязей всех кавалерийских лошадей: турецкая конница не могла теперь действовать на узких и кривых улицах. Тысячи взбешенных разнузданных коней носились по улицам и площадям. Выстрелы и штыки не могли их остановить. Русские солдаты падали, смятые и растоптанные конскими копытами.

Суворов приказал вступить в город всем резервам, пехотным и кавалерийским. Конница охватила город кольцом по линии укрепления, уничтожая турок, которые пробились сквозь штурмовые линии и не хотели сдаваться.

К часу дня русские войска достигли середины города. В руках турок оставались только две мечети и неприступный редут Табия. Но когда из мечетей турок выбили, редут выкинул белый флаг.

Сераскер Айдос-Магомет с 2 тысячами янычар укрылись в самом большом доме. Батальон фанагорийских гренадер по приказанию Павла Потёмкина атаковал последнее убежище коменданта Измаила. Оттуда фанагорийцев встретили картечью: у турок в их «цитадели» нашлись и пушки. Но русские солдаты подвезли артиллерию и ядрами выбили ворота «хана», затем фанагорийцы ворвались внутрь.

Суворов приказал кавалерии очистить город от остатков неприятеля.

Назначенный комендантом Измаила, генерал-майор Кутузов принял город и крепость в свое распоряжение. Над редутом Табия развернулся русский флаг. Караулы встали по всему городу. Важнейшие караулы занял Фанагорийский полк.

Кутузов приказал казакам собирать брошенное оружие и патронные сумки, особенно пистолеты. Караулы из крепостных ворот никого не впускали в город. Разного люда – пешего и конного – ко дню штурма под Измаилом накопилось множество. У Бендерских ворот караул, поставив рогатки, едва сдерживал напор толпы. Сержант пошутил: «Мы штурмовали, а вы хотите на дармовщинку! Лезьте через вал». Шутку приняли за разрешение. Толпа кинулась в ров и с криками полезла на валы. Ни окрики часовых с вала, ни их выстрелы в упор не остановили второго «штурма». В воротах толпа мадьярских и волошских крестьян опрокинула рогатки, смяла караул и ворвалась в низложенный оплот ненавистных поработителей. Кутузов приказал защищать мирное население.

Вахтпарад

Опоясанный поверх мундира зеленым знаменем, сорванным с древка, с незаряженным пистолетом в руке, с головой, окутанной чалмой, Гусёк сначала следовал за старым капралом, но затем отстал.

Гусёк брел по кривой улице. Статный червонно-золотой масти жеребец, забежав в тихий переулок, мирно выщипывал из расщелин каменной ограды порыжелую траву. У Гуська радостно застучало сердце. Достав из-под мундира уздечку, он медленно подошел к жеребцу и сказал:

– Тпру! Тпру! Не бойся, Смирный!..

Коню, видно, прискучила одинокая воля – он храпнул, раздув ноздри. Запах Гуська коню понравился: конь дался ему спокойно.

– Вот так у нас дело пойдет, – обротав коня новой уздечкой, приговаривал Гусёк, выбирая из конской гривы репейник.

Разобрав поводья, Гусёк вскочил на коня и шагом выехал из узкой улочки на площадь. Через площадь казаки гнали табунок коней.

– Эй, служба! – крикнул Гуську казачий урядник. – Слезай с коня долой!

– Как бы не так!

– Слезай!

– Да ведь коня-то мы хотим от Суздальского полка Суворову в подарок!

– Это дело другое. Хороший конь! – похвалил урядник. – Пожалуй, не самого ли сераскера носил. Это вы ладно, служба, удумали. Надо Суворова уважить! Он коней любит!..

Казаки погнали табунок дальше. А Гусёк на Смирном выехал на измаильский майдан.

Майдан кишел народом. Русские терялись в разношерстной толпе. В одном месте в ряд стояли возы с яблоками. Раскинулись палатки с восточными сластями. Манили, чадя угаром, шашлычники. Народ толпился у огромной винной бочки на возу. Виноторговец цедил вино в жестяные кружки. Гусёк выпил кружку, достал из-под полы монету, кинул ее торговцу и по ехал искать свой полк.

Суздальцы расположились в казарме янычар. Батальонный Золотухин, покуривая трубочку, сидел посреди двора, на барабане.

Гусёк въехал во двор веселый и закричал:

– А вот он и я! Победа! Слава! Слава! Слава!

Увидев Золотухина, Гусёк осекся. Батальонный крикнул:

– Гренадер! С коня долой! Сюда!

Гусёк сошел с коня и подвел его к батальонному. Золотухин строго оглядел Гуська и спросил:

– Чей конь?

– Мой.

– Отведи коня на двор старой крепости. Там его примут.

– Так ведь я не себе! – закричал Гусёк солдатам. – Подарим коня Суворову! Срам смотреть, на чем он ездит!

– Ай да Гусёк – что выдумал! Молодец!

Солдаты, смеясь, окружили Гуська. Подошли и офицеры. Все любовались червонно-золотым конем.

– Ты, малый, не дурак! – сказал батальонный. – Конь хорош. Подбери-ка, братцы, из добычи убор для коня. Да побогаче! Показистее!

Солдаты принялись подбирать коню драгоценную сбрую.

Огромны были людские потери с обеих сторон. Убитых турок полегло 26 тысяч, пленных взято 9 тысяч. Суворовские войска потеряли около 15 тысяч человек убитыми, 6 тысяч были ранены, среди них 400 офицеров. Потерь русских было меньше только благодаря великому полководческому таланту Суворова, руководившего штурмом Измаила. Тела русских солдат вывезли за стены Измаила и похоронили в братских могилах.

Военная добыча суворовских войск оказалась очень большой. Пушек взяли в крепости 265, знамен – 364, бунчуков[156] – 9, пороху – 3 тысячи пудов, лошадей более 10 тысяч и такое количество боевых припасов, продовольствия и фуража, что было трудно пересчитать.

11 декабря Суворов послал донесения о победе.

Одно – Екатерине II в Петербург: «Гордый Измаил у ног Вашего Величества».

И второе – Потёмкину в Яссы: «Нет крепче крепости, отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред высочайшим троном Ее Императорского Величества кровопролитным штурмом. Нижайше поздравляю Вашу Светлость».

11 декабря Суворов отправил Потёмкину донесение о победе, а 12-го торжественно въехал в Измаил. На гласисе старой крепости у Бендерских ворот выстроилась почетная стража Фанагорийского и Суздальского полков, несших в этот день караулы. Суворов во всех орденах, русских и иностранных, с орденской черной с желтым лентой через плечо стоял «стрелкой», слушая строевой рапорт коменданта Измаила Кутузова.

Приняв рапорт, Суворов поздоровался с гренадерами и начал говорить. Он говорил, покашливая, хриплым голосом, словно разбирая обыденный вахтпарад. И штурм Измаила в его словах представлялся как будто бы делом обычным, рядовым. Он хвалил солдат и командиров за точное исполнение приказов, за правильное, согласно диспозиции, занятие мест, назначенных штурмовым колоннам, за то, что все колонны по третьей ракете двинулись на штурм одновременно.

Никому Суворов не произнес хулы и кончил речь обычными, как на вахтпараде, словами:

– Субординация! Экзерциция! Дисциплина, чистота, здоровье, опрятность, бодрость, смелость, храбрость! Победа, слава, слава, слава!

Отслужили молебен. Под орудийный салют возгласили вечную память павшим и многие лета живым. Суворову подали донского жеребца. Тут из толпы вышел Гусёк и подвел к Суворову червонно-золотого коня. Убрали Смирного солдаты богато, как сами хотели: чепрак, шитый золотом, турецкое седло с высокой лукой[157], украшенное самоцветными камнями, между ушами коня колыхался пышный султан из белых страусовых перьев.

Суворов залюбовался конем.

– Ваше сиятельство! Примите солдатский подарок! – громко провозгласил Гусёк и тише, для одного Суворова, прибавил: – Моя добыча конь-то, а уздечку я купил!

Суворов блеснул взором, подошел к Гуську, обнял его, поцеловал и похвалил коня:

– Хороший конь! Видно, что привык к парадам. Скажи товарищам от Суворова спасибо. Только принять подарок не могу. Мы, русские, воюем не за добычу. Донской конь принес меня сюда, донской конь и унесет отсюда!

Гусёк с печальным восторгом воскликнул:

– Батюшки! От коня отказался!!

– Расседлай коня! – приказал Суворов.

Гусёк поспешно исполнил приказание – расседлал Смирного, свалив чепрак, седло и остальной убор на землю. Поникнув, стоял он с уздечкой в руке; поднял на Суворова глаза и робко предложил:

– Может, хоть уздечку возьмете?

– Взять не возьму, а куплю, пожалуй, – ответил Суворов, – коли недорого спросишь…

– Да по своей цене отдам. Три рубля заплатил…

Суворов взял из рук Гуська уздечку и приказал казаку взнуздать ею своего донского жеребца, а Мандрыкину велел заплатить Гуську три рубля. Потом вскочил на коня и шагом направился к Бендерским воротам. Получив деньги, Гусёк закричал: «Ура! Суворов платит!» – и кинулся к суздальцам. Они его окружили.

– Вот, братцы, штука! От коня отказался! А уздечку купил у меня, вот они, три рублика… Да где же дядя Никифор?

– Эва, хватился! Дядя Никифор в чайхане лежит…

Испуганный, побежал Гусёк на майдан, нашел чайхану и вошел под ее сумрачный свод. Тяжелый, смрадный воздух перехватил ему дыхание. На устланном соломой полу чайханы лежали вповалку и стонали раненые. Гусёк нашел Никифора. Старый капрал лежал в сторонке, у стены, навзничь, с закрытыми глазами, накрытый плащом. Гусёк тихо позвал его.

Капрал открыл глаза:

– А, Гусёк пришел. Ну что?

– Да ведь дело какое, дядя Никифор! Суворов от коня-то отказался!

– От какого коня?

Гусёк рассказал, как было дело. Лицо капрала просветлело. Он усмехнулся:

– Эх ты, дурак-вахлак, вздумал Суворова конем соблазнить!..

– А хотел он взять коня-то! Даже зарделся. Уж и хорош конь-то! Так он на коня жарко глядел!.. А уздечку мою за три рубля у меня купил…

– Дешево отдал…

Они помолчали.

– Ты не помри, дядя Кукушкин!

– Помру – похоронят. А ты кланяйся товарищам. Вели долго жить. Да еще погожу умирать. Я вроде бессмертный.

– Прощай, дядя Никифор. Поправляйся!

Гусёк вышел из чайханы. Уже темнело. Но майдан гудел. Кое-где зажигались фонари. Отовсюду неслись песни, слышался женский смех. Туман накрыл город пеленой. На валах перекликались часовые…

Суворова после штурма снова трепала лихорадка. Он стремился душой на север, тоскуя по белым снегам и крепкому морозу. Там, в России, болезнь всегда ослабевала или оставляла его совсем.

Пробыв под Измаилом еще несколько дней, он объявил, что едет в Петербург. Дорога лежала через Яссы, где находился Потёмкин. Александру Васильевичу предстояла с ним встреча.

В день отъезда Суворов простился с войсками, сел в свою повозку, Дубасов – в свою. Возничий хлестнул коней. Тройка поскакала, за ней пара. Повозки прыгали по кочкам замерзшей дороги.