За золотом. Софья Радзиевская

Повесть

Как мы Гнедка ловили

Солнце стояло уже высоко, когда я, отдохнув и умывшись после длинного пути, вышел на главную улицу заводского посёлка. Улица эта заросла курчавой травой, только посередине её вилась, обходя камни и выбоины, узкая дорожка. По обе стороны улицы тянулись деревянные заборы с резными калитками, а внизу, под горой, с журчанием пробивался к реке холодный прозрачный ключ.

Всё это было совсем не похоже на московские улицы с накалённым асфальтом и высокими каменными домами. До того не похоже, что я, пройдя несколько шагов по дорожке, остановился и долго смотрел то на покрытые тёмным еловым лесом горы, то на коричневого жука, важно переползавшего дорогу.

— Хорошо! — сказал я вполголоса и, глубоко вздохнув, встал на цыпочки и потянулся — так мне стало вдруг легко и приятно.

Но тут же я вздрогнул и обернулся.

— Ты что можешь? а?.. — раздался позади меня звонкий голос.

Перед открытой калиткой стоял паренёк, немного выше меня и пошире в плечах. Он как-то особенно задорно упирался в землю босыми ногами, руки засунул в карманы, а локти расставил широко и по-обидному.

— Ты что можешь, а?.. — повторил он и, шагнув за калитку, в глубь сада, прибавил: — А я — вон что! — И неожиданно наклонившись, проворно встал, на голову, вскинул ноги кверху и заболтал ими в воздухе. Потом перевернулся, подпрыгнул и, подбоченившись, занял прежнюю позицию у калитки. — Эх ты, Москва! — сказал он презрительно и, тряхнув рыжими вихрами, хотел прибавить ещё что-то, должно быть, обидное, но тут я успел оправиться от первого смущения.

— Только-то! — протянул я. — Ну, брат, в Москве не этому учат.

Быстро нагнувшись, я прошёлся колесом, вскочил на ноги и принял оборонительную позицию.

Но это было лишнее: веснушчатая физиономия задиры засияла искренним дружелюбием и восторгом.

— А ведь я тебя вздуть ладился, — заявил он так весело, точно это было самое приятное для меня сообщение. — Приехал, думаю, петух московский, я те покажу Москву… А ты вон какой!

И разом, почему-то оглянувшись, переменил тон.

— Сюда, — сказал он. — Тут наискосок к речке ближе. Валяем? Живо!

— Куда? — недоверчиво отозвался я и хоть и переменил позу на менее вызывающую, но кулаков не разжал: кто знает, что ему ещё вздумается, этому рыжику.

— На пчельник. Куда же ещё? — удивился мальчик. — К деду Софрону чай с мёдом пить. В колхозный сад. Теперь мы с тобой дружим, — деловито прибавил он после некоторой паузы. — Коли Петюха к тебе вязаться будет, ты мне только скажи, я ему наломаю. Айда!

Я смотрел на него во все глаза, всё ещё не решаясь двинуться с места.

— То драться, а то на пчельник… — проговорил я нерешительно, но потом оглянулся и махнул рукой.

— Идём, — сказал я твёрдо.

— Поспевай, — крикнул уже на ходу мальчуган и, завернув за угол сада, помчался вниз по тропинке, прямо к самой Серебрянке.

— Мы тут вброд, — продолжал он, немного запыхавшись от быстрого бега. — Моста у нас нету. Только скорей, а то мамка увидит — сейчас работы надаёт, она на это люта.

Глаза у нового знакомого были весёлые, голубые, в рыжих крапинках, точно и туда забежали веснушки, вихор топорщился, и весь он мне вдруг страшно понравился.

— Сейчас дед Иван по саду ходит, на яблони глядит: где подрежет, где что. А дед Софрон — за пчёлами, — заговорил опять Рыжик, ловко пробираясь сквозь кусты лозняка. — И ругаются. А потом вместе чай пить сядут. С вареньем. Мы, значит, в самое время и поспеем: нам либо варенья, либо мёду дадут.

— Так чего же они вместе чай пьют, если ругаются? — всё больше удивлялся я, поспешно продираясь за ним.

— Нельзя им врозь-то, — И мальчишка, обежав кучу хвороста, остановился у самой воды и засмеялся. — Варенье как варили? Яблоки-то — Ивановы, а мёд — Софронов. Как поделить? А поругавшись, и чай лучше пьётся, с устатку-то.

Говоря это, он быстро скинул штанишки, рубашку и свернул их в узелок.

— Ты тоже всё в рубашку заворачивай, — заботливо объяснил он. — На голову привяжем, чтобы в речку не попало. Живо! А ботинки сюда, под корягу сунь. На что их сейчас? Босому легче.

Через минуту, крепко привязав узлы с одеждой рукавами под подбородки, мы уже входили в воду.

— Левей забирай, — говорил Рыжик. — Омут тут. Ну, плыви. Тебя как зовут-то?

— Серёжа, — отвечал я, старательно отмеривая сажёнки, чтобы не оплошать. — А тебя как?

— Мишка, а ещё — Юла, — объяснил тот, — потому как я на месте сидеть не могу. Всё кручусь. Иголка во мне ходит, вот она и гоняет меня. Сидеть не даёт.

— Игол… — от изумления я раскрыл рот и чуть не захлебнулся. — Как иголка? Как ходит? — продолжал я уже на берегу, надевая трусы и дрожа, потому что вода в Серебрянке даже летом была как лёд холодная от ключей. — Как иголка в живом человеке ходить может?

Мишка был, видимо, очень доволен произведённым впечатлением.

— В Москве-то, видно, не всему учат, — подмигнул он. — Сюда лезь, тут тропка. Мамка, значит, мне штаны зашивала, а у соседа ястреб курицу потащил. Она в окошко увидала да бегом, а иголку в штанах забыла. А я штаны надел да на лавку сел — обуваться. А иголка р-раз, да в самое это место — вон сюда. Враз влезла, я и зацепить не поспел. А теперь со мной Васька на одной постели не спит. Из тебя, говорит, иголка-то выткнется, а в меня воткнётся.

Мы с трудом взобрались на крутой берег речонки, хватаясь за камни и прибрежные кусты.

— Слышишь? — на минуту остановился Мишка и, запыхавшись, вытер рукавом раскрасневшееся лицо. — Это осина шумит, она, точно заяц, ушами хлопает: лоп-лоп-лоп.

Я расхохотался. Вдруг что-то серое метнулось у меня из-под ног и мячиком покатилось в лес.

— Ай! — вскрикнул я. Но тут загорелая рука мелькнула перед моими глазами, и камень со свистом пролетел и ударился в кусты.

— Немного не доспел! — с досадой вскрикнул Мишка. — Враз бы его положил. А ты чего смотрел?

— Да я не успел, — сконфуженно оправдывался я. — Я ведь… — и тут же запнулся и замолчал: ни за что на свете не признался бы я Мишке, что сейчас видел живого зайца первый раз в жизни.

— Ну, где тебе успеть. Ты ведь московский, — протянул Мишка. — И попал бы, так не зашиб.

И он несколько пренебрежительно пощупал мускулы на моей руке.

Я вспыхнул. Крепкое пожатие Мишкиных загорелых пальцев заставило меня почувствовать, насколько новый товарищ превосходил меня в силе.

— Мы про зайцев на уроках проходили, — начал я несколько неуверенно. — Заяц относится к отряду грызунов, у него передние резцы…

— Растут всё длиньше, — перебил меня Мишка. — Ежели ему об дерево их не точить, они ему рот раздерут. Слыхали… А вот как заяц следы путает, чтобы его лисе не соследить, видал?

— Нет… — признался я.

— А сколько зайчат зайчиха родит, знаешь? А сколько она их молоком кормит, слыхал? Один раз. А потом они под кустом три дня сидят нерухомо. Вот как. И лисица их не учует, потому как от них следов нет. Понял?

— Понял, — покорно ответил я, подавленный таким превосходством в познаниях. И в порыве искренности прибавил: — Ты знаешь, ведь я первый раз на Урале. Папа говорил, что теперь на Урале никаких приключений и опасностей не бывает. А мама всё-таки боялась и пускать меня не хотела. И потом думала, я тут соскучусь.

— Ишь ты! — удивился Мишка и даже присвистнул и тряхнул хохлом. — Тут ягоды, грибы, рыбу ловить будем, какая скука? С чего это она у тебя такая?

Я растерялся и не знал, что ответить, но Мишка не дал мне времени на размышления: должно быть, в нём и вправду сидела иголка.

— Бежим скорее! — крикнул он, поворачивая по тропинке вдоль реки. — Сейчас в ложбинку спустимся — тут тебе сад этот и есть.

Дорожка шла над крутым обрывом в густом старом еловом лесу. Несмотря на яркое солнце, в нём было сумрачно и прохладно. Мёртвые нижние ветви переплелись в сплошную сетку, загораживая путь вне тропинки, а голая, лишённая травы земля была густо усыпана сухими бурыми иголками.

— А вон и сад! — вскрикнул Мишка и остановился так неожиданно, что я, не удержавшись, набежал на него.

Место для сада было выбрано с толком: небольшая долина, закрытая от северных ветров и открытая солнцу, спускаясь к реке, притаилась среди старых елей, так что её нелегко было и заметить. Колхозная пасека находилась тут же.

Оба старика были в саду. Их голоса мальчики услышали издали.

— Нет, ты мне скажи, по каким правам должен я теперь искусанный ходить? — визжал тонкий пронзительный голос. — По каким правам у меня теперь глаз запух и рот на сторону? Как я теперь прищепку[1] делать стану, когда мне смотреть нечем?

— А ты руками-то не махай, козлиная борода, — послышался густой добродушный бас. — Руками не махай. Пчела, она суеты не любит. А ты бородой крутишь, руками вертишь, — она и гневается. Ты глинки сырой приложи, он враз проглянет, глаз-то.

— Враз проглянет! — передразнил первый голос. — Самому бы тебе так вот рот на сторону своротило!

Задыхаясь от смеха, Мишка зажал рот руками.

— Они всегда так, — шепнул он мне. — Здорово разошлись. Теперь уж скоро чай пить сядут.

Мы пробрались сквозь густую чащу ольховника и вышли на поляну, к саду. Маленький старичок в длинной белой рубахе с красным поясом стоял под крайней от леса яблоней и горестно качал головой: большой зелёный улей, сброшенный с подставки, стоял на земле, и пчёлы с жалобным и злобным гудением вились около его летка.

Немного подальше, выставив вперёд острую бородку клинышком, стоял другой старик, высокий и худой, в синей рубашке, босиком.

— Не жеребец, а сущий оборотень, — говорил он. — Три дня как с колхозной конюшни сбежал. По лесу бродит, конюху не даётся. Никто как он шёл да боком и своротил.

— Всё-то ты, сват, с чёрным словом, — укоризненно покачал головой белый старичок. — Всё с чёрным словом. Пчела, она, брат, этого не любит, она… — И, не договорив, он нагнулся и с трудом повернул улей.

Дед Иван, распухший и злой, опустился на еловый чурбан и, водя ножиком по оселку, недоброжелательно следил за хлопотами деда Софрона.

— Ружьё бы достать, — проворчал он, — да влепить этому чёрту косматому дроби под шкуру, небось отвадится. Не то переваляет твои колоды, а тварь-то «тихая» тогда и вовсе меня со свету сживёт.

— Что ты, что ты, сват, — заволновался дед Софрон. — Видано ли дело такого жеребца портить? Словить его надо — и весь сказ.

— Сказ-то выходит долгий, — ворчал дед Иван, осторожно пробуя пальцем остроту лезвия. — Как словить, когда сбаловался и конюху не даётся? Я и сам не дурак, чтоб жеребца портить. Ясно — словить, да вот как?

— А я знаю, — отозвался вдруг Мишка, выступая из кустов. — Здравствуйте, дедушки! Я его вечером на тропке подкараулю. Гнедка-то. Как он к ручью пить пойдёт. На суку сяду, над самой над тропкой, да ему прямо на спину ка-ак скокну…

Смешливый дед Софрон так и присел около улья.

— Ну и потеха, — приговаривал он. — Соколом да на утку сверху, стало быть.

— Дураку не ум помешал, — проворчал неукротимый дед Иван. — Чем малого за вихор рвануть: не блажи, мол, так он ему ещё потакает. — И, сердито сунув ножик в карман, он направился к крытому берестой шалашу, приютившемуся под яблоней.

Мне стало очень обидно за Мишку и за деда Софрона.

— Я тоже пойду, — сказал я громко, выступая из-за Мишкиной спины. Обрадованный Мишка ткнул меня локтем в бок.

— Ловко, что я тебя там-то не вздул, — восхищался он своей догадливостью. — Я, брат, сразу увидал, что из тебя толк будет. У меня, брат, глаз…

— Шишек на самовар пособирай, ты, глазастый, — окликнул его дед Софрон. — Чашки и хлеб из сундучка достань. Сват, чай-то с мёдом пить будем аль с вареньем?

— Слыхал? — отозвался Мишка, сияя. — Дуй в шалаш, напьёмся — во!

— Показывай, откуда чашки доставать, — радостно откликнулся я и двинулся к шалашу.

Предстоящее приключение привело нас в самое радостное настроение, и до шалаша мы, пыхтя и переваливаясь, добрались на руках.

— Я и чашку эдак до костра донесу, — хвастался развеселившийся Мишка. — В зубах ежели, а то и промежду коленок.

— Вот я тебя зажму промежду коленок, пострелёнок, — сердито отозвался дед Иван и замахнулся удилищем. — Будешь у меня бить чашки-то.

Чашки и хлеб, ввиду такой угрозы, были доставлены к самоварчику, стоящему у костра, обычным способом.

Потом мы вперегонки бросились собирать сухие еловые шишки.

— Ты которые смолистые бери, — учил меня Мишка, проворно кидая шишки в берестяной коробок. — Смолюшки, они дыму поддадут, зато самовар от них враз закипит.

Приспособив прогоревшую до дыр железную трубу, мы, приподнимая её, принялись подкидывать шишки в пузатый и кособокий медный самоварчик.

Около костра хлопотал дед Иван, помешивая длинной ложкой в железном котелке, висевшем над огнём. В котелке булькало и шипело, а дед Софрон, присев на пенёк, мастерил что-то из дощечек и проволоки и довольно кивал головой.

— Вот так, — приговаривал он. — Теперь будет ладно. Каша-то не поспела, сват?

— Сейчас поспеет, — отозвался сват и, заглядывая в котелок, морщился от пара, обдававшего лицо. — Упрела в самый раз. А вот у ребят с самоваром неуправка.

— Закипает уже! — воскликнул я и, нагнувшись над дымящей, как вулкан, трубой, протолкнул в неё щепочкой сухие смолистые шишки.

Я кашлял и задыхался, но даже это доставляло мне большое удовольствие. Снимая и надевая трубу, я то и дело нагибался к Мишке и шептал:

— Скоро он придёт? А может быть, и вовсе не придёт?

— Придёт, — отвечал Мишка тоном бывалого охотника за мустангами. — Не первый раз он так: убежит да по лесу и шатается. И всё мимо пасеки вечером к речке пить ходит. Дошатается, пока не попадёт медведю в лапы.

— Кончай разговоры, — сказал дед Иван, опрокидывая целую горку душистой каши на широкое деревянное блюдо. Он сделал на верху пшённой горки ямку и бережно влил в неё немного растопленного масла из глиняного кувшинчика с отбитым носиком.

— Садись, Мишутка, — приветливо сказал дед Софрон. — И ты, чужачок, садись, чурбашки подвиньте себе, а то и так, на траву, как способнее.

Мы уселись вокруг блюда с кашей, держа в руках круглые деревянные ложки. Ели, стараясь не сорить, брали кашу по очереди. Я подражал всем движениям Мишки, что бы не ударить лицом в грязь.

Старики и Мишка разговоров за едой не признавали, поэтому во всё время ужина царило молчание. Тем временем начало смеркаться. Догоравший костёр ярко вспыхивал, и отдельные ветви яблонь освещались так ярко, что казалось: они повисли в воздухе, точно руки, протянутые из темноты.

Наконец Мишка со вздохом отодвинул от себя чашку с золотым ободком.

— Спасибо, дедушки, за чай, за сахар, — солидно сказал он, а мне шепнул: — Идём, Серёга, на засидку, а то ещё Гнедка прокараулим.

Длинная ветвь старой корявой берёзы протянулась над самой тропинкой. По бокам тропинки рос густой колючий кустарник. Гнедко должен был пройти к реке как раз под этой веткой. На ней-то мы и решились устроить засаду.

— Сюда садись, — шепнул мне Мишка. — Вот увидишь, как управлюсь. Он только скокнуть на него не даётся. Гнедко-то. А как сел, он тогда смирен. Ты меня за живот только не хватай, я страсть щекотки боюсь. Ну, не дыши теперь!

Я послушно старался не дышать, хоть от этого шумело в ушах и кружилась голова. Тишина наступила такая, что когда в траве внизу вдруг чиркнул сверчок, мы вздрогнули и схватились друг за друга.

— Тяжело мне от иголки сидеть так-то, — чуть слышно прошептал Мишка и вздохнул.

— Колется? — испуганно спросил я.

— Да не колется, беспонятный ты, а скорость такая во мне от неё — ну никак не усижу.

На тропинке внизу что-то смутно зашевелилось.

— Гнедко это, — шепнул Мишка. — Ну, теперь гляди, как я…

Я отчаянно вцепился ему в руку.

— Мишка, — задыхаясь, зашептал я, — не Гнедко это, это…

Но было уже поздно. Мишка ловко соскользнул с ветки, секунду повис на руках и прыгнул…

Страшное рычание и пронзительный крик, казалось, наполнили весь лес. Я судорожно ухватился руками за берёзу, не смея глянуть вниз. Вдруг по стволу что-то зацарапалось. Мишка, вновь оказавшись на ветке, схватил меня за руку и дёрнул так сильно, что я чуть не упал на землю.

— Лезь выше! Лезь выше! На медведя я скочил.

От толчка я потерял равновесие и болтался на качавшейся ветке, обхватив её руками и ногами.

— Пусти меня! — крикнул я в ужасе. — Пусти, а не то свалюсь. Пусти!

Внизу шум разрастался. К дикому рычанию прибавились крики, кто-то выстрелил с грохотом, как из пушки.

— Лезь отсюда. Убьют, — упорствовал Мишка и теребил меня за рукав. — Слышь, дед Иван ровно очумел, в медведя-то по верхам палит!

— Стрели, сваток! — отчаянно закричал дед Софрон. — Стрели скорей да вынь ты меня из куста для ради бога.

Вторая пуля свистнула около моего уха. Видно, старики и правда с перепугу искали медведя на деревьях.

— Шомпола никак не найду, — раздался пронзительный голос деда Ивана. — Да зарядить нечем.

— Дедушка, ой, дедушка, не стреляй, — завопили мы с Мишкой в ужасе. — Убьёшь ты нас! Не стреляй!

Выглянувшая из-за горы луна помогла разобраться в суматохе. Медведя давно и след простыл.

Жизнь свою мы с Мишкой спасли, скатившись с дерева, прежде чем дед Иван перезарядил свою «пушку». А потом разыскали деда Софрона и помогли ему выбраться из куста, в который он ухитрился попасть.

Утра мы дождались в шалаше у костра. Ни за что на свете не согласились бы мы отойти от него, да и дед Софрон не пустил бы. Со светом он сам в челночке отвёз нас на тот берег и проводил прямо к заводу.

— Ты сразу не ходи домой-то, — посоветовал мне Мишка, когда челнок ткнулся носом в берег. — Дедушка спервоначалу пойдёт мамке моей скажет, а мы на чердаке отсидимся. Я всегда так делаю. Пущай у неё сердце перегорит, а то она скорая — враз за волосья.

Над нами долго смеялся весь завод.

— Расскажи, Миш, как ты медведей за уши ловишь? — спрашивали рабочие и доводили Мишку чуть не до слёз.

А я вскоре после этого происшествия написал матери письмо.

Милая мама, — писал я. — У меня здесь большой друг Мишка, и мне целое лето будет очень весело. Обо мне не беспокойся. Здесь никаких приключений и опасностей не бывает. Пришли мне, пожалуйста, только плёнок для фотоаппарата и ещё пуль двенадцатого калибра для деда Ивана, а то он свои последние выстрелил в меня, когда мы караулили на дереве Гнедка и Мишка прыгнул на медведя.

Твой сын Серёжа.

Открытие

Корявая ива, подмытая весенним половодьем, наклонилась над самой рекой. Мы сидели в изогнутых её развилинах, как в креслах, и следили за нырявшими поплавками: мелкая рыбёшка так и хватала наживку, и ловить было весело. Утро было раннее, обрывки тумана ещё плавали над рекой и медленно поднимались выше. Я поёжился от влажной свежести и покосился на Мишку. Он удобно развалился в развилине и так болтал босыми ногами, словно уже был жаркий день. Нос у него чуть вздёрнутый и потому всегда кажется, что он сейчас скажет что-то весёлое и чуточку озорное. Нет, никак нельзя ему признаться, что мне холодно — засмеёт. Я осторожно снял с крючка серебристую уклейку, поднял голову и засмотрелся.

— Мишка, — заговорил я медленно, — смотри, какая красивая дорожка идёт от реки вверх, прямо в осинник. Точно идёт она неизвестно куда, просто — никуда.

Мишка фыркнул и сбросил с крючка объеденного червяка.

— Ни-ку-да… — передразнил он меня и насадил на крючок нового червяка. — На Чусовую она, эта дорога, идёт. Вон куда! Думаешь ты всё такое, непутёвое, чего нету… — презрительно договорил он и, размахнувшись, ловко закинул леску в заводь около берега.

Разговор оборвался. Я сидел весь красный, даже уши горели, и делал вид, что слежу за дрожащим в течении поплавком.

И надо же мне было ему говорить! Знаю ведь Мишкин характер. Теперь будет дразниться…

Я, положим, видел, что Мишка больше не смеялся, сам не рад, видит — нехорошо вышло. Даже завозился на своём «кресле» и на меня смотрит. Не знает, как подступиться, чтобы и помириться и себя не уронить. Но мне точно стало жалко расставаться со своей обидой.

— Живцов-то много наловил? — заговорил наконец Мишка с преувеличенным интересом.

— Не знаешь разве, вместе ловили, — пробурчал я не оглядываясь и опять уставился на поплавок.

Помолчали.

— Да клюёт же у тебя, беспонятный! — закричал Мишка уже с раздражением. — Этак до завтра просидишь — ничего не наловишь.

— А мне и ловить не хочется, — отвечал я дрожащим голосом и, вытащив удочку из воды, начал её поспешно сматывать, — домой пойду, там интереснее что найду. Тут и рыбёшка-то кошкина радость.

— Ну и ступай домой, — не выдержал Мишка. Он ловко соскочил с развалины прямо на берег, сунул несмотанную удочку в кусты. — Проваливай! А я и один схожу да не «никуда», а знаю — куда. Вот!

С этими словами Мишка зацарапался вверх по обрыву и исчез. Я и ответить ничего не успел.

Ловить рыбу стало вовсе неинтересно. Я тоже выбрался на высокий берег, остановился и прислушался. Дрозд-рябинник весело свистнул и перелетел с ветки на ветку, ему откликнулась иволга, точно кошка взвизгнула, и опять всё смолкло. В лесу, непрогретом утренним солнцем, было холодно и неуютно. Я ещё постоял, прислушался и, понурившись, пошёл по дорожке.

«Теперь уж, наверно, поссорились навсегда, — подумал я с горечью и, подняв еловую шишку, размахнулся и пустил её по дорожке. — И почему мириться всегда стыдно? А если не мириться — как же тогда играть и ходить на пасеку?.. Или уже мне теперь и на пасеку нельзя, вроде как она Мишкина?»

Трах! С ходу я шлёпнулся на землю, больно ударившись локтем о корень.

— Ай! — невольно вскрикнул я и вдруг осёкся: из-за толстой ёлки выглянула Мишкина смеющаяся физиономия.

— Остыл маненько? — осведомился он добродушно. — Ну полежь, полежь покуда, а я побегу себе.

Я опустил глаза: через тропинку, над самой землёй, тянулась тонкая крепкая верёвка.

Ах, вот оно что! В одну минуту я оказался на ногах и крепко сжал кулаки. Но Мишка со смехом метнулся в сторону и исчез так быстро, что я не успел даже толком рассмотреть — куда он подевался.

Я перевёл дыхание, перешагнул через верёвку и ещё раз осмотрелся. Ну, уж теперь-то я знаю, это — настоящая ссора. На всю жизнь. Навсегда! Всё ещё сжимая кулаки, я обошёл несколько самых толстых ёлок и заглянул за них.

Никого. Пусть же Мишка только явится! Пусть он только…

Я даже не заметил, как спустился с горки, вышел из лесу.

Дома дядя Петя и тётя Варя уже сидели за столом, накрытым пёстрой скатертью.

— А я была уверена, что он опоздает к завтраку, — сказала тётя Варя, и было непонятно: довольна она тем, что я не опоздал, или нет.

«Вот всегда так, — с обидой подумал я, опускаясь на стул. — Что хорошее сделаешь — всё равно не похвалит, не то что мама. И слушаться-то её не интересно».

Я ел молча, угрюмо, не разбирая — что. С первого дня (уже целая неделя прошла) мы с Мишкой всегда были вместе. А теперь как? Я мысленно заглянул вперёд, и день вдруг показался мне таким длинным. Всё равно уж. Теперь никогда…

Мишка не показывался два дня. Я уж один пошёл на речку удить. Рыба куда-то подевалась. Поймал двух рыбёшек — таких только кошке отдать. Она их в минуту съела и ещё стала просить. Я даже рассердился: ишь какая! Поди, сама поймай, тоже хитрая. И сегодня утро началось очень скучно: за завтраком тётя Варя начала меня за что-то отчитывать. И вдруг… один свисток длинный и два коротких. От садовой калитки. Неужели…

Горячая каша застряла у меня в горле, я задохнулся и закашлялся.

— Так кашей только конокрадов в прежнее время кормили, — раздался весёлый дядин бас, и тяжёлая рука ласково хлопнула меня по спине. — Ты хоть немножко передохни. Что? Мишка опять?

— Ну, разумеется, — вмешалась тётка. — Эта дружба не доведёт до добра. Мальчик до такой степени недисциплинирован…

Но я, давясь, уже проглотил последнюю ложку каши и проворно вскочил со стула.

— Всё! Кончил! — крикнул я. — Больше не хочу! Спасибо!

Последние слова я выкрикнул уже на крыльце, сбежал по ступенькам и бросился по дорожке.

Так и есть. Мишкины огненные вихры золотились у садовой калитки. Он стоял и пальцами правой ноги подхватывал камешек: высоко подбросит его и ловко поймает на подъём ноги. Я почти набежал на него.

— Мишка, ты чего же не приходил? — крикнул я.

— Мамка не пускала, — ответил он. — На пасеку даже. «Ты, говорит, там по медведям скачешь, а у меня сердце обрывается. Сиди дома, пока передохну». А кто знает, сколько, она передыхать будет? Я и убег.

— А я-то… — начал было я горячо и вдруг остановился, будто споткнулся.

«А как же ссора? Ведь мы же с Мишкой теперь на всю жизнь…»

Но Мишка посмотрел на меня и усмехнулся. Веснушки на носу у него, казалось, тоже смеялись.

— Серчаешь? — спросил он самым дружелюбным тоном. И, прежде чем я нашёлся что-либо ответить, оглянулся, хотя нас могли подслушать одни лопухи у канавы, и нагнулся к самому моему уху.

— Кирку возьми, — сказал он таинственно. — В сарае у вас валяется которая. И хлеба. А лампу я сам сготовил, горит — во! — Он вытащил из кармана штанишек облезлую коробку из-под зубного порошка, помахал ею в воздухе и опять сунул в карман.

— В пещере-то как без неё разглядишь? — пояснил он. — Руды там, может, есть всякие, ручей текёт…

У меня даже дух захватило: да что ж это Мишка придумал? Но нет, надо выдержать характер. Я отвернулся и сделал вид, что заинтересовался ползущей по створке калитки большой мохнатой гусеницей.

— Кирку? — переспросил я и подставил гусенице зелёный листик. — Тяжёлая она очень, тащить для какой-нибудь пустяковины.

Трах! Червяк с листом взлетели кверху. Это Мишка поддал ладошкой мне под руку.

— Это пещера-то — пустяковина? — кипятился он. — Руды всякие, ручей текёт… Ну и плевать!

Он круто, на одной пятке, повернулся, показывая, что всё теперь между нами порвано. Конец! Но тут уже я не вытерпел и схватил его за руку.

— Мишка! — крикнул я. — Не буду больше. Честное пионерское. Я и сам мириться хотел. Только не знал — как. Какая пещера? Какой ручей?

Мишка живо обернулся, задорно тряхнул хохлом.

— То-то — «какая?» — проговорил он, видно, очень довольный. — Говорю — бежим в сарай.

В сарае было темно и потому таинственно. Мы любили там собираться «на совет», забираясь в старый тарантас, такой широкий, что в нём можно было сидеть троим в ряд. Но сегодня Мишка направился не к тарантасу, а в угол, где были свалены лопаты и всякий железный лом. Вытащив старую кирку, он осмотрел её и, довольный, кивнул головой.

— Крепкая, — сказал он. — А что заржавела — не беда, в горе засветлится. Ты что, отобедался?

— Уже, — ответил я, подражая ему в краткости. — Бежим лучше низом, чтобы тётя Варя не увидала, а то не пустит ещё… А это у тебя что?

— Из дому взял, тоже пригодится. — И Мишка уже на бегу перехватил из одной руки в другую небольшой железный лом.

Ссора была ещё слишком свежа, и потому мы немного дичились друг друга. Даже раздевались и плыли через реку как-то особенно по-деловому, словно мы этим страшно заняты и разговаривать нам вовсе некогда. Но, вылезая из воды, нечаянно схватились за одну ветку, заторопились, стукнулись лбами и рассмеялись радостно: неловкость как рукой сняло.

— Чуднáя она у тебя, тётка-то! — сказал Мишка, когда мы выбрались на берег. — Ну, моя мамка воды велит натаскать, дров нарубить. А твоя — и работать не велит, а вовсе за так привязывается.

— Это она называет — воспитывать, — пояснил я, прыгая на одной ноге и продевая другую в штанишки. — А дядя говорит, воспитывать — это совсем другое, это, это…

Я не знал, как определить дядину систему воспитания, и Мишка меня перебил:

— Моя мамка тоже говорит: трудно мне тебя воспитывать. А сама шанежку сунет, а то блин, редко когда за волосья. Жалеет она меня, — договорил он задумчиво, разгребая ногой влажный песок. — Небось, тебя тётка тоже жалеет, — прибавил он после небольшой паузы и покосился на меня.

Я вспыхнул и отвернулся. Мишка задел моё самое больное место. Для тёти Вари я — помеха, чужой мальчик, — я сам слышал, как она это говорила дяде Пете. И Мишка, значит, это видит и вот — утешает. Ну, пожалуйста, не нужно мне его утешений!

— Это маленьких жалеют, — сказал я зазвеневшим голосом. — И совсем я не нуждаюсь. И даже очень скоро домой поеду, в Москву.

— Ну-у, — удивился Мишка и даже остановился, как аист, на одной ноге, забыв продеть другую в штанишки. — А я-то как?

Но я вместо ответа подхватил с земли кирку и быстро полез на обрыв.

— Не отставай! — крикнул ему.

Выбравшись наверх, мы опять побежали, без тропинки, прямо по лесу. Мишка, видимо, очень торопился, а мне и вовсе говорить не хотелось. Я бежал молча, не слишком нагоняя Мишку, чтобы смыкавшиеся за ним ветки не хлестали меня по лицу.

Мы бежали долго, и я уже совсем задохнулся, когда Мишка вдруг замедлил шаг, оглянулся и остановился.

— Здесь, — сказал он, показывая впереди себя.

Мы подошли к обрыву. Я глянул вниз, потом на Мишку. Он стоял и весело улыбался.

— Как мы с тобой, значит, побрыкались, так я про это место и подумал, — продолжал он и, наклонившись, тоже заглянул вниз. — Один хотел пойти, лампу справил, видал? А потом… скушно стало одному-то, — пояснил он и, толкнув меня в бок локтем, засмеялся. Я вернул ему толчок с такой горячностью, что Мишка даже покачнулся и ухватился за осинку, чтобы не упасть. Этим мы как бы подвели окончательный итог нашей ссоре и поставили на ней точку.

— Теперь гляди в оба. Спускаться-то круто очень, за ёлку дюжей держись, — крикнул Мишка и, сам схватившись за ветку, прицелился прыгнуть вниз. — За ёлку. Она, брат, не выдаст. Она…

— Ай! — крикнул я испуганно и протянул руку, чтобы удержать Мишку, но опоздал: раздался треск, что-то больно хлестнуло меня по лицу и пролетело с обрыва вниз.

— Мишка! — испуганно закричал я нагибаясь. — Да Мишка же! Ушибся? Чего же ты сам за ёлку не держался?

— Я и сейчас за неё держусь, — донеслось до меня снизу после некоторой паузы. — Я за неё учепился, а она ка-ак вырвется… С кореньем. Скоро ты там? Гляди, только лучше за ёлки не шибко держись.

Хватаясь за выступы и камни, я осторожно спустился на дно оврага. Мишка сидел на золотистом песке на берегу ручья и, морщась, растирал ногу, стараясь, однако, сохранить беспечный вид.

— Тут, — указал он около себя. — Как прямо слетел-то! Ровно прицелился!

Ну конечно, разве Мишка признается, что слетел вниз без всякого прицела? Но сейчас было не до споров. Я промолчал, а Мишка ещё потёр ногу, встал и, прихрамывая, подошёл к высокой скале из розового песчаника. Скала сильно наклонилась вперёд, образуя как бы небольшую низкую пещерку, из которой и вытекал ручей. Мишкин лом слетел вниз вместе с хозяином, воткнулся концом в дно ручья перед самой пещерой, и вода с лёгким журчаньем огибала его морщинистыми струйками.

Солнечный свет падал на розовую скалу, золотистый песок, на котором весело искрилась вода, но под скалой была мрачная тень, оттуда веяло холодом и сыростью.

— Видал? — проговорил Мишка и похлопал по скале с такой гордостью, точно она была его собственная. Ручей-то прямо из горы текёт. По нему в самую гору пролезем. А там руды всякие. Открытие мы с тобой сделаем. Вот как!

Я следил за Мишкой затаив дыхание. Что он сделает дальше? Он минуту подумал, потом решительно вытащил из кармана верёвку, опоясался одним концом, к другому привязал лом и кирку. Нагнулся и пошёл под скалу, к отверстию, из которого вытекал ручей; положил лом и кирку в воду и опустился на четвереньки. Оглянулся на меня. «Какой же он бледный», — подумал я.

— Айда! — проговорил Мишка решительно. — За мной ползи!

— Мишка! — крикнул я отчаянно. — Стой! — Но босые Мишкины пятки мелькнули перед моими глазами и исчезли в ручье под скалой. Верёвка натянулась, дрогнула, лом и кирка, как две странные рыбы, зашевелились, плеснули водой и медленно втянулись под скалу той же дорогой.

— Мишка! — повторил я и прислушался.

— А-а-а-а-а… — глухо отозвалось из-под скалы — не то Мишкин голос, не то эхо. Стало страшно, но надо решаться. Ведь Мишка один там! В горе!

Я глубоко вздохнул и тоже ступил в ручей. Вода была холодная как лёд. Я зажмурился, нагнулся. Голова коснулась каменного свода, но дышать можно: вода до самого верха не доходит. Пробираюсь ползком на четвереньках. Вот уже можно и подняться на ноги: каменная труба кончилась, я — в пещере, и перед глазами мигает огонёк.

— Вылазь сюда, к стенке, тут сухо, — слышу я. Это Мишкин голос. И сам он стоит, высоко подняв над головой свою удивительную лампу-жестянку.

Я выбрался к нему на сухое место и огляделся. Пещера была маленькая и довольно узкая, со сводчатым потолком.

Ручей вытекал из отверстия в одной стене пещеры, пересекал её по углублённому дну и исчезал в другом отверстии — том самом, из которого я только что выбрался.

— Видал? — торжествующе спросил Мишка. — Открытие это может быть, — продолжал он, выдержав значительную паузу, чтобы дать мне осмотреться.

Я перевёл глаза со стены на самого Мишку: он успел уже весь перемазаться копотью своей лампы и сам, с блестящими на чумазом лице глазами и зубами, походил на удивительного горного чертёнка.

Ну конечно, — открытие. Такой уж человек Мишка — ему во всём везёт. Если силки ставить, так самые голосистые птицы — Мишкины, если за малиной пойдём, он всегда самой крупной наберёт… Вот и теперь, у меня — ничего, а у Мишки уже — открытие.

При этой мысли что-то вдруг сжало мне сердце и я отвернулся.

— Чего молчишь-то? — заговорил наконец Мишка, — как у нас с тобой всё в делёжку, так и открытия — пополам.

Я почувствовал себя неловко: Мишка будто подслушал мои мысли, а они были не очень-то хорошие…

— Не надо — пополам… — пробормотал я было с раскаянием, но Мишка меня перебил.

— Лампу бери, — сказал он торопливо, — и свети.

Я осторожно опустил колеблющееся пламя к самой земле. Стена, из-под которой ручей втекал в пещеру, имела сильный наклон, и отверстие в ней, через которое ручей пробирался в пещеру, было очень небольшое, вода заполняла его целиком: проползти в него можно было только лёжа ничком и даже опустив голову в воду.

Мишка лёг на пол и старался заглянуть под стенной уступ.

— Ничего не видно, — промолвил он с сожалением и, помолчав, добавил небрежно: — Наверное, и там ещё какое открытие.

Мне стало досадно: уж это Мишка задаётся. Сколько ему ещё открытий надо? И, отвернувшись, с лампой в руках я направился к противоположной стене.

— Куда ты? — воскликнул Мишка, но тут же, вскочив на ноги, договорил поспешно: — Ладно уж, погодить до другого раза, всюду не разорвёшься.

Я понял, что и Мишкино неустрашимое сердце дрогнуло, опускаться с головой в воду и ему боязно. Однако, если дать ему это понять, он из одного самолюбия полезет куда угодно. И потому я быстро отвернулся, поднял коробку кверху, точно хотел рассмотреть стенку, и замер: по стене, над самым выходным из пещеры отверстием, бежали какие-то извилистые яркие прожилки золотистого цвета.

— Мишка, — сказал я, — смотри!

Мишка взглянул, проворно нагнулся и поднял кирку.

— Так я и думал! — сказал он радостно. — Потому что — уж если в гору лаз есть — обязательно в ней чегой-то найдёшь? Золото это, Серёжка. Чегой-то мы на него сделаем? А?

— Заповедник, — сказал я и глубоко вздохнул от волнения. — Как в Аскании. Зверей всяких в него поедем покупать по всему свету. В Африку, например, идёт?

— Идёт! — закричал Мишка. — Я, брат, и сам сколько думал — чегой-то мне в Африку так крепко хочется? Свети, а я как резану… — и, отклонившись назад, он сильно взмахнул киркой и ударил по камню, над самым отверстием, через которое мы пробирались в пещеру.

Звонкий удар смешался с таким гулом и грохотом, что я невольно зажмурился. Фонтан воды ударил мне в лицо, я откинулся назад, оступился и, падая, больно стукнулся затылком о стену.

— Серёжка! — услышал я Мишкин испуганный голос, — да где же ты? Куда ты лампу-то дел? Серёжка!

Я с трудом пошевелился, сел и дотронулся пальцем до глаза. Открыт. И другой — тоже. Но почему же я ничего не вижу? Ведь выходное отверстие немножко светилось, и в пещере раньше было не совсем темно и без лампы…

— Мишка, — заговорил я, — почему так темно?

Мишкина рука нащупала моё плечо.

— Лампа где? — повторил он настойчиво.

— Уронил, — медленно отвечал я, с трудом приходя в себя. — Мишка, что это было? А?

Мишка помедлил с ответом.

— Обвалилось, — наконец отозвался он и добавил с какой-то жуткой торопливостью: — Лампу скорей найти надо. Поглядеть, что случилось.

Я похолодел и крепко сжал Мишкину руку. Я понял: он не хочет говорить того, что сам уже знает.

— Спичку зажги, — сказал я, — при свете скорее найдём.

Мишка смущённо кашлянул.

— Спички не помню куда подевал. В кармане вот одна осталась, годится лампу зажечь. А искать уж так, в потёмках придётся.

Став на колени, мы проползли до стены, повернули, поползли обратно. Мы ощупывали каждый камешек, каждую горсточку песка. Лампа представлялась мне теперь самой большой драгоценностью.

— Не нашёл? — время от времени спрашивал кто-нибудь из нас, и в ответ неизменно слышалось: — Нет!

Мне казалось, что темнота становится всё гуще, всё тяжелее, а самые стены пещеры наклонились над нами, сдвигаются всё ближе, ближе…

Прошло несколько томительных минут… И вдруг у меня вырвался — не крик, кричать было страшно, — а вздох:

— Нашёл! — Пальцы мои схватили жестяную коробку, да так на ней и закостенели.

— Давай, — так же тихо отозвался Мишка. Нащупав мою руку, он потянул её вместе с коробкой,

— Да отпусти ты, — с досадой сказал он. — Чего вцепился? Ишь — сухая, до самой стены долетела. Только бы спичка-то зажглась!

Помолчали.

— Мишка, — зашептал я опять. — Чего же ты не зажигаешь?

— Боюсь, — тихо донеслось до меня. — Вдруг не зажгётся спичка-то?

Я съёжился и замолчал, но слух мой так обострился, что я улавливал каждое Мишкино движение.

Вот он поправил и вытянул побольше фитиль из коробки, вот вынул спичку и поднёс её к стене…

Чирк… Ничего.

И опять, немного погодя, чирк…

Слабый жёлтенький огонёк осветил Мишкину руку, к ней приблизилась другая… фитилёк мигнул, выпустил струйку копоти и разгорелся.

Мы молча, с восхищением смотрели друг на друга. Теперь, когда страшная подземная темнота частично рассеялась, нам на минуту показалось, что с ней ушли и все наши беды.

Первым опомнился Мишка.

— Давай смотреть скорей, — сказал он и, повернувшись, приблизил лампу к стене.

Тут только мы поняли, какая беда нас постигла: большой камень над выходом из пещеры, подточенный сыростью, наверное, едва держался на своём месте и рухнул от удара Мишкиной кирки. Нижняя часть его, выгнутая в виде арки, краями оперлась о берега ручья, и теперь ручей протекал в новом, суженном отверстии, совершенно его заполняя.

Огонёк лампы слабо мигал. Он то вспыхивал, то вдруг съёживался и выпускал тонкую струйку копоти, и тогда я чувствовал, как темнота давит мне на плечи.

Сырость пещеры, сначала незаметная, всё больше пронизывала наши полуголые тела. Иногда капля, срываясь с потолка, звонко шлёпалась об пол. От каждого звука мы вздрагивали и молча прижимались друг к другу. Так стояли мы, наблюдая за единственной жизнью в этом страшном месте — за нашим трепещущим огоньком.

— Сколько он гореть будет? — проговорил вдруг Мишка, не глядя на меня и не шевелясь.

Я вздохнул и ничего не ответил. Стоять и молчать было страшно, но двигаться и говорить казалось ещё страшнее.

Сколько прошло времени, мы не знали, как вдруг что-то холодное коснулось моей ноги. Я отдёрнул её, глянул вниз и, вздрогнув так сильно, что толкнул Мишку плечом, отскочил к стене.

— Ты чего это? — спросил Мишка, выходя из задумчивости. Я молча указал головой на ручей. Вода его, понемногу поднимаясь, приблизилась уже к самым нашим ногам.

Мишка неожиданно свистнул, но тут же зажал рот рукой, так странно и жутко отозвался свист под сводом пещеры. Нагнувшись, я приблизил лампу к заваленному отверстию. Камень, лежавший поперёк ручья, не давал возможности вытекать из пещеры всей воде, и уровень её медленно поднимался. Через некоторое время вода должна была заполнить всю пещеру.

Однако эта новая угроза сослужила нам службу, вырвала нас из странного оцепенения.

— Держи лампу, — сказал Мишка и, шагнув вперёд, решительно ступил в воду. Он потрогал камень, подсунул под него руку и, повернувшись, пытливо посмотрел мне в глаза.

— Мырять надо, — сказал решительно. — Пропадём а то. Зальёт как мышов! У тебя сердце стерпит, мырять-то?

Я почувствовал, точно и вправду, холодная рука сжала мне сердце.

— Нырять… — пробормотал я, но тут же справился с собой и договорил, стараясь не смотреть на Мишку: — Велико дело! Ну, кто первый?

— Я первый, — отвечал Мишка, и голос его вдруг странно дрогнул. — Коли там не пролезть, я… ворочусь, — добавил он, и я вдруг почувствовал, что его рука ищет мою. — Ты не сумлевайся, Серёжа, ну… — Он глубоко вздохнул и, словно боясь, что его решимости не хватит надолго, поспешно выдернул руку из моей и повернулся к камню.

Молча я следил, как Мишка потрогал камень, точно пробуя его поднять. Затем оглянулся на меня, махнул рукой и, наклонившись, исчез в отверстии. Вода слегка запенилась, на ней закружилась воронка. Я остался один…

Теперь, когда Мишки не было, темнота давила ещё сильнее. Слабое пламя лампочки, казалось, гнулось под её тяжестью и иногда пускало струйку копоти, точно задыхаясь в борьбе.

Выбрался ли Мишка? А если… Я не решался договорить даже в душе.

Холодная вода опять коснулась моей ноги. Нужно торопиться.

Я встал и оглянулся. Лампа стояла у стены, слабый жёлтый огонёк её еле мерцал. И опять он показался мне живым существом в этом мёртвом мире. Сейчас он останется один и, вздрагивая, в страхе будет ждать, как к нему подбирается злая свинцовая вода…

В последний раз взглянув на огонёк, я подошёл к разлившемуся ручью. Нырял я и плавал хорошо, но здесь… сама вода казалась не водой, а каким-то ужасным расплавленным металлом.

Глубоко вздохнув, я набрал в грудь воздуха и закрыл глаза.

— Голову ниже, — говорил я себе погружаясь — ближе ко дну, чтобы не зацепиться, ещё… ну…

Я наполовину плыл, наполовину полз, поднимая руку и ощупывая над собой твёрдый гладкий камень. Ещё… ещё… И вдруг меня потянуло назад. Пояс штанишек зацепился за какой-то выступ сверху, а напор воды не давал повернуться. Мои усилия истощили запас воздуха в груди, в ушах зазвенело, потом что-то с силой потянуло меня за волосы… больше я ничего не помнил.

Острая боль заставила меня открыть глаза. Я лежал на песке около ручья, надо мной склонился Мишка, а грудь мою жгло, точно огнём.

Я застонал и пошевелился. Мишка взглянул в мои открытые глаза и, вскрикнув, кинулся меня обнимать.

Он был такой бледный, что веснушки на его лице показались мне чёрными.

— Серёжка, — кричал он, — живой ты, живой!.. — Он тряс и мотал меня, как щенок куклу, а затем вдруг поднял, посадил на песок и в восторге шлёпнул по груди.

— Ой! — закричал я не своим голосом и оттолкнул его.

Тут Мишка всмотрелся в меня пристально и вдруг густо покраснел.

— Это я тебя песочком, — сказал он неуверенно. — Дышал чтобы. Ты водой примочи, а то… подрал маленько.

Я опустил глаза: грудь и живот мои были покрыты частыми царапинами, точно кто сдирал с меня кожу железной щёткой.

— Дышал чтобы, — пробормотал Мишка жалобно и окончательно растерялся.

Тут только я понял, что случилось.

— Мишка, — сказал я. — Так это ты в трубу лазил меня искать… не побоялся?

— Ну и лазил. Велика невидаль! Саданул ты меня там, пока я тебя за волосья… А кожа зарастёт. Не маленький!

Он схватил пальцами правой ноги камешек, подбросил его кверху и ловко поймал на подъём.

— В глаз чего-то попало, с камня с этого, — пробурчал он и отвернулся. Плечи его вздрагивали.

Я молчал. Похоже, Мишку лучше сейчас оставить в покое. Кроме того… камень, должно быть, и в самом деле был очень грязный, и с него что-то попало в глаз и мне…

Мишка ещё потоптался на месте, запустил руку в карман мокрых штанишек, и там что-то глухо брякнуло.

— Слыхал? — спросил он с оттенком прежней весёлости и опять брякнул.

— Что это? — спросил я.

— Открытия! — И Мишка с торжеством вытащил из кармана горсть камешков. — Как мырять, значит, я с полу подобрал. Коли там руды какие — гору и сверху продолбать можно. Понял? — И, сунув камешки обратно в карман, он наклонился ко мне. — До дому-то дойдёшь? — спросил он заботливо.

Я слабо кивнул головой и внезапно опустился на песок.

— Миш, я на минутку, — пробормотал я, чувствуя, что глаза мои уже не смотрят, а скала заколыхалась и поплыла куда-то…

— Серёжка, Серёжка, — услышал я, будто издалека, испуганный Мишкин голос. — Солнце, глянь, садится. Куда же мы ночью-то? Вставай, слышь!

— Сейчас, — бормотал я, — я на минутку, Мишка…

— Вот те клюква ягода, — раздался вдруг надо мной густой незнакомый бас. — Мишка, ты чего это тут ворожишь?

Я с трудом приоткрыл глаза и взглянул вверх: высокий бородатый человек наклонился и пристально меня разглядывал.

— Дяденька Степан! — радостно закричал Мишка. — Серёжка это, из Москвы который. Мы с ним дружим!

— «Дружим…» — передразнил человек. — Тебе попадись только, отчаянная голова. То-то ты его уж задружил совсем.

На этом, как я ни старался, глаза мои закрылись окончательно.

— Дяденька Степан, — услышал я ещё через некоторое время далёкий Мишкин голос. — Ты его на седло поперёк себя ложи, а я и так добежу, я — скорый. Поперёк! Вот!

— Самого бы тебя поперёк — ремнём хорошим, пострелёнок, — проворчал бас.

Земля подо мной закачалась сильнее, я почувствовал, как меня поднимают, что-то мерно зацокало, как будто подковы по горной тропе, а потом всё провалилось в пустоту…

Я не знал, через сколько времени меня опять разбудило знакомое скрипение дивана в дядином кабинете и до сознания дошёл дрожащий, ласковый, точно и не тёти Варин, голос:

— Тише кладите, осторожно, боже мой, мальчик чуть дышит. Пётр, Пётр, что с ним будет?

— Здоровенный бродяга будет, — утешительно пробасил дядин голос. — Скоро по неделе в лесу бегать будет, а придёт — веселёхонек. Уж я вижу — наша кровь!

Тётин грустный вздох — было последнее, что я слышал в этот полный событиями день.

* * *

На этот раз с очередным письмом маме у меня долго не ладилось. Мне хотелось и рассказать про всё, и чтобы она не напугалась: ведь мамы всегда чего-то боятся.

Поэтому я долго думал и, наконец, кажется, написал хорошо:

Милая мама!

У нас с Мишкой было открытие, в пещере, только дядя Павел сказал, что это не золото, а слюда. Ты про меня не беспокойся, потому что, когда в пещере завалилось, так мы поднырнули под скалу и Мишке даже почти не трудно было меня вытащить.

Вышли, пожалуйста, книжку про спасение утопающих. Это Мишка просит, а то ребята дразнятся, что он перепутал и меня песком тёр и всю кож расцарапал, а утопающим надо делать искусственное дыхание.

Тётя Варя говорит, что я ей вовсе не чужой мальчик и совсем не в тягость, и она меня, оказывается, очень любит и даже плакала. Она очень просит тебя приезжать скорее в отпуск, потому что давно с тобой не видалась, и она будет спокойно по ночам спать, только если ты будешь здесь.

Пожалуйста, приезжай, мамочка, и не беспокойся за меня. Папа говорил, что никаких приключений здесь не бывает. Только теперь мне кажется, что приключения иногда бывают.

Твой сын Серёжа.

Новость

Сон под утро всегда самый крепкий. Мне приснилось, будто Мишка в окно стучит: тук, тук, тук. И шепчет:

— Серёжка, да проснись ты, тетеря сонная!

И опять: тук, тук, тук.

— Небось, лисёнка-то никогда не видал? Живого?

Ох, да это и не сон вовсе! Мишка вправду стучит и всё сильнее сердится…

— Вот возьму и уйду. А ты валяйся!

Меня с дивана как ветром сдуло. Я распахнул окно.

— Мишка, вот я! Какой лисёнок? Где?

— Ты до завтрева спать разлёгся? — накинулся он на меня. — Я уж вовсе уйти собрался. Бежим, живо!

Перескочить через подоконник — минутное дело.

— Никогда живого лисёнка не видел, — говорил я, едва поспевая за Мишкой. — Откуда он? А ест как? А хвост длинный?

— Отец ночью приехал, в мешке привёз, — отвечал Мишка. — Под кроватью сидит, сам молоко локчет, а сам кусается, язва. За палец меня хватил, гляди! — И он подставил палец к самому моему носу.

Я посмотрел с завистью и уважением: палец и правда был завязан грязной тряпкой.

— Отец говорит — это в твою Асканию, для начала. А мамка ругается, страсть. Вас тоже, говорит, с ним вместе со двора сгоню. И вовсе то не Каскания, а куроцап. Ну да она, известно, пошумит, а сердце у неё отходчивое, — договорил Мишка вдруг басом, видно, повторил чьи-то слова, и засмеялся.

Мы бежали как могли быстро, мокрая от росы трава так и хлестала нас по босым ногам.

— А почему, — начал было я опять, но Мишка вдруг круто повернул вправо и остановился около домика у самого обрыва над рекой.

— Почему, почему, — передразнил он и отодвинул засов у дворовой калитки. — Сам увидишь. Мамка сердится, а сама лепёшки печёт с картошкой. Румяные, ух! Иди, говорю!

Я всё-таки задержался немного у двери и переступил через высокий порог не очень-то храбро. Комната была низкая, но просторная, большая печь в углу уже дотапливалась. Мать Мишки подхватывала на ухват тяжёлые горшки и двигала их в печке, так проворно, точно они сами там рассаживались. Вот она поставила последний горшок и оглянулась.

— Как воды принесть, так «мамка спать хочется», а на лису глядеть и ночью встать не лень? — сердито проговорила она.

Я растерялся.

— Тётя Маша, мы вам полную кадку принесём, — проговорил я, — и рыбы наловим. Целое решето. Только пустите посмотреть. Я ведь никогда…

— Думаешь, у меня и на твои руки тряпок хватит — завязывать? — ответила она и звонко стукнула заслонкой. — Мало своей заботы, так нате, из лесу притащили!

Но я уже не слушал, а смотрел во все глаза на большую кровать в другом углу комнаты: пятки из-под неё торчали несомненно Мишкины, а по тому, как они двигались, видно было, что под кроватью идёт какая-то борьба.

— Шерстяной, а склизкий, как рыба! — послышался Мишкин голос. Одеяло колыхнулось, пятки поползли назад, появилась спина в клетчатой рубашке и, наконец, рыжий хохол и красная от напряжения физиономия. Одной рукой Мишка приподнял одеяло, а другой осторожно вытянул за шиворот маленького остроносого зверька. Хвост у него оказался не такой большой, как я думал, хитрые глазки так и бегали по сторонам.

— Мне, мне погладить! — воскликнул я и протянул руку. Лисёнок бился, но не кусался, а только старался вырваться и юркнуть обратно под кровать.

— Молоко в горшке, вон там, на лавке, — так же сердито сказала тётя Маша и со стуком поставила на стол стопку чистых тарелок, — только пролейте, я вас!..

Мишка оглянулся и так уморительно подмигнул, показывая глазами на скамейку, что я чуть не расхохотался.

— Наливай, живо! — зашептал он. — Я что говорил? Она уж такая, только крику не оберёшься.

Молоко было тёплое, от запаха его у лисёнка даже ушки задрожали. Он косил хитрые глазки, точно и не видит, а сам боком придвинулся к плошке, принюхался и осторожно погрузил в молоко острую мордочку.

— Пьёт, — прошептал я и даже дыхание задержал, чтобы не напугать лисёнка. А тот совсем разошёлся, даже причмокивать начал, как у себя дома.

Я передохнул и тихонько повернул голову к Мишке. Вот так-так, а он вовсе на лисёнка не смотрит. Одной рукой придерживает его за спину, другой — плошку, чтобы молоко на половик не расплескалось, а глаза скосил на край стола. Отец Мишки, сидя за столом, наклонился и что-то рассказывает, наверное, очень интересное. Потому что другой человек тоже наклонился и даже шею вытянул, чтобы лучше слышать.

— Сейчас чаю напьёмся, к директору пойду докладывать, — услышал я. — Мать, у тебя там на завтрак что приготовлено?

— Лепёшки горячие, — ответила тётя Маша и открыла заслонку. — Мальчики, вы тоже… Ох, а половик-то!..

Она так и остановилась, не договорив, держа заслонку в руках, потому что Мишка, вскочив, запутался в половике и потащил его за собой, разливая молоко. Испуганный лисёнок с писком метнулся под кровать, а Мишкины и мои босые пятки горохом простучали по ступенькам крыльца. Мишка вытащил меня за руку из комнаты с такой быстротой, что я и опомниться не успел.

— Упаду, — крикнул я, спотыкаясь о последнюю ступеньку. — Мишка, с ума ты сошёл?

Мишка стоял передо мной весь красный, широко расставив ноги, засунув руки в карманы штанишек.

— Эх ты, тетеря, — выговорил он наконец, — на лисёнка засмотрелся, а про уши забыл? А я, брат, всё слышу. Как трава растёт, слышу. Ты как думаешь, зачем отец в лес ездил?

— Ну… — только и сумел ответить я.

Мишка минутку помолчал и рукой закрутил хохол на затылке.

— Вот тебе и ну, — не вытерпел он наконец. — За золотом! Вот зачем! Мы-то с тобой в пещере открытие сделали, так то не золото, а слюда оказалась. А отец золото привёз. Настоящее. Вот!

Мишка опять замолчал. Ему, видно, очень хотелось посмотреть, как я мучаюсь.

— Мишка, — не вытерпел я наконец. — Да Мишка же! Расскажи!

— За золотом! — повторил Мишка. — Он слыхал, отец-то, в старину, до революции значит, хищники его в речке Безымянной мыли. И поехал один. Никому не сказал. Не смеялись чтобы, если ошибка выйдет. А там его — куча. С собой привёз, целую ложку. Вот!

Мишка от волнения не мог стоять на месте: он сел на ящик, вскочил, снова сел… А я стоял чуть дыша, шевелил губами и не мог ничего сказать.

— Мишка, — выговорил я наконец, — хищники — это же медведи…

Мишка так и покатился со смеху.

— Уморил! Люди это, ну, вроде бандитов. Они золото найдут где, в речке и моют. А на это закон есть, золото всё надо государству сдавать. А кто не отдаёт — тот, значит, бандит. И ружья у них есть. Они даже убить могут. Понял?

Я прислонился к перилам крыльца, схватил стойку рукой и молчал. Говорить не мог. Мишка тоже замолчал, сдвинул брови, нахмурился. Даже весёлые веснушки на вздёрнутом носу, показалось мне, сделались жёсткими и упрямыми.

— Отец всё золото на машины истратит, — заговорил он медленно, точно сам с собой. — А про нас смеётся, что у нас Аскания. А какая уж это Аскания? Два ежа, да вот лисёнок, и то мамка выкинуть обещается.

— Мишка, — перебил я его. — Я понял, нам заповедник устроить? Да?

— Заповедник! — сказал Мишка и ногой притопнул. — Золота набрать мешок или два мешка. Теперь-то уж устроим. Лесной, как на Кавказе, настоящий, в который звери сами собираются. Они ведь умные. Идёшь ты, к напримеру, по лесу, а навстречу, из кустов, лосиха. А за ней лосёнок. И не боится вовсе. Идёт, а у самого ножки-то длинные да тоненькие, — протянул он. На минуту даже голос его и глаза смягчились, точно он описывал что-то удивительное, видимое ему одному. Но тут же спохватился и недовольно откинул чуб. — Здоровенный, должно, идол, — сказал он небрежно. — Треск от него по лесу идёт, так и ломит. Вот завтра стяну у матери хлеба ковригу и айда!..

— А как дорогу найдёшь? — спрашивал я, замирая от волнения. — Кто тебе её покажет?

— Кто? Да мне в лесу каждый кустик — сват. Я разве когда заблужусь? Сказал отец — по Северной до Глухариной речки, а через неё — вплавь. А там по тропке на перевал, до липы, что громом припалило. По всем приметам дойду. И очень просто. Вот только с кем идти-то? — перебил себя Мишка и оглянулся, словно разыскивая где-то в углу двора желанного попутчика.

— Митька Косой, как до дела — побоится, — рассуждал он сам с собой, — Васятка — тот и пойдёт, да по дороге раскиснет, Витька — ему только шепни, как в дырявом решете — ничего не удержится. Всем разболтает. А у Федьки всю ногу разнесло, мать ему парит, да никак не нарвёт…

С каждым именем Мишка широко взмахивал рукой, точно отрубал.

Я стоял, бледный от унижения, не веря своим ушам.

— Миш, а я?.. — проговорил я наконец. — Я не боюсь. Вот нисколечко! И не разболтаю. И нарывов у меня никаких, совсем даже не бывает, у меня на пятке кожа толстая — как у слона. Смотри.

Я быстро подхватил рукой правую ногу под коленкой и поднял её к самому Мишкину носу, тыча пальцем в подошву с прилипшим к ней зелёным листиком.

Мишка молча внимательно осмотрел листик и перевёл глаза на меня.

— Тебя? — медленно переспросил он. — Где тебе! От тебя ещё городом пахнет, слаб значит. Не сойдёшь.

— И вовсе не пахнет! — задыхался я от волнения. — Не пахнет. Я уж две недели тут живу. И мы с тобой на пасеку ходили и открытие делали, и всё. Нечего было и дружить, если… если сам теперь…

Я больше не мог говорить, отвернулся и стоял, стукая ногой о ступеньку крыльца. Плечи мои вздрагивали, я крепился изо всех сил, но удержать слёзы обиды не мог.

Не глядя я чувствовал, что Мишка, как всегда в трудные минуты, ухватился за хохол и крутит его изо всей силы.

На дворе наступило молчание.

— Возьму! — проговорил вдруг Мишка решительно и даже ногой топнул. — Гляди у меня только, коли не дойдёшь!

Он ещё помолчал и договорил уже деловым тоном:

— Тётке скажи — к деду Софрону на пасеку пошли. На целую неделю. Хлеба пускай даст и сала. А мы за неделю обернёмся. Опять же мешок возьми, покрепче. На золото. И айда!

— Айда! — крикнул я в восторге.

Индюк, мирно гревшийся на солнце около крыльца, отскочил в сторону и сердито заболтал что-то несуразное.

— Айда, Мишка! Золота наберём много. Только чтобы и дяде Павлу осталось на машины. И всё у нас будет. И лосёнок и… — я вдруг почувствовал, что краснею. Можно или нельзя сказать? — Миш, а если халвы купить? Ореховой? Я очень люблю. Останется?

— Останется, — снисходительно разрешил Мишка. — Непременно. Даже для всех мальчишек. И для физкультуры в школу штуки разные, турник и всё, как в техникуме. Это как пить дать. Только смотри, ребятам — молчок. Разболтают, и всё пропадёт. Ну, бежим!

— Куда это ещё бежать? — послышался с крыльца сердитый голос. — А мне воды? А рыбы решето? А куроцапу ящик?

— Ишь, памятливая! — проворчал Мишка. — С тобой враз уйдёшь!.. Айда за водой, Серёжка. Без нас кто зверей покормит? Всё она, уж знаю. Вёдра вон там, в сенях стоят.

— Сейчас, тётя Маша! — закричал я в восторге и перекувырнулся через голову так ловко, что опять очутился на прежнем месте.

Индюк обозлился пуще прежнего, опять заболтал и даже приноровился клюнуть меня в голую пятку, но не успел. Калитка хлопнула, мы вперегонки, звеня вёдрами, кинулись вниз по тропинке.

— На Северной бобров ещё развести… — пропыхтел Мишка, нагибаясь с мостков зачерпнуть воды.

В путь

— Не пускает тебя? Тётка-то?

— Пускает. Только целый час мне читала: и чтобы не купался, и не простудился, и не заблудился… Если бы не дядя Петя — ни за что бы не пустила. «Я, говорит, из-за этого непослушного мальчишки на десять лет постарела». Дядя Петя смеётся: «Ну что там на пасеке страшного? Разве пчёлы покусают». А она говорит: «Они и там на медведях верхом ездить наловчились». И она уже домой в Москву письмо написала, чтобы мама или папа приехали за мной смотреть. Она больше терпеть не может. От папы сегодня телеграмма пришла, он в отпуск приедет.

Мишка левой рукой закрутил хохол и крепко его дёрнул.

— Все они на один лад, — подвёл он итог. — Покою от них нет. Моя тоже: «Покуда ты на глазах, я и дышу», — говорит. Ну, стало быть, сегодня идём. Ночью, пока не посветлеет. Чтобы подальше уйти, если искать начнут. А то ещё словят — смеху на весь завод хватит, не хуже того медведя. Тебя на сколько пустили-то?

— На три дня. Больше чтобы ни-ни. Еды тётя Варя дала, а дядя Петя — котелок. Рыбу, говорит, ловите и дедов пасечников кормите. А сам смеётся.

— Ладно, посмеётся, как мы золота принесём гору, — отозвался Мишка. — Хлеба возьми и сала. Соли ещё. И я тоже. Коли мать не даст, в кладовке сам прихвачу да форточку отворю. Пускай на кота думает, он всё равно у нас ворюга, хоть что стащит.

— Письма написать нужно, — предложил я, — что всё-таки не три дня, а дней десять на пасеке проведём. Дядя Петя без меня тётю Варю уговорит. И папа, если приедет, — чтобы не волновался.

— Пиши, — согласился Мишка. — И про меня заодно, а то я не очень писать люблю. Часа в два, значит, я тебе постукаю. А ты уж не спи, как сегодня, а то один уйду, право слово!

— Не уходи, Мишка, — испугался я. — Я очень буду слушать и лягу одетый, чтобы не нашуметь.

— Ладно, договорились. А покуда я пойду, дома дров наколоть надо, да ещё чего мамке поделать. Одна ведь без меня останется, отец, почитай, вовсе дома не бывает, всё на руднике. Некогда ему.

— И я с тобой, — сказал я.

Мы пробежали по улице наперегонки, так уж у нас завелось. Толкаясь, одновременно протиснулись в калитку и вбежали на крыльцо. Но с порога стало видно, что дома не всё благополучно. «Пахло порохом», как говорил Мишкин отец.

— Пришли? — встретила нас мать. — Полюбуйтесь! И, отвернувшись к печке, так двинула горшками, что они загудели, точно отдалённые перекаты приближающейся грозы.

Я опустил глаза вниз и вдруг схватил Мишку за руку.

— Это… это что такое? — тихо проговорил я.

— Что такое? — переспросила мать и с грохотом швырнула ухват в угол. — А это твой куроцап скорее моих кур сосчитал, чем я вашу рыбу! Из ящика, окаянный, на двор вырвался и вот… пара цыплят, самых лучших. Из тех яиц, что я от породистых кур брала, только два и вышло. А он, подлец, их-то и облюбовал…

В голосе матери зазвенели слёзы. Мы оба почувствовали себя бесконечно виноватыми. Понятно, для неё эти цыплята были так же дороги, как для нас лисёнок.

Мишка постоял ещё и вдруг, подбежав к матери, обнял её.

— Мамка, — сказал он, и я даже удивился, как ласково это у него вышло. — Мамка, ты уж прости. Я ему сейчас такой ящик сколочу, что…

— Не придётся сколачивать, — отвечала мать, вытирая глаза. Ей, видимо, стало немного легче, когда она увидела, как Мишка огорчился. — Не придётся.

— Почему не придётся? Где он?

— Спроси его. Адреса не оставил. Кур задушил, а сам под забор, да в кусты. Сейчас, наверно, в норе сидит, облизывается.

— Убежал! — Мишка взмахнул руками, я тоже почувствовал, что горло мне точно кто-то сжал. Но Мишка тут же опомнился:

— Ничего, мама, прости уж, скоро у нас такая новость будет, что ты и кур позабудешь.

— Что такое? — Мать пристально посмотрела на Мишку, но тут же вздохнула и погладила его по голове.

— Ещё чего выдумал? — сказала она подобревшим голосом. — Ладно, садитесь оба. Знаю, тебе эту самую Касканию тоже до слёз жалко. А кур в огороде подальше закопайте.

— Спасибо, тётя Маша, только я пойду, — проговорил я. — Мне тётя Варя не позволяет к ужину опаздывать.

Мишка вышел за мной будто вымыть руки у висящего на крыльце умывальника.

— Помни, в два часа стукну, — проговорил он, плеснул водой на грязные руки и убежал.

— А ты мылом, наверно, отродясь рук не моешь, — донеслось до меня. — Все полотенца перемазал.

Назад я тоже бежал во весь дух, хотя и не с кем было перегоняться: сегодня мне не хотелось опоздать к ужину.

Я успел вбежать в столовую, когда тётя Варя и дядя Петя ещё только садились за стол.

— А я думала, что ты непременно опоздаешь, — сказала тётя Варя.

Сегодня мне очень хотелось ничем её не раздражать, чтобы она не ворчала. Когда пройдёт три дня и она начнёт беспокоиться, пусть вспоминает, что я сделал всё как следует.

Я быстро вымыл руки, даже волосы причесал и одёрнул рубашку. Вернувшись в столовую, осторожно придвинул стул к столу и сел очень прямо. Но тут я заметил, что дядя Петя наблюдает за мной с таким весёлым любопытством, что я смутился и опустил глаза. Мне показалось, он понимает, что я собираюсь сделать.

— Ты сегодня точно с выставки примерных мальчиков явился, — весело пробасил дядя. — Что случилось? Объясни.

— Я, я только… — забормотал я, но тётя Варя уже подхватила тарелочку, которую я, повернувшись, толкнул со стола.

— Ты, может быть, побеседуешь с ним после обеда, Пётр Ильич? — заметила она. — А то я не ручаюсь, что успею поймать всё, что он в рассеянности ещё сбросит со стола. Будь внимателен, Серёжа, и не болтай!

На этот раз я даже обрадовался тёткиному выговору: можно было уткнуться в тарелку и ничего не говорить и даже сделать вид, что не замечаю, как весело мне дядя Петя подмигивает.

Есть мне совсем не хотелось. Но я всё-таки съел всё, что было положено на тарелку. Если бы тётя Варя знала, куда я собираюсь, какие опасности меня, может быть, ожидают, она, наверное, не заставила бы меня съесть до конца макароны — ведь знает, что я их терпеть не могу. Ладно, пускай вспоминает, какой я был хороший… В горле у меня защипало, захотелось кашлянуть и… уж не вытереть ли глаза? Но я боялся привлечь к себе внимание и только стал усиленно моргать. Помогло.

Наконец, ужин кончился. После этого не полагалось уходить далеко. Мне и не хотелось. Надо было ещё раз проверить свой заплечный мешок, в нём буханка хлеба, порядочный кусок сала. Тётя Варя строгая, но не скупая: она мне дала столько, чтобы хватило угостить и дедов-пасечников, на все три дня.

— Но не больше, — проговорила она, вставая из-за стола. — Сегодня вторник, в субботу утром ты должен быть дома, Серёжа. Слышишь?

— Да, тётя Варя, — послушно ответил я, но горло мне опять что-то сжало. Если бы она знала, куда я иду, как бы она испугалась. А вдруг догадается?

Она, и правда, пристально на меня посмотрела и протянула руку, потрогала мой лоб.

— Горячий, Пётр Ильич, не смерить ли ему температуру?

— Спать его надо отправить, бот что, — отозвался дядя. — Побегай-ка так по солнцу целый день, как он бегает, как самовар накалишься.

— Спокойной ночи, — поспешно проговорил я, уже стоя у двери. Уйти скорее, пока ещё чего-нибудь не выдумала!

Я спал в дядином кабинете, на старом кожаном диване. Он был такой удивительно мягкий, что я всегда сразу засыпал, стоило мне только положить голову на подушку.

Но сегодня, хотя я и набегался чуть ли не больше, чем всегда, сон никак не хотел приходить.

Один, два… шесть, семь… одиннадцать, двенадцать! Ещё только двенадцать часов! Нет, это часы испортились, наверно! Не может быть, чтобы время тянулось так медленно! А что, если Мишка проспит и не услышит, как пробьёт два часа?

Простыни давно уже сбились, и одеяло всё ложилось поперёк дивана. Подушку я то и дело переворачивал, а она нагревалась всё больше. Я так напряжённо прислушивался, что даже вздрогнул, когда под полом тихонько заскреблась мышь.

Наконец, я не выдержал: тихонько сполз с дивана и в темноте принялся шарить по столу. Вот она, записочка, сложенная уголком. Тётя Варя её сразу увидит, как войдёт в комнату, она ведь глазастая, даже лучше было бы, чтобы она вообще не так всё сразу видела.

Я помнил эту записку наизусть:

Милая тётя Варя!

Я очень прошу тебя, позволь мне пожить на пасеке десять дней. Мишке позволили. Так что ты, пожалуйста, не беспокойся. Я взял два чистых носовых платка.

Серёжа.

Хорошо, что я про платки написал, она сразу меньше сердиться будет. Ей, наверно, самое важное, чтобы у мальчиков всегда были чистые платки. Дядя Петя сумеет уж её уговорить. А мы тем временем будем далеко… Но тут я почувствовал, что путешествие за золотом представляется мне в другом свете: хищники перестали быть чем-то вроде разбойников из книг. Они были очень живые и притом — отчаянные. И ружья у них… Мне начинало казаться, что два мальчика с удочками и перочинными ножами в кармане — не очень большая сила, если придётся с ними встретиться. И тогда…

Я тихонько прокрался обратно к дивану и лёг. Мама, она ведь и не знает. А если случится что?

Я в тоске вертелся на постели, темнота давила меня. Вот по щеке поползло что-то горячее, и подушка стала мокрая…

…Опять мышь царапается… Нет, это не мышь! Царапались в окно, очень осторожно, но настойчиво.

— Спишь? — послышался тихий шёпот: ставню я приоткрыл ещё с вечера.

— Нет, нет! — так же тихо отозвался я, в темноте нащупывая сандалии.

Хлоп! Я присел и схватился за лоб: ножка у стола как из железного дерева: такое есть где-то в жарких странах.

— Скоро ты? — донёсся нетерпеливый шёпот.

— Сейчас, сейчас! — ползая на четвереньках, я наконец наткнулся на вторую сандалию, совсем не там, где ей следовало быть, подобрался к окну и осторожно встал на ноги.

В соседней комнате скрипнула кровать. Невидимая рука протянулась в окно и крепко сжала моё плечо, давая знак не шевелиться. Потом осторожно, но настойчиво потянула меня к себе.

Курточка и рюкзак лежали на стуле около окна. Я подал рюкзак в окно, Мишка подхватил его, курточку я надел и, перебравшись через подоконник, спрыгнул на землю.

— Ходу, — тихо проговорил Мишка и, не обменявшись больше ни словом, мы почти бегом направились по знакомой улице. Ночи на Урале и летом свежие, ночная сырость пробрала меня до дрожи. Мишка в темноте нащупал мою руку, я почувствовал, что и он дрожит.

— На ходу согреемся, — прошептал он, хотя теперь уже можно было бы говорить и громко. — Зато идти не жарко, а скоро и светать начнёт.

Но пока ещё ночь была очень темна, и мы, даже идя по улице, местами спотыкались в глубоких колеях. У реки мы повернули по знакомой тропинке вдоль берега.

Днём это была весёлая и приветливая тропинка, сейчас же деревья и скалы чуть выступали из темноты, точно враждебные призраки.

Мне хотелось идти по-прежнему за руку с Мишкой, но тропинка становилась всё уже, пришлось идти гуськом: Мишка впереди, я — за ним. Наконец, темнота словно дрогнула и посерела, деревья и скалы из привидений постепенно сделались обыкновенными деревьями и скалами, небо посветлело: появилось солнце.

— Ах! — невольно воскликнул я и остановился. Мы уже отошли порядочно от завода и теперь стояли на самом высоком месте крутого берега, над рекой. Во все стороны, и на этом и на другом берегу реки, расходились покрытые тёмным еловым лесом горы. Местами, в долинах, лес был светлее, не еловый, а лиственный, и в нём уже проснулись птицы: задолбил дятел, как кошки, закричали иволги, и засвистели мелкие пичуги, которых я не знал. Всё это было так весело, непривычно, что мы с Мишкой посмотрели друг на друга и засмеялись от удовольствия.

— Хорошо! — проговорили мы оба разом и опять засмеялись.

— Часов до десяти пойдём так-то, — сказал Мишка, снова двигаясь по тропинке. — А там искупаемся, пообедаем и спать в холодке. Потом опять пойдём. Рыбы ловить сейчас не будем, еда пока есть.

Настроение у меня было расчудесное.

Скорее бы папин институт из Москвы на Урал перевели. А то, может, прямо сюда переведут, в Пашúю? Чтобы нам с Мишкой не расставаться. На рыбалку бы ходили, в путешествия, вот как сегодня…

Идти было так легко, точно рюкзак ничего не весил. Мы и говорили и смеялись, и я даже удивился, когда Мишка остановился и сбросил на траву свой мешок.

— Шабаш, — сказал он.

Я тоже сбросил мешок и вдруг почувствовал, что мешок был совсем не такой лёгкий, как мне сначала казалось. Мишка весело на меня посмотрел.

— Намяло спину-то? — сказал он. — С непривычки это. Завтра хуже будет, потом обвыкнешь. Давай чай кипятить. Лезь с обрыва вниз, воды зачерпнуть, а я костёр разведу.

Костёр он развёл очень быстро, над ним на две рогульки положил палку и на неё повесил за дужку котелок с водой.

— Костёр тоже с толком разводить надо, — приговаривал он. — Высоко огонь нельзя пускать: палка подгореть может, а котелок тогда… Ты смотри, как я…

Хлоп! Котелок с размаху шлёпнулся в костёр, пар клубами поднялся в воздух, мокрые дрова зашипели и погасли. Я еле успел откатиться от костра, чтобы не обжечься, и так и остался лежать, ослабев от смеха.

— Чего обрадовался? — ворчал Мишка, палкой выгребая котелок из мокрой золы. — Мало ли какая палка попадётся, может её червяк подгрыз?

Я отлично видел, что никакого червяка не было. Палка просто перегорела, но спорить с Мишкой не хотел.

— Только теперь за водой сам лезь с обрыва, — сказал я, когда отдохнул от смеха.

Воду принесли, и котелок закипел на этот раз благополучно. Мишка снял его с огня, держа за палку, на которой он висел, и поставил на землю.

— Воду кружками черпать будем, — сказал он. — А сало — гляди, как его в лесу едят.

Он насадил ломтик шпика на острую палочку и поднёс его к огню. Ломтик аппетитно зарумянился, жир зашипел и закапал с него в костёр.

— Бери, — протянул мне Мишка палочку со шпиком. — Я себе ещё поджарю.

— Ци-ци-ци, — раздалось вдруг над нашими головами. Я взглянул вверх: весёлая рыженькая белка спустилась на ветку ёлки над нашими головами. В передних лапках она держала большую еловую шишку и проворно скусывала с неё чешуйки.

— Ци-ци-ци, — покрикивала она, а чешуйки так и сыпались на нас.

— Это она семена достаёт, — сказал Мишка. — Сгрызёт чешуйку, а из-под неё семечко вынет.

— Ци-ци-ци, — повторила белка и наклонила голову, чтобы лучше нас рассмотреть. Глаза у неё были чёрные, блестящие, как бусинки. Несколько чешуек упало в наш котелок.

— Убирайся ты! — крикнул Мишка и замахнулся. Обгрызенный стержень шишки звонко шлёпнулся туда же, в котелок, расплёскивая воду, а белка, точно взлетая, понеслась вверх по дереву.

— Ци-ци-ци, — послышалось сверху.

— Зачем ты её испугал? — огорчился я. — Я её получше рассмотреть хотел.

— Рассмотришь ещё, — ответил Мишка и зевнул. — Соснём малость, а там до вечера придётся без остановки идти.

Проспали мы не малость, а, наверное, порядочно: солнце уже заметно передвинулось по небу.

— Скорей, — заторопил меня Мишка, едва открыл глаза. — Эдак все три дня проспать можно, а там, гляди, и в розыски тронутся. Айда покупаемся, живо сон пройдёт!

Купаться мы придумали новым способом: ложились на берегу у крутого спуска к реке и катились вниз, быстро набирая скорость, так что в воду влетали с сильным шумом и плеском. Вылезали из воды, отряхивались и снова лезли наверх, кто быстрее.

— Смотри, — шёпотом проговорил я, выбравшись на берег, и так и застыл на четвереньках: белка, покрупнее первой, преуморительно разглядывала кусочек бумаги, валявшийся около нашего потухшего костра.

Вдруг она нагнулась, схватила зубками бумагу за уголок и, подбежав к дереву, взвилась на него и исчезла, держа бумажку во рту.

— Что она с ней делать будет? — удивился я и даже не заметил, что всё ещё стою на четвереньках.

— Детей читать научит, — пояснил Мишка, — газета ведь. А ты на двух ногах ходить разучился? Вставай живее, хорошо, что она до рубашек не добралась, ишь — проворная!

Купанье меня подбодрило, но всё-таки мешок показался гораздо тяжелее, чем утром, хоть мы и съели порядочно хлеба с салом.

— Вот что, — сказал Мишка, застёгивая лямки. — По реке мы больше не пойдём, она страсть как кружит. Напрямик пойдём, враз дойдём.

— А ты не собьёшься? — нерешительно спросил я и повёл плечами: лямки здорово врезаются.

Мишка даже покраснел, так рассердился.

— Это я-то собьюсь? Здоров ты брехать. Как по шнурку выведу. А по реке — кусты и так все ноги исхлестали, а дальше — куда хуже будет. Иди, знай, не сумлевайся. Враз дойдём! — договорил он.

Спорить не приходилось. Чего доброго, Мишка и вовсе рассердится, ступай домой, скажет, если не веришь. И я, передвинув лямки, тихонько подложил под них на плечи оба чистых носовых платка — всё не так резать будет.

— Идём, — проговорил я, как мог, твёрдо. И, свернув с тропинки, мы углубились в лес.

Идти было не легко. Мёртвые нижние еловые сучья переплелись и так высохли, что ломались с треском, точно костяные. Но под ногами виднелись следы какой-то давней тропки. Мишка шёл уверенно, не останавливаясь, и звонко ломал на ходу и откидывал сухие ветки.

— Не отставай! — командовал он время от времени, не оборачиваясь, и я, как мог, бодро отвечал ему:

— Не отстану, не бойся!

Страшная ночь

На краю полянки под огромной старой елью стояла маленькая, до половины вкопанная в землю избушка — охотничья зимовка. Низкая дверь, вероятно, давно уже упала на землю: между досками её проросли и почти закрыли её трава и две молоденьких осинки.

Мы стояли на другом краю поляны, как раз напротив избушки. Сквозь дверное отверстие было видно, что в избушке темно.

— Видал? — сказал Мишка и показал на зимовку. — Как по шнурку вывел!

Я с уважением посмотрел на него. Правда, мне показалось, что на полянку мы наткнулись как будто случайно, но Мишка так храбро приписал эту заслугу себе, что я не решился спорить — может оно и так.

— Я и правда очень боялся, что мы не пошли по реке, — сказал я. — Так идти, напрямик, лесом, легко и заблудиться.

Мишка презрительно фыркнул.

— Тоже сказал: заблудиться! Я, брат, все приметы в лесу знаю. Зато теперь в два дня дойдём. А если по Пашии идти, да от неё — по Северной, а там по Глухариной речке заворачивать — и в пять дней не управиться. Да и дорога по реке — ну просто никуда, все глаза лозняком повыхлещет.

— Я тоже потом научусь по приметам, — сказал я и вздохнул.

Темнело. Уже совсем трудно стало различать избушку в густой тени старых елей, обступивших её.

Мы всё ещё стояли на краю полянки, и я вдруг почувствовал, как по спине под курточкой у меня пробежал неприятный холодок. Лес выглядел совсем-совсем не так, как днём, при солнце.

— Я ещё никогда в лесу не ночевал, — проговорил я.

— Я тоже, — ответил Мишка так тихо, что я с удивлением на него посмотрел: Мишка ли это сказал?

Но тут же он спохватился и почти крикнул:

— Ну, а мы чего с тобой тут стали? Ночевать пора!

Он быстро перешёл полянку, я тоже от него отстать не захотел, так что перед входом в избушку мы оказались вместе и даже столкнулись плечами, точно каждый хотел войти первым.

На самом-то деле первым быть никому не хотелось, но и показать это тоже никто не решился. Потому и через порог мы перешагнули оба одновременно.

В избушке было темно, но мы всё-таки рассмотрели большие низкие нары — во всю ширину избушки и ворох сена на них. В углу стояла небольшая железная печка и два чурбана вместо стульев.

— Даже стола нет, — удивился я и, не снимая рюкзака, присел на краешек нар.

— А тебе стол зачем? — отозвался Мишка. — Сено вот есть — это хорошо. Выспимся знатно. А вот… эй, Серёжка, что делать будем? Двери-то нет!

Но я чувствовал, что мне всё на свете безразлично, лишь бы привалиться вот на это мягкое сено, даже снять рюкзак уж нет силы…

Я как сидел на нарах, так и повалился на них боком. Ещё я услышал, как Мишка завозился рядом со мной и проворчал:

— Ишь, разлёгся. А сторожить кто будет? Ну я только самую малость…

Сколько мы спали — не знаю. Но вдруг я почувствовал, что кто-то трясёт меня изо всех сил.

— Серёжка! — отчаянно шептал Мишка. — Серёжка, проснись, беда!

Страшный переливчатый крик слышался в лесу, и чей это крик, разобрать было невозможно. Он становился всё громче, громче, видимо, приближаясь. Дрожа, мы забились в самый дальний угол.

— Мишка, — в ужасе прошептал я, — что это такое?

— Н-не знаю, — дрожащим голосом отвечал Мишка. — Молчи, уж близко. Дверь-то, дверь открыта, и закрыть нельзя!

Крик повторился, ещё ближе и ещё страшнее. Мы только крепче прижались друг к другу и не отводили глаз от дверного отверстия.

— Мишка, — опять прошептал я, — давай убежим.

— Куда? — отозвался Мишка. — Прямо ему в лапы?

А крик докатился уже до полянки, до избушки, до порога. И вот в открытой двери что-то мелькнуло, зацепилось за притолоку и заметалось по полу избушки около наших нар. Теперь, кроме крика, слышалось шипенье и хлопанье чего-то большого и тяжёлого, точно паруса в бурю.

Я не шевелился, даже дышать перестал. Вдруг Мишка толкнул меня в плечо.

— Живо! — зашептал он мне в самое ухо. — Как оно в угол закатится, прыгай прямо к двери и… ходу!

— Не могу, — еле вымолвил я. — Оно меня за ногу схватит.

— Я тебе покажу «не могу», — зашипел Мишка и что есть силы, с закруткой ущипнул меня за руку. — Изувечу, понимаешь? Не то один убегу, а оно тебя слопает.

— Не бросай меня, Мишка, я, я побегу, — взмолился я. Остаться без Мишки, одному — ой, это было бы страшнее всего.

Чуть дыша, мы поднялись на ноги и, стоя на нарах, прислушались. Страшная невидимая борьба продолжалась.

— Прыгай! — шёпотом скомандовал Мишка и так толкнул меня в спину, что я сразу, одним прыжком, оказался у порога. Мишка крепко схватил меня за руку.

— Дуй! — задыхаясь, проговорил он уже на бегу.

Как мы не расшиблись и не изувечились в этом ночном беге, потом и сами понять не могли. Деревьев в лесу оказалось гораздо больше, чем днём, и все они хлестали нас ветками и цеплялись за ноги выступающими корнями. Страшный крик затихал и вот уже замер вдали, а мы всё бежали.

Мы бежали бы и дальше, но я споткнулся, упал и так и остался лежать.

— Мишка, не могу больше, — сказал я.

Мишка остановился, нагнулся, потом сел около меня.

— Давай тут света ждать, — сказал он. — Уж мы и так на край земли забежали.

Но и здесь нам казалось, что мы убежали ещё недостаточно далеко от того непонятного, жуткого, что творилось в лесной избушке. Рассвета мы дождались, крепко прижавшись друг к другу, между толстыми корнями старой сосны, прислушиваясь и вздрагивая при каждом шорохе.

Неожиданная встреча

Это была, наверное, самая страшная ночь в моей жизни. И тянулась она без конца. Становилось всё холоднее. Мы до того измучились, что даже от наступившей тишины нам было не по себе: казалось, что кто-то подкрадывается и вот-вот схватит.

Наконец небо посветлело, стали видны деревья, и мы с Мишкой посмотрели друг на друга.

— Мишка! — вскричал я с испугом. — У тебя всё лицо поцарапано.

Мишка тряхнул головой.

— А ты сам, думаешь, лучше? — отвечал он с оттенком прежнего задора и потянулся было рукой закрутить хохол, да так и остановился.

— Вот так штука, — проговорил он медленно. — Мешок-то мой там остался, в избушке.

Тут только я понял, отчего у меня так сильно ныли плечи. Мой мешок до сих пор висел у меня за спиной, я даже ночью не догадался снять его. Теперь, с трудом поднимая затёкшие руки, я отстегнул лямки, опустил мешок на землю и почувствовал, что страшно хочется есть.

— Давай поедим, Мишка, — предложил я и быстро развязал мешок. — Тут всего хватит.

Мишка как-то странно посмотрел на меня.

— Да-а, — протянул он. — Не очень-то хватит. Я вчера у костра большой каравай из твоего мешка в свой переложил, у тебя тут маленький кусочек остался да сало.

Я понял: Мишка сделал это, чтобы мне идти было легче. А теперь мы оказались далеко от дома и без еды…

Но Мишкина рука уже добралась до хохла и крепко его закрутила. Это сразу его подбодрило.

— Вынимай, что там есть, — скомандовал он. — Да идём скорее. До реки дойти надо, там видно будет.

Я ещё в то время не понял, какая нам грозила беда, у нас не только не осталось ни еды, ни спичек, но теперь Мишка не знал, где избушка, где река и в какой стороне завод, чтобы попытаться хоть вернуться домой. Но мне этого он сразу не сказал. Оставалось идти на удачу. И мы пошли…

* * *
— Мишка, а так не может быть, что мы идём, идём и всё равно ни до какой реки не дойдём?

Мишка оглянулся.

— Болтаешь ты, сам не знаешь чего. Как это не дойдём? Всякой дороге конец бывает. Мы чуток в сторону взяли. А теперь как раз на Северную выйдем. Рыбы там страсть сколько.

— Я не про то. А вот если я сяду и скажу: «Миш, я больше не могу?»

Тут уж Мишка повернулся и быстро подошёл ко мне.

— Во-первых, я тебе за это самое по шее надаю. А во-вторых, встанешь и пойдёшь!

Мишкин голос звучал что-то очень бодро. Похоже было, что он старался показать не только мне, а и себе, что всё обстоит благополучно. И мы оба это понимали.

Мы пробирались по лесу уже четвёртый день после бегства из избушки. Остатки хлеба были съедены в первый же день, теперь мы собирали только ягоды, и за ними уже стало трудно наклоняться, а есть и, главное, пить хотелось всё больше. Мы шли к реке, так мы думали, а реки всё не было — не было ни воды, ни рыбы — пусть хоть сырой, которой река накормила бы нас.

— Мишка, — повторил я тихо, — я не в шутку сказал: я, и правда, совсем идти не могу. Лучше я посижу, а ты до реки дойдёшь и потом мне рыбы принесёшь. Немножко. И воды. Я тогда тоже, наверное, дойду. Даже, домой. Только ты сейчас, вечером, не уходи. А утром иди. Хорошо?

Мишка молча смотрел на меня. Он так сжал губы, что они побелели.

— Серёжка, — сказал он наконец, и голос у него сделался хриплым, как от простуды. — Ну, пройди ещё чуток, ведь ты же поел вчера хлеба… маленько.

Я тогда не знал, что это хлеб Мишка сохранил от своей порции. Сохранил для меня, а сам не ел уже трое суток. Он знал, а мне не говорил, что мы заблудились, и мучился — думал, что это его вина.

— Пойдём, Серёжка, — повторил он ещё раз умоляюще.

Но я вместо ответа протянул руку, опёрся о дерево и медленно опустился на его толстый изогнутый корень.

— Вот я и сел, — сказал я спокойно. — Ты уж не сердись, Мишка. Если ты мне по шее надаёшь, всё равно я не могу идти.

Корень был удобный, вроде скамеечки, спиной я прислонился к дереву, сидя как в кресле. Мне не было страшно, и есть больше не хотелось, только бы меня никто не трогал.

Мишка отчаянно взмахнул руками и перевернулся на одном месте, точно собрался куда-то бежать, но вдруг остановился и, наклонив голову, прислушался.

— Серёжка, — позвал он тихонько. — Храпит там кто-то… Смотри, смотри, вон там, — он показал рукой на что-то тёмное, лежавшее под кустами на другой стороне полянки. — Живое оно, может нет?

Мишка уже шагнул было вперёд, но тут я собрался с силами, встал и схватил его за руку.

— Мишка, — зашептал я, — не ходи, а вдруг это медведь?

— Ну вот ещё, — неуверенно ответил Мишка, но остановился.

Мы постояли тихо, крепко держась за руки.

— Давай поползём потихоньку, к кустам поближе, — предложил я. От волнения и слабость куда-то пропала.

Опустившись на четвереньки, мы осторожно поползли к тому тёмному, что лежало под кустом.

— Мишка, — зашептал я опять. — Да это же человек! Ну да, человек, видишь — ноги? Он нам дорогу покажет домой. — Я помолчал. — А может быть… может быть, у него и хлеба есть немножечко. Может быть, он сыт, и ему не нужно. Даст он? Как ты думаешь?

Мишка остановился не отвечая. Наморщив лоб, он всматривался в неподвижную фигуру.

— Да-а, — неопределённо протянул он. — Ты вот что, погоди маленько, я один немножечко проползу. Чего это он не шевелится? Может, и неживой вовсе?

— А храпит-то как, — возразил я. — Очень даже живой. Ползём вместе. Я…

Но тут — крак! Под моей коленкой хрустнула ветка, да так громко, точно выстрелила. Мы оба даже к земле припали от неожиданности.

Человек под кустом перестал храпеть, медленно повернулся в нашу сторону и открыл глаза. За круглыми очками глаза эти показались мне ужасно большими и строгими.

— Мальчишки, — произнёс человек так спокойно, словно в глухой тайге мальчишки росли под деревьями, как грибы, — откуда здесь оказались мальчишки? — И он опять опустился на землю и закрыл глаза, будто нас и не было.

Мы всё ещё не могли прийти в себя от удивления и не шевелились. Вдруг Мишка толкнул меня в бок:

— Серёжка, смотри!

На траве около странного человека лежал чёрный сапог с разрезанным голенищем, а левая нога, в одной портянке была неестественно вытянута.

Мишка ещё немного помедлил, а потом решительно встал и шагнул к человеку. Я вскочил за ним.

— Дяденька, — заговорил Мишка, — что у вас с ногой-то?

Густые брови зашевелились, и тёмные глаза посмотрели на нас очень строго.

— Вывихнул, — проговорил человек таким же недовольным голосом. — В яму свалился и вывихнул. И нарыв ещё на подошве. Вот если бы вместо пары таких шпингалетов один толковый человек оказался, он бы мне помог. А вы только… спать мешаете.

Но от Мишки не так легко было отделаться.

— Да вы скажите — что делать, мы постараемся, — предложил он уже увереннее, ступил ближе и потянул меня за рукав.

Незнакомец вдруг широко открыл глаза и приподнялся, но тут же со стоном откинулся назад.

— Ой! — крикнул я подбегая и нагнулся, чтобы помочь ему подняться.

— Не трогай! — резко проговорил человек, отстраняя меня рукой.

Я в смущении отступил на шаг и оглянулся на Мишку: что же это такое?

Мишка стоял, наклонив голову набок, и внимательно смотрел на странного человека. Затем тряхнул головой и, подняв руку, закрутил чуб на макушке.

— И вправду, Серёжка, — сказал он как бы в раздумье, — ну чего мы с тобой к дяденьке привязались? А он и не нуждается. Пойдём себе, а он и один как-нибудь полежит.

Решительно повернувшись, он схватил меня за руку и потянул за собой. Я пошёл, окончательно сбитый с толку, спотыкаясь и оглядываясь.

— Мишка, — шептал я отчаянно, — а как же он один будет лежать?

— Иди, знай, — прошипел Мишка и дёрнул меня за руку.

— Эй, — послышался сзади недовольный голос. — Эй, мальчик, как тебя там?..

Мишка остановился вполоборота, всё не выпуская моей руки.

— Извиняюсь, дяденька, — вежливо проговорил он. — Может, и взаправду кто постарше набежит. Тут по зимам охотники заходят…

Я испуганно взглянул на Мишку.

— Так что не обижайтесь, — договорил он так же спокойно и опять медленно повернулся, точно собирался идти дальше.

— Гм, кха… — донеслось из-под куста. — Ну ты, мальчишка, подойди-ка сюда!

Мишка опять повернулся, придерживая меня рукой.

— Что скажете, дяденька? — спросил он вежливо, не двигаясь с места.

— Да ты что, приклеился, что ли? — крикнул человек, и очки его так сердито заблестели, что я опять испугался. — Подойди ближе, я, кажется, не кусаюсь!

Мишка, всё ещё держа меня за руку, сделал несколько шагов вперёд. Больной поднял было руку, но сморщился и опустил се.

— Там, — сказал он отрывисто. — В рюкзаке. Фляжку достань и котелок. Воды принесите из речки, вот в той стороне с берега спуститься не так круто.

— Сейчас, дяденька, — так же не торопясь согласился Мишка. Но на этот раз я поймал его косой взгляд, полный такого лукавства, что наконец мне стало всё понятно.

— Река! Слышишь, Мишка? Мы до реки дошли! — от радости ко мне вернулись силы, и я бросился за другом. А он уже схватил и фляжку и котелок и тоже бежал во всю мочь.

Берег был невысокий, но крутой, мы чуть не свалились на прибрежную отмель. Вода! Чистая, холодная, и пить её можно сколько хочешь! Я погрузил лицо в воду, пил, захлёбывался и снова пил. Вода текла быстро, но спокойно и только в одном месте, у самого берега, весело журчала, разбиваясь струйками о старый свалившийся с подмытого берега пень.

— Кажется, всю бы выпил! — сказал я, стоя на коленях, и с завистью посмотрел на убегающие струйки.

— Ты уж немножко тому дяденьке оставь! — откликнулся Мишка. Он только курточку скинул и как был, в трусах и майке, плескался около берега. — Видал, как я его обошёл-то?

— И я хочу! — я тоже стащил курточку. — До чего же хорошо! Мишка, а я сначала и правда испугался, что ты его в лесу оставить хочешь. И его я тоже немножко боюсь. Уж очень у него очки сердито блестят.

— Против солнца лежит, — объяснил Мишка. — Нравный старик. Сам с места сдвинуться не может, а сам ещё сердится. Ну, уж теперь тише будет. Я вот его не испугался. Нисколечко!

Уж это Мишка соврал. Но я и спорить не стал. Лучше лишний раз окунуться!

Не одни в тайге

Незнакомый старик молча взял фляжку, которую я ему протянул, молча поднёс её к губам, но рука его приметно дрогнула, и я с жалостью понял, как сильно хотелось пить и ему. Он пил медленно и долго, наконец, опустил фляжку, повернулся и заметил, что я за ним наблюдаю. Седые брови его опять нахмурились.

— Спасибо, — глухо сказал он. — Ну, а теперь рассказывайте, как вы сюда попали, путешественники.

— Мы… — начал было я и растерялся.

— Мы с завода, с Пашийского, — торопливо перебил меня Мишка. — Рыба на Северной здорово ловится. Так мы на Северную и шли. Рыбу ловить.

— Далеко за рыбой ходите. Ну и как? Наловили? — старик так пристально посмотрел на нас, что даже Мишка смутился: опустил глаза и отчаянно закрутил чуб.

— Мы… мы… заблудились немножко, — не выдержал я пристального взгляда.

— Немножко заблудились? Оно и видно. А долго ли блуждаете?

— Недолго. Три дня.

Мишка толкнул меня в бок. Ну, всё равно, попробовал бы сам соврать, когда вот так на тебя смотрят.

— Три дня. А еда у вас есть?

На этот раз старик посмотрел прямо на Мишку. Так ему и надо, пускай сам попробует ответить.

— Мы… вчера ели, — пробормотал Мишка. — То есть позавчера… хлеба немножко. А ещё думали рыбу ловить. Когда до реки дойдём. Вот и дошли…

Ни за что на свете Мишка не признался бы, а мы это уже оба поняли теперь, что шли мы не к реке, а вдоль реки, и если бы не встреча со стариком, мы, может быть, так и продолжали бы идти.

— Позавчера ели, — медленно повторил старик. — А почему еды так мало взяли?

— Мы взяли… только мешок потеряли, — объяснял Мишка.

— Умнее от вас ждать нечего, тоже путешественники нашлись, — совсем сердито заворчал старик. — Развяжи-ка мой мешок, — скомандовал он мне. — А ты — хворосту набери, костёр разложишь, — обратился он к Мишке. — Живо!

Мишка недовольно мотнул было головой, но что-то а старике было такое, что не послушаться его никак нельзя.

— Ну, а что бы вы ели, если бы до реки дойти не удалось? — повернулся он снова ко мне.

— Мы… подождали бы, — пробормотал я, протягивая старику его рюкзак. — Мы бы…

Но тут я замолчал, горло перехватило: из мешка старик вытащил большущий румяный сухарь.

— Подождали бы? — со странным выражением повторил старик. — Хорошо сказано. Вот, держите. (Сухарь с треском переломился пополам.) А потом я вам покажу, что в лесу толковый человек никогда с голоду не умрёт.

— Ммм, — только и смог я ответить: сухарь уже хрустел у меня на зубах. Мишка разломил свою порцию пополам и сразу засунул в рот одну из половинок.

— Спасибо, дяденька, — невнятно проговорил он.

Старик опять сдвинул брови.

— Меня зовут не дяденька, а Василий Петрович, — строго поправил он. — Жуй скорей да разводи костёр. Что? Спичек нет? Так вы, значит, совсем ничего на ели? Эх вы, рыболовы!

Старик сунул руку в карман и, поморщившись, вытащил большой складной нож. кусочек кремня и обгорелый ламповый фитиль в коробочке.

— В лесу со спичками нечего возиться, — сказал он, — всё снаряжение должно быть лесное. Дай мне кусочек бересты.

Положив фитиль на кремень, старик ударил по нему спинкой ножа и тотчас же раздул на конце фитиля крохотную краснеющую искорку.

— Ловко! — в восторге закричал Мишка. — Надо нам было такую штуку с собой забрать. Не ходили бы голодные.

Мишка проворно свернул трубочку из куска бересты, наполнил её лёгкими берестяными стружками, вставил в костёр, взял из рук старика тлеющий фитиль а в одну минуту раздул в трубочке весёлый огонёк.

— Ловко! — передразнил его старик, и мне показалось, что он совсем собрался улыбнуться, но раздумал. — Вешай котелок! А теперь идите вон на тот край полянки, видите — цветы зонтиками белыми? Это сныть. Нарежьте их стеблей, снимите кожицу — и в котелок. Да посолите. Соль в мешке, в коробочке. Тоже мне, путешественники!

— Не те, не те! — закричал вдруг опять старик и даже приподнялся и рукой замахал. — Болиголов это! Ядовитый!

Мишка, вытянув вперёд руки, держал два высоких стебля с белыми цветами и растерянно смотрел на Василия Петровича.

— Так они же одинаковые, — с недоумением выговорил он.

— Одинаковые, — раздражённо повторил старик. — Ну, понюхай, болиголов мышами пахнет. Укуси — вкус жгучий.

— Не нюхал, а знает, — удивился Мишка.

— А я ещё вижу, — обрадовался я, — красные крапинки у болиголова на стебле. А вот у этой, как её, крапинок нет.

— Молодец, — неожиданно ласково сказал старик, а Мишка немного надулся: он везде любил быть первым, а тут я его опередил.

Сныти на краю полянки было много, котелок мы сразу наполнили доверху. Скоро он аппетитно забулькал над огнём. Старик одобрительно кивнул головой.

— Теперь берите мою лопатку, — проговорил он. — Сухарей у меня в мешке на троих маловато, так мы лесной картошки наберём. Внизу, у реки, растут оситняк и рогоз, знаете их?

— Знаю, — обрадовался Мишка. — Рогоз, это у которого шишки такие, как бархатные.

— Вот-вот. И листьев на стебле нет, они от самого низа идут. И у оситняка — тоже, только наверху стебля у него не шишка, а цветы белые. Корневища у них толстые, их сварить можно или в золе испечь, как картошку. Они сейчас не такие вкусные, как весной или осенью, но всё равно есть можно будет. Вот нам и обед из двух блюд. Живо!

— Бежим, — быстро проговорил Мишка и подхватил маленькую лопатку, лежавшую около мешка. — Который лучше, Василий Петрович? — крикнул он на бегу.

— Оситняк, — ответил старик и закусил губу: он, видимо, сильно страдал, но не хотел этого показывать.

Мы быстро сбежали к реке. Под обрывом она делала крутой изгиб, и немного ниже по течению к ней подходило небольшое болотце. Оно всё заросло высокими болотными растениями.

— Вот этот — оситняк, — показал мне Мишка, — видишь, листьев на нём нет. А это — тростник, на нём листья до верха идут, про него старик ничего не говорил.

Мы вошли в неглубокую грязь болота, длинные толстые корневища, как змеи, лежали в ней, копать и выдёргивать их было легко. Мы быстро набрали и чисто вымыли целую кучу.

— Довольно, — весело крикнул Мишка, — наедимся досыта. Ну, и старик. Очки-то у него блестят, что волчьи зубы, а сам — молодец. Правильно я говорю?

— А кто он, как ты думаешь, Мишка? — спросил я, тогда мы уже взбирались на обрыв.

— Учёный какой-нибудь. Только зачем он в лес-то попал?

— Давай спросим.

— Ну да, спросим. Такого сердитого. Ну, бежим скорее. Как есть-то хочется!

— Василий Петрович, — тихо сказал я, подходя к костру. — Похлёбка уже готова.

Старик пошевелился и с трудом открыл глаза.

— Принесли? — спросил он. — Ну, закапывайте в золу, где погорячее. А похлёбку давайте сейчас есть, вот — сухари, по паре на каждого.

— Ложки в Мишкином мешке остались, — вспомнил я. — Как есть будем?

Мишка весело покосился на Василия Петровича.

— Ложки? В лавку сбегаем, новые купим.

Открыв нож, он подошёл к молодой берёзке с гладкой белой корой. Одна горизонтальная черта, на десять сантиметров ниже — вторая, ещё ниже — третья и две вертикальные — по бокам. В руках у Мишки оказались две белые шелковистые ленточки бересты. Руки у него так и мелькали. Одну полоску он свернул воронкой и край её всунул в расщеп короткой палочки.

— Ложка! — объявил он важно и тотчас свернул вторую такую же и протянул её мне.

— Пастухи так черпаки у ключей делают, — объяснил он. — Куда лучше ложки. И черпать ловко и везде растёт. Это тебе не город.

Я заметил, что глаза Василия Петровича блеснули, но он ничего не сказал.

Голодны мы были очень, похлёбку съели в одну минуту, даже не разговаривали. Только я заметил, что Василий Петрович, пока мы к реке ходили, в похлёбку колбасы копчёной накрошил и муки добавил. Она от этого хуже не стала.

— А теперь, — положив ложку, опять строго заговорил Василий Петрович, — извольте рассказать мне всю правду. Зачем вы одни по лесу бегаете и кто вам это позволяет?

Мы посмотрели друг на друга.

— Сказать? — тихонько спросил я Мишку. Мишка опустил голову и сидел, разгребая палочкой золу, тоже видно не знал, как быть.

— А вы никому не скажете? Нет, лучше слово дайте честное пионерское, — проговорил он наконец и палочкой так ткнул в золу, что она разлетелась.

Василий Петрович помолчал, снял очки и старательно начал протирать их носовым платком. И тут вдруг оказалось, что без очков глаза у него совсем не строгие, и даже в них как будто прыгают весёлые искорки.

— Честное пионерское? — медленно переспросил он. — Ну, конечно, даю. Так в чём дело?

— В лисёнке! — не утерпел я, так мне хотелось рассказать первому.

— Нет, в лосёнках! — упрямо перебил Мишка. — Потому как лисёнков разводить вовсе не к чему, так, для забавы. А лосей запрягать можно. Только заповедник много денег стоит. Понятно?

— Два мешка золота нужно — Мишкин и мой, — досказал я, чтобы было понятнее.

— И одного мешка за глаза хватит, — упрямился Мишка, чтобы его слово было последнее. — На заповедник как раз хватит. А на машины, которые отец для завода хочет, пускай сам достанет. Понятно?

Василий Петрович долго нас слушал, не перебивая ни одним словом, пока ему всё стало ясно. Ещё помолчал, сняв очки, опять протёр, хотя они у него и так блестели.

— Да, — сказал он медленно. — Так вот оно как. Значит, и такие мальчишки бывают…

Тем временем лесная картошка испеклась в золе. Она оказалась не очень-то мягкая, но до чего же вкусная!

Зола хрустела на зубах, верно, мы второпях плохо снимали верхнюю испачканную кожицу. Наконец, Мишка вздохнул и опустил руку с недоеденной «картошкой».

— Не могу больше, — проговорил он огорчённо. — Что делать, если в животе больше места нет?

— Не есть больше, — строго сказал Василий Петрович. Но я его больше уже не боялся.

— А хорошо, — сказал я и тоже положил недоеденный кусок на траву, — очень хорошо, что мы с вами встретились. Правда?

— Мм-да, —проворчал Василий Петрович и опять сдвинул брови. — Умываться на речку ступайте, перемазались как чертенята, и спать скорее, наверно ног не чувствуете от усталости. Да смотрите, котелок вымойте хорошенько, — договорил он.

— Есть на речку, Мишка!

Но Мишка, не отвечая, вдруг схватил мой мешок и поспешно развязал его.

— Здесь! А я уж испугался, что они в моём мешке остались. — Он радостно взмахнул свёрнутой леской с пёстрым поплавком. — Сейчас живца поймаю, а на ночь — на щуку поставим. Обязательно к утру попадётся. Я уж знаю!..

Всё сделали очень быстро. И живца в одну минуту поймали, и удочку на щуку поставили, и травы нарвали и навалили у костра, чтобы мягче было спать.

— Как хорошо, что мы его встретили. Мишка, — прошептал я, укладываясь у костра и закрываясь курточкой.

— Ну, не болтать у меня и не возиться, а не то, милости просим, с моей полянки подальше, — раздалась в ответ сердитая воркотня с другой стороны костра. Но Мишка только весело толкнул меня локтем и в ответ получил такой же толчок. Одно присутствие сердитого старика сразу отогнало от нас все страхи предыдущих ночей.

Спали мы крепко, первый раз за всё путешествие. Так крепко, что ночью, когда мне стало холодно и я это почувствовал, я всё равно не мог проснуться. А потом вдруг стало тепло, и я даже сон увидел: тётя Варя печку топит, а я близко к ней подошёл и греюсь.

Утром всё объяснилось. Нам с Мишкой было тепло, потому что нас покрывало и грело широкое пальто Василия Петровича, а сам он лежал около потухшего костра в одной гимнастёрке, влажной от утренней росы.

За помощью

Очень не хотелось мне вылезать из-под тёплого пальто. Но вдруг вспомнилось: а что если щука уже на Мишкину удочку попалась? Вот посмотреть-то, пока он спит!

Я осторожно приподнялся, сел, Мишка не пошевельнулся. Ну и пусть спит, я первый…

Трава была ужасно мокрая и холодная. Я быстро, чтобы согреться, пробежал по полянке, спрыгнул с обрыва на отмель и остановился в удивлении: вечером Мишка воткнул в берег крепкое ореховое удилище. Сейчас что-то с силой вырвало его из земли с такой силой, что комки глины ещё катились по откосу. А само удилище медленно отплывало, и до него с берега уже нельзя было дотянуться.

— Мишка! — закричал я отчаянно. — Да Мишка же, скорей!

— Иду! — отозвался сверху Мишкин голос, и не прошло и минуты, как он сам, ухватившись руками за ветки ивы, спрыгнул с обрыва на отмель. С разбегу он кинулся в воду и поплыл, широко размахивая руками. Удилище резко дёрнулось, повернуло против течения и ускорило ход, но Мишка уже был около него.

— Держу! — крикнул он и, схватив конец левой рукой, ударил по воде правой, поворачивая обратно.

Это оказалось не легко: тонкий конец удилища изогнулся и погрузился в воду, вода забурлила и запенилась: что-то сильно тянуло его в сторону.

— Сносит! — крикнул Мишка и, перехватив удилище зубами, заработал обеими руками. От напряжения лицо его покраснело, но вот он нащупал дно ногами, стал и, задыхаясь и кашляя, схватил удилище руками.

Осторожно пятясь, он приближался к берегу, с усилием удерживая в руках толстый конец гнувшегося удилища. Леска натянулась, как струна, и вдруг на поверхности воды всплеснулось что-то длинное, чёрно-зелёное. В ту же минуту Мишка дёрнул удилище на себя. Мелькнула узкая пасть с острыми зубами, и вода на отмели закипела от сильных ударов хвоста огромной щуки.

— Держи! — отчаянно завопил я, но Мишка уже нагнулся, подхватил щуку под жабры и поднял на вытянутых руках.

— Видал? — крикнул он. — Вот как у нас! — Но тело щуки вдруг изогнулось, и гибкий хвост так хлестнул его по лицу, что он зашатался и опрокинулся в воду.

— Держи! — успел он крикнуть, взмахнул руками, и щука, пролетев по воздуху, тяжело шлёпнулась на песок, у самой воды.

— Держу! — ещё громче завопил я и, подпрыгнув, всем телом навалился на бьющуюся добычу, хватая её за голову.

— Тише ты! — крикнул Мишка поднимаясь, но щука, изогнувшись, впилась зубами мне в руку.

— Ай-яй! — тут уж я завопил изо всей силы. Но в ту же минуту Мишка подскочил, размахнулся и корягой стукнул щуку по голове. Щука замерла. Осторожно палочкой разжав её усеянную иголками-зубами пасть, Мишка освободил мою израненную руку.

— Ты бы ей ещё ногу в пасть сунул, — посоветовал он. — Не видишь — у ней зубов на четверых хватит… Ну ничего, в речке промой, и бежим наверх. Уху в двух котелках заварим. Здорово! Ладно я сам проснулся да уж у самого обрыва был, когда ты скричал,

— Я всё равно думал, — отвечал я, задыхаясь от боли и волнения, — я всё равно думал, — пускай руку откусит, так я её всё равно животом держать буду.

Щука неподвижно лежала, вытянувшись на отмели. Тёмно-зелёная спина её и яркие пятнышки на боках так и горели на утреннем солнце.

— Смерить-то нечем, — огорчился Мишка, — никак не меньше метра. Эх, и старик обрадуется, небось ругаться позабудет, — хвастливо добавил он и, осторожно потыкав щуку корягой, подхватил её под жабры. — Бежим, что ли!

Жёлтые глаза мёртвой щуки блестели так ярко и злобно, что я невольно потрогал покрытую мелкими точками-уколами вспухшую руку.

— Бывают щуки даже больше человека, — сказал я, взбираясь на обрыв. — Очень старые. Такая сотни лет живёт, она и человека затянуть под воду может.

Но насладиться радостью старика Мишке не пришлось. Он подходил к костру, высоко держа щуку на вытянутых руках, и вдруг остановился.

— Серёжка, гляди, чего это с ним? — сказал он растерянно.

Василий Петрович лежал лицом кверху, с широко раскрытыми глазами и дышал прерывисто и тяжело. Видимо, он нас не узнавал.

— Захворал совсем, — проговорил Мишка. — Вот те клюква-ягода.

— Захворал, — испуганно повторил я. — Мишка, что же нам делать?

— За водой сходить, — решил вопрос Мишка. — Над ним стоять — немного поможет, а мы его ухой накормим — сразу поздоровеет.

Вытащив из кармана складной нож на цепочке, Мишка разрезал щуке брюхо и вдруг громко вскрикнул.

— Мишка, что ещё случилось? — испугался я.

— Она уж наобедалась, гляди!

Из разрезанного живота щуки выглядывала щучья голова поменьше.

— Свою же подружку заглотила. А может и та кого слопала? — проговорил Мишка. — Да и недавно, щука-то вовсе свежая. А ну, поглядеть — она может тоже пообедала?

Острый Мишкин нож прошёлся по животу проглоченной щуки, и что ж? Из него вывалился окунь немного поменьше,

— Удивление, — покачал головой Мишка, — ну, ладно, некогда забавляться, надо уху варить. Этих-то кидай дальше, они нам негодны.

Щуку Мишка вычистил быстро, вода в котелке забулькала, в воздухе вкусно запахло ухой, а мы в нерешительности стояли около Василия Петровича, не решаясь с ним заговорить.

— Мишка, а вдруг он умрёт? — сказал я в неожиданно всхлипнул.

— Не болтай вздора, — проговорил вдруг сердитый голос. Я так и взвизгнул от радости, а Мишка не удержался — свистнул и тут же зажал рот рукой.

— Василий Петрович, мы щуку какую поймали, — заговорили мы наперебой, — давайте скорее уху есть. Голову хотели сварить, так в котелок не влезла.

Мишка на радостях подставил разинутую щучью пасть к самому лицу больного, но тот равнодушно взглянул на неё и отвёл глаза.

— Пить, — невнятно сказал он, жадно схватил кружку с водой, но не допил, уронил, и глаза его снова закрылись.

— Он нас ночью своим пальто закрыл, а сам так лежал, вот и простудился, — заметил я.

— Нравится так, потому и лежал, — заворчал неукротимый старик, но тут же голос его перешёл в неясное бормотанье и умолк.

Мы постояли около него ещё немного и осторожно, на цыпочках, отошли к костру.

— Мишка, что же делать? — сказал я с отчаянием,

— Есть, — решительно заявил он и опустился на землю. — Кончай всё, ему ещё сварим, жарко — до вечера щука всё равно не продержится. Завтра ещё наловим, может ему тем часом полегчает.

Мишка замолчал.

— А может его бросим, а по речке домой дойдём? Одни! — проговорил он через минутку каким-то странным голосом и даже отвернулся немножко, но я почувствовал, что он за мной пристально следит.

— Мишка, что ты? — от удивления я чуть не выпустил из руки большой кусок рыбы. — Что ты говоришь?

Мишка встряхнул головой и потянулся к котелку, который отставил было в сторону.

— И наломал бы я тебе, кабы ты по-другому ответил, — сказал он. — На проверку это я, какой ты есть товарищ. Кончай уху, травы ещё нарвём, ему чтобы лежать помягче. Корешков ещё накопаем, а то на одной рыбе далеко не уедешь.

— Зовёт! — перебил его я и вскочил с места. — Василий Петрович, вы что сказали?

— Воды согрейте, — медленно проговорил старик. — Нога горит очень. — Он закрыл глаза, поморщился и, видимо сделав большое усилие, снова открыл их. — Дорогу знаете? — отрывисто спросил он. — Домой, на Пашийский завод?

— Ещё чего! — отозвался Мишка, сразу впадая в прежний самоуверенный тон. — Как по шнурку выйду. У меня глаз…

— Сюда-то вы не очень по шнурку шли, — перебил его старик, и глаза его на минуту блеснули прежним насмешливым огоньком. — Или узлом шнурок-то завязывали? Ну, да отсюда проще: по реке дойдёте. Только прямиком для сокращения идти не пробуйте.

Старик помолчал.

— Ступайте домой, ребятки, — договорил он мягче. — Мне воды оставьте побольше, еды не надо. А я вам план нарисую, как меня найти — для тех, кто искать пойдёт. Найдут легко. Только… пусть поторопятся, с ногой у меня плохо.

Мы посмотрели друг на друга. Я заметил, что у Мишки дрогнули губы. Мне тоже дышать стало трудно.

— Не пойду! — упрямо сказал вдруг Мишка и даже ногой топнул. — Поправитесь — вместе пойдём. Кто вас тут кормить будет?

Брови старика грозно зашевелились и начали сдвигаться.

«Рассердился», — подумал я и испугался, но тут же решился: — И я не пойду! — сказал я, но топнуть не посмел. — Мы вам палку вырежем, потом и пойдём все. Я так не могу, как же вы один тут останетесь?

— Стой! — крикнул Мишка и хлопнул меня по плечу. — Уж я всё придумал. Доктора нужно? Нужно. Я один и пойду на завод. А ты здесь останешься, что надо, Василию Петровичу делать будешь. Ладно?

— Один? — спросил я, и мне даже жарко стало, но тут же я спохватился: — Останусь! Иди, Мишка. Только, — тут я на минутку запнулся. — Только ты, Мишка, очень скоро придёшь? С доктором?

— Без меня всё решили и устроили, а я у вас вроде куклы? — сердито заворчал было Василий Петрович и даже попробовал приподняться. Но я с удивлением заметил, что сердится он не так, как вчера, и даже как будто и не сердится вовсе. — Вместе идите, говорю, — продолжал он с усилием. — Вы не понимаете, почему так нужно, а я понимаю, — договорил он каким-то странным голосом.

И тут Мишка завёл руку за спину и ущипнул меня так крепко, что я чуть не вскрикнул.

— Хорошо, дядень… то есть Василий Петрович, — сказал он послушно, я даже рот открыл от удивления. — Мы только корешков наготовим: вам оставим и себе возьмём. Мы вашу лопатку возьмём. Можно? Поворачивайся, Серёжка!

Спустившись с обрыва к реке, Мишка с размаху воткнул лопатку в землю.

— Когда болен кто крепко, нипочём ему перечить нельзя, — серьёзно проговорил он. — Ты ему не говори. Серёжка, а пойду я один. Ему и воды тут подать надо и всё. А я уж быстро махну, дня через два назад вернусь. Не сомневайся!

Я кивнул головой.

Мы работали быстро, но молча, говорить не хотелось.

Вернувшись к костру, наложили в горячую золу такой запас корневищ оситняка, что его хватило бы Мишке на неделю. Потом доварили и разделили щуку. Наконец, когда всё было сделано, Мишка завязал мой плотно набитый мешок и вскинул его на спину.

— Ну, — сказал он и крепко закрутил левой рукой хохол, — коли что, Серёжка, уж так.

— Так, — ответил я и кивнул.

Короткий этот разговор был нам обоим понятен.

— Пойду! — сказал Мишка отрывисто, повернулся, перешёл поляну и, не оглянувшись, исчез в кустах.

Я постоял, посмотрел ему вслед, поцарапал зачем-то ногтем кору дерева, возле которого стоял, и обернулся. Недалеко под кустом видна была неподвижная, прикрытая тёмным пальто фигура…

Я помедлил ещё минуту и, наклонившись, принялся усердно рвать траву, чтобы сделать помягче постель Василию Петровичу.

Разгадка страшной ночи

Я уговорил Василия Петровича съесть немного ухи и рыбы кусочек и даже чай заварил из земляники, кисленький и очень вкусный. Больную ногу я несколько раз обкладывал свежими листьями подорожника, положил её повыше на охапку свежей травы. В хлопотах я и не заметил, как наступил вечер, даже о Мишке не очень думал. Пора было гасить костёр и ложиться, но уж очень красиво бегали по веткам золотые искорки, и я всё продолжал подбрасывать в костёр сухие ветки валежника.

Вероятно, это нравилось и Василию Петровичу: он часто открывал глаза и поворачивал голову к костру. Но мне казалось, что больше он смотрит не на костёр, а на меня.

— Серёжа, — заговорил наконец Василий Петрович, — о чём ты думаешь?

Я немножко смутился, — а если он смеяться станет?

— О людях, — ответил я неуверенно. — О диких, которые вот в этом самом лесу, может быть, жили очень, очень давно. Может быть, они сидели около костра, на этом самом месте, где мы сидим.

— Наверно, сидели, — согласился Василий Петрович. — Только не так спокойно, как мы. Леса в то время были полны диких зверей.

— А как они защищались? — спросил я и невольно оглянулся назад, в непроглядную темноту за костром.

— Да уж как могли: палками, камнями, а то и просто зубами. Огонь был тоже защитой, его и разводили сначала для того, чтобы спасаться от хищных зверей. Тогда ещё ни жарить, ни варить не умели, а ели и мясо и растения сырыми. Они их много знали, для них лес был и садом и огородом.

— А почему теперь мы их забыли?

Ох, как интересно было говорить о древних людях не на уроке, а у костра в лесу.

— Почему? — повторил Василий Петрович. — Да потому, что теперь многие растения служат человеку так же, как приручённые животные, и растения, которые разводит человек, например, морковь, капуста, стали вкуснее, сочнее. Люди постепенно и забыли о диких растениях.

Я отошёл от костра и сел поближе к Василию Петровичу.

— Это очень плохо, — сказал я. — Вот мы чуть не умерли от голода, когда вас нашли, и не знали, сколько в лесу хорошей еды.

Я замолчал.

— О чём ты думаешь? — снова заговорил Василий Петрович,

— Я думаю, как жаль, что вы мальчиков не любите, а то мне очень о многом надо бы вас спросить. Василий Петрович вдруг закашлялся и отвернулся.

— Нет, я… совсем… Ну, одним словом, мне даже интересно с тобой говорить. Даже очень интересно. Ты… — тут он опять немного покашлял, — ты, гм, спрашивай.

Я очень обрадовался. Как же это я не заметил, что ему интересно?

— Тогда вы мне, пожалуйста, всё расскажите, какие растения в лесу и на болоте бывают, которые есть можно. А я всё это запишу. Для нашего пионерского отряда. И потом, если мы пойдём, нам не опасно будет заблудиться. Поблудимся, поблудимся и придём когда-нибудь домой. Правда?

Я очень торопился всё что сказать, пока Василию Петровичу интересно со мной разговаривать. Но ему, и правда, далее видно было, что интересно.

— Если будете знать, как по лесу ходить, то и не заблудитесь, — ответил он и осторожно вытянул больную ногу. — Подложи-ка мне под неё ещё сена немножко. — Вы как в направлении разбирались, когда сюда шли?

— Мы знали — на деревьях мох больше растёт с северной стороны, а веток больше на южной. Вот, так вашей ноге удобно? Только это оказалось неправда: по-всякому они растут, и мох и ветки. Всё перепуталось.

Василий Петрович покачал головой.

— Ничего не перепуталось, — недовольно ответил он. — Дерево надо выбрать, которое свободно стоит где-нибудь на поляне. А если оно с краю жмётся, всегда веток пустит больше туда, где свободнее. Понял?

— Понял, — обрадовался я. — Это я тоже запишу. У нас будет настоящая книжка для путешественников. И ещё… — я несколько поколебался, но потом вдруг решился. — И ещё, Василий Петрович, я хочу знать про лес и про зверей и про растения столько, сколько вы знаете. Всё!

— Сколько я знаю? — Василий Петрович вдруг засмеялся. — Ну, ну, придётся, пожалуй, порядочно поучиться. А пока давай-ка ложиться. Да не там, тут ложись, около меня, вместе моим пальто накроемся.

А вчера он говорил — терпеть не может, когда около него кто «дышит», — припомнил я, но очень охотно перенёс свою охапку травы к нему, на другую сторону костра.

— А как теперь Мишка… — начал было я и не договорил: жалобный переливчатый крик наполнил весь лес, так что трудно было разобрать, откуда он идёт.

— Он! — крикнул я. — Опять он, слышите? Кто это кричит?

Василий Петрович даже не пошевелился.

— Заяц, — спокойно ответил он. — Заяц, которого поймал филин. Чего ты так испугался?

— Так ведь мы из-за него заблудились. И реку потеряли, и вас нашли, — говорил я, не замечая, что крепко держу Василия Петровича за руку. А он ни капельки на это не рассердился и даже обнял меня за плечи.

— Вот оно что! — проговорил Василий Петрович. когда я всё ему рассказал. — Филин, верно, вцепился когтями в спину зайца, но переломить ему позвоночник не смог. И вытащить когти из заячьей спины тоже не мог. Заяц бежал и кричал, обезумев от боли, и тащил на себе филина. Почему заяц бросился в избушку? Бывает, что дикий зверь прячется от врагов около человека. Вот он и привёз на себе филина в вашу избушку. Заяц кричал, а филин шипел и хлопал крыльями. А почему вы мне этого раньше не рассказали?

— Боялись, — признался я, — что вы будете смеяться. Потому что мы, конечно, знали, что привидений не бывает, а всё-таки… — Тут я остановился. — Мишка, — проговорил я, — Мишка ведь не знает, что кричало. Как ему сейчас страшно в лесу одному. Правда?

— Правда, — медленно и очень тихо ответил Василий Петрович и, с трудом повернувшись, закрыл меня полой своего пальто. — Спи, путешественник.

Но сам он не спал долго, а может быть, и совсем не спал. Я всё время думал о Мишке — как ему одному в лесу страшно. И от этого часто просыпался и видел: Василий Петрович лежит, и глаза у него широко открыты. И мне казалось, что и он думал о том же.

Медведь! Пожар в лесу! Спасены!

К утру я заснул очень крепко и проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Василий Петрович по-прежнему лежал на спине. Ему, должно быть, стало ещё хуже: лицо осунулось, а на щеках выступили яркие красные пятна. Дышал он тяжело и поминутно подкосил ко рту фляжку с водой.

Я, как мог осторожно, развязал его больную ногу, приложил к ней свежие листья подорожника и опять завязал. Василию Петровичу было очень больно, но он терпел и даже похвалил меня.

— Тебе, видно, доктором быть, путешественник, — сказал он почти весело. — А теперь отправляйся на добычу. Поищи для разнообразия грибов вон там, в низинке. Неси все, какие найдёшь. Многие грибы ошибочно считают поганками, а они очень вкусные.

Перейдя полянку, я спустился в глубокий овраг. Громадные осины и берёзы росли на самом дне его и так переплелись в вышине ветвями, что внизу и днём было сумрачно. На земле лежали истлевшие толстые стволы, а в их трухе ярко желтели и розовели какие-то мясистые маленькие кустики, очень похожие на кораллы. Я полюбовался ими, снял рубашку и разложил на земле.

— Покажу Василию Петровичу, но уж есть их, наверное, нельзя. И вот этот — тоже. Какой вырос! — Это я положил на рубашку гриб-дождевик, белый, нежный, величиной с детскую голову. Заодно нашлось тут же штук десять красных подосиновиков. Эти, кажется, годятся на похлёбку.

Я подобрал концы рубашки и быстро выбрался наверх. В кустах, окружавших нашу полянку, кто-то зашевелился, хрустнула ветка…

— Мишка! — воскликнул я радостно. — Неужели… — я быстро выскочил из кустов и вдруг остановился: на полянке стоял громадный медведь. Он как бы в удивлении покачивал головой и посматривал то на меня, то на лежавшего на земле Василия Петровича. Затем неторопливо повернулся к Василию Петровичу.

— Нет! — крикнул я и кинулся вперёд, загородил Василия Петровича и остановился так, прижимая к груди узелок с грибами.

— Стой спокойно, — услышал я за спиной тихий голос. — Не шевелись, не дыши, он не тронет. Только не шевелись!

На полянке стало очень тихо. Медведь всё покачивал головой. Я даже не мог бы сказать — боялся я или нет, так во мне всё замерло.

Медведь ещё посмотрел на меня, точно что-то соображая, затем взялся зубами за кончик рубашки, которую я прижимал к груди, и дёрнул. Рубашка упала на землю и развернулась. Белый шар — дождевик — выкатился из неё. Медведь посмотрел на него, медленно, поднял лапу и вдруг с такой силой опустил её на белый мячик, что брызги гриба ударили мне в лицо. Затем, ступая так бесшумно, словно его огромное тело вовсе ничего не весило, медведь повернулся и исчез в кустах.

Тогда я вдруг пошатнулся, сел на землю, закрыл лицо руками и заплакал.

— Я думал, я думал, он будет вас есть живого. По кусочкам, — говорил я и плакал, даже не стараясь сдержаться.

Василий Петрович протянул руку и, взяв лежавшую на земле кобуру, засунул в неё револьвер и долго возился с застёжкой.

— Ладно, — сказал он наконец. — Довольно! Ты, брат, настоящий мужчина, вот что я тебе скажу. А теперь — показывай, что ты такое притащил, чем даже медведь заинтересовался. Но сначала разведи костёр. Это на случай, если ему вздумается вернуться.

Я вытер глаза.

— Вы только Мишке не рассказывайте, что я плакал, — попросил я. — Потому что я ведь совсем немножко, даже почти не плакал, правда?

— Я и не заметил, — равнодушно отозвался Василий Петрович. — Чего же мне и рассказывать? Вот как ты меня от медведя загородил, это я заметил. А ещё ты знаешь, что случилось?

— Что?

— Нарыв у меня на подошве лопнул. От страха, должно быть. Я ногой опёрся о пенёк, готовился стрелять, если медведь за тебя примется. Ну, показывай же, что ты там принёс?

Я совсем уже оправился и с гордостью принялся собирать с земли свои рассыпанные сокровища.

— Замечательно! — воскликнул Василий Петрович. — И все эти твои разноцветные кораллы, как ты их называешь, — очень даже съедобные грибы. Это булавницы. Сажай их в котелок вместе с подосиновиками, у меня ещё кусочек сала остался. Сыты будем. Дождевик, который медведю не понравился, жарить можно, пока он совсем молодой, белый внутри, А к реке пока не ходи — кто его знает, ушёл он или ещё около нас шатается. Стреляю я метко, но всё-таки против медведя револьвер — оружие ненадёжное. Правда, это был не стервятник, тот бы так мирно не ушёл. А всё-таки осторожность не мешает.

Никогда ещё Василий Петрович так много не говорил. Мне показалось, что он нарочно старается меня отвлечь от мыслей о том, что мы пережили, и успокоить. А сам он, видно, был не очень спокоен: за целый день не разрешил мне ни разу уйти с полянки и даже близко подходить к кустам. Грибной похлёбкой с сухарями мы были сыты целый день, а сушняку на костёр я набрал столько, что должно было хватить и на ночь.

— Достань из моего рюкзака тетрадь, — сказал Василий Петрович, когда с едой мы покончили и дров я набрал и уже не знал, чем ещё заняться. — Я буду тебе рассказывать, какие в лесу есть съедобные растения, а ты записывай.

Я целый день думал об этом, но не решался попросить Василия Петровича, и теперь ужасно обрадовался. Да ещё писать можно было его собственной авторучкой. А какая она красивая, я не мог на неё налюбоваться.

Растений оказалось так много, что писания нам хватило до самого вечера. Несколько раз я говорил:

— Василий Петрович, вы устали, и нога у вас болит. Давайте завтра напишем.

Но он никак не соглашался.

— Мне так лучше, отвлекает, — отвечал он и продолжал рассказывать.

А нога у него болела всё сильнее, я уж видел, как он морщился и губу закусывал, когда думал, что я на него не смотрю.

— На сегодня довольно, — сказал он наконец, когда уже почти совсем стемнело. — Завтра запишем про болиголов и другие ядовитые растения, потому что надо знать также и то, чего есть нельзя. Ложись, но костра не гаси, я спать не буду, с костром веселее. Да и нога спать не даёт.

Я даже в воздухе рукой помахал, так она у меня от писания заболела, но я был страшно рад.

— Теперь я знаю, кем я буду, — сказал я, укладываясь около Василия Петровича. — Охотником за растениями, вот кем. Мы с Мишкой думали — только звери интересные. А теперь я знаю, что и растения тоже интересные. Может быть, и для растений делают заповедники? Только… что же это я? Ведь у нас с Мишкой заповедника не будет. Золота мы не достали…

Вдруг мне показалось, что Василий Петрович протянул руку и хочет погладить меня по голове. Но это, верно, только показалось, потому что он сразу опустил руку.

— Заповедник у вас всё-таки будет, — сказал он. — А теперь спи, спи, утро вечера мудренее. — И сразу закрыл глаза, будто сам уже спит. У меня же от этих слов сердце так и заколотилось. Но попробуй-ка его заставить говорить, если он сам не хочет.

А я лежал и думал: и про Мишку — дошёл ли он до завода, и про медведя — не сидит ли он в кустах, и узнали ли папа и мама, что мы убежали не на пасеку, а в лес, пока, наконец, незаметно и сам заснул.

Спал я крепко, пока не проснулся от голоса Василия Петровича. Он лежал на спине и что-то быстро и громко говорил, размахивая руками.

— Бредит! — понял я и со страхом огляделся: не видно ни одной звёзды, чёрные тучи закрыли всё небо, и уже погромыхивает гром. Где-то в этой жуткой темноте идёт к нам помощь. Но идёт ли? Не заблудился ли опять Мишка? Каким маленьким и беспомощным чувствовал я себя, слушая бормотанье Василия Петровича.

Мне вспомнились страшные рассказы, как больные в бреду убегают из дома. А вдруг и Василий Петрович сейчас вскочит и побежит туда, в непроглядную темноту? А если там сторожит медведь? Хорошо, что костёр горит, хоть на полянке светло. А вдруг Василий Петрович умрёт?..

— Пить, — проговорил он вдруг.

— Сейчас! — откликнулся я, повернулся к котелку, стоявшему за спиной, и замер: огонь от костра, переползая по высохшей траве, добрался до группы сухих ёлок, стоявших на полянке, и теперь золотыми полосками поднимался по старым смолистым стволам.

— Василий Петрович! — в ужасе закричал я, хватая его за руку.

— Пить, — повторил он, видимо, совсем не понимая, что происходит.

Подбежав к ёлкам, я пучком травы ударил по стволу, стараясь загасить огонь. Но вышло хуже: трава вспыхнула и обожгла мне руки. Задыхаясь от едкого дыма, я отбросил пылающий пучок, и тонкие золотые струйки огня поползли от него в разные стороны, по сухим прошлогодним остаткам. Не обращая внимания на боль от ожогов, я кинулся затаптывать огонь. Схватив зелёную еловую лапу, я хлестал ею по земле. Но огонь, затухая в одном месте, вспыхивал разом в нескольких других. Одна огненная змейка быстро изогнулась и побежала к месту, где лежал Василий Петрович.

— Василий Петрович! — изо всех сил закричал я.

Я стоял между огнём и постелью, огонь закоптил мне ноги, но я из последних сил продолжал бить по нему веткой, а на ней уже сохли иголки.

Вдруг что-то громко загудело и на поляне стало светло как днём: огонь, пробиравшийся на ёлки по полоскам смолы, разом рванулся кверху, хвоя на ёлках запылала. Я так и замер с поднятой веткой, но тут же вскрикнул и отбросил её: горящие иголки больно обожгли мне руку. Огонь добрался уже до постели Василия Петровича.

— Уходите! Уходите! — кричал я и изо всех сил дёргал и теребил его. — Ползите вон туда, к реке, там сыро, огонь не пойдёт. Скорей! Скорей!

Но Василий Петрович, казалось, не слышал меня. Он задыхался, кашлял и продолжал бредить.

Я громко заплакал и, схватив Василия Петровича под руки, изо всех сил старался стащить его с загоревшейся постели. В обычном состоянии я, конечно, не смог бы и с места сдвинуть высокого старика, но сейчас шаг за шагом я всё-таки тащил его к кустам.

Однако огонь шагал быстрее. Пылавшие ёлки наполнили жаром и дымом всю поляну, из глаз моих текли слёзы, дышать было всё труднее. Но мои пальцы вцепились в одежду Василия Петровича и точно на ней закостенели. Я плакал, дёргал и тащил, дёргал и тащил…

Вдруг молния ярко осветила поляну, раздался удар грома, настолько резкий, что я даже покачнулся. И в ту же минуту меня кто-то подхватил и приподнял кверху.

— Пусти же, — услышал я чей-то голос. Чья-то рука разжимала пальцы, которыми я вцепился в куртку Василия Петровича.

— Василий Петрович! — кричал я и брыкал ногами, очутившись в воздухе. — Он сгорит! Василий Петрович!

Свет, наполнявший поляну, погас: хвоя на ёлках уже обгорела, а дождь разразился с такой силой, что от него стало трудно дышать, и загасил ещё не разгоревшийся пожар.

Наконец я понял, кто это так крепко и ласково держит меня на руках.

— Папа?! — закричал я изо всей силы. И тут, охватив знакомую милую шею руками, я расплакался уже по-настоящему.

Но скоро я понял, что ещё кто-то стоит около папы и изо всех сил теребит меня за руку.

— Серёжка, Серёжка, — разобрал я дрожащий от радости и утомления голос, — ровно я их вывел-то! Как по шнурку!

А заповедник всё-таки будет!

— Сердится. И ещё как! Серёжка, слышишь? Сюда лезь, к окошку, тут слышнее. Ну и даст он им, Василий Петрович. С ним не больно поспоришь!

Мы стояли во дворе нашей заводской больницы у открытого окна. Впрочем, когда Василий Петрович сердится, его можно услышать и через закрытое окно. Это нам было хорошо известно.

Подтянувшись руками за подоконник, мы заглянули в палату. Василий Петрович сидел на кровати. Левая нога его, вся забинтованная, лежала высоко на подушке.

— Мальчики? — услышали мы его голос. — Целых пять минут, как начался приём, — он показывал сестре на свои часы, — а вы их ещё не впустили?

— Да они не пять минут, а целый час как в саду болтаются, — отвечала молоденькая медсестра и осторожно подложила ещё одну подушку под его больную ногу, — вы задремали, и мы не хотели, чтобы вам мешали…

— Сейчас же зовите их сюда!

Мишка толкнул меня в бок.

— Самое время! — скомандовал он и, подскочив, грудью навалился на подоконник. — Василий Петрович, мы прямо тут, можно? Серёжка, лезь!

— Не разрешается! — заговорила было сестра, но мы уже перемахнули через подоконник и оказались у самой кровати Василия Петровича.

— Я давно говорил: Серёжка, айда через окно, а то их не допросишься, — объяснил Мишка. — Не велено пускать! — передразнил он кого-то, и, видно, очень похоже, потому что сестра не выдержала и, отвернувшись, засмеялась.

Василий Петрович очень похудел за неделю, пока мы его не видели. Но смотрел на нас весело, и очки положил на стол, они меня всегда больше всего смущали.

— Ну, здравствуйте, путешественники, здравствуйте, — заговорил он и протянул нам сразу обе руки, одну — Мишке, другую — мне. Свёрток пришлось за спиной незаметно переложить из правой руки в левую. Я заторопился, уронил его и совсем растерялся.

Выручил Мишка.

— Василий Петрович, — сказал он, — пускай вам Серёжка покажет, что принёс.

Я нагнулся и поднял тетрадь, красивую, в синем переплёте. Мне мама её дала, чтобы я дневник в ней вёл.

— Переписал, — сказал я. — Всё, что мы с вами тогда записывали. Помните?

— Но ведь записки лежали в моём мешке, разве он не сгорел? — удивился Василий Петрович.

— Не сгорел, — объяснил я. — Меня папа тогда понёс, а вас — другие, которые с ним пошли нас искать. А ваш мешок Мишка взял и к реке побежал, и всё цело. Вам операцию делали, а мы тоже заболели и к вам приходить не могли.

— Я-то самую чуточку приболел, — вставил Мишка. — Меня мамка больше со страху дома держала. «Покуда ты, говорит, дома сидишь, я и дышать могу». Ты чего толкаешься, Серёжка?

— Скажи, что мы всё знаем, — шепнул я.

— Всё знаем, — подтвердил Мишка, шагнул вперёд и взялся руками за спинку кровати.

— Зачем вы сюда приехали, знаем. С экспедицией. Другие всё на машине по дороге ехали, а вы пешком по лесу надумали идти. Одни. Вот ногу и повредили.

— Так зачем же я, по-вашему, сюда приехал? — спросил Василий Петрович и вдруг подмигнул нам так весело, что мы оба засмеялись.

— Заповедник! — не выдержал я и остановился, точно с этим словом выпустил весь воздух из груди. — Делать. Настоящий. Для всяких зверей. Правда?

— Для лосёнков, — перебил меня Мишка.

— И для растений, — договорил я.

Василий Петрович взял со столика очки и принялся их старательно протирать. Я уже знал, это значит, что он волнуется.

— Правда, — отозвался он. — И вы оба у меня в заповеднике первыми помощниками будете. А вот мне тоже кое-что о вас рассказали. Как один мальчик почти целый день по лесу без отдыха бежал. А когда на завод прибежал, отдохнуть не согласился, а сразу всех повёл к нам с Серёжей на выручку. Правда?

Мишка насупился, отвернулся и, сняв руки со спинки кровати, сунул их в карманы.

— Есть о чём разговаривать, — отрывисто сказал он, не глядя на Василия Петровича. — Хотел и пошёл. И, совсем не бежал. И не думал вовсе.

Василий Петрович пристально посмотрел на него и повернулся ко мне.

— А о чём ты думал, — спросил он, — когда сам весь опалился, а всё-таки меня из огня тащил? Ведь ты сам мог сгореть.

Я посмотрел в глаза, не прикрытые очками и потому совсем не строгие.

— Я думал, — проговорил я, запинаясь, — какие длинные у вас ноги: я тяну, тяну, а они всё не тянутся.

Сестра вдруг закашлялась, лицо платком закрыла и отошла в сторону.

— Да-а, — медленно проговорил Василий Петрович и надел очки. — Ну, давай почитаем, что ты там записал…

Дикорастущие съедобные растения
Полезные советы
Записал Серёжа Воробьёв, ученик 3-го класса

В лесу, в полях, на огородах много всяких диких растений. Никто их не сеет и не ухаживает за ними, они сами растут и называются поэтому дикими. В огородах и полях их выпалывают и выбрасывают. Они мешают расти культурным растениям, которые люди сеют и садят. Но некоторые дикие растения тоже полезны человеку. Их можно есть, они называются съедобными. В растениях много витаминов: такого вещества, которое нужно для здоровья человека. Кто знает съедобные дикие растения, тот может варить себе из них суп и щи, и кашу, печь лепёшки, делать салат, пюре, сладкое повидло, чай и кофе.

И такие люди, если заблудятся в дремучем лесу, то с голоду не пропадут.

Вот самые известные съедобные дикие растения:

Рогоз (в некоторых местах его называют ещё чакан или куга).

Растёт в мелкой воде, у берегов рек, озёр и на болотах, целыми зарослями. У него высокий круглый стебель без узлов и внутри не пустой, высотой в 2—3 метра. Листья узкие и длинные. Наверху стебля красивая шишка, точно из коричневого бархата.

Под водой или в топкой грязи у берега у рогоза — толстое горизонтальное корневище (подземный стебель), из которого растут корни и стебли. Корневище и корни можно печь на костре или в печке, как картошку, а можно очистить от оболочки, хорошенько высушить и смолоть — получится вкусная мука для лепёшек. Корневища и корни рогоза надо копать весной (март, апрель, май) или осенью (когда листья рогоза пожелтеют), потому что в них тогда больше питательного вещества — крахмала.

Молодые стебли рогоза, пока листья не развернулись, можно варить в солёной воде и есть.

Тростник.

Растёт на болотах, на зарастающих озёрах, вообще в сырых местах.

Стебель до 2—3 метров высотой, круглый, внутри пустой, с узлами (как соломина), толщиной до 4 сантиметров.

Листья узкие, растут на стебле, на узлах его, до самого верха. Они не такие длинные, как у рогоза.

На верхушке стебля густая метёлка до 40 сантиметров длиной (а не шишка, как у рогоза). У тростника толстые длинные корневища. Их можно высушить, размолоть и из муки печь лепёшки.

Весной можно есть сырые или варёные молодые побеги тростника (с ещё не развернувшимися листьями). Они сладковатые на вкус.

Сусак (называется ещё оситняк).

Сусак растёт в мелкой воде или на топком берегу у самой воды, на реках и озёрах. У него круглый стебель, высотой до полутора метров. На конце стебля цветы — растут они зонтиком — крупные, белые, слегка розоватые. Листья узкие и длинные, растут только у основания стебля.

Корневища сусака самые вкусные. Они толстые, сочные, их можно варить и печь, а из высушенных делать муку. Якуты (народ на севере СССР) в старое время пекли хлеб только из корневищ сусака, другой муки у них не было. Копать их лучше поздней осенью, когда в них больше крахмала.

Стрелолист.

Растёт по рекам, болотам и озёрам. Стебель у него до 1 метра высотой, не круглый, а с гранями, на верхушке его белые цветы с фиолетово-красноватой серединкой. Цветы расположены не зонтиком, как у сусака, а метёлкой, так что их легко отличить от цветов сусака. Листья также не похожи на листья трёх первых растений, они разной формы: одни листья, подводные, длинные и узкие, точно тесёмки, другие плавают на поверхности воды — они овальные. А листья, поднимающиеся над водой, похожи на наконечники стрел, поэтому растение и называется «стрелолист». На одном кусте бывают листья всех трёх форм.

Корни стрелолиста не едят. Но у него есть длинные толстые побеги. Они идут на глубине 5—10 сантиметров под землёй, а на конце каждого побега один небольшой клубень вроде картофелины с орех величиной. Варёные, вкусом они напоминают горох, только немного горчат.

Собирать клубни лучше ранней весной или поздней осенью. С одного гектара, если стрелолиста много, можно собрать до трёх тысяч килограммов клубней. На перекопанном месте на следующий год клубни стрелолиста вырастут крупнее.

Японцы стрелолист культивируют. Клубни его становятся крупнее и вкуснее.

А расти он может на болотах, где другие растения посадить нельзя.

Камыш.

Растёт на болотах. Стебель у него внутри пустой, как соломинка, и не круглый, а трёхгранный. Наверху стебля три острых узких листа, торчат не вверх, а в разные стороны. Между ними — пучки очень мелких колосков с семенами. Другие листья отходят от низа стебля. На середине стебля листьев нет.

Стебли и листья камыша не едят. У камыша есть ползучие подземные побеги и на концах их клубни с орех величиной. Эти клубни можно варить или печь или сушить и толочь из них муку. Собирать их надо тоже ранней весной и поздней осенью.

Манник.

На торфяниках (особенно на местах, где резали торф), на болотистых лугах, на сырых местах около лесных ручьёв растёт манник.

Манник — злак, то есть родственник пшеницы, овса, ячменя. Даёт он крупу для каши.

Стебли у манника высокие, иногда выше метра высоты, листья длинные, заострённые, очень шершавые, стебель тоже шершавый. На конце стебля метёлка с семенами, до 40 сантиметров длиной. Метёлка вся из отдельных колосков, в каждом колоске — три-пять семечек. Зёрна манника собирают осенью. Их нужно чуть подсушить и толочь осторожно в ступе. Тогда оболочка с зёрна сойдёт и получится крупа. Каша из этой крупы питательная и вкусная.

Очень выгодно было бы научиться его разводить, сделать его более крупным, более урожайным, потому что он растёт как раз на местах, где другие культурные растения не могут расти.

Очиток, или заячья капуста.

Есть два вида очитка: 1) очиток в цветами зеленовато-белого цвета, растёт в сухих местах, на песчаных полянках в сосновых лесах; 2) очиток с цветами розового или пурпурного цвета, растёт в более сырых местах.

У очитков толстые и сочные, мясистые листья. Цветы расположены на конце стебля шапочкой. Молодые стебли и листья очитка вкусные, кисловатые, можно варить вместе с крапивой для супа или пюре, можно сырыми класть в салат.

Сныть.

Многолетняя трава, растёт в лесах и в садах, огородах. Очень высокая — до метра высотой. Стебель с бороздками, а цветы белые. Из молодых листиков, особенно из неразвернувшихся, и молодых, нежных стеблей верят суп и пюре.

Сурепка и дикая редька.

Эти растения — близкие родственники. Растут они на лугах, на межах, на полях.

Дикая редька, или свербига, иногда вырастает до 2 метров высоты. Стебель ветвистый, цветы ярко-жёлтые. Цветёт постепенно сначала нижние цветы на кисти, потом средние, потом верхние.

У дикой редьки такие сочные вкусные стебли, что их едят и сырыми, а на Украине даже продают на базарах. Если сварить её в супе, суп имеет запах свежих бобов.

Сурепка — небольшое растение. Она тоже ветвистая, с кистями жёлтых цветов, сильно пахнет мёдом. Можно варить молодые стебли; они вкусные, почти без горечи, но тоньше и не такие сочные, как у дикой редьки.

Дикая горчица.

Похожа на дикую редьку и сурепку. В пищу идут молодые стебли и листья.

Осоты.

Есть разные осоты: 1) осоты полевые и огородные — растут возле дома, цветут жёлтыми цветочками, похожими на одуванчики; 2) осот красный, с красными цветами — его называют ещё чертополохом. Все осоты — вредные сорняки на наших полях и огородах. Корни и корневища их лежат глубоко под землёй, и их трудно выпалывать. Если стебли срезают, то тотчас же вырастают новые. Осоты мешают расти нашим овощам. Но они могут быть полезными. Молодые стебли и листья осотов можно варить в солёной воде, они сочные, вкусные.

Татарник колючий

— близкий родственник осотов. Цветы у него красные, листья и стебли колючие. Растёт при дорогах. Его стебла когда они молодые, можно отваривать и есть.

Первоцвет, или баранчики.

Ранней весной на лесных опушках, на лугах распускаются жёлтые цветочки первоцвета. Их ещё называют баранчиками. Из листьев первоцвета делают салат. Этот салат очень полезен — в листьях первоцвета много витамина C, особенно нужного человеку.

Иван-чай, или кипрей.

Растёт на опушке леса, в канавах, на пустырях, на лесных порубках. У него высокие стебли (до 2 метров высоты), листьев на стеблях много, они узкие, с острыми концами. Стебли кончаются кистью ярко-красных, пурпурных цветов. Молодые стебли иван-чая варят в супе. Корни у него сладкие. Их выкапывают весной и осенью, варят и делают лепёшки. Листья иван-чая сушат и заваривают для питья как чай, потому его и зовут иван-чай.

Лопух.

Его все знают, и потому описывать его не нужно. Осенью или ранней весной молодые корни лопуха выкапывают, сушат и мелют на муку. Лопуховую муку подбавляют к ржаной или пшеничной и пекут лепёшки. Ещё из корней лопухов можно варить, сладкое пюре, вроде повидла. Для этого корни лопухов надо чисто вымыть и мелко нарубить. Варить, прибавив немного уксусной эссенции. Если нет эссенции, можно положить побольше кислого щавеля. Варить надо долго, пока не получится кашица, кисло-сладкая на вкус.

Одуванчик.

Из молодых листьев одуванчика, пока он ещё не цветёт, делают салат. Листья можно класть в салат сырыми или же обварить их кипятком. Если кустики одуванчика покрыть ящиком, то листья его становятся светлыми, беловато-жёлтыми. Тогда они особенно хороши для салата. Корни одуванчика сушат, поджаривают и размалывают для кофе.

Цикорий

растёт везде на лугах, вдоль дорог. Цветы цикория голубые, стебли высокие, с очень мелкими листиками. Корни цикория поджаривают, размалывают и прибавляют в кофе.

Щавель, крапива.

Все ребята знают их, и описывать, какие они с виду, не нужно. Из них можно варить суп и пюре. Он очень вкусны и полезны для здоровья человека. Крапива появляется ранней весной, когда другой зелени ещё нет. Стебли и листочки молодой крапивы зеленовато-красного цвета. Такая крапива особенно хороша для пиши. У более поздней крапивы надо собирать верхушки стебельков с более молодыми, нежными листочками.

Суп или пюре из крапивы лучше варить пополам со щавелем — тогда получается вкуснее. Щавель можно собирать и весной и летом.

Щавель бывает разных сортов, и все они съедобны. Например, молодые листья конского щавеля тоже можно употреблять в пищу.

Щавель и крапиву можно сушить на зиму — они не портятся.

Кислица обыкновенная.

Цветы у неё белые с розовыми жилками или бледно-розовые. Растёт в тенистых хвойных лесах и цветёт в мае, июне. Нежные её листики, кислые на вкус, прибавляют в салат. Можно их класть и в суп, в пюре.

Съедобных диких растений много. Все их сразу узнать трудно, и в тетради про всех написать нельзя: места не хватит. Есть ещё всякие грибы и ягоды. И все эти лесные сокровища может найти каждый, кто захочет.

1 Прищепка — прививка.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград