Затерявшиеся в тайге. Леонид Репин

Страница 1
Страница 2

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я проснулся, когда уже светало. Низкий, тяжелый туман ровным настоем лежал на земле, скрывая стволы деревьев. Казалось поэтому, будто кроны их невесомо парят. А небо простерлось серое, и невозможно было понять, то ли оно сплошь задрапировано тучами, то ли его так вот уныло раскрасил рассвет.

И все-таки солнце! Вышел часов в семь, а может, и в шесть—на часы еще не смотрел, — увидел солнышко, и сделалось так хорошо… Положил веток в угасший костер, подождал, пока разыграется пламя, постоял возле него.

Выбрался Толя, стал греться рядом, вытянув к огню руки в носках (они с Лешей суют на ночь руки в носки—для тепла). Мы стояли с полчаса, покачиваясь от слабости и от одолевавшего сна, так и не сказав за все это время друг другу ни слова. О чем сейчас говорить? Я знаю, о чем думает он. И он знает, о чем думаю я.

Потом все так же молча Толя опустился на колени и полез на свое место в берлогу. Поворочался, покряхтел и затих. Решил отоспаться. Сейчас он очень похож на крота в своей норе: уютно свернулся, ладони сложил вместе и сунул, чтобы согреться, между колен. А лицо целиком спрятано под капюшоном, под полями шляпы и под поднятым воротником. Только огромные сапоги сорок шестого размера, купленные после долгих поисков в магазине «Богатырь», что на проспекте Мира, — только они напоминают о том, что это не крот, а человек, и притом очень большой.

Заворочался, сел, протирая глаза, и вылез на свет Леша. Тоже первым делом — к костру. Очень это приятно — погреть у живого огня закоченевшее за ночь тело. Леша сообщил, что ему приснился специфический сон. Как он объяснил, это типичный «синдром», а может «симптом» голодания. Ему якобы кто-то давал во сне банку шпрот и какой-то сырок. И, якобы не успев выразить толком признательность—случай совершенно невозможный для Леши—человек он воспитанный,—тут же все это схватил и сразу спрятал. Не стал есть, а спрятал! Не от нас, а чтобы растянуть на несколько дней. Поступил точь-в-точь как герой одного из рассказов Джека Лондона, после того как его спасли от голодной смерти и накормили: он прятал сухари под подушку.

Алексей, проанализировав сон как специалист, пояснил, что это такое—«синдром голодания». Теперь я точно знаю, что и у меня был такой же синдром. Два дня назад мне приснилось, что мы вышли к деревне, я кинулся со всех ног к магазину, а подбежав, увидел, что он закрыт на обед. Бутерброд, как и полагалось по законам науки, упал маслом на пол. Таким образом, результат у меня и у Леши получился один: проснувшись, оба испытали самое жестокое разочарование. Хотя мне могло бы быть легче: увидев магазин, я должен был догадаться, что он непременно закрыт на обед. Все магазины, к которым я приближаюсь, почему-то спешат закрыть на обед. Не могу объяснить, почему так получается.

Последний раз взглянув на плантацию, где подрастали грибы, и самым внимательным образом обследовав место, где вчера утром сняли пять небольших подберезовиков, под опавшими листьями я обнаружил еще два гриба высотой сантиметров по восемь. Не заметить их вчера мы с Толей никак не могли, поэтому оставалось только одно: предположить, что они выросли за день и ночь.

А слабость сильнее. И апатия тоже. Не столько хочется есть, сколько лечь и не двигаться. А еще лучше—поспать в тепле, на мягкой постели. Тишина стоит упоительная… Позавтракав кое-как, больше для того, чтобы выдержать правило — какая это еда, три ложки грибного отвара, — и заложив костер кусками толстого дерна, мы снова тронулись в путь. Прощай, наша Большая поляна… Никогда в жизни мы не увидим тебя… Спасибо за кров и за солнце-Толя еще раз наметил курс, мы спустились по склону сопки и сразу же оказались под плотным пологом леса. Множество поваленных деревьев преграждало нам путь, большие камни, покрытые мохом, предательски подрагивали, когда мы на них наступали. И тихо звенел ручей, бегущий неизвестно куда. Соединится ли он когда-нибудь с сильной, полноводной рекой?…

Мы переправились на другой берег по упавшей сосне и пошли вниз по течению. Шли бог знает сколько, и неизвестно, сколько прошли — часы наши по-прежнему лежали в кармане. Перебирались через буреломы, подлезали под древние, давно уже упавшие деревья, но еще опиравшиеся на крепкие ветви. Шли по каким-то тропам — случайным следам, так по крайней мере казалось нам, — не зная, куда они ведут и куда приведут, теряли их, находили другие, хотя и понимали, что это вовсе никакие не тропы, а только проходы, образовавшиеся оттого, что трава полегла от собственной тяжести или, возможно, ее прибили удары ночного дождя. Мы шли, продираясь сквозь заросли шиповника, сквозь хлесткий частокол молодого осинника, сквозь буйные травы, в которых я видел лишь головы Толи и Леши.

Иногда мы обходили препятствия и незаметно поднимались на сопку, а потом, удивившись, как далеко внизу шумит ручей на камнях, снова спускались и шли по мокрой траве у самой воды. Мы осторожно ступали с камня на камень, хватаясь обеими руками за нависающий выступ скалы.

Каждый из нас давно уже вымок так, что, погрузившись в ручей с головой, вряд ли смог бы вымокнуть больше, но шли упорно, как одержимые, стремящиеся неизвестно к какой цели. Мы думали все: не может быть, чтобы ручей рано или поздно не вывел нас к людям. А впрочем, как знать… Тайга уже научила нас быть недоверчивыми.

На нашем пути часто встречались большие деревья, сраженные прицельным ударом молнии. Так и стоят, обуглившиеся до самого верха, расщепленные, без ветвей и коры. Черные, печальные обелиски… Их видно издалека — они четко рисуются на фоне жизнерадостной зелени. Сколько они так могут стоять?… Когда упадут?… Или будут стоять до конца, пока не рассыплются в прах?…

Встречаясь с ними, я всякий раз внимательно разглядывал их, пытаясь восстановить хоть что-то в безмолвной таежной драме, после которой не осталось свидетелей. Молния наверняка выбирала самые рослые, самые сильные деревья. Они были так неосторожны, что позволили себе вырасти выше других. И вот расплата: они сражены… Странно, но ни разу я не видел возле черных останков сгоревших деревьев следов огня, пошедшего дальше. Пораженное дерево выгорало до самого корня, и никогда после этого не занимался пожар. А может быть, занимался, но тогда это было так давно, что на смену сгоревшим и истлевшим кустам и деревьям земля успевала вскормить новые. Так и не смог найти приемлемого для себя объяснения.

Все время стараемся идти вдоль ручья. Иногда переходим его по камням, выбирая те, что побольше. Здесь, в распадках, стала чаще попадаться черемуха, и мы останавливались, с удовольствием поедая сладкие ягоды, почти моментально набивавшие оскоминой рот. Здесь больше встречалось рябины, мы не пренебрегали и ею. Но разве съешь много рябины… Леша, однако, набирал ее впрок: на стоянках он давил ее в котелке, наливал побольше воды, давал настояться, и в результате «рябиновка» у нас была почти постоянно. Для разнообразия, а также из желания придать новые аспекты эксперименту на выживание он готовил еще и целебный отвар из еловой хвои. Он видел, что мы с Толей не без опаски пробуем напиток, но, вероятно, ему хотелось узнать, как эта отрава действует— постепенно или мгновенно. По правде сказать, его изобретение успехом не пользовалось. Мы с Толей предпочитали отвар из шиповника или «рябиновку».

В тот день совершили самый большой свой переход. Ручей, вбирая в себя родники, рос на глазах, потихоньку превращаясь в речушку, через которую уже при всем желании не удалось бы перешагнуть. Но тайга о нас позаботилась: множество деревьев, упавших поперек русла ручья, послужили мостами, и мы, балансируя подобно канатоходцам, переправлялись на нужный нам берег.

Когда путь преграждали высокие скалы, рассекавшие русло ручья, мы, цепляясь за выступы, обходили их понизу, потому что лезть наверх было бы много труднее. Странное дело: на нас напала неутолимая жажда движения. Мы не только не хотели, но и не могли остановиться, и даже наоборот— наращивали скорость ходьбы, как будто спешили куда-то, заранее зная, что все равно опоздаем. Не сразу я понял причину столь непривычного для нас состояния. Мы думали лишь об одном в эти часы: все-таки должен ручей, непременно должен привести к какой-нибудь деревеньке… Он все ширил и ширил свои берега, и мы едва ли не после каждого его поворота ждали: вот-вот выглянет сруб… Но нет, по-прежнему ни следа человека…

Потом все же благоразумие взяло верх, и мы надумали остановиться в самой чащобе. Что нам нужно сейчас? Воды—сколько угодно. И даже больше того: насквозь сами вымокли. Полная корзина грибов: подосиновики, румяные, ядреные, как с картинки из книжки сказок. Нам сейчас все равно, где остановиться и спать. Любое дерево даст приют.

Хотя до вечера было еще далеко, мы с Лешей начали готовить ночлег, а Толя пошел за дровами. Все чаще и чаще поглядываю на него с одной тайной мыслью и не решаюсь спросить: не сможет ли он попытаться сделать такое устройство, разумеется из подручного материала, которое бы перерабатывало грибы на картошку?

Скоро мы поняли, сколь неудачное место выбрали на этот раз для ночлега. Со всех сторон нас окружал чахлый, мокрый осинник, росший из черной, голой земли, лишь кое-где прикрытой пучками травы. Деревца были высокие и на удивление тонкие, и, глядя на них, странным казалось, что они еще могут стоять и не гнуться. Пропитанная влагой, земля чавкала, как болото, у нас под ногами и наводила на весьма унылые мысли о предстоящем ночлеге.

Весь этот лес был какой-то мрачный, унылый, безжизненный и в довершение всего служил домом такому количеству гнуса, которое мы в тайге еще не встречали. Пока резали колья и ветки, мошкара столь безжалостно нас искусала, что тут же распухли лица и руки, а ноги нестерпимо чесались от жгучих укусов. Бодрое настроение очень быстро упало.

Делать, однако, было нечего—скоро станет смеркаться, и оставалось только одно: смириться. И обратить надежды к костру — быть может, он разгонит всю эту нечисть… Но Толя вернулся без дров: на голой земле ничего невозможно найти. Пошли и мы с Лешей — в другую сторону, где Толя не был, и тоже вернулись ни с чем. Гнилая осина, кора которой, словно мокрая тряпка, остается в руках, когда пытаешься поднять упавшее дерево, — вот и все, что удалось собрать для костра. Сколько ни прилагали усилий, мокрая осина гореть не хотела, и мы уже всерьез начали опасаться, что останемся на ночь без костра. От этой мысли совсем тоскливо стало… Но выбора теперь уже не было — время мы упустили, приходилось здесь ночевать.

Разошлись вверх по склону сопки в надежде собрать хоть немного сухих веток, но так и не смогли ничего отыскать, кроме осины. Она вытеснила из своих владений все остальные деревья. Или, может быть, это другие деревья избегали близости с ней. Потом мы обратили внимание на несколько тщедушных осинок, стоявших совершенно усохшими, и решили попробовать, не загорятся ли их голые ветви. Наломали и без особой надежды сложили в кучу в том месте, где уже более часа пытались разжечь огонь. Если и сейчас ничего не получится, придется ночевать без костра. Где-то теперь наша счастливая Большая поляна…

Огонь занялся слабый, блеклый, такой же чахлый, как и все-то в этом лесу. Это был не жгучий, алый огонь, а бледно-голубые, хилые языки пламени, согреться возле которых можно было, лишь вплотную приблизив руки. Но все же и такой костер давал тепло. Мы подбросили в него ствол свежей осины, кора ее вскоре сгорела, а сам ствол только тлел и шипел, словно бы негодуя за то, что мы не дали ему до конца его дней чахнуть и мокнуть. Нет, видно не согреться нам ночью…

За истекшее время не нашли ничего из еды, кроме грибов и рябины с шиповником. Теперь уже и сам вид свежих грибов, мелко порезанных, вызывал отвращение, с которым было очень трудно бороться. Но мы заставляли себя есть понемногу. Леша говорит, что очень важно, когда в желудок попадает хоть немного горячего. Но право же, было бы гораздо легче совершенно не есть.

Малина, которая всего несколько дней назад нам тоже почти опротивела, теперь кажется желанной добычей, да только и следа ее нет. Из ягод лишь костяника иногда попадается. Где же все эти сказочные богатства тайги — орехи да ягоды?…

Толя поднялся: «Пойду посмотрю, как там речонка…» Я вдогонку присоветовал ему поохотиться на лягушек, если они, конечно, водятся в здешних местах. Услышав эту просьбу, Алексей содрогнулся. Пришлось тут же успокоить его, объяснив, что в сравнении с кузнечиками лягушки — истинный деликатес и что в Лаосе и в Африке мне приходилось отведывать лягушек, сохранив самые отрадные о них воспоминания. Кроме того, я напомнил, что лягушка калорийнее кузнечиков. Но еще лучше чередовать и то и другое блюдо.

Кажется, мои доводы не достигли желанной цели, потому что доктор угрюмо, но твердо выразил свое отношение к моим попыткам склонить его на какой-нибудь компромисс: «Я их готовить не буду». И добавил что-то вроде того, что если я не могу жить без лягушек, то могу отправляться в Лаос и в Африку и что готовить его, конечно, заставить можно, но есть придется только двоим — мне и Толе, а на него рассчитывать нечего.

Я не смог его успокоить даже тогда, когда сообщил, что спор наш напрасен, поскольку ни лягушек, ни кузнечиков никто из нас еще не видал. Лягушек я, вправду сказать, нет-нет искал взглядом в траве, а о кузнечиках серьезно не думал: только представлю, как они хрустят на зубах…

Вернулся Толя быстро, возбужденный, с круглыми глазами. Не думаю, что он был бы взволнован больше, если бы повстречал у реки водяного. Не успев подойти, он объявил: «Рыба есть! Много рыбы!» Я сразу побежал к речушке—посмотреть хоть на рыбу. И действительно, по мутной, зеленоватой поверхности речки то тут, то там расходились круги. Рыба беспечно гуляла, явно не подозревая о нависшей над нею опасности.

Постояв немного на берегу, я живо представил себе уху в котелке, аппетитный запах от рыбы, зажаренной в углях.

Никаких рыболовных снастей у нас, разумеется, не было, зато был А. П. Коваленко, поэтому я и мысли не мог допустить, чтобы он не изобрел все снасти, необходимые для рыбной ловли.

Так и есть. Когда я вернулся к стоянке, Толя сидел возле шипящего костра и сосредоточенно расплетал длинный белый шнурок из кеды. Значит, можно считать, что леска у нас уже есть. Теперь осталась сущая ерунда: изготовить из чего-нибудь пару крючков, и можно отправляться на ловлю. Только из чего… Как бы я, например, поступил? Очень просто, например, отколупнуть булавку от значка, купленного на память в красноярском киоске. Есть и обычная булавка—очень хорошая, крепкая.

— Давай-ка ее сюда, — прочитав мои мысли, сказал Коваленко.

Я безропотно отдал булавку, нисколько не сомневаясь в том, что Толя сделает из нее пару великолепных крючков.

— Крючки будем делать?—спросил я его на всякий случай, хотя абсолютно был в этом уверен, и добавил: — Главное, что рыба здесь есть. А раз есть, куда ей деться от нас?

— Сегодня попробуем — посмотрим, как клевать будет, — ответил Толя, — а завтра будем есть тройную уху. Премного я был наслышан об этом замечательном блюде, а вот отведать не доводилось. Ну да ладно: теперь ждать немного осталось.

Первый крючок Толя сделал за пять—семь минут, прикрепил его к леске, связанной из длинных нитей шнурка, а леску укрепил на гибком удилище из березы. После этого он счел себя экипированным полностью и, сделав несколько эффектных движений, имитирующих движения фехтовальщика во время разминки или, возможно, рыбака, когда тот старается подальше забросить крючок и грузило, отправился на берег речушки. А мы с Лешей продолжили подготовку ночлега. Надо было побольше нарезать ветвей для подстилки, а то еще засосет нас это болото…

Когда мы с Лешей закончили наши дела, он взял пустую флягу и пошел к реке за водой. Вскоре вернулся и принес весть: одного пескаря Толя уже поймал. Минут сорок прошло, а он только одну рыбу поймал. Маловато, однако…

— Большая хоть? — спросил я Алексея.

Он выставил указательный палец и оценивающим взглядом на него посмотрел. Потом сказал неуверенно:

— Да вот такая, наверное…

Что-то совсем небольшая… Таких нам на троих штук сто надо, не менее.

Как же хочется ушицы отведать! Даже обыкновенной, а не тройной. Готов, кажется, кинуться в воду и хватать рыбу руками.

Совсем уже стемнело, когда среди чахлых осинок Гиблого леса—так я предложил его называть— показалась фигура Толи. Приблизился с непроницаемым видом, осторожно неся котелок.

— Ну что? — спрашиваю его в нетерпении.

— Раз с таким видом идет, значит, улов есть, — заметил Леша.

Толя молча поставил котелок между нами. Я поднял крышку. Там кверху брюхом плавал единственный пескаришка…

И все же это была рыба!

— Что будем с ним делать?—озадаченно спросил Алексей.

— Сварим, — ответил я.

— Не жидок будет бульон?—засомневался вдруг Алексей.

— Все равно съедим, — заверил я убежденно. И тут же заметил, как все одновременно сглотнули слюну.

В крышку котелка Леша плеснул немного воды и бережно поставил ее на огонь. Когда вода закипела, опустил в нее пескаря. А еще через несколько минут наш повар объявил громогласно, торжественным голосом:

— Первая перемена блюд! — И с важным видом, изящно отставив мизинец руки, держащей ложку, снял пробу.

— А вкусно! — поделился он первым своим соображением.

— Ух, вкуснота какая! — вырвался эмоциональный возглас у рыбака.

— Настоящая уха! — вероятно, я выразил нашу общую точку зрения.

Не успели опомниться, как и следов ухи не осталось. С изумлением смотрели мы на опустевшую крышку.

— Вторая перемена блюд! — Леша первым пришел в себя и снял с огня котелок.

— Что там еще?—недовольно спросил Коваленко.

— Грибки-с таежные! — порадовал его Алексей. — Извольте откушать!

— А как насчет тройной ухи?—спросил я у Толи.

— Завтра будет,—ответил он односложно, коротко и обнадеживающе. При этом голос его сохранил убежденность.

… Легли спать, твердо зная, что огонь долго не проживет. Нелепость какая-то: мы в лесу, среди деревьев, а подходящих дров не найти. Для того чтобы загорелась сырая осина, нужен большой огонь, а его-то и нет. Не получается. Ложимся пораньше, чтобы успеть заснуть при костре. Его слабое, едва ощутимое тепло еле доходит до нас.

Да, неожиданный кризис с дровами в этом лесу. Свежая береза, найденная довольно далеко от стоянки, и осина не горят—тлеют, перегорают, и только. Совершенно не видно коряг и старых, давно упавших деревьев. Чем будем ночью топить, просто не знаю. А ночь без огня—дело знакомое, но очень уж малоприятное…

К середине ночи, а возможно и раньше, огонь погас. Что только ни делали мы для его оживления— и все напрасно. У нас не было самого главного— сухих дров. В Гиблом лесу влага пропитывала насквозь все, что в него попадало. Одежда тоже набрякла от сырости, и если в предыдущие ночи мы коротали часы у костра, понемногу согреваясь и приходя в себя от комариной напасти, то в эту ночь, без огня, пришлось очень несладко. Если что и согревало нас в те холодные, томительно долгие часы нескончаемой ночи, так это мысли о горячей тройной ухе на завтрак.

Утром, когда густой туман цеплялся за кусты, делая лес еще неприветливее, Толя принялся возиться с остатком булавки. Минут за пятнадцать он сделал еще два превосходных крючка, смастерил из коры поплавки и срезал два длинных удилища. Потом мы провели эксперимент по определению времени. Я сказал, что пять тридцать. Толя: пять двадцать. По условиям эксперимента я должен был посмотреть на часы, сверить предсказания и все записать, никому ничего не сообщив. Так я и сделал. Часы показывали шесть часов и одну минуту.

Мы попили горячего смородинового чайку, и Толя поспешил на рыбалку. Он еще хотел червей накопать. Мы с Лешей обещали помочь, чтобы объем земляных работ ему достался поменьше, а пока обратили все усилия на поиски в дальних окраинах Гиблого леса дров для костра.

Поднялся наверх, поближе к макушке сопки, и там нашел большую корягу, вросшую в землю. Выворотив ее, увидел, что в ней метра три с половиной. Когда-то сосной была. Сырая вся. Заглянул на всякий случай с торца и с удивлением обнаружил, что она полая и сухая внутри. Принесли ее с Лешей, положили в костер—и через минуту вспыхнул великолепный огонь. Вот ночью чего нам не хватало…

Часа три мы с Лешей возились подле костра, пока не подняли пламя. Теперь сырая береза сохла довольно быстро и потом отлично горела. И все из-за этой коряги! Немного, оказывается, было нужно, чтобы иметь возможность ночью погреться… Освободившись, я пошел на берег к Толе. Интересно, как у него там дела. Подошел, заглянул в котелок и увидел, что в нем топорщат жабры два пескаришки. Да и сам рыбак не скрывал, что гордится уловом. Все-таки наловил вдвое больше, чем в прошлый раз. Потом Толя надумал сменить место — здесь уже не клевало, — смотал удочку и ушел подальше— вниз по течению. А я взял вторую удочку, нацепил кусочек червя и забросил ее. Через пару минут поплавок дрогнул и скрылся. Я, ни на секунду не сомневаясь, что крючок зацепился за что-то, потянул вверх удилище и, не веря глазам своим, увидел трепыхавшегося на леске пескаря. Отправил его к двум собратьям, которые, видно, уже начинали томиться от скуки.

Окрыленный удачей, я постоял еще с час, не сводя глаз с поплавка, но больше ни единой поклевки не было. Успокоил себя тем, что теперь каждому из нас по целой рыбешке достанется. Оставил удилище на берегу и пошел к Толе — может, и ему повезло?

Да только зря я на это надеялся. Толя сказал, что на новом месте ни разу поклевки не было. Да что это за рыба такая?! Совершенно не умеет вести себя.

Здесь, на берегу, на тонкой ветке рябины, склонившейся почти к самой земле, я увидел бурундучка. Он сидел неподалеку от меня, держа в передних лапках маленькую зеленую шишечку и с потрясающей быстротой грыз. Его щеки полнели прямо на глазах. Я подошел ближе, так что нас разделяло менее метра, и он только после того, как я протянул руку к нему, проворно сбежал по ветке и скрылся в норе.

Когда он вновь появился, Толя опустил на землю котелок, положил рядом удочку и сделал попытку его поймать. Бурундучок не показался чересчур осторожным.

С горящими глазами охотника, который после долгого преследования настиг добычу, Толя начал подкрадываться. Сначала он хотел накрыть зверька шляпой, но потом передумал, вернул шляпу на ее законное место и медленно протянул руку. Бурундучок убежал в тот момент, когда Толину руку от его хвоста отделяло не более пяти сантиметров. Опрометью зверюшка кинулся в нору, неожиданно—как-то очень уж по-человечески — оглянулся и пропищал что-то сердитое. Я не понял что.

Вернувшись к стоянке, я увидел, что пламя сникло совсем, а Леша, истекая слезами от едкого дыма, сражался с гнусом и старался добиться успеха в борьбе за огонь: костер никак не разгорался. Через полтора часа вернулся и Толя—он еще постоял, перебравшись на новое место. Еще издали можно было увидеть, что он выглядит как человек, крайне расстроенный. Я заглянул в котелок и хорошо понял его: все те же три пескаришки сантиметров по шесть-семь длиной.

Трудно сказать, почему рыба клевала так плохо: наживка была хорошей—Толя червей накопал. Он предусмотрел все,—даже белую леску замазал землей, чтобы в воде не было видно. Вероятно, рыба здесь просто не привыкла еще хватать червей вместе с крючками.

Теперь я знаю, что это такое — тройная уха. Это уха из трех пескарей. Мы варили жалких рыбешек до тех пор, пока не получился мутноватый бульончик, поверхность которого украшали три-четыре звездочки жира. Мы смотрели на нашу тройную уху, с наслаждением вдыхая изумительный запах рыбы.

— Вот это еда! — произнес, сглатывая слюну, Толя.

— Это уже что-то… — сказал Алексей. — Здесь есть белок.

— Давайте скорее есть этот белок, — попросил я, — и все микроэлементы, которые тут содержатся, только быстрее!

И мы напустились. Мы съели тройную уху с таким удовольствием, словно это изысканный рыбный суп, приготовленный по лучшим кулинарным канонам.

Облизав ложку, Толя сказал:

— Если бы пескарей было десятка по два на брата…

Алексей добавил мечтательно:

— Да, штук сто такого размера нам, пожалуй, хватило бы… Но в любом случае мы получили белок.

«Ладно, — подумал я, — будем считать проглоченный белок нашим завоеванием. Но как бы получше изловчиться и наловить рыбы побольше…»

После опостылевшего грибного блюда уха наполнила нас настоящим блаженством. А горяченький смородиновый чай стал великолепным завершением небывалого обеда. О нем мы будем рассказывать детям и внукам.

— За эту уху я заплатил своей кровью,—сказал Коваленко столь мрачным голосом, что я подумал, будто он тут же потребует, чтобы от кого-нибудь из нас ему сделали переливание крови—восполнить эту потерю. Но он пояснил:

— Из меня жуть сколько комары высосали, пока я стоял с удочкой.

Да, от гнуса спасения нет. Даже на берегу, где нет-нет да и продохнет ветерок, комаров и мошки — напасть. А здесь, в чаще Гиблого леса, гнуса видимо-невидимо. Борясь с ним, мы постоянно награждаем себя оплеухами. В этот вечер, забывшись, я залепил себе такую затрещину, что, наверное, с минуту в ушах звенело.

Смотрю на друзей и вижу, как сильно они похудели. У Леши усталый взгляд, под глазами темные тени. Сильно осунулся… Я заметил, Леша идет, а ноги у него сами собой подгибаются. У Толи ввалились щеки, острее обозначились скулы. Да и сам я иным воспринимаю себя: чувствую, много лишнего уже отвалилось. Интересно, сколько в весе мы потеряли…

Пошел дождь. Мелкий, частый. Быстро натянули пленку. Толя все делал молча, но я чувствовал, что он недоволен чем-то. Потом он не удержался, начал ворчать: оказывается, я плохо вбил колья. Что-то мы часто стали выражать недовольство друг другом… Впрочем, думаю, это нормально: сил мало, мы порядком измотаны, раздражение и выливается капля за каплей. Вот сейчас: говорю, что надо идти за дровами, пока дождь сильней не пошел. Леша вылез вместе со мной, а Толя взял нож, заготовку для ложки и принялся резать. Ну что тут поделаешь… Пошли с Лешей вдвоем. А сам чувствую, злость закипает. Успокаиваю себя, веду довольно убедительный монолог в защиту Толи, а безуспешно. Злость остается. И мне уже кажется, что некоторая натянутость в наших отношениях появилась давно; напрасно я не видел ее, а теперь она переросла в нетерпимость, вспыльчивость даже… Действительно, и раньше, случалось, появлялись меж нас разногласия, но мы в критический момент всегда владели эмоциями. Теперь это сделать труднее. Толе все время кажется почему-то, будто я им недоволен. Это не так, но переубедить его не удалось. А мне кажется, что он слишком уж нетерпелив, категоричен в высказываниях.

Вот мы рубим дрова под дождем, а он сидит, резьбой занимается. Принес улов и, видимо решив, что свое дело сделал, отдыхал после рыбалки. Я дорубился в конце концов до того, что не было сил топор удержать. Да и Леша вымотался с этими проклятыми дровами…

Трудно иногда бывает Толю понять. Вообще-то он работяга. Никогда от работы не отлынивал. Наоборот, всегда сам брался, когда можно было отдохнуть, побездельничать. Сейчас я на него очень рассчитывал — думал, придет, подключится к нам и, глядишь, дров достаточно заготовим для ночи. А он не пришел.

Мне казалось, что он сидит там один и режет со злостью: «Я свое дело сделал, а теперь вы поработайте!» Выходит, что мы считаемся? А может, это я один считаюсь? Тоже не ангел ведь… Покритикуем себя — это никогда не бывает вредно.

Так… Возражений никаких не терплю… Сделался раздражительным, вспыльчивым… Эгоист—вот кто я такой.

Ну и достаточно. Придя к выводу, что самокритика хороша, но в меру, я продолжил свои размышления.

Если спокойно на все посмотреть, наверняка окажется, что работа на всех распределяется поровну. Но тогда почему эпизод с этой треклятой ложкой так сильно задел меня?

… Дождь сыплет и сыплет. Не дай бог, и завтра не кончится… Сидеть нам тогда еще день в Гиблом лесу… А так хочется поскорее выбраться отсюда на вершину сопки. Там сухо, когда нет дождя. Там всегда есть наши любимые коряги…

Собрались поужинать, заглянули в корзину, а грибов-то и нет. С рыбной лихорадкой совершенно забыли о них. Попили смородинового чайку и улеглись на влажное ложе. Одежда напитана влагой, сделалась липкой. Дрянь это место… Хуже у нас в тайге не бывало.

Слабенькое, синюшное пламя костра грозило в любую минуту укрыться от дождя внутрь поленьев. Я вылез наружу, подбросил еще четыре круглых поленца и понял, что если огонь не погаснет сейчас, не выдержав тяжбы с дождем, то неминуемо угаснет ночью. Потому что дров, которые мы с Лешей заготовили, оказалось очень уж мало.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наверное, я оттого и проснулся, что было абсолютно темно. Дождь все шуршал. Я сел, прислушался. Нет, не показалось—все идет, окаянный…

Только приглядевшись, я увидел слабо тлеющие угли костра. Выбрался к нему—хотел подбросить пищи, пошарил вокруг в темноте, но ничего не нашел. Наверное, кто-нибудь раньше вставал и бросил последнее. Залез обратно, прижался к Леше и попытался уснуть. Подумал сквозь сон: а ведь где-то люди спят в постелях…

Сырое, туманное утро. Дождь ослабел, и я понадеялся, что к обеду совсем перестанет. Сам по себе он нам не мешает, но мокрая трава по дороге, мокрая трава на новом месте ночлега, и снова надо нарубить кучу веток для логова—все это удерживает на стоянке в Гиблом лесу. Лежим, никто не встает. А дождь все идет и идет…

Вспомнил об эксперименте с часами. Вернее, без них. Собрал ответы. Леша: девять ноль-ноль. Я: тоже девять. Толя: девять двадцать. Смотрю на часы: девять пятнадцать. Записываю, ничего не сказав им обоим. Вылез на улицу, поднял капюшон, присел возле черных углей костра, поднес к ним ладони и уловил слабое струение теплого воздуха. Разгреб золу и нашел пару углей побольше, которые зажглись алым узором, когда я подул на них. Значит, костер можно попытаться раскочегарить.

Достал из кармана скрученный кусок сухой бересты, припасенный заранее для этого случая, просунул один уголек внутрь бересты и положил рядом другой. Потом принялся осторожно, но сильно дуть. Когда березовая кора загорелась, достал несколько сухих веток из нашей подстилки — и пламя сразу окрепло. Бросив в него несколько недогоревших поленьев осины, я предоставил огню самому позаботиться о себе. Довольно с него наших забот. И так по существу не спим по ночам, а бдим у костра. Мы уже превратились в настоящих огнепоклонников.

Толя встал, собрал удочки и пошел к речке. Грибов нет, рыбы нет, хлеба нет и картошки тоже на завтрак нет. И нескоро теперь это будет. Поэтому решили заняться делами. Я подумал, что было бы очень неплохо, если бы неподалеку удалось найти штучек пять подосиновиков. Через полчаса нашел их, вручил попечению Леши, снял взмокшие кеды, пристроив поближе к огню, и полез в дом погреться чайком, заботливо приготовленным Лешей. А сам он, почистив грибы и поставив котелок на огонь, пошел в сторону речки посмотреть, как там у Толи дела.

Вернулся почти сразу. Спрашиваю его: «Есть что-нибудь?» Отвечает: «Сейчас сам увидишь». Ну, думаю, если Толя так быстро возвращается, значит, уже наловил. Но сколько—вот в чем вопрос… А ведь и часа не прошло, как он отправился…

Подходит Толя, совершенно мокрый до пояса. Идет босиком, неся в одной руке сапоги-скороходы, а в другой — мокрые портянки, с которых капает вода.

«Представляешь, четыре пескаря упустил!» Я подумал, что на этот раз он, войдя в воду, ловил их котелком, иначе я не мог объяснить, почему он мокрый до пояса. Но оказывается, все обстояло иначе. Он решил поменять место и стал переправляться на другой берег по упавшему дереву. Поскользнулся, рухнул в воду, выпустив котелок, и пойманные пескари вернулись в родную стихию. И вот теперь Толя сидит у костра, сушится.

Давясь, немного поели грибов. Сели рядом под крышей. Леша вздохнул, как будто подумал о чем-то для него очень тяжелом, и сказал: «Эх, сигаретку бы…» Спросил его: «Совсем плохо без курева?» Он ответил: «Да так… Когда об этом не думаешь, вроде бы ничего. А когда подумаешь— хочется…» — «А думаешь часто?» — «Часто…» — вздохнул Алексей.

— Послушай, — спросил я его, — если честно, не жалеешь, что с нами пошел?

— Конечно, нет. О чем тут жалеть?

— Скажи, а с какой профессиональной точки зрения тебя это наше мероприятие интересует?

Помолчал, подумал, пожевав стебель травинки.

— Да видишь ли, просто все… Одно дело — работать, имея только конечные результаты такого эксперимента, а другое — самому в нем участвовать. Все как бы изнутри видишь…

Больше он ничего не сказал. Не слишком-то разговорчивый человек, наш Алексей. Он может долго сидеть, думая о чем-то своем. Хотя в общем человек он довольно общительный, коммуникабельный, как теперь говорят. Но при всем том инициативу на коммуникабельность редко сам проявляет. Бывает, что за час-полтора, а то и за два от него не услышишь ни слова. А меня долгое молчание тяготит, угнетает. Когда один — дело другое: что нового сам себе можешь сказать? А если рядом есть кто-нибудь, непременно захочется выговориться.

В тайге мы научились лучше понимать и ценить привычки друг друга. Конечно, я не могу сказать, что мы всегда в полной мере понимали даже себя, но я чувствовал: кажется, каждый искренне этого хочет.

… Унылый, сумрачный день. Затяжной, мелкий дождик. Леша стоит возле костра, нахлобучив капюшон и время от времени приподнимая крышку котелка, чтобы продегустировать его содержимое. Что там дегустировать… Вкусовые нюансы этой стряпни на всю жизнь, наверно, запомнили…

А ноги таскать стало заметно труднее. Вот пошел, а они, будто чужие. Проходил мимо костра, зацепил за корягу, она толкнула котелок, тот накренился, и часть варева вылилась на бревно. Я, не сдержавшись, выругался, направив проклятие в свой собственный адрес. Леша никак на этот инцидент не отреагировал. Наклонился и начал с бревна собирать ложкой грибы и аккуратно возвращать их в котелок. Что добру зря пропадать…

Тихо… Отчетливо проквакала в небе какая-то птица. Теперь, мне кажется, я не удивлюсь, если над головой, пронзительно щебеча, пролетит стая лягушек. Однако у воды, там, где им полагалось быть, да и в любом другом месте мы лягушек так и не встретили. Не удалось мне пока Лешу порадовать возможностью приготовить новое блюдо.

Леша, ловко зацепив дужку котелка особой палочкой, перенес его внутрь дома и поставил на ложе. Сказал мне: «Не двигайся, а то мало осталось». Начали есть. Толя вдруг вскрикнул, бросил ложку, закрыл глаза и зажал рот ладонью. Мы с Лешей встревожились. Доктор уже собирался засучить рукава и сделать профессиональный осмотр, как Коваленко открыл рот и, еле ворочая языком, произнес со страданием: «Ох, язык прикусил… Посмотри, Леша, кровь есть?»—и он выставил пострадавший орган наружу.

Да, действительно… Такое впечатление, что он не только прикусил язык, но и успел еще пожевать. — Кровь есть, — констатировал доктор. — Помажь йодом, — не удержался я от совета.

— Нет, я лучше перевяжу,—пообещал Алексей. А к обеду дождь кончился. Выглянуло солнце—и лес сразу сделался чистым, прозрачным. Неужели это наш Гиблый лес?… Толя, не медля, начал возиться, собирая рыболовные снасти. Более чем скромные результаты первых попыток нам показали: худо-бедно, а рыба здесь водится. Кроме того, вооружены мы настолько, что на минимальный улов можем рассчитывать. Так что надежда на лучшие времена еще оставалась.

Вернулся Толя часа через два. Он нес котелок, из которого торчала трава. Ага, значит, в нем кто-то сидит! Так и есть: пять рыбок сантиметров по семь: три пескаря и две рыбешки побольше—гольцы.

Леша—человек сердобольный. Не захотел бросать живых рыбок в кипящую воду. Сказал: «Я их выну из котелка, чтобы уснули… А то ведь живые они все-таки…»

Уха получилась сказочно вкусной, но она лишь возбудила наш аппетит. Грибы никогда не вызывали у нас желания есть, даже есть что-то другое, а вот эта уха, словно напомнив о былой роскошной гастрономической жизни, вызывала желание есть еще и еще.

А потом меня потянуло в сон. Я почувствовал, что если сейчас не пойду в наш дом и не прилягу, то повалюсь на землю прямо здесь, у костра.

Спал недолго, около часа, но этот час очень взбодрил. Подумал: а ведь сегодня впервые за все время удалось соснуть днем. Раньше не получалось. Пора собираться и двигаться дальше. И все-таки пришлось остаться еще на ночь в Гиблом лесу. Внезапно разразился такой ливень, что мысли о переходе смыло бесследно за несколько секунд. Обрушившийся дождь был столь сильным, что мы изредка с тревогой стали поглядывать на склон, под которым расположились, опасаясь, не хлынет ли оттуда нежданный поток. Но нет, обошлось.

Ближе к вечеру, когда дождь ослабел, мы снова столкнулись с необходимостью заготовить на ночь дрова. Уж слишком поучителен был опыт последней ночи. Надо уйти подальше, найти березу и нарубить поленьев побольше. На этот раз мы пошли вместе с Толей. Более часа махали с ним топором, срубили по нескольку довольно больших берез, разделили их на равные полешки и перетащили к дому. Получилась внушительная поленница, обещающая на ночь тепло. Что и говорить, дровосеками мы стали как будто хорошими.

А вот сил после проделанной работы совершенно никаких не осталось. И я и Толя буквально рухнули на ложе и долгое время лежали не двигаясь.

Толя начал по частям поднимать свое тело. Сначала согнул ноги в коленях и полежал, собираясь с силами в таком положении. Потом перевалился на бок и отжался рукой — сел. Потом для устойчивости обхватил руками колени и так посидел. Затем медленно поднялся, постоял немного, согнувшись, и выпрямился.

— Ты куда?—спросил я его.

— Хочу на рыбалку пойти…

— Да плюнь ты на эту рыбу… — неуверенно начал я его отговаривать. Однако вовремя одумался:—А вообще-то, конечно, три пескаря гораздо лучше полной корзины грибов…

— То-то и оно. И я пойду и поймаю этих трех пескарей. — Толя натянул свою универсальную шляпу и, тяжело ступая, начал спускаться к реке.

Истинный рыбак—Анатолий Павлович. Никогда не теряет надежды на лучший исход. Именно эта надежда и заставляла его подолгу простаивать с удочкой у воды, пристально вглядываясь в непоколебимые поплавки. Он менял место, переходил по упавшему дереву на другой берег и там долго, терпеливо стоял, одной рукой отгоняя безжалостных кровопийц, а другой стараясь удержать в неподвижном состоянии удочку.

Вечерний улов состоял из одного пескаря. Но на Толином лице отчетливо виднелись следы озарения. Я поспешил выяснить, что же случилось? Оказывается, он только что окончательно понял, почему рыба так плохо клюет:

— Тут очень мелко, и рыба все видит.

— А ведь действительно… Как это мы раньше не догадались…

— Я и этого-то из-за засады поймал.

— Как?!

— Из-за куста.

— А ты не пробовал подползти незаметно? — постарался я развить его мысль.

— Надо попробовать, — подумав, кивнул Коваленко. Так мы стали соавторами нового способа ужения рыбы. Интересно, как отнесутся к нему специалисты.

Уже стемнело, когда я, прихватив свой блокнот, пошел на берег речки. Комаров здесь значительно меньше, но зато много мошки. Ее не сразу и увидишь, такая она маленькая, а кусает, как жалит. Сидеть у воды очень приятно. А то все лес да лес… У речки даже настроение отчего-то находит другое. Обязательно надо почаще менять обстановку.

Здесь, глядя на зеленоватую воду, я подумал: скучаю ли я без города? И сам толком не смог бы ответить на этот вопрос. Не знаю… Наверное, нет. Нам трудно сейчас, физически трудно, но мы отдыхаем душой. Смятение нас не терзает, мы уверены, что рано или поздно, но найдем выход из леса. Мы даже подготовлены морально к тому, что это может случиться не скоро. Зато здесь мы испытываем чудесное, уже позабытое чувство: мы часть всего, что вокруг.

В городе не бывает таких ощущений. Разве иногда только… У меня это случается весной, когда впервые после зимы открывается голубое, теплое, зовущее небо. Тогда я непременно испытываю огромное, с трудом подавляемое желание немедленно схватить дорожную сумку, побросать в нее все необходимые вещи и куда-то уехать. Неважно куда, но из города—обязательно. И очень часто я уезжаю.

Вот только в такие дни, когда весеннее солнце выкрашивает небо в ослепительно голубую краску, я вспоминаю, что я — часть нечто большего, нежели улицы моего любимого старого города.

… Все чаще и чаще говорим о всяких вкусных вещах, на которые набросимся, когда вернемся домой. Или хотя бы попадем в деревню, где есть магазин. Первым делом, как выберемся, куплю в сельском магазине плитку шоколада и тут же съем ее всю. Потом подумаем, что съесть еще. А если шоколада почему-то не будет, то высосу банку сгущенного молока с какао. Это, пожалуй, и лучше. А если такой сгущенки не будет, то…

Холодно стало у речки. Вода потемнела, приобрела желто-бурый оттенок. Что-то потянуло к костру… Вернувшись, спросил у Толи: — Как для тебя идут дни в тайге—быстро или медленно?

— Нормально.

— Что значит—нормально? Как и в Москве?

— Да.

— А для тебя? — спросил Алексея.

— Когда идем, время проходит быстро. А когда сидим на месте вот как вчера и сегодня, то медленно.

Это полностью совпадает с моими ощущениями. В переходах дни протекают гораздо скорее. В таком случае да здравствует каждый идущий! Пусть дни его проходят быстрее, зато он живет интереснее!

Леша в задумчивости разглядывает микроскопического пескарика, по неопытности попавшегося на Толин крючок Леша явно раздумывает, как сним поступить.

— Ну что, — спрашиваю, — будем его есть?

— А что же, — ответил повар, — долго ли…

Чтобы хоть что-то пожевать, съел немного рябины несколько ягод костяники. Утешил себя тем, что проглотил пусть и ничтожную, дозу микроэлементов.

Провели эксперимент с часами. Толя: восемь тридцать Леша: девять ноль-ноль. Я: девять ноль-ноль. Часы показывали восемь сорок пять. Все ошиблись ровно на пятнадцать минут. Удивительно, как точно мы научились без часов определять время.

Завтра обязательно, в любую погоду, уйдем из этого проклятого леса.

Утром проснулся чуть позже шести. Друзья крепко спали, и я не решился их разбудить. Эта ночь была самой холодной из всех, что мы здесь пережили. Просто студеная ночь… И ветер откуда-то взялся, леденящий, порывистый. И некуда деться нам от него…

Временами возникал мелкий дождь и шелестел по траве и по листьям. Хорошо бы смотреть в эту ночь из окна, сидя в теплом, уютном доме, и не думать о картошке, о хлебе, о куске мяса с красным вином. В доме в такую ночь тоже должно быть темно, и тогда темнота за окном обязательно покажется таинственной, зовущей и одновременно пугающей. Человек всегда боялся темноты, а ведь можно научиться ее понимать…

Да, надо сниматься и уходить из Гиблого леса, пока нет большого дождя. А ребята спят, и так не хочется их будить… Придется еще подождать.

В этот день на завтрак были грибочки. Треть, даже четверть котелка на троих. И смородиновый чай. Мы положили все листья, что оставались, и подержали подольше котелок на огне. А сняли крышку и удивились: цветом он был ничуть не хуже грузинского чая. Да и вкусом тоже.

Леша забавно охарактеризовал вчерашний наш ужин: «Пир нищих. Одна меленькая рыбка на троих бугаев». Одно тут не точно: никакие мы сейчас не бугаи. Общая слабость усиливается, и это не проходит для нас незаметно. Встаешь—голова кружится, идешь—ноги подгибаются, садишься — хочется лечь.

Эх, сейчас бы малинки нашей любимой! Даже не верится, что был день, когда мы ею объелись… И ведь недавно — всего несколько дней назад. Но то время казалось таким далеким теперь…

Толя внезапно сорвался. После перехода неподалеку от берега мы нашли подходящее место и занялись устройством ночлега. Я вспомнил, что, уходя из Гиблого леса, Толя долго шарил вокруг логова — все не мог найти свою ложку. Я тогда был увлечен какими-то другими делами и не обратил внимания, нашел он ее или нет. И вот теперь, когда Леша уже собирался снимать с огня котелок, я об этом спросил. Я понимал, что если эта чертова ложка потерялась, то Толе наверняка ее жаль: во-первых, жалко свой труд. Во-вторых, какая-никакая, пусть неудобная очень, но все же ложка. Другую-то он не сделал еще.

Реакция в ответ на вопрос была для меня неожиданной. Раскричался Толя, разнервничался… — Ты что, не знаешь, что я ее искал и не нашел?! По-моему, это очевидно, что у меня нет ложки! И ты это прекрасно знаешь! Я не понимаю, зачем ты об этом спрашиваешь?!

С изумлением, очень плохо понимая, что происходит, смотрел я на него… Поучительный был эпизод. Видимо, в таких ситуациях, когда человек сильно измотан, ослабляется самоконтроль, усиливается мнительность, много труднее сдерживать раздражение. Решил для себя на будущее: это обязательно надо учитывать. Иначе мелких ссор и нервотрепки

не избежать.

Наблюдаю потихоньку за доктором: как он ведет себя, когда наступает вот такой жаркий момент. Леша никак не проявляет какого-либо своего отношения и никогда никого не поддерживает. Возможно, он прав. По науке-то прав наверняка.

… Уже второй день мы идем вдоль реки. Берега ее раздвигаются, воды делаются быстрее, светлее. Вьется речка в теснине меж сопок, открывавших над нею щербатые скалы, бурлит на порогах, вскипая и сразу после них успокаиваясь. Или вдруг совсем затихает в укромных заводях, словно бы отдыхая от бурной, стремительной жизни. На наших глазах случайно встреченный в распадке родник превратился в ручей, стал вот этой речкой. Приведет ли она нас куда-нибудь, где есть надежда встретить людей?… Должна привести. Даже самые большие реки где-то кончаются.

Я пытался представить не раз, хотя бы приблизительно, то место, где мы находимся. Но даже и приблизительно я не мог бы сказать, как далеко мы удалились от того поселка, из которого вышли на тракт. Да где и сам тракт, мы представляли лишь в общих чертах: в той же стороне, где Енисей. Но впадает ли в Енисей наша река? Вполне возможно, что она сливается с другой такой же речушкой, а та—с такой же другой, а та в свою очередь—с третьей… Если идти, следуя прихотям этой речонки, мы из тайги и к следующему году не выберемся. Мы старались все время идти по самому берегу, но иногда приходилось подниматься на сопки, а поднявшись, еще не сразу понимали, где именно внизу течет наша река.

Случалось, что мы и теряли ее, когда, прикинув дальнейшее направление, шли вверх по склонам, чтобы срезать углы. Вскоре, однако, мы убедились, что этого делать не следует: путь по берегу длиннее, но зато сил отнимает значительно меньше.

Иногда мы сверяли направление нашего движения с направлением речки, прибегая к услугам прибора Толи. Получалось, если верить ему, что мы идем на северо-запад, а Енисей — точно на западе. Конечно, можно было бы бросить нашу речушку и углубиться в тайгу, пытаясь двигаться точно на запад, но это казалось довольно рискованным. Река давала нам большую вероятность на встречу с людьми.

Я думаю, не исключено, что мы выйдем где-то неподалеку от Енисейска, если будем и дальше идти по берегу речки. В Енисейске никто из нас не был, но я знал, что это город старый, на десять лет старше Красноярска. И ведь именно здесь, где-то в этих краях, совсем недалеко от стен Енисейска, пролегала дорога, которой прошел Робинзон, возвращаясь на родину. Мы могли бы еще представить, как выглядит теперь Енисейск, но как бы интересно было узнать, каким он был во времена, когда его увидел Робинзон!…

Не исключено, что именно в Енисейск заезжали изредка и английские купцы, возвращавшиеся из Китая в Европу. Они-то и привозили с собою помимо пушнины и кожи легенды и удивительные рассказы о природе Сибири. Конечно, и для Дефо весьма соблазнительным показалось отправить своего Робинзона в путешествие по таинственным, загадочным землям Сибири. А задумав это, ему необходимо было получить хоть какие-то, а желательно и более точные сведения о тех местах, по которым предстояло пройти Робинзону. Такие сведения тогда можно было узнать лишь у купцов, пересекавших Сибирь. Ну, а остальное довершила фантазия…

Странное дело: от ходьбы совершенно не устаем. Нас может замотать работа с топором, сбор валежника, а ходьба—нет. Идти даже приятно. Может быть, постоянная смена обстановки снимает психологическую нагрузку, напряжение, усталость… Может быть, срабатывает подспудная мысль о том, что мы не сидим, выжидая, и что с каждым сделанным шагом приближаемся все же к концу нашей дороги. Именно поэтому мы предпочитаем как можно больше идти. Только близость ночи или внезапный дождь нас заставляют остановиться.

Хлопоты по устройству ночлега порядком уже надоели. Главное в этом — однообразие и монотонность работы. Даже то, что мы справлялись с ней сравнительно быстро, не избавляло от чувства, похожего на раздражение. Сначала—колья. Срубить и вбить. Потом — готовить ложе. Вниз — лапник, сосновые ветки, а сверху — березовые. Затем— устройство кровли, самая тонкая и кропотливая часть работы. Обычно мы это делаем с Толей, одновременно с разных сторон. Он тянет к себе, я — к себе. Оба чертыхаемся на неповоротливость и тупость друг друга. Леша при этом деликатно отходит подальше. Коваленко уверяет меня, что я напрасно взялся за это дело, раз не смыслю в нем ни шиша, только мешаю ему. Он добавляет, что и дураку ясно, какой высоты должны быть колья и на каком расстоянии их надо расставить.

Я отмеряю это расстояние стопой, а он — длиной топорища. Он уверен, наверное, что одна стопа у меня много короче другой, поскольку все после меня переделывает. Разрази меня господь, если я понимаю, зачем: ширины пленки как раз хватает. Но моему другу не нравится. Ему кажется, что мои колья стоят вкривь и вкось, в то время как вбитые ei могут служить демонстрацией точности глазомера.

Когда мы беремся за пленку, каждый из нас старается побольше натянуть со своей стороны, чтобы удобнее было крепить и чтобы получше закрыться от бокового дождя. Сначала мы терпим и ругаемся про себя, но потом неизбежно вырываются реплики.

Коваленко: «Отвяжи у себя».

Я: «А зачем? Я хорошо привязал…»

Коваленко: «Ты что, не видишь?! У меня не натягивается!»

Да, пожалуй, он прав. Кажется, я действительно слишком много взял на себя. Вздохнув, я отвязываю.

Выждав, пока Толя привяжет так, как он считает нужным, я приступаю к своей части работы. И тут же убеждаюсь, что мне привязывать нечего. Свободный край пленки на несколько сантиметров не дотягивается до кольев с моей стороны.

«Привязал… — ворчу я, не скрывая злорадства. — Посмотри, что получилось!»

«Натяни как следует!» — потребовал Коваленко. — Тогда достанет!»

«Да мне и натягивать нечего!!»

Коваленко: «Отойди, дай я сам».

Я отхожу в сторону и наблюдаю за его борьбой с силами упругости, возникающими от его стараний в пленке и кольях.

«Сейчас разорвешь…»—стараюсь я сдержать его пыл.

Коваленко наваливается всем телом на кол, пытаясь дотянуться его концом до края пленки. Кол гнется, потом трещит. Тогда Коваленко со злостью его выдергивает, хватает топор (я при этом предусмотрительно отхожу за ближайшее дерево) и с ожесточением начинает вколачивать кол в новое место.

Иногда во время этой работы мы начинаем выяснять наши отношения и заодно вообще отношение к жизни. Короче, я никому не советую устраиваться на ночлег на природе вместе с лучшим приятелем. На голодный желудок тем более.

Право, тут стоит подумать, что лучше: ночевать на голой земле под открытым небом или спать в относительно комфортабельных условиях, прижимаясь друг к другу в тщетной попытке согреться и сознавая при этом, что уже потеряли приятеля. Я и сам до сих пор не знаю, что лучше. С Толей нас мирило одно обстоятельство: мы слишком хорошо знали друг друга.

… На новом месте расположились на редкость удачно: ветер задувает к нам дым и вместе с ним тепло от костра. Дым давно уже не доставляет нам больших неприятностей, а тепла в нашей жизни не хватает больше всего. Впервые так получилось: на улице холодно, а под крышей тепло.

Ночью, когда пламя пригасло, опять сделалось холодно. А подбросили дровишек — прослезились от дыма, но зато и согрелись.

И еще новое место тем хорошо, что сильный ветер разгоняет комариков.

Подсчитали спички. На разведение огня на этой стоянке ушло сразу три штуки — ветер все задувал занявшийся было огонь. После подсчетов выяснилось: на сегодняшний день израсходовано семнадцать спичек. Выходит, полной коробки вполне на месяц может хватить.

Просыпались мы на этот раз скорее уже по привычке, а не по необходимости. Мы с Лешей нашли и притащили совершенно сухое сосновое бревно длиной метра четыре, уже без коры, и едва успели положить его в огонь, как оно тут же занялось. А потом только и оставалось продвигать его по мере сгорания, подставляя свежую часть. До самого утра оно дотянуло. Один только раз мы упустили момент, когда надо было подвинуть, и конец бревна, прогорев, перестал давать пламя. Тут же сделалось холодно, и мы все трое одновременно проснулись. Такая замечательная находка — это бревно! Леша как-то очень уж хорошо сегодня сказал:

— Больше всего во всей нашей жизни здесь мне нравятся ночи и вечера… Выйдешь часа в три-четыре, посмотришь на небо, а оно такое чистое…

— Если чистое, — скептически возразил Коваленко.

— Да, если чистое, — спокойно согласился с ним Алексей. — И звезды такие великолепные…

Относительно звезд скептику возразить уже было нечего. Мы редко их видим: их свет ревниво берегут облака. Или таежная чаща смыкается так, что свет их, пройдя миллиарды километров пути, рассеивается, слабеет и гаснет, встретив зеленое покрывало тайги.

А мы так любим звездные ночи… Мир раздвигается, делается просторнее и шире, когда на небе возгораются звезды.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Каждая ночь мне кажется хоть не намного холоднее предыдущей. Каждое новое утро встречает нас все более густым, плотным туманом. В это утро мы впервые увидели все осенние краски. Еще вчера вечером береза напротив стояла, как в июне, совершенно зеленой, а теперь одна из ее средних ветвей сделалась желтой. В кроне одинокой осины появились алые листья.

Я даже не сразу понял, как лес изменился вокруг: за одну только ночь сделался ярче, наряднее. Украдкой, под пологом ночи, колдовала здесь осень. Она подкрадывалась незаметно почти, но, уходя, оставляла следы.

Все больше, больше берез с пожелтевшими ветками… Теперь, когда на них налетает ветер, в траву сыплется целый ворох трепещущих листьев. Словно бессчетные стаи золотых бабочек опускаются с неба на землю. Нет-нет да и прорисуется узорчатым пятном на фоне пока еще сочной зелени красный рябиновый лист. А то и в траве вспыхнет алый мазок, наклонишься, думая: гриб, а это слетевший осиновый лист. Осень на наших глазах овладевает тайгой. Ее наступление неторопливо, но неотвратимо.

Я часто спрашивал себя, что же я люблю больше— весну или осень? Трудно ответить на этот вопрос… Осенью, сухой, солнечной, пусть и холодной, вокруг делается так же чисто, прозрачно, как и весной. И так же, как и весной, хочется уединения, хочется пойти в лес и смотреть, смотреть без устали, как лес в сонной растерянности теряет убранство. Конечно, настроение осенью совершенно иное, не то что весной, но разве скажешь, какое приятнее? Весна — надежда, весна — обещание… А осень —тихая печаль, расставание.

И думается весной и осенью тоже по-разному. Весной — энергичнее, бодрее. А осенью—спокойнее, да и глубже, наверное… Весна увлекает в путь, а осень призывает к осмыслению того, что встретил в пути.

Весна меня возбуждает, но осень я люблю все же больше, наверное.

… В бору возле нас уже часа два крутится пара матерых дятлов. Ведут они себя при этом странно: стоит одному укрепиться на дереве и заняться работой, как второй тут же налетает, как ястреб, и гонит его. Едва он сам начнет клювом постукивать по соседней сосне, как подскакивает тот. которого он только что гнал, и начинает в ответ задирать. Не понимаю: если уж они так не выносят друг друга, взяли бы да тихо-мирно разошлись в разные стороны. А то нет: я не работаю и тебе не дам

И вот сорвались, слетелись к земле и начали драться — свирепо, по-уличному, как петухи, наскакивая грудью на неприятеля и устрашающе хлопая крыльями, взлетая в пылу атаки и вновь опускаясь в траву. Еще немного, мне показалось, и они станут осыпать друг друга отборной площадной руганью.

А я — то считал, что дятел всегда ведет себя по-джентльменски. С детства любил эту птицу. А эти двое — на тебе, учинили на людях такую безобразную потасовку…

От искр костра в нашей пленке образовалось множество мелких и крупных дырочек. Во время дождя из них весьма неприятно капает. Я вспомнил народную поговорку о банном листе и, взяв березовый листик, поплевал на его верхнюю сторону и заклеил одну, а потом и все остальные дырочки Листики, в точности следуя поговорке, приклеились прочно, даже и сильный ветер их не сдувал, и к тому же не пропускали воду. Отличный способ.

Мелкий осенний дождичек сыплет и сыплет, никак не иссякнет. А у нас костер, у нас свежие маслята крутятся в кипящей воде в котелке…

Леша сказал, что ему опять гастрономический сон приснился. Вполне отчетливо — как наяву, да и только—он слышал, как на сковородке неописуемо приятно скворчит не то шпикачка, не то сарделька.

Слушая его, я подумал: если бы мне такой сон приснился, уж мне бы обязательно показалось, что эти самые шпикачки еще и подпрыгивают в кипящем масле.

— Ну и что? — спрашиваю у Леши, ожидая продолжения с описанием всевозможных подробностей.

— А ничего. Просыпаюсь, а их нет.

Вместе с ним и мы с Толей испытали жестокое разочарование. Как будто и перед нашими носами повертели сковородкой с аппетитно пахнущими шпикачками. а потом до очередного угощения во сне убрали.

… Вспомнилось, какой чудный вечер поднесла вчера нам тайга. Ветер утих, разогнав облака, и из-за зубчатого частокола вершин елей и сосен вдруг показалась луна. Полная, удивительно ровная, она медленно поднималась, заливая тайгу каким-то звонким серебряным светом.

Вспыхнули, отозвавшись таким же звоном, березы— это их родственный свет: зажглась длинная хвоя сосен — каждую ветвь словно бы иней осыпал; трава сделалась металлической, светлой, кажется, пройди по ней — и она зазвенит тихо, тонко, так нежно…

И мы опустились, легли на землю, которой на ночь завладела луна, деля свою власть разве только со звездами, и растворились в этом волшебном свете вместе со всем, что вокруг…

По-прежнему идем вдоль берега речки. Иногда приходится шагать по камням, на которые набегает вода, медленно передвигаться под обрывистым берегом, цепляясь за скальные выступы или просовывая пальцы в глубокие трещины, если скала попадалась ровной и гладкой. Мы осторожно ступали по топкому берегу, покрытому густой сочной травой, перебирались на другую сторону речки по упавшим деревьям.

В пути мы гораздо лучше чувствуем себя. Возможно, тому способствуют пейзажи, постоянно меняющиеся перед глазами, возможно, и само движение нас увлекает. Нередко, остановившись, мы испытывали тягостное, неприятное чувство. И наоборот, едва начинали идти, как неизменно ощущали подъем настроения. Движение, наверное, самое естественное состояние человека.

Часто я вглядываюсь в лица своих товарищей. Как изменились, как устали они… У Леши и взгляд утомленный, немного печальный. У Толи глубоко провалились щеки, чувствуется, что иногда он заставляет себя через силу что-нибудь делать. И у обоих красные глаза, воспаленные от дыма костра и бессонницы. Хотел бы увидеть и самого себя, да вряд ли это теперь скоро удастся.

Как-то подумал: а ведь я от леса устал. Нет, я не могу сказать, что он надоел, но иногда очень хочется выйти на просторное место, чтобы увидеть далекий горизонт и небо не только над головой, но и вокруг. Наверное, человеку трудно привыкнуть к жизни в однообразном пространстве, в замкнутом мире. А лес в определенные моменты может создавать ощущение замкнутого мира. Только окончательно привыкнув к нему, поняв и испытав его настолько, насколько вообще это возможно, избавишься от такого ощущения.

Иногда нам кажется, что откуда-то издалека доносится лай собаки. Прислушаемся — нет, ничего… Или почудится, что донеслись слабые, размытые расстоянием звуки музыки. Постоим, в напряжении вслушиваясь, потом вздохнем: опять показалось… Сколько разных незнакомых звуков возникает в тайге… И как тихо в ней, когда эти звуки воспринимаются как часть ее жизни, как часть тишины…

Тишина тоже ведь никогда не бывает абсолютно беззвучной: наверное, даже и в космосе, если прислушаться, можно услышать, как струится свет звезд. А на земле тишина—это суховатый шорох ветра в вершинах деревьев, это бархатный шелест травы, это журчание воды на камнях. Все вместе это и есть тишина. И что в наше шумливое машинное время для человека, всю свою жизнь живущего в городе, может быть желаннее, приятнее, чем тишина?… Ведь город по-настоящему тихим никогда не бывает…

Спросил у Леши: «Как, по-твоему, отношения у меня с Толей нормальные?» Он ответил: «Вполне нормальные». — «Но ведь мы конфликтуем по мелочам…»— «А это и лучше. Гораздо хуже, если человек долго накапливает раздражение, а потом сразу все изливает».

Ну, раз психолог думает так, значит, все в полном порядке.

Хочется мяса, жареной картошки, хлеба с солью и пива. Но, учитывая то обстоятельство, что ничего

этого у нас нет, в тот день мы решили вообще отказаться от ужина. Маслята—замечательные грибы, но в пресном, отвратительно буром бульоне самый вид их нам неприятен.

Поступили так, как поступаем последнее время все чаще: на ночь совсем не едим, а утром стараемся недостачу восполнить.

Темнеет. В тайге быстро сгущается тьма. Скоро нам опять ложиться на холодную, влажную землю. И, как всегда, неизбежная перед сном процедура — заготовка дров для костра. Наученные собственным безжалостным опытом, мы теперь предпочитаем собрать топлива как можно больше. Пусть уж лучше останется.

Еще засветло мы с Лешей нашли и прикатили большой пень, вернее, просто нижнюю часть от сгнившей сосны. Он был без коры и абсолютно гладкий, как будто его специально полировали. Его можно было бы определить как квадратный, если бы он не уродился цилиндром: длиной около метра и диаметром тоже около этого. А соблазнились мы тем, что он показался сухим. Мы и раньше клали пни на костер: они долго сохли, а потом прекрасно горели, давая высокое жаркое пламя.

Эту ночь мы встречали в старом сосновом бору, чистом, сухом. Сосна царствовала здесь безраздельно, пропитывая воздух пряным, бодрящим запахом. Такой воздух хотелось нюхать, вдыхать и вдыхать долго, закрыв глаза, чтобы ничто не отвлекало от восприятия всех его оттенков.

Сухих и сосновых веток на земле валялось великое множество, поэтому, пожалуй впервые, за все время нашей жизни в тайге мы были уверены в том, что огонь выстоит под любым дождем и до утра не погаснет.

Сначала мы хотели оставить пень на ночь, чтобы просох и дольше горел, а потом передумали и решили сразу положить на огонь—мало ли… Вдруг совсем не станет гореть…

Пень вспыхнул сразу, как вязанка соломы, как если бы его начинили хорошим зарядом пороха. Из его недр вырвалось высокое пламя, он загудел, завыл, как ракета на старте, и мне показалось даже: еще немного, еще какое-то мгновение—и он взлетит.

Пень, к счастью, остался на месте, хотя и продолжал угрожающе гудеть и дрожать, суля в скором времени рассыпаться на объятые пламенем обломки. Все бы это еще ничего, но внезапно налетел сильный ветер, пламя на пне вытянулось из него роем вырвались крупные искры. А кругом сухая трава, старая хвоя, местами пышным ковром покрывавшая землю, подсохшие сосны, вплотную подступившие к нам. Я замер, на секунду представив себе, что может случиться, если хотя бы одна из всех этих искр найдет себе благодатную почву…

Однажды я видел большой лесной пожар. И навсегда запомнил его. Дело было летом на Волге, под Юрьевцем. Стояли сухие, знойные дни Я был в деревне на школьных каникулах, мучился от безделья и страшно скучал, слоняясь из конца в конец деревни. Невыносимая, знойная скука…

И вдруг крик, перекинувшийся словно пламя, от дома к дому вдоль улицы; «Лес горят?» И сразу начали выбегать из домов люди кто с чем — с топорами, ломами, лопатами. Появилось несколько подвод, люди уселись на них и деревня вмиг опустела.

Я в растерянности стоял один посреди улицы, еще плохо понимая, что происходит. Лес горит… Ну и что? Подумаешь… Погорит, погорит — перестанет… Не будет же он всю жизнь гореть… Я видел, как горели в Москве двух-трехэтажные дома старого Замоскворечья: сухие бревна полыхали, как факелы, на противоположной стороне улицы нестерпимый жар, крики, суматоха… Из окон, объятых пламенем, летят одеяла, подушки, воет сирена «скорой»… Вот это—пожар! А то—лес…

И вдруг подумал: но все-то уехали, а я остался! Все там будут что-то делать, все ведут себя так, как будто случилось нечто очень серьезное… И я кинулся вдогонку за последней подводой. Догнал ведь…

Сидевшие на подводе удивились моей неожиданной прыти: «А ты, Московский, куда? Там жарко будет»» Меня почему-то никто не звал по имени, а только вот так—Московский.

Издалека мы увидели над лесом медленно вздымавшийся густой сизый дым. Подъехали ближе. С разных сторон, со всех окрестных деревень, к лесу бежали и ехали люди. Такое я никак не думал увидеть…

Пробежав немного по просеке — меня уже захватило волнение и какой-то щемящий сердце незнакомый азарт, — я ощутил лицом волну горячего воздуха. И почти сразу же сделалось трудно дышать. Еще немного — и я увидел нечто такое, что меня поразило, горела земля. Сплошной раскаленной стеной стоял лес, в который я еще вчера ходил за грибами. Дальше казалось из-за невыносимого жара невозможно сделать ни шагу. А люди, словно не замечая этого жара, бежали дальше — ближе к огню.

Громко трещали горячие ветви, загудело огнем, падая, дерево… Кто-то кричал, кто-то командовал, а я все стоял, потрясенный увиденным. Люди копали канаву, рубили деревья, и я понял, что это очень важно — отделить горящий участок леса от основного массива.

Один человек воткнул топор в ствол березы и убежал — его зачем-то послали в деревню. Я выдернул этот топор и присоединился к группе, что валила деревья. Я давно уже взмок: горячий воздух обжигал руки, лицо, вливался в легкие, как жгучая патока, но другие терпели, и я тоже терпел, глядя на них. Летели искры, они кусались, как осы, выло свирепое пламя, кричали взволнованные люди…

Не знаю, сколько часов продолжалось сражение, но только огонь сбился, утих, задохнулся. Уже не было единой горящей стены — эта часть леса сразу же выгорела, огонь заметно продвинулся, оставив черную обнаженную землю, дымящиеся пни и стволы. Некоторые из них мы засыпали землей, сбивая еще сильное пламя. Позже только я понял, как умело и ловко окружили очаг и придавили его.

Возвращался в деревню я гордый: на щеке и на руках у меня было несколько мелких ожогов, рубашка местами почернела, от искр в ней образовалось несколько дырочек. Я чувствовал себя человеком, который участвовал в трудном сражении и, победив, возвращался.

Я навсегда запомнил этот пожар.

С тех пор я крайне осторожно в лесу обращаюсь с огнем. И здесь, в тайге, мы соблюдали все меры предосторожности, разводя костры или оставляя пепелище, когда покидали стоянку. Обязательно разбрасывали непрогоревшие поленья, заливали их водой, обкладывали угли дерном и уходили, только убедившись, что пламя ни при каких обстоятельствах не может возникнуть вновь.

И вот теперь этот пороховой, чертов пень! А рядом — наше жилище, обложенное со всех сторон предельно сухими ветками. Вокруг—сосновый бор. У ближайшей сосны — а до нее было полтора метра, никак уж не менее — из-под коры проступила смола и потекла по стволу густой янтарной струей. У молоденькой сосенки рядом очень быстро пожелтела хвоя на нижних ветвях, готовая вспыхнуть в любое мгновение, и я понял, что медлить дальше не только нельзя, но даже и времени нет. Огонь вот-вот грозил перекинуться… Если бы хоть ветер не раздувал опасное пламя…

Мы кинулись рубить топором и резать ножом дерн, собираясь для начала обложить пень с разных сторон. А в нем тем временем выгорела насквозь середина, и огонь моментально втянулся в нее, будто в трубу. Теперь пень весь был охвачен бушующим пламенем. Подойти к нему вплотную уже не представлялось возможности—такой жар исходил, и нам приходилось с силой метать тяжелые плиты дерна, пытаясь сбить мощное пламя

Постепенно мы обложили пень со всех сторон дерном, но огонь не сдавался, высовывал гибкие хищные языки в малейшую щель и нещадно дымил. Тогда мы стали брать землю руками и пригоршнями засыпать эти щели. Было невыносимо жарко, пот лил, как будто мы стояли в парилке. Мы были измазаны землей, копотью, руки от мелких ожогов зудели.

Внезапно сделалось тихо и абсолютно темно.

Глазами, привыкшими к яркому свету, мы теперь с трудом различали друг друга. И тут же ощутили ледяное прикосновение ветра. Оказывается, все время, пока мы сражались с огнем, капал слабенький дождик… И самое неожиданное, огня теперь нет. Мы сами задушили его. А ветер, словно решив нас наказать за беспечность, ни в какую не давал разгореться огню. Видно, ветер выбирает в друзья только сильное пламя…

Толя сказал: «Будет очень смешно, если мы теперь не сможем костер разжечь…» Куда уж смешнее… Потратить столько сил, чтобы его погасить, а потом столько времени, чтобы разжечь…

Но огонь разгорелся. В его свете, спокойном, ровном, теперь умиротворяющем, я взглянул на часы. Полтора часа длилось сражение. Оставив Толю присматривать за коварным, способным на предательство пламенем, мы с Лешей спустились к реке, чтобы вымыть лицо и руки.

Вода в реке была ледяная. В ней плавал неведомо откуда взявшийся кусок ослепительно чистого льда. И сразу захотелось к нему приложиться щекой, чтобы остыть, передать ему накопившийся жар. Только чуть позже я понял, что не лед это—луна.

На подстилке из веток мы долго ворочались— возбуждение после схватки еще оставалось. Холодный ветер находил лазейки и задувал под одежду, безжалостно изгоняя остатки тепла. Мы прижимались друг к другу, ненадолго так замирали, но вскоре холод заставлял переменить положение.

Костер был рядом, однако его тепло не доходило до нас. Через каждые двадцать—тридцать минут мы вставали, подходили к костру, наклонялись над ним и мечтали о большом, сильном пламени, которое, как мы поняли, в этом бору нельзя разводить. Там, где это можно было сделать, например в Гиблом лесу, не получалось, а там, где нельзя, он вырвался сам.

Лесной пожар… Бедствие, но оно же и благо. Трудно бывает сказать иногда, какая роль огня в жизни леса важнее—роль врага или друга. Леса секвойи, растущие на Тихоокеанском побережье Америки, болотная и песчаная сосны не только приспособились выживать после пожаров, но даже и извлекать для себя пользу: после пожара они начинают быстро, привольно расти, избавившись от конкуренции прочих деревьев. У отдельных видов сосен во время пожара раскрываются шишки и семена выпадают на землю. А после, на пепелище, они хорошо прорастают и дают жизнестойкие молодые побеги. Более того, как показали эксперименты, в лесу, где долгое время не бывает пожаров, происходят резкие, неотвратимые изменения, в результате которых состав его в корне меняется — старые породы деревьев уступают место пришельцам. Кроме того, пожары способствуют переходу органических соединений в минеральные—для растений наиболее удобную и потому более доступную форму.

Был такой опыт. В течение нескольких десятков лет от пожаров тщательно охранялся дубовый лес. Сначала все шло нормально, а потом заметили, что желуди, опадавшие на землю, перестали прорастать, поскольку среди дубов развились другие деревья, в отличие от дуба огонь не переносящие, и создали свой собственный климат. Прошло несколько лет, и дубовый лес превратился в свое жалкое подобие, а еще несколько позже практически погиб. Только отдельные деревья еще боролись за жизнь, ведя отчаянную, но скрытую борьбу со своими собратьями.

Кто-кто, а лесники давно отлично знают, как полезны оказываются на некоторых лесных участках ежегодные палы. Они уничтожают сорный подлесок и предотвращают случайный сильный пожар. Разумеется, дело это не простое — тонкое, требующее большой осторожности, опыта. Так что пожар пожару — рознь.

… Спали, как обычно, урывками — по часу, по полчаса. Да и всегда-то ночи здесь были такие.

Утром я проснулся первым. Взглянул на небо, осмотрелся вокруг и вдруг в одно мгновение понял: все, лета больше не будет. Настала осень. Теперь она уже не отступит.

Целые группы берез на склоне соседней сопки стояли облитые золотом. С трудом верилось, что еще вчера днем они были зеленые: множество желтых пятен светилось в листве. Столько превращений всего за две последние ночи… И серое, унылое, беспросветное небо.

Я перевел взгляд на поле сражения. Оно было изрыто и перепахано. Как будто здесь прошло стадо мамонтов и усердно поработало бивнями, добывая себе пропитание.

Заворочались, закряхтели ребята. Из-под капюшонов курток торчат только носы. Мы так всегда заворачиваемся, надеясь, что станет теплее. Но это всего лишь самообман. Капюшон куртки сделан из той же тонкой ткани, что и куртка, и совершенно не греет, разве только защищает от прикосновения холодного ветра.

— Уж небо осенью дышало, — продекламировал я им натощак, — уж реже солнышко блистало… — я надеялся с помощью классики отразить сегодняшний день.

Алексей сел, протер глаза грязной ладонью—не удалось вечером отмыть—и произнес таким тоном, каким обычно говорят: «Прекратите!»

— Короче! — Огляделся, потянулся и добавил спокойнее: — Становился день.

И мы, медленно и весьма неохотно переставляя ноги, отправились собирать грибы к завтраку.

Не знаю, как мои друзья, но я уже начинал потихоньку, про себя разумеется, поругивать день, когда задумал ввязаться в эту историю Сомнения все чаще обуревали меня.

Последняя ночь своим холодом настолько нас измотала, что мы решили согреться в ходьбе и покинуть стоянку сразу после завтрака.

С радостью и с сожалением ушли мы из соснового бора. С радостью потому что постоянный холодный ветер проморозил нас казалось, насквозь. А с сожалением потому что приятно все-таки жить в чистом сосновом лесу, где нет комаров и мошки.

Да, холодно, совсем неуютно стало в тайге…

Мы спустились еще дальше вниз берегом речки и к концу дня выбрали место для новой стоянки. Спасаясь от промозглого ветра, укрылись в низинке, под защитой лесистого склона сопки. Ветер тут много тише, зато сразу же объявились комарики и мошка с надоедами-мухами. Пока жили в бору, совершенно забыли с них.

Толя после неудач на рыбалке забросил удочки. Что в них толку, если рыба не ловится… Да и червей трудно копать—сил-то мало. Я предложил как-то ему: «Давай попробуем какую-нибудь другую наживку? Жуков или гусениц… Вдруг рыба лучше брать будет»— «Да нет —отмахнулся он от меня, — не будет она жуков и гусениц брать, я знаю…» А сам я не стал пробовать, потому что из меня в принципе рыбак никакой. Тот пескарь, которого я изловил несколько дней назад, был единственной рыбой, пойманной мною в течение жизни.

Здесь, в низинке, Толя не удержался — взял, размотал удочки Минут за десять поймал трех пескарей, а потом, сколько ни сидел,—ни одной поклевки. Очень непоследовательно ведет себя рыба в этих местах Или, может быть, счастье рыбацкое переменчиво.

У нас появилось новое правило: идешь к дому — обязательно прихвати что нибудь для костра. Трудно ходить по лесу и собирать специально дрова. А так, глядишь, незаметно запас набирается.

Интересно, какая в Москве погода?… Так же холодно по ночам? Каждый вечер ждем почти с содроганием: неприятно ложиться спать, точно зная, что не позже чем через час проснешься от холода. И вот ведь как человек устроен — все равно с надеждой ложишься. Вечером, перед тем как улечься, Толя опять повстречался с гадюкой. Везет же ему на встречи с ползучими гадами… Оба проявили благоразумие и поспешили с миром разойтись в разные стороны. Чуть позже, когда стемнело, над нашими головами неожиданно раздался странный, гудящий, с сильным присвистом звук. Подняли головы и увидели трех уток, летевших необыкновенно стремительно. Никогда не думал, что утки могут так быстро летать. И тут же подумалось: может быть, где-то неподалеку большая вода?

В свете костра Толя уселся доделывать ложку. А Леша, по-моему, загрустил что-то сегодня… Уединяется, подолгу молча сидит, глядя на противоположный берег реки. Пытался выяснить, что с ним происходит, но безуспешно. Отвечает: «Да так, ничего». Спрашиваю: «Курить сильно хочется?» Отвечает: «Когда что-то делаешь, нет. Об этом не думаешь. А стоит только сесть и задуматься, невольно мысли о сигаретах приходят в голову». И дальше он развил такую любопытную мысль: «Я вообще склонен считать, что курение как сам процесс нужно человеку как средство общения. В том числе и общения с самим собой». Точка зрения, безусловно заслуживающая внимания. Особенно если учесть, что высказал ее специалист-психолог.

О грибочках без соли и думать противно Картошечки бы в котелок, луку, сметаны и соли от души… Ах, какая вкусная это была бы еда…

Ночью проснулся опять от стужи. Встал, подтащил большое бревно, положил его конец прямо на угли. Потом пришлось постоять, упираясь руками в колени, ожидая, пока не пройдет головокружение. Грелся у костра стоя. Стоишь, повернувшись к нему лицом, — мерзнет спина. Станешь греть спину, холодеет все остальное. Подсоедини ко мне в этот момент с разных сторон электроды — и получится отличная термопара, способная осветить и согреть наше лежбище.

Встал Леша, склонился над огнем, вытянув руки к нему. Изо рта, когда говоришь, валит густой, плотный пар.

— Может, чайку подогреем? — спросил Алексей.

А что? Это идея. Хоть где-нибудь далеко внутри себя тепло ощутить… Хорошо попить смородинового чайку! Единственная отрада в нашей таежной жизни.

Поставили котелок на огонь, тихонько звякнув при этом крышкой. И сразу выбрался Толя к огню. Как всегда ночью, из-под капюшона только и видно что нос. На этот нос, видимо, можно во всем положиться. Во всяком случае его обладатель еще ни разу не опоздал ни к обеду, ни к завтраку.

Попили молча чайку и, вздохнув, опять полезли в берлогу. Хоть бы было накрыться чем…

Спали, как обычно, тревожно. Дремлешь, а в сознании прокручивается только одно: как бы костер не погас… А в пять утра разбудил мелкий дождичек. Сыплет на пленку, будто кто-то манку просеивает. Эх, если бы вместо этого дождя нам манну небесную…

Часа через три дождичек внезапно кончился, и Леша, словно под выстрел стартового пистолета, выскочил и как-то очень уж лихорадочно принялся готовиться к завтраку: сходил с котелком за водой, подкинул веток в огонь. Готовить ему, конечно, особенно нечего. Вряд ли есть на свете еще кулинар, который столь долгое время готовил бы только одно: «Грибы несоленые разные в собственном соку».

Спрашиваю друзей: «А что бы мы ели, если бы не было грибов?» Алексей: «Наверное, тогда бы ели кору…» Толя: «Вообще бы ничего не ели. И то было бы легче».

А я думаю, ели бы один только шиповник. В тайге в это время его сколько угодно. Однако, конечно, неплохо съесть и что-то другое… Все чаще говорим мы о том, что купим в долгожданном магазине, который встретим на нашем пути. Получается, что не существует ничего из съедобного, что бы мы не захотели немедленно съесть, не отходя от прилавка. Раньше в мечтах мы собирались учинить трапезу на ступенях у магазина, теперь же дальше прилавка отойти не могли.

Тучи нежданно убрались с неба, как будто кто-то стянул с него грязную тряпку, и небо открылось синее, ясное. И солнце сразу же пролило тепло. Не удержались мы, сбросили с себя влажную одежду и улеглись на нее. Надо же хоть немного погреться… Когда-то теперь другой случай представится…

Ах, какая же замечательная компенсация за бессонные ночи! Впервые за много дней мы увидели солнце. Так приятно ощущать на обнаженной спине ласковое прикосновение теплого, слабо текущего воздуха… И отступает прочь напряжение, вызванное постоянным ощущением холода, а вместо него нисходит теплая расслабляющая благодать… Совсем другая начинается жизнь, когда в небе появляется солнце.

— А что, если мы выследим и поймаем твою змею?—спросил я у Толи.

— И съедим? — уловил мою мысль Коваленко.

— Нет уж, увольте… — вяло возразил Алексей. Я заметил, что он очень консервативно относится к пище.

— На Востоке змеи—деликатес, -сообщил я ему с такой уверенностью, будто только что прибыл оттуда, — любимое блюдо детей и факиров.

Леша некоторое время лежал неподвижно, потом приподнялся на локте и к чему-то сказал:

— Змеиный частик в томате. Потом опять же без всякой связи:

— Змея, изжаренная на углях, это угорь.

И я понял, что его поварская фантазия уже включилась в работу.

В самом деле, лягушек в тайге мы до сих пор не встречали, поэтому лишены были возможности продегустировать их, а та змея живет рядом с нами, буквально под боком. Что, если ночью ей вдруг захочется погреться у нас…

Толя сел и возбужденно сказал:

— Пойдем перевернем то дерево, под которым я ее видел?

— Подождите… — попросил Алексей, — давайте после обеда…

Он уговорил нас, и мы решили эй дать час-другой жизни, чтобы разжирела немного.

— Грибы будем есть на обед или пропустим? — спросил Алексей таким тоном, каким мог бы спросить один прыгун другого о высоте.

— Будем… — вздохнули мы.

— Если честно, — спросил я его,—тебе не надоело три раза в день готовить одно и то же? — и добавил как можно ехиднее: — Чувство профессионального достоинства тебя не тревожит при этом?

— Нет, — честно сказал Алексей.

— И напрасно. Ни в одном, даже в самом захудалом, заведении общепита тебя бы ни дня не терпели. У тебя очень ограниченные возможности.

— Если вас не устраивает… — начал он.

— Нас-то устраивает… — и я с упреком посмотрел на него.

— Пойдем, Толя, принесем ему еще грибов, пусть совершенствует свое мастерство.

И мы пошли вверх по сопке, где в изобилии произрастали маслята.

Я уклонился несколько в сторону, собирая грибы, как вдруг услыхал Толин голос:

— Иди скорее сюда! Я нашел ее! Она под другое дерево спряталась!

Я подбежал к костру, выхватил из кучи дров сосновую палку, на бегу обломал ее концы так, чтобы получилась рогулька, и приблизился к старой сосне, в корнях которой виднелось углубление, похожее на чью-то нору.

— Вот она! Голову видишь? — Толя показывал палкой в нору. Там, прижавшись к земле, свернулась гадюка. Мне она показалась величиной с анаконду средних размеров.

Подбежал Алексей, вооруженный суковатой дубиной, габариты которой наводили на мысль о предстоящей охоте на мамонта.

— Осторожно, — сказал я товарищам, — змея может ударить на расстояние, в полтора-два раза превышающее длину ее тела. При этом я успел подумать, что Коваленко тут же отреагирует: «Погодите, надо измерить…» Но я ошибся на этот раз, уж слишком его захватила охота.

Я подцепил змею своей рогулькой, и она сразу же поползла из укрытия. Алексей изловчился и нанес страшный удар своей дубиной. Этот удар мог бы проломить череп пещерному медведю, но Алексей промахнулся. Земля от удара дрогнула, на нас посыпалась хвоя старой сосны. Алексей в возбуждении снова поднял дубину. Глаза его горели.

— Подожди… — попросил я его, — ты еще нас перебьешь… Но он успел еще пару раз садануть дубиной по кочкам.

И тут мне удалось прижать гадюку к земле. Толя ударил палкой, но змея вырвалась. Следующая сцена была очень похожа на главный эпизод из документального фильма о тигроловах. Возгласы в точности соответствовали азартным крикам таежных охотников, берущих живьем матерого зверя.

— Держи крепче, а то уйдет! — кричал Коваленко, нанося удары палкой, от которых я с трудом успевал уворачиваться. — Отойди!—страшным голосом кричал Алексей, подняв и не имея возможности опустить свое орудие смерти.

— Да возьми ты топор!—кричал я Толе. — Руби!! И Толя размашистым ударом канадского лесоруба отсек змее голову. Топор так глубоко погрузился в землю, что нам пришлось его довольно долго откапывать.

Мы не хотели ее убивать, но нам очень хотелось есть. И очень слабым утешением казались мне слова Эрика Кольера — человека, прожившего почти всю жизнь в лесу: «Ни один человек не сможет долго прожить в тайге, не убивая…»

Потом я подцепил змею палкой — в руки почему-то брать не хотелось—и перенес на широкий пень, уже послуживший столом нам за завтраком. Обезглавленная, она продолжала шевелиться, сворачиваясь в кольца и вновь разворачиваясь.

Я отдал Леше грибы — маленькие шляпки молочных маслят, а сам попробовал заняться змеей. Я разрезал ее на равные кусочки, снял с них кожу— она отделялась легко, выпотрошил. Мне захотелось самому приготовить змею, и я сказал об этом товарищам.

— А ты сможешь? — заинтересованно спросил Алексей.

— Не знаю…

— Тогда давай.

Я положил филейные кусочки в перевернутую крышку котелка и поставил ее на огонь. Змеятина тотчас зашипела и начала вытапливать жир. Увидев это, я сориентировался и с возможно большей небрежностью в голосе сказал Алексею и Толе:

— Я вам ее в собственном жире зажарю. Алексей при этих словах, я заметил, посмотрел на меня с уважением.

— Так в Китае готовят, — сам не знаю, зачем это сказал…

Минут через десять кусочки змеиного мяса зажарились и стали издавать аппетитный запах. Я поставил крышку-сковородку на пень и объявил, что намерен снять пробу. Толя и Леша не без интереса наблюдали за мной. А я и сам в это время как будто к себе приглядывался.

Мясо оказалось удивительно вкусным. Оно напоминало не то свинину, не то курятину. Но больше всего по вкусу оно походило на мясо змеи. Хотя, признаться, я ел его первый раз в жизни.

— Ух, вкуснятина!—объявил Алексей.

— Замечательно! — вздохнул Коваленко.

— Тут надо еще уметь приготовить… — сказал я в надежде на похвалу. Но друзья пропустили мимо ушей мою прозрачную реплику.

Не успели опомниться, как съели змею всю, вместе с костями. А ведь было в ней без малого шестьдесят сантиметров — Толя исхитрился и успел точно измерить.

— Если по пять штук в день на человека… — начал он новый подсчет. Но мы с Лешей не дали закончить.

Жаль, конечно, что в тайге удавы не водятся… Нам бы одного надолго хватило.

Леша долгое время похаживал возле костра, явно обдумывая что-то очень серьезное, потом признался:

— Удивительно, откуда такая агрессия во мне проснулась… Охотничий азарт появился какой-то… Никогда в жизни не думал, что могу испытать подобные чувства…

Выходит, и психологам иногда бывает полезно покопаться в себе. Можно, оказывается, и в этом случае открыть что-то новое. Надо только посмотреть на себя со стороны в какой-нибудь неожиданной или хотя бы просто новой ситуации.

Поразмышляв о глубинах собственной психики, Леша пошел к костру готовить наше любимое блюдо. Потому что, хоть мы и оценили по достоинству жаркое из свежей змеи, голод после этого заговорил о себе с новой силой.

— Жаль, что томатной пасты нет… — вскоре сказал Алексей, помешивая ложкой содержимое котелка.

— А зачем она тебе сейчас? — спросил я, подумав, уж не собирается ли Леша есть ее ложками. Может, не выдержал человек, надломился…

— В грибы положить.

— В грибы?! Пасту?!

— А что?

Внимательно глядя на него и стараясь быть объективным, я подумал: а вдруг и в самом деле в нем просыпается незаурядный кулинарный талант? И все-таки грибы есть не стали. Слишком уж изысканное блюдо довелось перед этим отведать. Лежим рядом, все трое. Редкий случай, что не идем, не работаем, а откровенно бездельничаем. Хотя, по правде сказать, мы просто приходим в себя, впитывая тепло, которое безвозмездно нам дарит солнце. Вместе с теплом оно дарит надежду: куда-нибудь да приведут нас эти скитания.

Толя неожиданно говорит, обращаясь ко мне:

— Представь: вот мы так лежим, а вон по тому склону сопки спускается медведь. Что ты будешь делать?

— Ничего. — Я в этом абсолютно уверен.

— Почему?

— Алексей подпустит его поближе—и как саданет ему промеж глаз своей дубиной!

Мы соглашаемся на том, что после этого медведю не выжить.

И тут я обращаю внимание на пень, который давно уже валяется возле костра. Это был удивительный, прекрасный, ни на что не похожий пень Потому что это был не обыкновенный безобразный обломок старого дерева. С одной стороны его явственно виднелся аккуратно сделанный спил.

Его спилили! Значит, неподалеку от нас бывали люди! Возможно, где-то рядом стоит сруб, в который заходят охотники…

Как это взбодрило и обнадежило нас!…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Какой злой ветер набросился на лес вокруг нас!… Он начал гнуть и трепать деревья, как будто это были не вековые стволы, познавшие все испытания за свою долгую жизнь, а молодые деревца, недавно посаженные. Казалось, вот-вот они не выдержат бурного натиска и станут падать одно за другим…

На круче, как раз над нами, росли две сосны, самые высокие среди ближайших деревьев. Кроны их выгибались, уступая давлению ветра, и я подумал: вполне вероятно, что они не удержатся на крутом склоне и рухнут. А падать иначе и некуда, только на нас. Такого варианта мы не учли, когда выбирали место стоянки.

Только однажды довелось мне увидеть, как буря валила деревья. Было это летом, километрах в ста на север от Москвы. Сначала ветер раскачал сосны, а потом начал валить их, выворачивая с корнем или ломая посередине, словно это были хрупкие спички. Буря та нагрянула ночью, я видел не все, а утром картина разрушения открылась страшнее, чем я ожидал. Десятка полтора старых сосен пали жертвой хищного натиска. Огромное количество сломанных веток со свежей хвоей и отмерших сучьев выстилало землю у подножия выживших сосен. С трудом верилось, что это ветер, бесплотный, неосязаемый, сумел совершить такую разруху.

И вот теперь я с тревогой глядел на два дерева, стоявших точно над нами, всего-то метров на пятнадцать выше по склону; я видел, как угрожающе они нагибались, как бросали в нас сучья, будто хотели изгнать с земли, принадлежавшей одним только им.

Однако ничего, обошлось. Минут двадцать побушевал разбойничий ветер и унесся куда-то вдаль над тайгой. Несколько крупных капель уронил он на нас, и все. Снова тихо… Переменчива осенью погода в тайге.

Сегодня последний день лета по календарю, но мы давно уже видим осень вокруг. Быстро проходит теплое время… Ждешь его, ждешь, а проходит незаметно почти, словно сон…

Всю ночь сыплет дождик. Небо серое. Рваные тучи несутся клоками. Думал, сильный ветер разгонит всю эту липкую, влажную серость, но нет, нескончаемы грязные пятна на небе. В слабом свете луны они похожи на бледные, неясные призраки… Последняя ночь лета. Но это вовсе не летняя ночь. Хотя она и выдалась даже несколько теплее предыдущих. Прощальный подарок уходящего лета.

Обычно мы готовимся к ночи, как к испытанию, предвидя с уверенностью, что будем жаться друг к другу от холода, выходить поближе к костру, подставляя к огню поочередно руки, спину и ощущая, как просачивается под одежду тепло, непрочное и ненадежное. А потом снова будем ворочаться на своем тесном и жестком ложе, желая, чтобы скорее наступил час рассвета.

А эта ночь оказалась заметно теплее. Проснулся я ровно в полночь. Пламени не было, но ярко светились угли, даже разгулявшийся дождь не смог их загасить. Подтащил два бревна, опустил их концы в горку углей и долго потом сидел и смотрел, как занимается пламя, как яснее проявляются вокруг стволы спящих сосен и как постепенно расступается тьма. Пламя выросло очень высокое, жаркое.

Ярко светила луна. Серебряный свет заливал всю землю вокруг, словно бы покрыв ее фосфоресцирующим инеем. Перевернутый ковш висел среди звезд, и казалось, что так непривычно, ручкой книзу, он повешен чьей-то небрежной рукой.

Иногда на черной поверхности речки в разгоревшемся лунном свете вспыхивают гребешки ряби — голубоватые, ярко светящиеся язычки на фоне бездонной, аспидной черни воды. Тихая, таинственная игра света и тени…

Громко плеснула сильная рыба. Хорошо, Толя спал и не слышал, а то бы в момент кинулся разматывать удочки. А большую рыбу леска, сделанная из расплетенного шнурка, конечно, не выдержит. Лучше уж пусть спокойно спит мой товарищ. Все-таки хоть какая-то компенсация за предыдущие бессонные ночи.

И вдруг отчетливо послышались оживленные женские голоса. Прислушался, затаил дыхание— звучат где-то очень близко от нас. Уже хотел будить Толю и Лешу, как понял: нет никого. Мы одни. Это наша речка журчит на камнях.

А слабость растет. В желудке полный сбой и разлад. Побаливает нудно, весьма неприятно. Сказались, видно, грибочки… И есть поэтому не хочется, и делать что-нибудь—тоже. Одного только хочется: лежать. И чтобы было тепло.

Утром я подошел к пню, чтобы еще раз его оглядеть. Очень старый пень. Более трехсот годовых колец ажурным узором расходились от центра. Наверное, он долго плавал в реке, потом сох на солнце, обдуваемый ветром, пока не стал таким— серым, морщинистым. Откуда принесла его на этот берег река?… А может быть, именно здесь стояло то старое, могучее дерево…

Старое дерево, когда я смотрю на него, непременно настраивает на спокойный, умиротворяющий лад. Мне кажется, нет на свете ничего более прекрасного и удивительного, чем старцы-деревья, пережившие на своем веку множество поколений людей. А ведь их очень немного на земле, таких старых деревьев, и почти все они на счету. У нас в горах Сванетии растет семисотлетняя липа, а вообще-то липы недолго живут—сто лет, считай, и вся жизнь. В Латвии стоит еще дуб, отсчитавший уже два тысячелетия на своем веку. В конце первого тысячелетия нашей эры византийский император Константин Порфирородный был поражен величием дуба на острове Хортица. Судя по преданиям, уже тогда тому дубу минуло 1075 лет, а он простоял еще 925 лет, пока не пал под топором человека. Помешал кому-то старик…

Конечно, есть древние исполины и на других континентах: в Восточной Африке возвышается баобаб, которому около пяти тысяч лет. А самое старое на земле дерево, разумеется из тех, что пока обнаружены, растет в Японии, на острове Якусима. Это кедр. Обследовав его с помощью электроники, возраст определили со всей возможной в наши дни точностью: 7200 лет. А может быть, и этот кедр еще не самое старое дерево…

Напротив нас на склоне стоит древняя сосна. Самые крупные из ее ветвей в кроне величиной с отдельное взрослое дерево. Они узловаты и суковаты. Лесная жизнь скрутила их, причудливо изогнула… Эти ветви очень похожи на усохшие руки стариков — их-то руки тоже ведь жизнь основательно потрепала…

Такие деревья, как эта сосна, неизменно во мне вызывают волнение. Хочется долго стоять подле них, хочется ощутить ладонями тепло их старых, морщинистых стволов. И думаю часто: вот этому дереву лет сто пятьдесят, может, и двести. Для обычного дерева это почти столь же древний возраст, как и для нас, людей. И если бы встретить человека, который столько прожил, о каких бы событиях, переменах, происшедших вокруг, он бы смог рассказать… Сколько жизней прошло мимо него… Жизней, о которых теперь не вспомнит никто.

Старое дерево и старый человек стоят как бы над временем. Они принадлежат одновременно прошлому и настоящему. Возможно, и будущему. Время для них преходяще. Они, и дерево и человек, испытали на себе его силу, знают истинную цену ему. И потому могут позволить себе спокойное и даже в чем-то снисходительное его созерцание. Пусть время бежит, оно унесет ветошь и пыль, а то, что имеет в жизни настоящую ценность, непременно останется… Пусть люди торопятся, им надо много успеть, но и многого они не успеют…

Когда я вижу безмерно старое дерево, я поневоле проникаюсь к нему почти таким уважением, как и к старому человеку, прожившему жизнь с незапятнанной совестью.

Вот почему при виде большого старого дерева, возвышающегося над всеми остальными собратьями, мне хочется сказать, нет, попросить: берегите его! Берегите любое другое дерево, ведь оно может еще очень долго прожить. И тем более берегите старое дерево: оно заслужило покой. Пусть тихо, постепенно уходит из жизни. Как знать, может быть, в то время, которое еще осталось ему, оно подарит вам минуты прозрения.

… Переход этого дня получился у нас небольшим: опять принялся сеять дождик и загнал нас в наскоро построенный дом. В такую погоду не имеет смысла идти. Одно дело, когда точно известно, сколько до цели надо пройти, и совсем другое, когда расстояние до нее неизвестно. В такую погоду вымокнешь только, а согреться и обсушиться сможешь лишь в том случае, если дождь перестанет. И вот мы сидим под навесом, сжавшись, чтобы поменьше мерзнуть, одинокие в этом лесу и мечтающие теперь не о всяких изысканных яствах, а о самом простом: о хлебе, картошке и соли. А ведь где-то все это люди едят, не подозревая о том, какие это прекрасные, замечательно вкусные вещи.

Не переставая, весь день сыплет дождь. Как же он нам надоел… Давно кончились листья смородины, и мы не можем поэтому попить столь полюбившегося нам чайку. Нет и грибов, а лезть под дождь нет никакого желания. И так вся одежда набрякла от влаги… И вообще у нас нет ничего съестного—ни рябины, ни ягод шиповника. Редкий случай.

Тьма совсем уж сгустилась. Тихо шуршат по листве легкие капли дождя. Безветренно. Неподвижно почти держится слабое пламя костра. Мокрое дерево горит неохотно и неуверенно. Кажется, уже заснула тайга. Пора и нам на покой.

Хоть бы назавтра дождь перестал…

Проснулся я утром от неожиданного приятного, мелодичного звука. Было очень похоже на то, как если бы кто-нибудь тренькал на гитаре, стараясь ее настроить. Слушал, слушал, вникая, что бы это могло быть такое, и понял потом: это дятел стучит по тонкому стволу сосны. Она стояла неподалеку, засохшая на корню, потерявшая всю свою хвою, кору, абсолютно прямая, гладкая и, вероятно, полая. Поэтому звук возникал чистый и звонкий, как от струны.

Спали, как всегда, кое-как. Ворочались, вылезали к огню. Дождь переставал иногда, и мы ложились в надежде, что он на следующий день даст нам передышку, а выйдя в очередной раз к костру, убеждались: напрасны надежды, дождь снова принялся за свое мерзкое дело. Вот и утром он встретил нас, мелкий, ненастный.

А в желтых кронах берез уже появились и красные блики. Эти яркие пятна, словно бы последний румянец, прощальная вспышка жизни, воспоминание о былой красоте перед окончательным неотвратимым увяданием. И нет силы на свете, которая могла бы его задержать… Решили пройтись по берегу речки посмотреть, нет ли дров. Прошел метров двести, не более, нашел восемь штук молодых подберезовиков. Не оставлять же их! Взял. Грибы приходится собирать, даже когда они не нужны,—срабатывает неистребимый инстинкт грибника. В подмосковном лесу эти подберезовики, найденные на расстоянии вытянутой руки друг от друга, можно было бы счесть счастливой находкой, а здесь грибов столько, что, если хорошо приглядеться, их можно собирать чуть ли не на каждом шагу.

Я уже собирался идти обратно, как неожиданно сделал наблюдение, меня поразившее. На старой березе на высоте около двух метров или немного пониже я увидел странные следы, оставленные явно когтями. Глубокие, почти параллельные борозды сантиметров по двадцать длиной обнажали белую часть древесины. У основания дерева лежали ободранные кусочки, коры. Среди них попадались и крупные. Было очень похоже, что мишка поточил здесь свои когти.

Едва успев подумать об этом, я внимательно огляделся по сторонам, но никаких других следов не увидел. Правда, вокруг березы трава лежала сильно помятая, как будто какой-то зверь повалялся на ней. Я самым внимательным образом обследовал траву возле березы, надеясь обнаружить шерстинки и, как Кювье по единственной кости, восстановить по ним облик животного, но ничего не нашел. Если это был медведь, то очень уж аккуратный…

А если не медведь, кто тогда? Как я ни старался найти подходящее объяснение, но так и не смог. Возвращался я медленно, бросая бдительные взгляды в разные стороны. Иногда казалось, что за кустом притаилась большая бурая туша медведя, обуреваемого сомнениями относительно того, как со мной поступить.

Товарищам я ничего не сказал. Повода для беспокойства особенно нет никакого. Но сам я решил постоянно помнить о возможном соседстве с Хозяином. Не думаю, что встреча с ним смогла бы доставить нам удовольствие: мы здорово ослабели в последние дни и вряд ли сумели бы его одолеть.

Нет, лучше уж действительно не встречаться с медведем, все равно ведь потом не поверят, что мы его живым упустили.

Грибной пост продолжается. Подберезовики, которые я принес, Леша мигом приспособил для супа.

Пока льет дождик, сидим рядом с Толей и делаем ложки. Он свою уже заканчивает, а я, с тоской поглядев на круглое березовое поленце, подумал о том, как много надо с него состругать. Нож по свежей бересте идет хорошо, только для этого требуется много усилий. Но ничего, зато разогрелся за работой немного.

Отношения наши с Толей остаются довольно натянутыми. Иногда достаточно какой-нибудь мелочи, на которую в любое другое время мы бы и не обратили внимания, чтобы у меня или у него возникло ощущение раздражения. И управлять им становится трудно. Однако пытаюсь. Стараюсь не давать Толе ни малейшего повода для разногласий. Изо всех сил сдерживаюсь. Когда чувствую, как внутри поднимается уже знакомое кипящее чувство, обязательно нахожу какое-то дело и ухожу ненадолго. Леша тоже так поступает. Все чаще и чаще отходит в сторонку. Расспрашивать его бесполезно. Это я уже знаю.

Сначала мне активно не нравилось, что он ничего о себе не рассказывает, а потом подумал: а почему, собственно, он должен это делать? Разве каждый человек не имеет права на неприкосновенность собственных мыслей? Зла он никакого не замышляет… Так отчего же я претендую на его откровенность? Вправе ли мы вообще требовать откровенности? Откровенность «по требованию»— это уже не откровенность…

В этот день к вечеру я видел чудо природы: на косогоре нашел одну земляничку. Чахленькая, но— земляничка! Потрясающе вкусная! Откуда она взялась в сентябре? И ведь чуть было не наступил на нее — она терялась на фоне пожелтевших и красных листьев. А наклонился— сам не знаю, откуда сомнение взялось, — и сразу увидел ягоду. Вот ведь, бывает такое…

Ночью, мне показалось, температура была близка к абсолютному нулю. Мерзли лица, стыли незащищенные кисти рук. Толя спал, закрыв портянкой лицо, я натянул на руки носки, но и эта уловка от холода отнюдь не спасала. Практически в ту ночь мы с Толей глаз не сомкнули. Только Леша остался верен себе: спал беспробудно по крайней мере полночи. И как это у него получается… Все время завидую.

В час ночи я вылез погреться к огню и сразу же замер, не в состоянии понять, что происходит: в десяти шагах ничего не было видно. Все скрывала плотная вата тумана. А вдоль реки, как из трубы, несло зимним холодом. У костра еще ничего, но стоило отойти на метр, как холод тут же изгонял то небольшое тепло, которое еще оставалось. Изо рта, когда говоришь, вырываются белесые клубы пара. Впрочем, мы уже здесь наблюдали такое. Интересно, сколько же градусов было сегодня…

Толя выбрался на четвереньках из дома, встал, пошатываясь, и почти натурально воскликнул:

— Смотрите, а река не замерзла!

Честное слово, мы бы не удивились, если бы она после такой ночки покрылась слоем тонкого льда. Холод страшенный… Пишу в блокноте, а пальцы стынут, немеют, будто зимой. А ведь всего-то сентябрь! У Черного моря порядочные люди — не то что мы, бродяги бездомные,—лежат себе, загорают…

Позавтракав остатками вчерашнего грибного супчика, мы не почувствовали, что хоть немного согрелись. Леша, посмотрев на кучку маслят, собранных еще вчера перед ужином, спросил:

— Ну, что будем с ними делать сегодня? Отварим или пожарим?

— Часть засоли, а часть замаринуй, — присоветовали мы с Толей ему и так на него посмотрели, что ему не оставалось ничего другого, как выдумать принципиально новый способ приготовления всевозможных блюд из грибов. Разумеется, без соли, без масла, без лука и без всего остального, что обычно кладут в грибы незадачливые кулинары, чтобы скрыть свою полную несостоятельность в этом вопросе.

Фрэнк Ллойд Райт, великий архитектор и основатель собственной школы, сказал как-то, что плохие архитекторы стараются спрятать свои ошибки за достаточно плотным строем деревьев, а врачи прячут ошибки в землю. Со своей стороны могу добавить к этому: а плохие кулинары прячут ошибки во множестве всевозможных приправ. Поди разберись, что там приготовлено… А наш Алексей отлично и без них управляется.

И все-таки, несмотря на то что мы уже больше двух недель блуждаем в тайге, я никак не привыкну к такому количеству грибов. Для нас, москвичей, уже и позабывших, что такое настоящая «грибалка», тайга открывается настоящим грибным раем. Здесь не редкость ядреный рыжик или крепенький подосиновик величиной с хорошую сковородку. Хотя разнообразие их не велико: есть еще подберезовики, маслята с молочными каплями на нижней стороне толстенькой шляпки, моховички, сыроежки. Сыроежек мы ни разу не брали. Зачем? Когда кругом такое изобилие благородных грибов… А всем прочим предпочитали маслят за их приятный, чуть пряный запах и вкус.

Белых грибов мы в тайге совсем не встречали. Нe знаю почему. Может быть, сейчас не время для них? Опят тоже не видели. Ну да эти должны появиться попозже.

Для нас набрать нужное количество грибов никогда не было проблемой: полный котелок набирали минут за десять и, как правило, не далее чем в пятидесяти метрах от кухни. При этом я вынужден был усилием воли подавлять желание собирать еще и еще. Рефлекс грибника: если грибы есть, надо их брать.

Помню первый день нашей жизни в тайге. Только что свернули с дороги, вознамерившись всерьез заблудиться, чего бы нам это ни стоило. И, едва углубились в лес, грибы начали попадаться чуть ли не на каждом шагу. Мы еще были сыты тогда, но грибы собирали, уверенные в том, что эта столь быстрая встреча с ними—просто случайность, везение. А везение, как известно, долго продолжаться не может. Мы радовались, как дети, при виде грибного рая и уже не сомневались, что никакой проблемы с едой для нас в тайге не возникнет. Как можно голодать, когда грибов вокруг несметная рать?!

Как же мы ошибались тогда… Мы и не предполагали, что самый вид грибов в котелке, их абсолютно пресный вкус очень скоро вызовут у нас отвращение. И весь этот рай, желанный в любое другое время, будем готовы отдать за черствый кусок хлеба и пару старых картофелин, щедро посыпанных солью.

Но жизнь так устроена, что человек властен только над тем, чем он обладает. Мы владели всей необъятной тайгой со многими тысячами тонн великолепных грибов, а хлеб и картошка нам являлись только во сне.

И между тем думалось невольно: вот это несметное грибное богатство каждый год пропадает. Появляется и гибнет, сгнив на корню. А что сделаешь? Остается только смириться… Всех грибов не собрать. Тайга—это не лес Подмосковья, который прочесывают миллионы людей.

… Спят друзья мои, измученные бессонной ночью. Придется еще посидеть одному: всем вместе на этот раз тесновато под крышей. Толя обычно отмерял расстояние между стойками аккуратно, неторопливо, и всегда у него получалось точно, а сейчас почему-то ошибся. Так что в этой берлоге мы можем лежать только на боку. Зато по сторонам жилища удалось сделать напуск из пленки—и получилась хорошая защита от ветра. Вот и выходит: либо одно, либо другое. И сам не знаю, что лучше.

К обеду мы получили награду за стойко перенесенную морозную ночь. С неба смело все облака, и появилось неожиданно жгучее солнце. Мы тотчас разоблачились и легли в траву, с трудом веря, что такое еще возможно для нас. Как хорошо это было… Право же, ради тех приятных минут стоило немного помучиться…

Осмотрел одежду, извлек из швов рубашки трех беспардонных клещей и без колебаний отнял у них жизнь. В конце концов они знали, на что шли и чем рисковали.

Толя долго неподвижно лежал, глядя на зеленую воду речонки, потом, будто вспомнив что-то, резко встал, взял топор и начал ожесточенно рубить землю. Я было подумал, что он ночью клад закопал, а теперь, взвесив все хорошенько, решил перепрятать его. Но я ошибался; он надумал разжиться червями. Видимо, так устроены все рыбаки: вид свободно гуляющей рыбы, еще неоприходованной, внушает им такое же чувство, как хорошему хозяину гвоздь, увиденный на дороге. Такой человек обязательно поднимет его и положит в карман.

Не знаю, всех ли пескарей Толя задумал пересадить в котелок, но четверых, самых доверчивых, он все-таки выудил. Будем их есть.

Видно, что рыбы довольно много в реке, но почему она игнорирует все притязания нашего друга— загадка. Может, все дело в наживке? Но Толя и слышать не хочет о том, чтобы нацепить на крючок какую-либо другую наживку. А мы с Лешей такие рыбаки, что не смогли бы поймать рыбу сачком в аквариуме.

Ягоды стали встречаться заметно реже. Костяника съежилась, усохла. Да и вообще начала попадаться гораздо реже, чем еще неделю назад. Земляничные листья сделались красными, такими яркими, что поневоле наклоняешься к ним, чтобы проверить: уж не краснеет ли еще одна запоздалая ягода? После той единственной землянички я готов был в это поверить.

Шиповник на наших глазах из оранжевого стал алым, рубиновым. Кожица его из жесткой превратилась в вяловатую, мягкую. Сладкие, приятные плоды. А малины мы так и не встретили больше. Хотя, думаю, она здесь еще не прошла: две недели назад мы видели на ее кустах множество завязей.

Клюква должна бы быть, но нам и с ней не везло, ни разу не встретили. Кустики брусники попадались, но по-прежнему без ягод.

Долгий, удивительной красоты закат подарила нам в этот вечер тайга. Лес на противоположном берегу реки, высвеченный лучами заходящего солнца, вспыхнул, как во время пожара. Красным сделалось все—стволы сосен, листва осин и берез, пожухшая и пожелтевшая, обдутая холодом осени. Мне показалось в эти минуты, что где-то, совсем близко, и вправду вспыхнул пожар и отблески его озарили тайгу…

Тихо вокруг. Отходит ко сну, затихая, тайга. Пролетела бесшумно сова. Кого-то, наверное, захватит врасплох… Угомонились дятлы, настучавшись вволю за целый день. Совсем тихо сделалось под зеленым сводом тайги. Ни единая птица не подаст голос в такое время.

И вдруг неожиданно послышалась незнакомая, спокойная трель. Она не встревожила тишину, а потихоньку вплеталась в нее. Вскоре и эта песнь оборвалась. Все. Уже ночь.

И я вспомнил другую — летнюю ночь—почти в самом центре Москвы. Я услыхал соловья. Стояли теплые июньские дни, старые тополя в нашем дворе на Серпуховке, где я прожил полжизни, матово светились, облитые светом полной луны, и в настежь открытые окна вливался их тяжеловатый, приятно щекочущий ноздри запах.

Я проснулся тогда не знаю сам от чего. Может, от того, что сделалось жарко, может, разбудил сильный резкий, неожиданный звук. Я уже вновь засыпал, как услышал звонкий, чистый голос какой-то птицы. Она пела так властно, уверенно, что невозможно было не вслушаться. Она заставляла слушать себя. А вслушавшись, с трудом поверил себе: соловей! Я ошибиться не мог, я знал, как поют соловьи, и тем более странным и необъяснимым для меня было его появление в городе. Долго я стоял у окна и слушал его…

А утром я узнал, что многие в нашем доме и в двух соседних домах его слышали. И так же, как и я, удивлялись: откуда он взялся в Москве? А соловей, видно, облюбовал наш двор, зеленый и тихий, окруженный большими домами, и три ночи подряд пел свои волшебные песни. А потом он улетел, сделалось пусто и тихо, и я, если случалось ночью проснуться, долго лежал, смутно надеясь: может, еще он вернется… Но нет, только случайные странники забредают в город из леса.

В другой раз возле стадиона «Динамо» увидел белку, пересекавшую улицу по трамвайным путям. Страшно было смотреть на нее, когда она, обезумев среди потока ревущих автомобилей, стала метаться под их колесами… Водители, судя по всему, ее не видели, так что ей приходилось рассчитывать лишь на себя. И ведь увернулась же, добралась до спасительного тротуара, кинулась удивленным людям под ноги и побежала быстро, по-деловому, как кошка, вытянув шлейфом пушистый хвост…

Такой еще был случай в Москве. На Башиловке, возле «Динамо». Под самыми окнами начала вдруг кружиться стая ворон. Пригляделся, а они, подлые, всем скопом бьют одну какую-то птицу. Та ухитрялась отбиваться от них, но и вырваться из окружения никак не могла. Так и летали кругами. Один раз они совсем близко от моего окна пролетели, и я хорошо разглядел: били сову. Ну как не удивиться— сова в центре Москвы! И что ее сюда занесло… И вообще что заставляет животных бежать из леса в город? Не зимой, а летом… На улице «Правды», в десяти минутах ходьбы от улицы Горького, неведомо как кабан оказался. И вел себя, как рассказывают, весьма агрессивно. Насилу изловили его. А на Ленинском проспекте, в оврагах, поселились два волка. С волками-то еще дело более или менее ясное: завез кто-то малышей, а когда они превратились в матерых, взяли да выгнали. Вот и пришлось серым давить собак да кошек в овраге.

Странное время, однако… Выходит, может случиться так, что волка скорее повстречаешь в городе, чем где-то в лесу. Красная Шапочка могла встретиться с ним на остановке троллейбуса…

Было время, когда по московским холмам и мамонты преспокойно разгуливали — их кости нет-нет да и находят во время строительства,—так ведь когда они здесь бродили… А недавно сравнительно, лет триста назад, волки зимними ночами шныряли под самыми кремлевскими стенами… Тогда зверь в лесу был хозяином и позволял себе воинственные набеги в сторону города, а теперь город, безмерно раздвинув стены, потеснил леса и поля, закрыл землю асфальтом, и зверю совсем мало осталось места для жизни. Вот разве в тайге… Пока еще человек до нее не добрался…

А мы, живущие в городе, только и можем позволить себе что пойти в зоопарк и посмотреть на несчастных животных, вкусивших все прелести своего пожизненного заточения… Право, было бы лучше, если бы мы не истребляли этих животных на воле. Тогда бы мы чаще встречались с ними в родной их стихии. А то что же получается: на зайца посмотреть водим детей в зоопарк… Да что заяц! Курицу с цыплятами городские дети не видят. Вот и выходит, что каждой такой встрече, теперь уже для нас неожиданной, мы и сами радуемся не меньше детей.

Мне в этом смысле, можно считать, повезло. Во время своих переездов по городу я всегда заставал последние следы, остатки живого мира, непонятно как еще сохранившиеся в таком большом городе. В Останкино из окон на девятом этаже я видел, как гнездились почтовые голуби в решетчатой голубятне дяди Коли, которого очень полюбили мои ребята за то, что он давал им подержать голубей. А вокруг возле старого домика сохранились остатки вишневого сада. Домик этот потом на моих глазах одним ударом порушил бульдозер, а вишенки гусеницами подмял под себя. Один только раз удалось увидеть, как они зацвели — в ту весну, которая стала последней для них. В большом городе среди блочных домов для них не осталось места.

Однажды, переехав в новый дом, возвышавшийся над старыми, ветхими сооружениями, доживавшими последние дни, я проснулся, разбуженный криком петуха. Как же приятен был его голос… Одинокий и, кажется, тоскующий. Этакий «рыцарь печального образа». Он будил нас каждое утро и мы с ребятами долго высматривали его из окна пока, наконец, не увидели. Это был большой белый петух. Его надсадный крик звучал, как отчаянная, прощальная песня. Его голос не могли заглушить ни чудовищный лязг железа, ни грохот двигателей.

Потом появился бульдозер, и того дома не стало. Только груда разбитых кирпичей да почерневших от времени бревен напоминали о нем. Таков закон жизни: рано или поздно, но старое непременно уходит, освобождая место новому. В городах это видишь с особенной ясностью.

Люди, жившие в стареньком домике, переехали в новый большой дом, а о судьбе того петуха можно только догадываться. Лучшее, что его могло ожидать, это жизнь в тесной клетке или в картонной коробке с дырочками…

Нет, не оставляет город места животным… Если дом — машина для жилья, как сказал Де Корбюзье, то город—не что иное как армада этих машин. А звери не могут жить вместе с машинами.

… В этот день мы покинули место ночевки чуть позже обычного. Уже сворачивали наше небогатое хозяйство, как вдруг мне послышался далекий пароходный гудок. Замер, прислушался… Нет, опять показалось. В который уж раз…

Собравшись, поднялись на обрывистый берег: низом по нему не пройти, прошли по верху сопки, снова спустились в распадок, взобрались на кручу и сразу остановились, как будто в кино или во сне: открылась большая река. Это был Енисей.

Мы совершенно не были подготовлены к такой неожиданной встрече и потому испытывали странные чувства, в которых радость почему-то мешалась с печалью. Я и до сих пор не знаю, откуда она, эта печаль.

Мы стояли на высоком правом берегу Енисея и видели, как он степенно нес свои холодные, тяжелые воды. Проходили суда, груженные лесом, машинами. Трудяга-буксир толкал впереди себя большую, глубоко сидящую баржу с песком. Плицы его колес изо всех сил баламутили, пенили воду, а движение еле было заметно: буксир шел против течения. Иногда проходило пассажирское судно, и тогда мы слышали музыку и видели людей, облокотившихся о перила на палубе. Как же непривычно было видеть все это…

Подумал, глядя на пассажирское судно: а ведь у них там и ресторан есть… Можно прийти, сесть за стол, покрытый белой скатертью, взять меню с перечнем всяческих яств и вкусно поесть. В любое время. Ну да теперь и нам ждать недолго осталось. Может, даже сегодня найдем магазин.

И вот мы вышли в последний наш переход. Теперь мы уже почти точно знали, что этот — последний: неподалеку, если двигаться против течения, должна быть деревня. А чуть подальше—и поселок, откуда мы вышли шестнадцать дней назад. Если мы не ошиблись и выйдем к нему, то петля или некое подобие круга, которые мы описали в тайге, замкнутся там, где и начались.

Мы шли по каменистому берегу Енисея, взбирались почти по отвесным склонам сопок, карабкались по скалам, продирались сквозь таежную чащу. Сухая паутина липла на лица, ветви шиповника, боярышника и дикой акации цепляли нас, словно не желая пропустить в свои владения. Откуда здесь, на сопках, над самой рекой, такое количество дикой акации?… Раньше в тайге мы ее не встречали.

Редкие теперь уже цветы попадались нам по дороге: большие белые ромашки, поменьше— лиловые, львиный зев—вот и все. Очень немного осталось живых красок в траве.

Иногда мы отдыхали, сидя на отмершей хвое, изнуренные крутыми подъемами, такими крутыми, что приходилось временами взбираться на четвереньках. Зато потом, достигнув вершины, долго и с непередаваемым удовольствием смотрели на сопки, собравшие все оттенки зеленого цвета и уходящие вдаль гряда за грядой. Где-то меж них мы блуждали…

Потом снова принимались идти по шатким ребристым камням, по мягкому мху, по опавшим листьям, кое-где устлавшим землю ковром. Наверное, это был самый трудный наш переход.

Заметил, что все трое сейчас на пределе. Близкий конец пути, казалось, избавил от необходимости сдерживаться. Раз потеряв на трудном подъеме Лешу и Толю—они поднимались где-то сзади, — я их громко окликнул. Приблизившись, Толя возмущенно спросил, почему я кричал с раздражением. Не было во мне раздражения. Да и откуда бы взяться ему? С чего? Попытался объяснить это Толе, но безуспешно—слушать не хочет. Обиделся. И сильно. Видно, эта нелепая обида копилась давно… А ведь я это чувствовал… Думал только: а может, и обойдется. Может, кажется мне…

На переходе Толе пришлось труднее, чем нам с Лешей, — он нес еще и корзину. Сама по себе не ахти какая тяжесть, но в чаще с нею нелегко продираться, а на крутых подъемах, когда обеими руками цепляешься за что придется, она и вовсе обузой делается. В самых трудных местах, где без помощи руки не пройти, мы с Лешей, остановившись, брали корзину, а всю остальную дорогу Толя мучился с нею. Когда я предлагал ему отдать корзину, отвечал неизменно: «Ничего, сам справлюсь…»

Я-то его понимал. Он не хотел от меня зависеть хоть в чем-нибудь в те минуты обиды. Потому и упрямился. Это ощущение, видимо, последнее время постоянно угнетало его.

И вот мы стоим на макушке сопки и сквозь строй деревьев, делающийся все реже и реже, молча глядим на деревню, пустынную, тихую,—люди все на работе, наверное. Эти люди живут здесь, в тайге, и каждый день ходят в тайгу на работу… И странное дело, мы почему-то медлим, не спешим спуститься в деревню, а по старой привычке рубим колья и ветви, собираем дрова для костра, а Леша без промедления принимается чистить грибы, которые нашли по дороге. Да, мы рвались из леса, хотели скорее выйти к людям, а когда цель оказалась видимой, близкой, остались в тайге. Мы уже не могли просто взять и уйти из нее. Кажется, мы не хотели с нею расставаться…

Почему?… Вряд ли я смогу объяснить убедительно. Может быть потому, что мы только-только по-настоящему стали сживаться с тайгой. Мы научились лучше ее понимать, мы стали ощущать себя ее частью. Наконец, потому, что мы просто привыкли к ней и полюбили ее. А разве можно без боли оторвать от сердца любовь?

Но может быть и другое. Возможно, мы успели осознать в те минуты какую-то безвозвратную потерю. Всякое может в жизни случиться — могут еще завести в эти края наши дороги. Но когда бы это ни случилось—вскоре или спустя многие годы — мы будем другими и уже совсем по-иному будем воспринимать все окружающее. Да, это верно: меняются времена—меняются люди.

Как же болезненно, остро воспринял я неотвратимую необходимость проститься с тайгой…

Мы вышли к этой деревне, названия которой не знали, а когда узнали, поняли, что за время блуждании, как и предвидели, совершили большой замкнутый круг. Правда, для того чтобы назвать его замкнутым, предстояло пройти еще десяток-полтора километров, чтобы войти в тот поселок, из которого вышли в тайгу. Мы вернемся — и никто не заметит, что пришли новые люди, скитавшиеся бог знает где.

На склоне вблизи деревни решили провести нашу последнюю таежную ночь. Конечно же, мы не могли, да и не собирались отложить визит в магазин. Леша остался возле костра, а я с Толей спустился к берегу речки, вливавшейся в Енисей. Мы теперь прошли всю эту речку. Мы видели, как она возникла из затерянного в тайге родника, как, набрав силы, сделалась речкой и как породнилась потом с Енисеем.

Мы так спешили, что Леше пришлось крикнуть уже вдогонку: «Сигарет купить не забудьте! Какие будут!» Дело понятное—курить он теперь будет все, что угодно.

Толя, поскольку он был в сапогах, перенес меня на другой берег, осторожно ступая по камням, а там начиналась дорога, наезженная тяжелыми самосвалами, и мы, не теряя времени, по ней припустились.

Злющие собаки брехали на нас по дороге, выскакивая из-за ограды, и к тому времени, когда мы добрались до магазина, их собралась целая злобная стая.

А магазин был закрыт. На засове висел тяжелый амбарный замок. Внутри меня все оборвалось… Что если сегодня его вообще не откроют?… Впрочем, нет. Перерыв на обед. И нам оставалось только одно: опуститься на деревянные ступени и ждать. Что мы и сделали.

Зато потом… Мы купили хлеба, черного и белого. Две банки соевых бобов в томате. Двенадцать банок разных рыбных консервов. Четыре банки кофе со сгущенным молоком и четыре простой сгущенки. И еще четыре — джема из инжира. Мы набрали разных круп, макарон, вермишели. Продавщица решила, видимо, что мы покупаем впрок на целую геологическую партию, и потому не удивилась, когда мы попросили взвесить огромный кус масла; потом — килограмм сахара, печенье, конфеты и чай. Ну и, конечно, долгожданную соль. Уф… Кажется, все.

— А как мы это понесем? — озадаченно спросил Коваленко.

Да, действительно… Продуктов мы накупили столько, что могли бы накормить не только геологическую партию, но и какое-нибудь воинское соединение, только что принявшее пополнение из новобранцев.

У нас был с собой рюкзачок, с которым мы прилетели из Москвы в Красноярск, но в нем, по предварительному расчету, могло поместиться не более половины продуктов. И все-таки набили его до отказа, а остальное рассовали по карманам и взяли в руки, завернув в бумагу. Когда я попробовал рюкзак приподнять, что-то в нем треснуло, а сам он остался лежать без движения. Тогда Толя, поднатужившись, поднял рюкзак и помог мне надеть его лямки. После этого тронулись в путь. Наверное, я был похож на Али-Бабу, возвращавшегося из пещеры с сокровищами. А по дороге ели печенье.

И какое же пиршество мы учинили на нашей последней стоянке! Это была настоящая оргия. Леша попробовал было нас урезонить, но сделал это столь робко и неуверенно, что нам с Толей не составило труда и ни малейших усилий, чтобы поразить его наповал своим аргументом: а почему, собственно, мы должны себя ограничивать? Да, мы голодали семнадцать дней, но это было не полное голодание! Каждый день хоть понемногу, но ели, и желудки наши работали. И он — не только как доктор, но и как полноправный член экспедиции — не может это не знать по себе. Хотя, конечно, каждый из нас понимал, что, согласно правилам техники безопасности, к еде следует отнестись со всей осторожностью.

После мучительных профессиональных раздумий, длившихся секунды полторы или, может быть, две, доктор решительно сдался.

И мы набросились.

Мы отрезали толстый слой белоснежного масла и клали его на изумительно пахнущий кусок черного хлеба. Потом ели ложками рыбу в томате, а после снова принимались за хлеб с маслом, нагрузив ломоть невероятным количеством джема. А покончив с ним, вновь накидывались на рыбу в томате.

Заморив червячка, попили настоящего чая, а я высосал больше половины банки сгущенки.

После обеда мы пришли к единодушному мнению, что так в тайге вполне можно жить. И мы еще на день остались здесь, потому что было бы безумием тащить все продукты с собой.

К вечеру мы принимали гостей. На дым костра явился молодой парень-пастух с двумя большими собаками. Он сообщил несколько заинтересовавших нас новостей: в реке, по которой мы шли, оказывается, обитают одни пескари. И брать их надо исключительно на короеда. Где брать короеда, он не сказал. А в Енисее полно тайменя, только его надо с лодки ловить. И кроме того, в этих местах за неделю до нас объявился медведь, задрал корову и утащил ее в лес. Он выел у коровы язык и вымя, после чего ее закопал, видимо собираясь вернуться.

Рассказывая эту историю, парень очень неодобрительно говорил о корове, всем своим видом показывая, каким недостойным животным она при жизни была: «Дура-корова… Всегда отставала… Ее не жалко. Сама виновата. Мне из-за нее ни за что попадало».

На ужин мы ели то же самое, что за обедом, и еще ели грибы. Теперь, густо посолив, мы уплетали их с большим удовольствием. Мы считали, что после всех изысканных яств о грибах и думать будет противно, однако нет—подумали и, отметив в себе чувство глубокого удовлетворения, съели.

Эта ночь была, кажется, самой длинной. Просыпался я точно каждый час, как по будильнику. Все смотрел на небо: когда же рассвет? Толя тоже не спал, то и дело вылезал к костру, шевелил толстой палкой влажные осиновые поленья. А те только и могли, что нудно, издевательски тлеть.

Покидая последнюю стоянку в тайге, мы оставили почти все, чем обладали. Пленка наша с прожженными дырами во многих местах прочно натянута на крепкие колья и наверняка долго еще простоит. И котелок оставили тоже—как знать, может, кому-нибудь и сгодится. В тайге есть обычай: на заимке оставлять для других. Ну, а нам, кроме этого добра, оставить и нечего.

Толя деловито, старательно полоскал в Енисее корзину: здесь она уже не понадобится.

Леша долго, тщательно мыл руки и ноги в реке, непрерывно посвистывая.

А я упакую сейчас свой блокнот в полиэтиленовый пакет, чтобы не промок по дороге—дождик-то капает маленький, и буду готов. Даже не верится, что к вечеру мы вернемся в большой город, где люди спят в теплых домах, на кроватях. Вот ведь какие мы: сначала мечтаем о хлебе и соли, а получив это и значительно больше, желаем вкусить очередное благо цивилизации.

Часа через четыре пути мы вошли в тот самый поселок, из которого вышли, как мне показалось, бесконечно давно. Вернулись в него точно с противоположной стороны.

Судя по всему, наше появление прошло для всех незамеченным: поселок был очень большой, люди занимались своими делами, а одеты мы были так, что интереса не вызывали ни в ком. Разве только в столовой: кассир и буфетчица долго шептались, глядя на нас. Подозреваю, что со дня основания этой столовой вряд ли за один присест кто-нибудь съедал столько же, сколько собирались съесть мы. Впрочем, мы просто переоценили свои возможности. Но уж очень хотелось отведать и щей, и рассольника, а потом съесть наконец второе горячее блюдо, приготовленное по рецепту, принципиально отличавшемуся от того, по которому с несокрушимым постоянством готовил наш Алексей. Но все заказанное одолеть мы оказались просто не в силах. Мы прожили в тайге трудное, но и счастливое время. Тайга подарила нам дни, которые мы несомненно никогда не забудем. По-моему, это были прекрасные дни. Еще и еще раз мы спокойно взглянули на самих себя со стороны, и даже в глубь своего «я» заглянули. Было время о многом подумать и кое-что переоценить.

Мы вышли из тайги обновленные, хочется даже сказать—очищенные. От чего… От тех волнений, которые ежедневно поставляет жизнь, а может быть, и еще от чего-то наносного…

Ели мы в тайге то, что смогли в ней найти. Ее земля была нам постелью, а звездное небо служило пологом. Впрочем, почему только звездное?… Каждую ночь, ложась спать, я невольно ощущал себя где-то между небом и землей. Странное чувство… Пусть до звезд далеко, но и земля, казалось, лежала где-то за нами…

Мы были одиноки все это время. Насколько могут быть одиноки три человека, затерянные в дремучем лесу. Не знаю, как мои товарищи, но я очень часто физически ощущал свое одиночество, даже и не думая о том, что на многие километры вокруг нет ни одного, не считая нас самих, человека. Только в горах, в пустыне и в море можно испытать еще такое же одиночество.

Я думал не раз: нам-то еще хорошо, нас трое. Но как же тяжело одному оставаться в тайге, имея в руках только то, что было у нас! Что ж из того, что мы не всегда сразу находили общий язык и временами чувствовали, что друг от друга устали? Зато сколько раз каждый из нас ощущал поддержку товарища…

Что я раньше знал о тайге?… Очень немного, хотя приходилось и прежде бывать в ней. Само слово «тайга» означало для меня только одно: грозный лес. Глухой, бескрайний, жестокий и молчаливый. Грозный.

Теперь я научился лучше ее понимать. Я знаю теперь, что можно заставить ее сменить гнев на милость, если со знанием и со спокойной уверенностью воспринимать все то, что она предлагает.

Да, верно, тайга молчалива, сурова. Она может дать приют, накормить, но она же может и бесследно поглотить человека. Она снисходительна к тем, кто верит ей, кто понимает ее или по крайней мере хочет понять. И она же оборачивается безжалостной к тем, кто страшится ее, кто не в состоянии от страха или по безрассудству оценить ее грозную силу.

Мы полюбили тайгу. И если бы кто-то спросил меня: «Пошел бы снова на эти холодные, бессонные ночи, на эти несоленые грибы, вид которых вызывал отвращение, пошел бы снова на это, зная, насколько все тяжело?»

Конечно, пошел бы! И оба моих товарища тоже. Мы говорили об этом. В жизни каждого человека, наверное, есть такие периоды, в которые по каким-либо причинам жилось нелегко, может, и трудно. Но предложите ему отказаться от всего пережитого—и ведь ни за что не откажется! Потому что были и светлые моменты в той трудной жизни.

Так мы устроены. Нет худа нам без добра и нет ощущения полного счастья без трудностей и неудач.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ

Как же было приятно сидеть в самолете, в удобных креслах со спинками, накрытыми чистой салфеткой, и вкушать лакомства, входящие в стоимость проездного билета, держа в одной руке нож, а в другой—даже не верится!—вилку. И при этом сознавать, что больше не придется ложиться спать на холодную землю. Если вдуматься хорошенько, есть, конечно, и у цивилизованной жизни свои преимущества.

Мы летели над тайгой, и все наши недавние тревоги и трудности казались безмерно далекими, будто бы даже чужими, почти нереальными. И во всяком случае такими же пройденными и потерянными, как и сама тайга, на которую мы смотрели тогда из иллюминаторов самолета.

Уникальное творение природы — наша тайга. Час за часом летит скоростной самолет с востока на запад, и все это время ничего невозможно увидеть, кроме тайги. Изредка, если полет совершается ночью, проплывет внизу россыпь мелких желтых огней—и снова бесконечное черное море… На всей Земле больше, пожалуй, нет столь мощного зеленого массива. Тайга Канады по площади меньше, джунгли Индокитая, Индии—гораздо меньше. Да и зеленые холмы Африки тоже. Южноамериканская сельва в бассейнах Параны и Амазонки также не занимает такого колоссального пространства, как наша тайга.

Мне пришлось побывать в джунглях Вьетнама и Лаоса. Серьезные леса, ничего не скажешь: без топора и ножа в сторону от дороги ни шагу не сделаешь—все перевито лианами, из каждого миллиметра земли пробивается зелень, необыкновенно жадная к жизни.

Бывал я и в джунглях Африки—в Гвинее и в Конго, пересекал по узким дорогам девственные леса Анголы—тоже неприступная стена зеленого леса. Нет, наша тайга не такая… Она добрее, привольнее…

Как-то я беседовал с бизнесменами из Канады, и они с откровенной завистью говорили о русской тайге. У них, правда, был при этом свой, специфический взгляд, который можно выразить так: «Пропадает такое богатство…»

А почему, собственно, пропадает? Ее живительное дыхание ветры разносят далеко над землей. Не только нам достается. Ну, а нам как хозяевам она дает и еще кое-что. Деловых-то людей интересовало только одно—древесина. Для них любой лес— прежде всего древесина. А ведь все меньше и меньше остается нетронутых лесов на Земле… Дальше и дальше теснит их человек, высвобождая места для полей, для новых построек, просто из-за того, что древесины требуется с каждым годом больше и больше.

Нет, не может лес устоять в борьбе с человеком… Я видел машины, построенные специально для лесозаготовок в Канаде: стальные динозавры XX века… Диаметр колес более трех метров. Есть машины на гусеницах, есть и шагающие—на гигантских ногах. Они могут идти по лесу, подминая вековые деревья и оставляя после себя довольно широкую просеку. Там, где пройдут эти машины, девственный лес никогда не поднимется…

Человек давно уже привык безвозмездно брать у леса столько, сколько бывает ему нужно, так стоит ли удивляться тому, что в наследство вместо лесов передаются пустыни? Ведь и на месте Сахары когда-то шумели леса… Образованию Сахары, правда, еще способствовало и изменение климата, случившееся семь-восемь тысяч лет назад. А сейчас, когда климат снова стал вполне подходящим для развития тропической растительности, границы Сахары расширяются к югу со скоростью нескольких миль ежегодно.

Некоторые ученые считают, что вообще все пустыни Ближнего Востока—дело рук человека. Склоны гор и равнины Ливана, Сирии, приморского Египта, Туниса две-три тысячи лет назад тоже были покрыты лесами. А сейчас нет и следа их… Отсюда—трудно в это поверить теперь—везли в Рим черное и красное дерево, зерно, оливы, вино. А леса не стало — и все это исчезло. Там, где стояли леса, расстелили пески пустыни и полупустыни.

Знаменитый ливанский кедр —где он? Только и остался на флаге этой страны. Да еще в двух-трех местах, которые, спохватившись, решили сохранить в наследство потомкам. А ведь когда-то могучие кедровые леса покрывали землю Ливана… Благородное, могучее дерево—кедр. Но понадобилось оно человеку —и взял.

В X веке до нашей эры царь Давид построил себе дворец из замечательного кедра. Деревья для этого строительства присылал ему царь Финикии Хирам. А потом и Соломон, сын Давида, захотел построить такой же дворец и с соизволения Хирама отправил в горы Ливана восемьдесят тысяч лесорубов. И началась великая валка…

Вот и подумаешь: если против топора лес не мог устоять, то разве сможет он выстоять против полчищ стальных машин? И лес гибнет, лес отступает… Забил человек тревогу, а поздно…

Ученые арабских стран после изучения исторических материалов пришли к выводу, что естественную природу Аравийского полуострова и Северной Америки почти полностью заменил ландшафт, созданный самим человеком. Границы пустыни к югу от Хартума за последние пятьдесят лет продвинулись на сто восемьдесят километров. Можно абсолютно точно предсказать, где эта граница окажется еще через пятьдесят лет, если не будут приняты какие-то срочные меры.

Мы и сейчас не вполне представляем, сколь важную роль играют леса в жизни Земли. Ученые считают, что уменьшение площади, занимаемой лесами, вместе с продолжением использования в качестве источника энергии горючих ископаемых может привести в итоге к потеплению климата в масштабе всей планеты. А это в свою очередь вызовет таяние ледников, повышение уровня вод Мирового океана и его наступление на сушу.

А ведь совсем недавно в США всерьез обсуждался вопрос о том, что девственные леса нужно истребить и на их месте развести лесоводческие фермы — нечто вроде колоссальных садов, в которых росли бы исключительно ценные породы деревьев. Так и говорилось: «Большинство девственных лесов уже отжили свой век».

Да как же они отжили! Утверждать это значило бы утверждать, что отжил свой век океан. Вывести девственные леса — это значит прежде всего потерять навсегда многие ценные виды растений (а для науки все они ценные), животных, в течение всей эволюции приспосабливавшихся к жизни в конкретном сообществе. Уничтожение девственных лесов может привести и ко многим другим неприятным, даже непоправимым последствиям.

При потребительском, бездумном отношении к лесу с ним вот что может случиться: он либо исчезнет совсем, либо превратится в популяции чахлых, низкорослых растений-выродков, подобных искусственно выведенным японским бонсаи — миниатюрным деревьям, сохранившим все внешние признаки могучих деревьев. Бонсаи — настоящее чудо, но они хороши только в цветочных горшках.

А ведь давно уже приходится заботиться о сохранении лесов. У нас, в России, где леса, казалось, всегда было не счесть-перечесть, и то беречь от злостной вырубки приходилось. Среди указов Петра я нашел как-то такой:

«О заповедных лесах в нынешнем 1719 году июня в 17 день.

Великий Государь указал по имянному своего Великого Государя указу во всем государстве, заповедных лесов, которые годны к корабельному строению, а именно дубу, илему, вязу и толстой сосны, которая в отрубе двенадцать вершков и больше, от больших рек в стороны по пятидесят верст, а от малых рек, которые в те большие реки впали, а плавному ходу по них быть мочно, в сторону ж по двадцати верст отнюдь никому ни на какие нужды не рубить и валежнику не брать.

… А ежели в тех местах понадобится дуб к Его Государевым делам или кому и на деловые нужды, и об оном просить прежде позволения из Адмиралтейской коллегии или у определенных из той коллегии к тому делу командиров и, получа оттуда указ, потом рубить… по селам и по деревням выбрать надзирателей добрых людей, у которых бы меньше пяти сот дворов в надзирании не было, и дать им особые пятна с гербами тех провинций, и теми пятнами пятнать заповедный лес, который позволится на вышеописанные нужды рубить, а без того отнюдь никому не дерзать. А буде кто сей указ преступит, и вышеозначенные леса рубить будет без указа и без пятен собою, также кто рубить прикажет, помещик или прикащик, и на таких людях брать штрафу за дуб, хотя кто собою и валежник рубить будет, по пятнадцати рублев за дерево, а за прочие леса по прежнему указу по десяти рублев за дерево, а за многую заповедных лесов посечку, учиня наказание, вырезав ноздри, ссылать на каторгу».

Что и говорить, мудрый указ… Если уже более четверти тысячи лет назад о лесах приходилось пещись, то теперь более этого делать приходится. Теперь человек сажает лес, пытаясь возместить хоть какую-то часть потери.

И как все-таки хорошо сознавать, что наша тайга—самый обширный лес на земле… Совсем иначе воспринимается она отсюда, с большой высоты, — величественной, безмерно могучей.

В одной старой книге я нашел такое определение тайги: «Это более или менее густая, в естественном состоянии, обыкновенно, труднодоступная хвойная чаща с болотистой почвой, с буреломом и ветровалом. Еще недавно (до середины 90-х годов XIX столетия) таежные и урманные пространства Сибири были совершенно не исследованы и считались непригодными для заселения». Я глубоко уверен, что и сейчас в нашей тайге сохранились места, где не ступала нога человека, да и, пожалуй, не скоро ступит еще.

И это прекрасно! Каждое новое поколение должно сознавать, что на Земле и для него остались не тронутые человеком места. Сознавать это очень важно.

Пока мы летели, я пытался подвести некоторые итоги жизни в тайге. Но обо всем по порядку. А первое, конечно, — это добыча еды.

Что мы ели в тайге? Комаров, мух и мошку. Разумеется, против желания, совершенно случайно. Червяков в грибах—тоже. Они всегда плавали в котелке сверху, но вылавливали мы их только первый день. Кроме того, я съел ненароком, вместе с малиной, лесного клопа. Ну, и еще мы съели змею.

Чтоже можно сказать о грибах… Продукт, конечно, хороший. Когда он приготовлен как надо. Но у нас выбора не было. Удивляюсь много— и долготерпению Леши, который на добровольных началах столько времени готовил свое дежурное блюдо.

Питательные свойства грибов известны давно: в них содержится белок, они богаты витаминами, но по количеству углеводов грибы явно уступают овощам и фруктам. Кроме того, в них много калийных и фосфорных соединений, необходимых для человека. Правда, грибы очень богаты плохоусвояемой клетчаткой— фунгином, и в таком случае, как у нас, когда грибы служат единственной пищей, это их свойство оказывает довольно неприятное действие. Люди, однако, ко всему привыкают, и мы тоже привыкли.

На ягоды надежды мало: это не еда. Они ни в коей мере не могут восполнить потери веществ, необходимых для поддержания жизни. И потерю белка—в первую очередь. Хотя, конечно, когда больше нечего есть, и ягода покажется блюдом желанным.

Соли и сладкого всегда очень хотелось. Те три щепотки соли—ничтожное количество, которое я первое время доставал из заветного пузыречка, — растворялись в котелке, нисколько не изменяя вкуса его содержимого. Позже Леша предложил эти щепотки выдавать наличными на руки. Поступив так, мы пришли к выводу, что этакое употребление соли гораздо практичнее: хоть на какое-то время — пусть на мгновение даже—удавалось ощутить вкус соли во рту.

А вообще достаточно долго можно обходиться и совершенно без соли. Как и без сахара. Мне кажется, в грибах должно быть то минимальное количество соли, без которого организм уже не может обойтись.

Хотя, конечно, тут нами владеет привычка. И только. Мне все время очень хотелось сладкого, а никто из моих товарищей о том не мечтал. В тайге я пришел к выводу, что и в нашей обычной жизни вполне можно обойтись гораздо меньшим количеством сахара, соли, чем то, которое мы употребляем, покорно следуя приказу привычки.

По-разному мы относились к содержанию соли в приготовленной пище после того, как вышли из леса: мне, например, постоянно хотелось еду посолить, хотя, уверен, вполне нормально ее солили. А Толя все время говорил, что еда очень соленая. И даже сердился, когда ему возражали.

Из лесных даров, тех, что и даются даром — наклонись и возьми, нам не перепало только орехов. Искренне жаль: продукт калорийный и очень питательный. И на всякое съедобное зверье лучше всего не рассчитывать: голыми руками, без опыта, без уменья и без сноровки это зверье не возьмешь.

Змей, лягушек и ящериц, если уж случится такая беда, что вы потеряетесь, рекомендую с особой горячностью. Поверьте: это покажется вкусным, если вы сумеете побороть свое предубеждение. А если не сможете, тогда тем более надо поесть. Право же, у многих народов и саранча, и жирные личинки червей почитаются лакомством. И не спешите сочувствовать этим народам. Они могут посочувствовать нам, когда узнают, что мы едим, к примеру, грибы.

Да, трудно прожить в тайге, никого не убивая, но все-таки можно.

И вот еще о чем я подумал. Может сложиться такая ситуация, что будет вообще нечего есть. Организм, как ни странно, довольно быстро привыкает к голоданию. Трудно только самые первые дни, а потом голод переносится значительно легче. Разумеется, до известных пределов. Только наше невежество в вопросах, касающихся научного голодания, заставляет с предвзятостью к нему относиться. А ведь напрасно…

Еще Сократ говорил: «Лучшая приправа к пище— голод». Пифагор регулярно голодал по сорок дней, полагая, что это полезно всем, поскольку резко повышает способность мыслить. И еще учеников своих голодать заставлял.

Авиценна, великий врачеватель, чаще всего выписывал свой любимый рецепт—лечебное голодание от трех до пяти недель. Короче, многие ученые, философы прошлого знали и высоко ценили стимулирующий и целительный эффект голодания и при этом умели им пользоваться. Разумеется, тут есть много тонкостей, главная из которых заключается в том, чтобы во время голодания выполнять ряд процедур, связанных с очищением организма. Я нарочно не рассказываю всего, что и сам узнал из разных книг о голодании, современных и старых, чтобы не вызвать у вас желания экспериментально поголодать ради, скажем, сбавления веса. Без наблюдения врача это делать не следует ни в коем случае.

Толя однажды провел самостоятельно такой курс в течение шестнадцати дней, но он был подготовлен теоретически, практически и психологически. Кроме того, он консультировался у врачей. Не говоря о том, что у нас уже был некоторый опыт, приобретенный во время жизни на необитаемом острове. Дело это не простое, и относиться к нему надо со всей серьезностью. Речь-то идет о самом ценном, чем человек обладает, — о его здоровье.

Теперь о воде. Вода в тайге не проблема. На своем пути мы встречали множество ключей, ручьев. В распадках меж сопок воду найти вероятнее всего. Здесь же, если воды найти не удалось, можно вырыть в земле углубление, яму. На глубине около метра-полутора вода обязательно должна появиться. Правда, ее непременно нужно будет прокипятить.

Есть и еще один источник воды—деревья. За ночь, как говорят бывалые охотники, можно собрать около литра сока клена или березы. В крайнем же случае не пренебрегайте росой. Собирать ее — занятие хлопотливое, зато чище воды, наверное, и быть не может.

Покидая место ночевки, мы никогда не забывали наполнить фляги водой — мало ли что может случиться! Такая предусмотрительность во время жизни в лесу должна быть правилом. Лучше обладать каким-то запасом, чем всякий раз рыскать в поисках источника живительной влаги.

Опыт наш показал, что очень полезно делать настойки из ягод шиповника, из рябины, из хвои, из листьев дикой смородины. Во-первых, вкусно. Во-вторых, тонизирует. Ну, а в-третьих, прекрасно утоляет жажду.

И еще один совет, связанный с водой. Встретив ручей или речку, следует помнить: они могут вас вывести к людям. С нами, собственно, так и случилось, хотя, безусловно, это вовсе не правило. Мы прошли фактически по всему руслу реки, от ее зарождения до впадения в Енисей.

Об огне. За все время нашей лесной жизни мы израсходовали двадцать две спички. Две из них использовал Леша еще в то время, когда оставались сигареты. Мы тогда прикрикнули на него за такую расточительность, и с тех пор он всегда прикуривал от веточки из костра.

На деле выяснилось, что на разведение огня на новом месте у нас уходила одна спичка. Другими словами, того запаса, который у нас оказался, хватило бы на больший промежуток времени.

Но учтите: у нас был все-таки опыт, позволявший столь экономно расходовать спички.

Дров в тайге в общем всегда достаточно. Нередко мы вынуждены были пользоваться совершенно сырыми дровами или даже рубить деревья. Однажды разведя огонь, мы поддерживали его, пока находились на стоянке. Мы не дежурили у костра по ночам, хотя всегда делали на ночь заведомо большой запас дров, когда это было возможно. Мы неизменно просыпались по многу раз за ночь от холода, возможно, от неудобств, и почти всегда пробуждение оказывалось очень кстати, поскольку костер уже требовал свежей пищи.

Таким образом, огонь лучше, удобнее, во всех смыслах практичнее поддерживать. Сильное пламя, как показала наша жизнь, не может погасить даже ливень.

Для разведения огня лучше всего использовать хворост. Хорошо, если есть сухая береста. Сухая сосновая хвоя вспыхивает как порох и моментально прогорает. Она очень удобна для растопки. Зеленая хвоя сосны тоже отлично горит, давая хорошее пламя, а вот ее свежие ветви не горят до тех пор, пока в огне не просохнут. Осину лучше не класть в костер ни сухую, ни свежую—толку мало. А свежая береза, чуть подсохнув, горит хорошо, давая великолепные угли.

Огонь в лесу, особенно когда ты голоден, а спать приходится на голой земле, в то время как уже идут заморозки, — великое дело. Не будь у нас огня, пришлось бы много хуже.

О том, как в тайге можно ориентироваться. В ясную погоду—только по солнцу и звездам. А еще лучше—по компасу. Если же этот несложный прибор совершенно случайно остался у вас дома вместе с запасом тушенки, сгущенки и сухарей, то можно попытаться соорудить устройство, которое сделал Толя. Удобно ориентироваться и по часам. Способ известный: часы нужно положить так, чтобы часовая стрелка была обращена в сторону солнца. После этого через центр циферблата и через цифру 1 следует провести мысленную прямую. Угол, который при этом образуется, надо разделить пополам биссектрисой. Она и покажет направление. Юг до двенадцати часов будет справа от солнца, а после двенадцати — слева. Рекомендую проверить экспериментально, годится ли этот способ для квадратных часов. Лучше всего такой опыт поставить дома. Как, впрочем, и первый опыт с часами любой другой конфигурации. Что касается нас, то мы таким способом не пользовались, поскольку солнце долгое время не видели, а когда оно появилось, мы уже шли вдоль реки, сверяя по звездам свое направление.

Ну, а в ненастную погоду даже и не знаю, что присоветовать. Чтобы уверенно ориентироваться по мху, по муравейникам, нужен большой опыт. Муравейники, например, чаще всего с северной стороны защищены чем-нибудь — кустом или деревом. К тому же северная сторона бывает несколько круче других. Но это далеко не всегда бывает явно. Очень легко ошибиться. Так же как и в случае ориентирования по мху на деревьях. Впрочем, своими соображениями на этот счет я с вами уже делился. Остается только добавить: для определения частей света по мху нужно выбрать обязательно отдельно стоящее дерево.

Говорят, будто у хвойных деревьев на южной стороне ствола больше натеков смолы. Но попробуйте со всей точностью определить! Так же можно сказать и о совете определять части света по цветам на кустах: их якобы больше с южной стороны. Могу заверить, что все эти способы безупречны лишь в том случае, когда у вас лежит компас в кармане.

О крове. Крыша над головой—дело большое. Так мы устроены: даже видимость крова создает ощущение уюта и безопасности. Сначала человеку кровом служили своды пещеры, а позже он и сам начал строить жилища, обнаружив, что на пещеру не всегда можно положиться.

Наш кров был прост, примитивен, но от дождя укрывал хорошо. Мы очень легко смирились с тем, что не могли вытянуть ноги во время дождя, поскольку они вылезали из-под укрытия. Прижавшись друг к другу, мы терпеливо пережидали ненастье. Зато такое удобство: на новом месте наловчились ставить жилище всего за десять минут. Сначала рубили колья, вбивали их в землю, стелили лапник, а сверху—березу. Толя любил подложить под себя побольше травы. Мы с Лешей тоже иногда так делали. Получалось в общем довольно мягко.

Не будь пленки, мы бы сооружали обычный шалаш. Крытый лапником, он тоже может хорошо защитить от дождя. Вообще надежное укрытие— дело первостепенной важности. Сил на его строительство не стоит жалеть.

Жизнь в тайге научила, что лучше всего останавливаться на ночь на вершине сопки. Там суше, теплее. Там есть надежда, что поднявшийся ветерок избавит хоть на время от гнуса. Во всяком случае в конце августа так и бывало. Мы ночевали и в распадках, но вскорости убедились, что этого делать не следует—самые холодные ночи пережили именно там.

Вот как будто и все. Хочу сразу сказать, что я не претендую на более или менее полный комплекс полезных советов. Моя задача скромнее и проще: я надеюсь, что наш опыт может оказаться кому-то полезным, несмотря на то что его ни в коем случае нельзя назвать всеобъемлющим. И конечно, не следует забывать: все эти советы приемлемы лишь в летнее время года. Впрочем, часть из них пригодится и весной, и осенью тоже.

Мы прилетели в Москву и, бородатые, отощавшие, явились домой, на потеху друзьям и близким. Уж больно умученный был у нас вид. Все очень живо интересовались нашим таежным житьем-бытьем, после чего я и подумал, что, наверное, было бы полезно написать эту книгу.

Утром на следующий день мы, как договорились в тайге, пошли в «Арагви». Официанты, бросив дела, наблюдали за нами издали. Мы оказались самыми первыми посетителями и, видимо, ели как-то не так, если официанты, привыкшие видеть всякое, буквально немели, глядя на нас. Кажется, мы ели много и очень быстро. В конце концов едва смогли расплатиться по счету.

Здесь, дома, отступили и растворились бесследно мелкие обиды, терзавшие меня и Толю. Наши взаимоотношения очень быстро вернулись в норму, и, вспоминая былое, мы диву давались, как это могли трепать друг другу нервы из-за мелочей, которые теперь и вспомнить не можем.

Леша написал стихи про нас, про нашу жизнь. Там есть такие строки:

Ветер унылый, шорох шальной,
Снов забытье коротко.
Снова и снова стужа и зной,
Боль и в боку колотье …

Читаю и думаю: как будто не с нами все это было…

Вернувшись к привычным делам, я часто вспоминаю таежную жизнь. Все-таки многому она нас научила. А вечером, когда за окном сгущается тьма, и еще позже, когда одно за другим гаснут окна высоких домов, мне время от времени вспоминаются ночи в тайге. Холодные, бессонные ночи… Такие бесконечные и изнурительные… Для, нас не было ничего труднее этих ночей.

Иногда, если светила луна, отойдя от костра, можно было увидеть, как шевелит ветер кроны кряжистых сосен. Как он треплет пышные прически берез—то взбивает их, то взлохмачивает нетерпеливо, распускает тонкие, гибкие ветви, как распускают девушки косы. Старый баловень-ветер… Никто и ничто не может его обуздать…

В такие минуты, когда память возвращает прошлые дни, думаю: многое, наверное, отдал бы, чтобы еще раз увидеть все это.

1978 год