Страница 1
Страница 2
Склейка разбитых сердец
1
Прекрасная Елена рыдала у себя за перегородкой. Ну, не совсем рыдала, однако шумно хлюпала носом и подвывала в подушку. Опять у нее случились неприятности. Какие именно, спрашивать было неразумно. В ответ услышишь: «Иди отсюда, дурак, не суйся не в свое дело!»
Генчик и не совался.
Свесив ноги со второго этажа, он сидел на подоконнике и постреливал из пистолета. По всяким случайным мишеням, что попадались на глаза: по пустой яичной скорлупе, валявшейся у сарая, по бельевым прищепкам на веревке, по мячику, который забыли в траве Вова и Анютка.
Мячик от каждого попадания подпрыгивал, как синий испуганный поросенок. Прищепки вертелись на шнуре, будто акробаты. А скорлупа – та вмиг разлетелась белым фейерверком. Длинный тяжелый пистолет бил без промаха. Плохо только, что «калибр» требовал лишь самых мелких «пуль». Приходилось их долго выбирать из рассыпанного на подоконнике гороха.
Удачные выстрелы радовали Генчика. Но больше ничего не радовало. Не будешь ведь целый день торчать в окне с пистолетом. А чем еще заняться, Генчик не знал.
Погода была так себе: теплая, но сырая, порой сыпал мелкий дождик. Зоя Ипполитовна уехала на два дня в деревню к какой-то своей знакомой. Возиться в игрушечном городе было не с руки – Генчик укрыл его от дождя широким куском полиэтилена. Да и не хотелось без помощников, а Вова и Анютка куда-то ушли с родителями.
Федя Акулов, Карасик, был, наверно, дома. Но после недавнего случая идти к нему Генчик не решался.
А случилось вот что.
Три дня назад Генчик и Карасик отправились в сквер у кинотеатра «Агат» попрыгать на батуте. Это такая резиновая площадка вроде громадного надувного матраса. А над матрасом – трехголовый дракон на растопыренных лапах – для развлекательности. Покупаешь билет (совсем не дорогой), снимаешь сандалии и целых пятнадцать минут можешь прыгать и кувыркаться от души. Вместе с десятком других счастливчиков. Вообще-то развлечение несерьезное, для дошколят, но почему иногда и не порезвиться?
И порезвились. И очень довольные вышли из сквера. И здесь Генчик услыхал:
– Эй ты, забинтованный! А ну, тормози!
Это были Буся и «одинаковые» Гоха и Миха (в своих нелепых, почти до колен, свитерах). Хорошо хоть, что без Шкурика!
Генчику и в голову не приходило, что «недруги» могут оказаться здесь в «несвоем» районе. Поэтому он был без маскировки, в прежней сине-горошистой рубашке. И даже коленка забинтована, как раньше. Не для какой-то хитрости, а чтобы все приметы были как в тот день, когда познакомился с девочкой у оврага.
Почему-то Генчик часто ее вспоминал. Ходить мимо ее дома стеснялся, но надеялся, что когда-нибудь встретит на улице. И сегодня подумал: «Вдруг она тоже придет поскакать?» И оделся так, чтобы узнала.
Но девочка не пришла, а узнали его Буся, Гоха и Миха…
Ну, а дальше – как всегда в таких случаях: прижали к забору, похихикали, подразнили, дали пару затрещин. Генчик хныкал и отбивался, но не очень. Потому что все равно без пользы, только еще сильнее их разозлишь.
Во время «разборки» Буся то и дело поправлял на носу темные очки. Очки были Генчика – те самые, что он потерял в толпе, когда смотрел выступление Шкурика. Но заявлять свои права было глупо.
Взрослые дяди-тети шли мимо и не вмешивались. Наверно, говорили себе для успокоения совести: «Мальчики просто играют». А громко кричать «помогите» Генчику было стыдно.
Помощь пришла с неожиданной стороны.
– М-ме-ерзавцы! – услышал Генчик. И трое врагов услышали. Оторопели. Видно, с говорящими козами они до сей поры не сталкивались. Козимода рыла копытом траву, глаза ее горели, как стоп-сигналы.
Гоха и Миха отвесили челюсти. Буся помигал и быстро сказал:
– Айда, парни, отсюда, ну их. Тут все какие-то психи, шуток не понимают.
И они пошли прочь – все скорее, скорее…
– В м-ме-елицию вас…
– Спасибо, Козимода, – грустно сказал Генчик. – Ты меня который раз выручаешь.
Он стер со щек слезинки, перемотал съехавший бинт, заправил вывернутые карманы. Погладил Козимоду по хребтистой спине и пошел домой.
На углу Кузнечной он услыхал:
– Бубенцов, подожди…
Из-за кустов желтой акации появился Карасик. Весь такой… будто побитый больше Генчика. Когда Генчика схватили, Карасик сразу рванул в сторону, с глаз пропал. Генчик думал, что он уже дома сидит.
– Я… понимаешь, я хотел кого-нибудь позвать. Больших… А никого нету… А я…
– Да ладно… – Генчику было неловко, словно это он, а не Карасик драпанул с поля битвы.
– Я… видишь ли… все равно я драться не умею… поэтому…
– Ну и правильно сделал, – поморщился Генчик. У него вдруг запоздало заболело плечо, по которому крепко стукнули. – Что тебе оставалось-то? Я бы тоже драпанул, если бы успел…
– Ты – другое дело. Тебя держали. А я хотел…
– Раскокали бы тебе очки, вот и все, – сумрачно сказал Генчик.
Карасик снял очки, стукнул себя ими по щеке. Он волочил ноги, и его просторные джинсы цеплялись за головки подорожника.
Совсем тихо Карасик проговорил:
– Ничего я не хотел… и не думал. Трус я, вот и все. Бросил тебя…
– Ну, хватит тебе… – опять поморщился Генчик. – Подумаешь. Всякое бывает с перепугу…
– Нет, не хватит, – уже решительно сообщил Карасик. – Я понимаю. Я хотел с тобой как следует подружиться, но зачем тебе такой друг…
– Карасик, да брось ты!
– Нет, не брошу… Ты только никому не говори про этот случай, ладно?
– Ладно, – пошептал Генчик. А что ему оставалось?
– Может быть, я когда-нибудь сделаюсь… храбрее. И тогда мы опять… А теперь прощай. – Карасик снова надел очки и смотрел сквозь них горько и твердо. Потом нагнул голову и быстро пошел от Генчика.
А тот стоял и окликнуть не решался.
Нет, Генчик не осуждал Карасика. Потому что сам – тоже не храбрец. Еще неизвестно, как бы он вел себя на месте несчастного Феди Акулова. Может быть, тоже стреканул бы в кусты. Да еще потом придумывал бы всякие героические оправдания. Карасик – тот хоть честно признался…
Жаль Карасика. И себя почему-то жаль… Ох и запутанная эта штука – жизнь!
А тут еще Елена действует на нервы.
– Может уж хватит выть? Москва слезам не верит…
– Замолчи, дубина! Тебя не спросили!..
– Я – дубина, ты – бревно. И притом давным-давно… С Петей, что ли, поругалась? – наконец осенило Генчика.
– Больно он мне нужен, твой дурацкий Петя!
Ну, все ясно! Генчик крутнулся на подоконнике, прыгнул в комнату. Взял со спинки стула любимую рубашку.
– Пойду выяснять обстоятельства…
– Не смей! Кому сказала!
– Ладно, ладно. Я к Зое Ипполитовне…
Про Зою Ипполитовну Елена, мама и папа уже знали. Однажды она подвезла Генчика до дома и встретилась с родителями. Отец и мать одобрили знакомство Генчика. Совсем даже не плохо, что сын помогает по хозяйству пожилой женщине. Это лучше, чем болтаться по улицам или плести бесконечное число пружинчиков.
Папа сказал:
– Она, видать, дама образованная. Глядишь, и научит чему-нибудь полезному.
Мама, правда, заметила, что лучше бы Генчик побольше помогал ей, а не какой-то родственнице непонятного капитана. Но это так, для порядка.
Только Елена отнеслась к Зое Ипполитовне без одобрения. После рассказа Генчика о коллекции капитана Сундуккера сестрица выразила мнение, что «бабка явно чокнутая». Под стать Генчику. Тот показал Елене язык. Лопатой…
Сейчас Елена не знала, что Зоя Ипполитовна в отъезде. И поверила:
– Ну и ступай к своей сумасшедшей капитанше…
– Сама такая!
– Замолчи, дубина!
– Я – дубина, ты – бревно. Я – глина, ты – …чисто золото!
– Я маме скажу. Она тебе даст «золото»!
– Скажи, скажи. Только больше не реви.
2
Старшего спасателя Петю Кубрикова Генчик нашел на рабочем месте – на причале водной станции номер два. Петя разложил на газете детали разобранного мотора и тупо смотрел на них, сидя на корточках.
Генчик обошелся без предисловий.
– Поругались, что ли? – спросил он у обтянутой тельняшкой спины.
Спина дрогнула, Петя повернул похудевшее лицо. Глаза у Пети были скорбные.
– Все ясно, – кивнул Генчик. – Наверняка это она виновата. Что за поганый характер!
– Нет, я виноват…
– Ты?! Да ты же в нее по уши… А она небось это… – Генчик артистически повертел задом. – Мисс Простоквашино… А теперь лежит и подушку пропитывает. Иди к нам, мириться будете!
Петя трагически мотнул головой.
– Она мне никогда не простит…
– Что не простит?
– То, что я ей все врал про себя… И тебе врал… Никакой я вовсе не курсант, меня в училище медицинская комиссия не пустила. Я окончил курсы мотористов и вот… тут…
Генчик присвистнул.
Потом сел рядом на корточки.
– Значит… и дуэли не было?
– Не было… – вздохнул Кубиков-Кубриков. – Ничего…
– А зачем ты про все это… сочинял?
Петя съежил плечи. Суетливо переложил на газете железки. Признался шепотом:
– Сдуру… Хочется ведь красивой жизни-то. Вот и придумывал… А вчера признался ей. В порыве искренности…
Генчику стало жаль Петю. Так же, как обиженного судьбой Карасика. Даже сильнее.
– Но так рассказывать… Это ведь тоже талант… – Генчик хотел его чем-то утешить. Подумал и бухнул: – С таким талантом ты, может быть, станешь писателем!
Петя позвенел железками. Пробурчал:
– Черта с два я им стану…
– Главное начать! Ты попробуй!
– Да я уже… пробовал…
– Правда?! – изумился Генчик.
– Ну… вот… – Петя, ежась и не глядя на Генчика, переложил шестеренки и пружинки с газеты на голые доски причала. А газету – рваную и промасленную – сунул Генчику.
Это были «Белорыбинские ведомости».
– Вот… – Петя стеснительно ткнул ногтем в верх страницы. Там было написано: «Творчество молодых. Петр Кубриков. Лепестки ромашки. Рассказ».
– Ух ты!… – И Генчик уткнулся носом.
Рассказ был про любовь. Про то, как двадцатилетний шофер Вася встречает девушку, как по вечерам кладет на ее крыльцо ромашки. Ну и так далее… Вообще-то всякие сочинения про любовь Генчик терпеть не мог. Но Петин рассказ показался ему прекрасным. Тут не в содержании дело! Дело в том, что он именно Пети Кубрикова! Того самого, который сидит рядом на корточках!
До этой минуты Генчик и помечтать не мог, что у него будет друг-писатель. Такой, чья фамилия набрана в газете крупным шрифтом!
– Я же говорил! У тебя же талант!
– Да ну… – зарделся Петя. – А вот еще… Вот здесь.
В углу страницы опять была фамилия: П.Кубриков. А под ней стихи.
Паромщик
Во сне я видел гулкие шторма,
Я бредил в детстве книжкой Стивенсона.
Звала в дорогу штормовая тьма,
Будили душу сладкие муссоны.
Я был уверен: буду жить всегда
В крутых волнах и океанском громе…
Но вот прошли все юные года,
И я служу тихонько на пароме.
Жду пассажиров, трубочку курю
(Все старые матросы трубку курят)
И корабли мальчишкам мастерю
Ножом, приобретенном в Сингапуре.
Стихи понравились Генчику еще больше, чем рассказ. Правда, чересчур грустные, зато такие, что…
– Прямо за душу берут, – сказал Генчик.
Петя зарделся сильнее.
– Значит… не совсем плохо?
– Что ты! Наоборот!.. А Елена что говорит?
– Да ничего. Она и не знает…
– Не знает?! Ты совсем без головы, да? Почему ты ей это не показал?!
– Не успел я… Понимаешь, я хотел ей все про себя… по-честному. И признался, что не курсант. А она как взвилась!.. «Ты, – говорит, – такое же трепло, как все остальные. Пустая, – говорит, – и никому не нужная личность! Я тебе верила, а ты… ты вероломно эксплуатировал мое доверие…» Ну, может, не совсем так, но в этом смысле. И бегом от меня. Прыгнула в трамвай…
– А теперь лежит и воет, – со сдержанным злорадством сообщил Генчик. – Ладно, пойду.
– Куда?
– Такое мое дело: склеивать ваши разбитые сердца… А ты сиди тут и не вздумай топиться с горя. А то знаю я вас, влюбленных…
– Все равно она меня больше видеть не захочет.
– Потерпи до завтра… В крайнем случае, если очень страдаешь, сочиняй пока стихи про несчастную любовь…
– Издеваешься? – жалобно сказал Петя.
– Да ничуточки! Просто поэтам страдания иногда полезны. Это мне Ленка говорила, когда про Лермонтова учила для экзамена… Может, и тебя когда-нибудь будут изучать в школе.
– Иди ты… – сказал Петя. С грустью, но и с капелькой надежды. Не в том смысле, что будут изучать, а что Генчик устроит примирение.
– Иду, – хмыкнул Генчик. Похлопал Петю по крепкому полосатому плечу, сунул под резинку на поясе газету и пошел. Домой. А по дороге думал о странностях любви, которая так осложняет людям жизнь. А что, если и он, Генчик, попадется когда-нибудь в эти сети? Чем черт не шутит! Вот ведь вспоминается почему-то чуть ли не каждый день та девчонка, что живет в доме над оврагом.
И она словно отозвалась на его мысли:
– Эй, Чайник!
3
Генчик не обиделся. Обрадовался.
– Если я Чайник, ты Поварешка!
Она тоже не обиделась:
– Здравствуй!
– Привет!
– Я иду и вижу: кто-то знакомый шагает, синий с горошками.
– А я нарочно это рубашку не снимаю. Чтобы ты издалека разглядела!
Это была такая отчаянная правда, что, конечно же, звучало как шутка.
– Нога-то все еще не вылечилась? – Девочка посмотрела на бинт.
– Это не для лечения! Просто способ, чтобы тетки в трамвае с места не сгоняли!
– Какой ты находчивый! – Не поймешь, с подковыркой она это или с уважением. Наверно, с тем и с другим.
– Ага, я такой! – дерзко согласился Генчик. И вдруг опять засмущался. Завздыхал, глядя в сторону.
– А почему не заходишь? – совсем по-свойски спросила девочка. – Обещал ведь…
– Да все как-то… времени нету.
– Значит, уже не хочешь летать с берега?
– Но там же колючки!
– Да нет никаких колючек! Ты разве не слышал? На той неделе на откос летающая тарелка хлопнулась! А когда улетела – на склоне ни одной травинки. Чистая глина и песок!
– Вот это да!
– Конечно «да»! Я там уже сто раз прыгала… Хочешь?
– Я… хочу!
Девочка взяла Генчика за руку. И он сразу перестал стесняться. И они побежали сперва по Кузнечной, потом через дамбу и вниз по Кошачьему переулку. Желто-малиновое платьице девочки трепетало, как маленький костер.
Скорей, скорей… И – ура! Радость полета, счастливое замирание в груди!..
Девочку звали по-мальчишечьи – Саша. И этим она еще больше понравилась Генчику.
Они раз пять прыгнули с откоса. Потом покачались у нее во дворе на больших качелях. Затем Саша показала коллекцию пластмассовых африканских зверей (такое у нее было увлечение), а Генчик рассказал про город и пружинчиков. Чуть не начал говорить и про капитана Сундуккера, но спохватился: может быть, это нельзя. Ведь капитан – не его тайна, а Зои Ипполитовны.
После этого они еще несколько раз прыгнули с откоса – несмотря на то, что глина была влажная после дождика и прилипала к ногам и одежде.
– Ох и перемазались мы, – сокрушалась Саша, очищая Генчика сзади.
– Ничего, глина сама осыплется, когда высохнет… Плохо только, что в глине какие-то твердые крошки, раньше их не было.
– Это не крошки! Посмотри, это шарики такие, оплавленные! Я же говорю, здесь посадка летающей тарелки была, от нее они и остались! Такие же шарики находят, где Тунгусский метеорит грохнулся, я читала…
Генчик взял в ладонь смесь влажной глины и песка. И правда, в ней попадались гладкие, будто из черного стекла, шарики. Величиной с крупную дробину!
– Ух ты! Мне такие и нужны!
Генчик набрал столько «боеприпасов», что шорты поехали вниз от тяжести в карманах. Генчик подхватил их, поправил под резинкой газету и вспомнил:
– Пора домой. У моей сестры душевная травма, надо лечить…
– Несчастная любовь? – с пониманием спросила Саша.
– Вот именно.
– Тогда иди… Придешь еще?
– Обязательно!
Елена уже не ревела, сердито возилась на кухне с посудой.
– Припудри нос. Он у тебя как стручковый перец.
– Сам ты… стручок недозрелый. Убирайся.
– Пожалуйста… Между прочим, я был у Пети.
– Катись со своим Петей… Оба трепачи бессовестные…
– Ты все-таки совершенно неисправимая дура, – грустно сообщил Генчик. – Прямо как в глупой кинокомедии. Вместо того, чтобы нормально поговорить с человеком, разобраться спокойно, сразу истерика. Что за безмозглые курицы эти старшие сестры…
– Иди отсюда, пока не получил теркой по загривку!
– Лучше сядь на нее и успокойся.
– Ты такой же болтун, как твой друг Петенька.
– Да не болтун он! Бестолковая… Думаешь, почему он тебе эти истории рассказывал? Понравиться хотел? Больно ему это надо! Тут совсем другое… Это знаешь как называется?
– Бессовестное вранье, вот как!
– Никакое не бессовестное! Наоборот!.. У него это плод творческой фантазии, вот! Потому что он писатель!
– Че-во? – Елена уронила в кастрюлю с водой дюжину ложек.
– Да! Его, может потом будут в институтах изучать! Как Пушкина и Лермонтова! И Горького! А ты будешь локти грызть… что проглядела такого жениха… – Он увернулся (вот они, настоящие-то летающие тарелки!) и прыгнул за дверь. Захлопнул, потом опять приоткрыл.
Елена заметала в совок осколки.
Генчик сунул в дверную щель газету.
– Почитай, а потом уж бей посуду… – И ушел заниматься пистолетом.
Шарики были – ну как по заказу.
Генчик пальнул из окна по спичечному коробку, что валялся на тропинке у калитки. Коробок взвился в воздух!
Ну и ну! Генчик и раньше стрелял метко, но сейчас получился просто чемпионский выстрел. Ведь до цели метров двадцать, и к тому же Генчик вскинул пистолет почти не целясь.
– Ай да я, – сказал себе Генчик. И погладил пистолет: – Ай да ты!..
Прекрасная Елена возилась за перегородкой. Натренированным ухом Генчик определил, что она перед зеркалом пудрит нос. И надевает свои самые лучшие сережки.
Потом она ушла из дома, бросив на ходу:
– Я к Анжеле…
– Иди, иди к Анжеле…
Генчик знал, что Елена идет к Пете. Мириться. И она понимала, что он это знает.
Юный Вильгельм Телль
1
Да, пистолет оказался изумительный! Бил без промаха. видно, очень старался Фомушка Сундуков, когда мастерил это оружейное чудо.
Полторы сотни лет назад!
А что, если здесь волшебство? Может, Фомушка знал какое-то заклинание, специально для меткости? И старательно бормотал его, когда выстругивал изогнутую деревяшку и приматывал к ней проволокой железный ствол! В старину ведь было много всяких заклинаний, и, говорят, некоторые помогали…
Или дело не в самом пистолете, а в «пулях»? В тех шариках, что нашел Генчик в сыпучей овражной глине? Там, где садилась летающая тарелка… Может быть, в этих тяжелых и блестящих, как черное стекло, бусинках таится звездная сила?
Иногда Генчику даже думалось, что шарики угадывают его желание – в какую цель попадать! Вскидываешь ствол, смотришь в нужную точку, бах! – и точнехонько. Хоть в прилетевшее на карниз голубиное перышко, хоть в шляпку гвоздя на заборе… И так сильно эти шарики били! Обыкновенная горошина отскакивала от аптечного пузырька, будто от брони, а «инопланетный» шарик разносил склянку вдребезги!
И торчащий из забора гвоздь вгонял в доску по макушку!
Три дня подряд Генчик дома, на дворе и в огороде тренировался в стрельбе. Не только в меткости, но и в быстроте. Чтобы как ковбой…
Он отработал все движения, все приемы.
Теперь Генчик всегда надевал плотный кожаный ремешок. Не для того, чтобы штаны держались крепче (они-то с резинкой в поясе), а для заряжания пистолета. Справа на ремешке он сделал из проволоки крючок. Двинешь пистолетом вниз – головка ударника цепляется за крючок, и готово, на взводе! Не надо помогать левой рукой. А в левой ладони наготове пули-шарики. Одну тут же вкатываешь в ствол. Чтобы шарик не выскользнул до выстрела, ствол внутри, в хвостовой части, смазан вазелином (из Ленкиного набора косметики).
Ударник на взвод – раз! Шарик в дуло – два! Ствол в мишень три! А уж в том, что промаха не будет, Генчик был теперь уверен на все сто!
Чтобы пополнить боеприпасы, Генчик навестил Сашу. Они славно поиграли у нее во дворе (и мячиком, и на качелях) и опять полетали с откоса. И Генчик наполнил шариками карманы.
– Зачем они тебе? – удивилась Саша.
– Мало ли что. Пригодятся… Красивые такие.
Про настоящую причину Генчик сказать не решился. Было в душе опасение: вдруг пистолет потеряет волшебную силу, если станешь хвастаться…
Но от Зои Ипполитовны Генчик ничего скрывать не собирался. Уж она-то имела право знать о волшебном секрете Фомушкиной игрушки (игрушки ли?). И заодно – о чемпионской меткости Генчика Бубенцова…
Из той телефонной будки, рядом с которой недавно он ободрал колени и локти, Генчик ежедневно звонил Зое Ипполитовне. Телефон отозвался лишь на четвертый день.
– Бубенчик! Ну вот я и вернулась!… Что?… Конечно, приходи! Без тебя скучно.
Генчик помчался на Вторую станцию, но Петю там не нашел. Пришлось пилить в Окуневку на трамвае. С обычной пересадкой в Зеленом квартале, у рыночной площадки.
И там судьба (а она – хитрая особа, любит всякие совпадения) снова послала навстречу Генчику пятерых недругов.
– Гы-ы! Глядите! Опять «забинтованный»! – загоготали Гоха и Миха. Это они по привычке, потому что Генчик нынче был без бинта. Но в своей полюбившейся «горошистой» рубашке. По ней и выследили.
Оружие придает человеку уверенность. Но враги-то ничего про пистолет не знали. И радостно приготовились к охоте.
На случай этой встречи план у Генчика был готов заранее. И страха Генчик не чувствовал. Было в душе кой-какое замирание, но скорее от азарта, а не от боязни.
– А ну, стой! – велел Круглый, вынув из слюнявого рта сигарету. Гоха и Миха поддернули рукава свитеров – для этого они взяли под мышки пластиковые бутылки с разноцветной газировкой. Бычок смотрел исподлобья и не двигался. У него тоже была газировка, он прижимал бутылку к груди.
Буся, как и раньше, был в пластмассовых очках Генчика. Он показывал зубы в тонкой мушкетерской улыбке. И покачивал клеткой со Шкуриком. Шкыдленок стоял в ней на задних лапах, а передними держался за прутья. Смотрел на Генчика красными глазками.
– Иди сюда, мальчик, – вежливо сказал Буся.
Генчик показал им всем фигу. И – бегом в безлюдный переулок. Враги за ним. Все бежали не очень быстро. Круглому мешала полнота, Бусе – клетка со Шкуриком, остальным – тяжелые бутылки. А Генчик нарочно не отрывался от погони. Пистолет у него был в холщовой сумке с рисунком всадника и надписью RODEO . На правом боку.
Посреди переулка Генчик резко тормознул и повернулся. Встал, прочно расставив коричневые ноги в засохших царапинах. Выдернул оружие. Выхватил из кармана шарики. Руки сами работали: раз! два! три!..
Пятеро тоже остановились. Не от страха, от неожиданности. Поморгали, потом все, кроме Бычка, загоготали. Круглый затянулся сигаретой, сказал, отдуваясь:
– Гоха-Миха, давайте его сюда. Я вставлю ему сигарету и научу курить задом наперед… – И, конечно, он сказал, куда именно вставит сигарету. А пока заложил окурок за мясистое ухо.
Генчик твердо знал, что не промажет. И не промазал! Окурок, рассыпая искры, улетел в лопухи. Круглый схватился за ухо. Не оттого, что царапнуло, а просто с перепугу. Гоха и Миха одинаково открыли рты, бутылки в их руках повисли.
Щелк! Щелк! Из пробитого пластика ударили шипучие струи. Как из огнетушителей!
Бычок свою бутылку прижимал к полинялой клетчатой рубашке. И по-прежнему смотрел исподлобья. Генчик знал, что шарик насквозь бутылку не пробьет. А если и пробьет, в грудь Бычка ударит не сильно. Однако… они сошлись с Бычком взгляд во взгляд. В глазах у того не было ни страха, ни удивления. Была какая-то… непонятность.
Генчик опустил ствол. И дерганым, звонким от отчаянности голосом сообщил:
– Я вообще-то в людей не стреляю! Но, если полезете, врежу! Прямо между глаз! Потому что… это… необходимая оборона, вот! Лучше не приставайте! Никогда!..
– Чокнутый, – стараясь держаться с достоинством, заявил Буся. – Тебя кто трогал-то?… Бутылки продырявил, псих…
Гоха (или Миха) вдруг поднял бутылку и начал хватать ртом ослабевшую струю. Его одинаковый дружок – тоже. Круглый отпустил ухо и зачем-то потрогал другое. Буся растерянно ухмыльнулся и покачал клеткой со Шкуриком. Снял очки и почесал ими макушку. Щелк! – очки взлетели, как черная бабочка. Генчик не смог отказать себе в таком удовольствии. Затем он шумно (довольно пижонски) дунул в ствол, повернулся и пошел прочь. Не оглядывался. Но готов был мигом обернуться на шум погони.
Погони не было. Но Генчик чувствовал, как все смотрят ему в спину. И отдельно ощутил насупленный взгляд Бычка…
2
У Зои Ипполитовны Генчик провел несколько безмятежных дней. С утра до вечера. Помогал хозяйке наводить порядок в коллекции, вытирал пыль с глобусов, заморских раковин и фотографий на стенах. Чистил колокол (и время от времени ударял в него). Потом они привязали к рангоуту бригантины паруса.
А еще Генчик слушал новые истории о капитане Сундуккере.
Например, о том, как Фома Иванович разгадал тайну заброшенного маяка на маленьком норвежском острове, где якобы обитал дух злобного вождя викингов Олафа Беспощадного (на самом деле там любили собираться и выть бродячие коты). И о говорящем черно-желтом попугае, которого капитан купил на рынке в Маниле. Попугай произносил фразы на неизвестном языке. Но капитан такой язык знал. Это был один из диалектов племени пагуасов с острова Тагио-Пойо (еще одно доказательство, что остров существовал). Попугай рассказывал о посещении острова крылатыми людьми с медными шарами вместо голов. Вероятно, это были гости с Марса или Венеры. Капитан об этом открытии написал в британскую газету «Морские известия». Но редактор отказался печатать «галиматью, которая оскорбит вкус и доверие добропорядочных читателей».
Тогда капитан научил попугая говорить по-английски, и эта образованная птица во всех тавернах рассказывала, какой редактор дурак.
Редактор «Морских известий» подал на капитана в суд. Суд приговорил Томаса Джона Сундуккера к штрафу в один фунт стерлингов. К более суровому наказанию судья прибегать не стал, потому что капитан сказал: «Я больше не буду». И затем никогда не учил попугая нехорошим словам о редакторе. Зачем, если умная птица и так уже все запомнила накрепко…
Дни стояли жаркие, Генчик часто прыгал под душем, а потом раскачивался на качелях – так, что воздух делался будто шершавое полотенце!
– Посидел бы ты немножко спокойно, – говорила Зоя Ипполитовна. Потому что она продолжала рисовать портрет Генчика. Уже не карандашом, а медовой акварелью.
– Ладно, – соглашался Генчик. Но долго усидеть не мог, опять начинал мотаться туда-сюда. И при этом ухитрялся постреливать по разным мишеням, расставленным на поленнице и на поперечинах забора. По осколкам посуды, пробкам от графинов, крышкам от банок и всякой другой мелочи.
Про случай в переулке Генчик не рассказывал. Было у него подозрение, что такую стрельбу (даже в благородных целях самообороны) Зоя Ипполитовна не одобрит. Но стрельбу на дворе она вполне одобряла. Сказала однажды:
– Ты просто Вильгельм Телль.
– А это кто такой?
– Есть легенда про очень меткого стрелка, крестьянина из Швейцарии. Один местный владыка захотел, чтобы Вильгельм Телль доказал свою меткость и сбил стрелой из арбалета яблоко с головы собственного сына. Вильгельм яблоко сбил, но вскоре поднял восстание против тирана…
– И восстание победило?
– Насколько я помню, да. Впрочем, у легенды много вариантов. По одному из них написал трагедию знаменитый Фридрих Шиллер.
– Ага, знаю! Он еще про разбойников писал, я видел по телевизору…
– Да… Когда я была в твоем возрасте, то занималась в школьном драматическом кружке. И однажды мне пришлось играть роль этого маленького сына Вильгельма Телля…
– Но вы же были не мальчик!
– Ну, по характеру я не уступала мальчишкам. А кроме того, не было выхода, мальчишки заниматься в кружке не хотели. Даже Ревчика я не могла уговорить. Наша труппа оказалась совершенно «дамского» состава. Вильгельма и тирана играли две девятиклассницы. Кстати, очень рослые и довольно толстые…
– А та, которая Вильгельм, она по правде стреляла в яблоко на вашей голове?
– Н-ну… не совсем. Это был сценический эффект. Стрела летела повыше (к тому же была она с резиновым наконечником). А в это время – гроза, удар молнии, зрители моргают. Яблоко же режиссер дергает за нитку, идущую за кулисы… Я, конечно, не трусиха, но подставлять голову под стрелу этой… ее звали Маргарита Пузырина, она красила губы, и я считала ее дурой. Стрелять он, разумеется, не умела…
– А если бы я?
– Что – ты?
– Ну… хотите попробовать? – загорелся идеей Генчик. – Я буду Вильгельм Телль, а вы мой сын. Вы положите яблоко на голову, а я…
– Ты это серьезно?! – Зоя Ипполитовна направила на Генчика взгляд. Поверх очков.
– А чего… Я же не промахнусь!
– Я думаю: не сыграть ли нам иную сцену…
– Какую?
– Когда сын болтает непотребные глупости и отец велит ему принести из рощи свежий длинный прут. Папой буду я. уверяю тебя, я отлично справлюсь с ролью. Жаль только, что, кроме Варвары, нет зрителей, некому будет награждать нас аплодисментами…
– Мисс Кнопперинг никогда так не поступала, – опасливо напомнил Генчик.
– Но мы же играем в Вильгельма Телля… А Фомушка, кстати, никогда не уговаривал мисс Кнопперинг быть подставкой в глупом и опасном опыте. Разве можно делать такие предложения пожилым дамам? Фи!
Генчик с веселой старательностью изобразил раскаяние:
– Я больше не буду!
– То-то же… А если тебе так не терпится прострелить яблоко, возьми его на кухне и положи вон туда, на столбик у крана. Если попадешь, можешь взять его насовсем, как приз.
Генчик так и сделал. Выбрал в кухонном шкафу яблочко – небольшое, но аппетитное на вид. С длинным хвостиком. Положил на врытый в землю чурбак с привинченной водопроводной трубой. И пальнул издалека, с крыльца.
– Ага! Вот и промазал!
– Я?! Промазал?! Да я хвостик отстрелил! Чтобы яблоко не дырявить! – Генчик бегом принес яблоко на крыльцо. – Смотрите!
Хвостик был срезан по корешок.
– Бесподобно!… Ты уверен, что это не случайность?
Генчик надулся. Почти всерьез.
– Ну, ладно, ладно! Вымой яблоко, съешь и утешься. А огрызок отдай Варваре. Она любит витамины… Кстати, капитан Сундуккер тоже был отличный стрелок…
– Вы уже рассказывали, – примирительно напомнил Генчик. – Он отстрелил пуговицы капитана Румба.
– Это что! Однажды в юности, во время войны в Америке, он стрелял с качающейся мачты. Вернее, с гафеля, который мотался туда-сюда, потому что шла сильная волна. И вот в таких условиях он ухитрился перебить из «кольта» флага-фал на вражеском судне, которое шло параллельным курсом, футах в ста от «Пумы», и готовилось к абордажу.
– Подумаешь! – Генчик натянул майку, чтобы не расцарапать пузо, и полез на яблоню. Толстая ветка, к которой был привязан шнур с беседкой, вполне могла сойти за качающийся гафель. А натянутая поперек двора бельевая веревка – за корабельный фал. Если шарик ее и не перебьет, все равно заставит задергаться.
Генчик лег животом на ветку, вскинул пистолет.
– Смотрите. Вон туда… А-а-а!
Нет, ветка не сломалась. Просто Генчик потерял равновесие. Земля вздрогнула.
– Господи Боже! – Зоя Ипполитовна с неожиданной силой подняла «летчика» из травы. – Ты живой?
– Да живой я, живой… Майка вот только… за сучок зацепилась. И на брюхе царапина.
– Царапину мажь йодом сам, терпеть не могу визжащих мальчишек. А мне принеси иглу и нитки, ты знаешь, где они…
Генчик принес. Вставил нитку в игольное ушко. И Зоя Ипполитовна, сидя на крыльце, принялась широко махать иглой. Очки ее сосредоточенно блестели. Генчик, с коричневой полосой на животе, опять болтался в веревочной беседке под яблоней. И развлекался с Варварой.
Варвара уже слопала витаминный огрызок и теперь носилась за искусственной мышью. Эту мышь смастерил для нее Генчик – из деревяшки, оплетенной мохнатым шпагатом. Чтобы мышь прыгала, Генчик постреливал по ней. После каждого попадания серый комок с длинным хвостом взлетал в воздух. Легкомысленная Варвара – за ним. Генчик опять – бах из пистолета. Мышка и кошка опять – прыг!
Зоя Ипполитовна поглядывала поверх стекол. Когда Генчик выбил мышку прямо из кошачьих когтей, нервы «пожилой дамы» не выдержали:
– Ты поранишь несчастному животному лапы!
– Я?! Никогда в жизни!
– Ты все-таки очень самоуверенная личность, Геннадий Бубенцов!
– А вы… неуверенная. Потому что никак мне не верите… Ладно! Можно, я возьму лист из вашего альбома?
– Пожалуйста…
– И иголку. На минуту…
Иглой Генчик приколол бумагу к забору.
– И нитки. Можно? И карандаш…
У крана он копнул кусочек влажной глины. Прилепил этой глиной катушку с нитками к листу. Торцом. Осторожно обвел катушку карандашом. Отошел на десять шагов.
Щелк! Бумага чуть вздрогнула, но катушка удержалась. Генчик подошел, дунул на нее. Катушка упала и запуталась белой ниткой в подорожниках.
А на листе точно в центре карандашного колечка чернела ровная дырка.
Дух капитана
1
Зоя Ипполитовна и Генчик пили на кухне чай с ванильными сухариками. И рассуждали про меткую стрельбу.
Генчик честно сказал, что это не его заслуга.
– Ну, может, немножко и моя. Но главное дело в шариках. Наверно, они с каким-то инопланетным свойством. Улавливают человеческую мысль и летят куда надо.
– Ох и фантазер ты, Бубенчик! Совсем как я в юные годы…
– Почему фантазер? Вы же сами видели, какая точность!
– Видела, видела… Но возможно, что секрет не в шариках. Вернее, не только в них…
– А в чем?
Очки Зои Ипполитовны блеснули с загадочной странностью.
– Может быть… в пистолете живет дух капитана Сундуккера. А?… Или хотя бы капелька его духа…
Генчик перестал болтать ногами. Ведь и у него раньше были похожие мысли. Но сейчас он изобразил сомнение:
– Разве духи бывают по правде?
– Кто их знает. Порой я почти уверена, что да… Видишь ли, все больше ученых склоняется к мысли, что человеческая душа бессмертна…
– Одно дело душа, другое – дух, – возразил Генчик. И, сам не зная отчего, насупился. А по желобку вдоль спины – царапающий холодок.
– Ты прав… Но не исключено, что дух – это частичка души. Как бы ее представитель для контактов с живыми людьми, а?… Дух может поселяться в разных вещах, обитать в доме. Может и беседовать с тем, с кем захочет… Ну, чего ты вздрагиваешь! Разве это страшно? Дух доброго человека не может быть злым…
– Я не вздрагиваю! То есть… это от щекотки. Варвара ходит там, об ноги трется. Брысь…
Очки Зои Ипполитовны заискрились чуть насмешливо. Генчик все решил обернуть шуткой:
– А если он есть, этот дух, значит, вы его встречали? Вы же сами говорили, что он бродит по дому!
– Я не встречала, но… слышала. Как потрескивают половицы, как вздыхает и покашливает пожилой мужчина…
У Генчика – опять мурашки. От пяток до затылка. Он зябко потер свои ребристые бока. Хихикнул:
– А вы бы спросили: «Фома Иваныч, это вы?..»
– Видишь ли, дорогой мой… духи не отзываются на простые оклики. Чтобы вызвать их на разговор, нужно выполнить много условий. Есть про это специальная наука, называется «спиритизм».
– А, знаю! Ленка рассказывала! Они с подругой Анжелой и с другими девчонками однажды этим занимались! Хотели дух Юлия Цезаря вызвать, чтобы он помог им экзамен по истории сдать. Только явился не дух, а отец Анжелы и сказал: «Чтобы духа вашего здесь не было…»
– В таком деле никто не должен мешать. И надо относиться к этому со всей серьезностью. Люди, которые давно умерли, не любят легкомыслия…
– Зоя Ипполитовна! – Генчик поддался настроению. – А может, капитан Сундуккер не умер? Вдруг он уплыл в какое-нибудь не наше пространство? В параллельное! Или с инопланетянами улетел…
– Ты опять расфантазировался, голубчик… Впрочем, ничего не известно… Открыл ли он свой полюс? Где и когда окончил свои дни… Только есть сведения, что первая попытка умереть кончилась у капитана провалом.
– Как это?
– Было это после русско-японской войны. Где-то в Индокитае. Фома Иванович подхватил жестокую лихорадку и почуял, что ему приходит конец. Позвал в каюту всю команду и стал слабым голосом говорить прощальные слова. Но тут… появилась мисс Кнопперинг!
– Как?! Она все еще была жива?
– Это загадка. Была ли это она собственной персоной или только ее дух – не понять. Но так или иначе она появилась среди роняющих слезы моряков. И ударила зонтиком по каютному столу. Надо сказать, для духа довольно крепко ударила, стаканы подскочили.
«Эт-то что такое! Негодный мальчишка! Кто тебе разрешил умирать? Немедленно прекрати эти глупости!»
Капитан с перепугу сел в постели. Жар у него мигом исчез.
«Я больше не буду…» – прошептал он. А колокол над полубаком звякнул сам собой, подтверждая эти слова.
Мисс Кнопперинг сердито хмыкнула и удалилась. А капитан закричал посвежевшим голосом:
«Что здесь за собрание?! Быстро готовить судно к отходу!..»
Генчик засмеялся и опять болтнул ногами. Кошка Варвара обиженно ушла из-под стола. Зоя Ипполитовна тоже засмеялась.
– Возможно, это просто легенда. Как было на самом деле, мы никогда не узнаем.
– Зоя Ипполитовна!
– Что, голубчик?
– А вы… не пробовали вызвать капитанский дух? А?… Можно было бы про все расспросить!
– Признаться, я… думала об этом. Не раз. Но как-то не решалась. Неловко было… К тому же такими делами не занимаются в одиночку. А кто станет помогать выжившей из ума старухе…
– Опять вы про свое!
– Ну, посуди сам. Ты – всего лишь второй человек, который всерьез слушает истории про капитана. Первый был Тима Ревчик. Но где он сейчас…
– Но я-то… – тихо сказал Генчик. – Я-то вот он. Здесь…
– И ты думаешь… нам следует побеспокоить дух Фомы Ивановича?
– Пуркуа па? – дурашливо отозвался Генчик. А по коже – опять холодные колючки. Третий раз.
– Ну, что же… – Зоя Ипполитовна задумчиво тронула шарик на кончике носа. – Возможно, об этом стоит поразмыслить…
– А что размышлять-то?! – Генчик выбрался из-за стола. – Давайте прямо сейчас!
– Бубенчик! Какое ты нетерпеливое чадо… Я же объяснила: это весьма ответственное дело. Оно требует подготовки и соблюдения всяких правил.
– Каких?
– Прежде всего это три «пол»…
– Натереть пол? Ладно, я сейчас!
– Ох, да подожди ты! Я говорю про три условия, которые начинаются с этих трех букв – ПОЛ… «Полнолуние», «полночь», «полусвет»… То есть приступать надо, когда пробьет двенадцать и когда в небе самая круглая луна. И делать все не при электричестве (духи его не выносят), а при свече или керосиновой лампе…
– Ух ты… – тихонько обмер Генчик. От ожидания тайны.
– Да… Ну, мы, пожалуй, зажжем корабельный фонарь, капитану это понравится… А когда у нас полнолуние? – Зоя Ипполитовна чуть не клюнула носом отрывной календарь над столом. – Ого, скоро. Через двое суток. А что касается полуночи… Тебе разрешат переночевать у меня? Под каким-нибудь предлогом…
– Я скажу, что у вас повысилось давление и вы боитесь быть одна!
– Тьфу-тьфу-тьфу… Обманывать, конечно, плохо, но что делать? Если сказать настоящую причину, сумасшедшими сочтут нас обоих. Надеюсь, ты никому не проболтаешься о наших планах?
2
Конечно, Генчика отпустили. Мама даже дала для Зои Ипполитовны таблетки «папазол» – чтобы снижать давление.
Петя Кубриков (счастливый после примирения с Еленой) охотно отвез Генчика на Окуневский берег. И по дороге признался, что пишет новый рассказ. Фантастический.
– Про визит летающих тарелок в городской парк.
– А чего тут фантастического? Они все время над городом болтаются. И плюхаются куда ни попадя…
– Да! Но я там придумал такое… Вот прочитаешь – убедишься.
– Ладно, – не стал спорить Генчик. И подумал, что сегодня в полночь его ждет фантастика почище всяких инопланетян.
До полуночи время шло очень-очень неторопливо. Но Генчик не испытывал досады. Во всем ощущалась какая-то особая значительность. Словно дух капитана Сундуккера уже незримо присутствовал в доме – ждал момента, когда можно будет объявиться.
Зоя Ипполитовна и Генчик разговаривали вполголоса.
Прогремел по мосту через овраг последний трамвай. Солнце ушло за кусты. Круглая луна выкатилась над забором. Она была розовая и такая раздутая, что вот-вот лопнет. Но скоро ее закрыли плотные облака. Стало темно и душно.
– Как же без луны-то? – прошептал Генчик.
– Это ничего. Главное, что по календарю полнолуние… А то, что гроза, – даже лучше.
– Но ведь в атмосфере электричество. Духи его не любят.
– Не любят в лампочках. А в погоде – наоборот…
Гроза обкладывала «Бермудский треугольник». С трех сторон. Вдали погромыхивало. Лиловые вспышки старались раздвинуть тучи. Поезда на близкой насыпи тоже проносились с грозовым гулом. А в листьях – ни единого движения.
В шерсти у кошки Варвары потрескивали искры, когда она щекочуще терлась о ноги Генчика.
Надо сказать, что полубродячая Варвара испытывала к Генчику симпатию. Давала себя гладить, садилась к нему на колени и сделалась более домашней.
– Ты влияешь на нее благотворно, – говорила Зоя Ипполитовна.
Сейчас Варвара жалась к Генчику, словно тоже чуяла чье-то таинственное присутствие.
За полчаса до полуночи Зоя Ипполитовна зажгла пузатый керосиновый фонарь и выключила во всем доме лампочки. При желтом полусвете фонаря все сделалось другим. Зарницы за окнами – ярче, отдаленные раскаты – суровее, скрип половиц – отчетливей. А в груди и животе у Генчика нарастало замирание.
Встречу с духом готовили, конечно, в той комнате, где коллекция. Слабо искрилась медь подзорных труб, кольца на глобусах и бронзовая рама. На портрет Генчик старался не смотреть. А когда все же не выдерживал и бросал взгляд, казалось, что капитан Сундуккер следит за ним совершенно живыми глазами.
Может, дух уже сидел в этом портрете наготове?
Конечно, бояться было нечего! Дух доброго капитана не может быть злым, ничего плохого он не сделает. Генчик мысленно повторял это все время. Но одно дело – разумные мысли, а другое – чувства. И чем ближе к полуночи, тем сильнее обмирал Генчик. Не только от страха. Еще и от ожидания тайны.
И ни за что на свете не согласился бы он отказаться от встречи с духом капитана.
– Зоя Ипполитовна… Он покажется в натуральном виде? Или только голосом откликнется?
– Думаю, что ни то, ни другое. Мы будем общаться письменно.
Очки Зои Ипполитовны блестели таинственным азартом. Она стала… немного не такой. Непривычной. Может, в ней, как в пистолете, ожила капелька таинственного духа капитана?
Услыхав, что в полном облике капитан не появится, Генчик слегка расстроился. Но и приободрился.
Зоя Ипполитовна расстелила на столе белое полотенце.
– Строго с юга на север, – сообщила она. – Вдоль магнитного меридиана. Это тоже одно из условий.
– А не повредит, что уже не три, а четыре «пол»? – шепотом обеспокоился Генчик.
– Что ты имеешь ввиду?
– «Полотенце» ведь тоже «пол»…
– А! Ну, я думаю, это не помешает…
На полотенце она поставила совершенно белую тарелку. По ее краю были наклеены вырезанные из газеты крупные буквы. Весь алфавит.
Генчик хлопал глазами.
– Это для чего?
– Скоро поймешь… – Посреди тарелки Зоя Ипполитовна водрузила половину картофелины с воткнутой в нее вязальной спицей. Спица поблескивала и торчала вертикально. Словно антенна.
Потом Зоя Ипполитовна взяла листик бумаги – небольшой, как из записной книжки. Сложила его крест-накрест, расправила снова. Бумага слегка горбилась на сгибах, словно крыша игрушечного домика.
Зоя Ипполитовна фломастером нанесла на край листа синюю черту. Потом серединой, где перекрестье сгибов, аккуратно положила листок на острие спицы. Бумажная «крыша» покачалась и замерла.
– Теперь слушай внимательно, Генчик Бубенцов… После полуночи эта вертушка закрутится. Должна… И над некоторыми буквами она будет на миг останавливаться. Как бы запинаться чертой. Эти буквы ты станешь записывать. Они сложатся в слова… Ты понял?
– Ага… – выдохнул Генчик.
– Хорошо… А сейчас – еще одно. Тоже важное условие…
Из облезлой старинной тумбочки Зоя Ипполитовна достала большущий квадратный конверт. Из него вынула черный диск. Пластинка! Генчик издалека догадался – древняя!
Зоя Ипполитовна поднесла пластинку к фонарю, что потрескивал фитилем на краю стола. Дала подержать.
– Только осторожно, она бьющаяся.
– Ага… Ух и тяжелая…
– Да. И очень старая, тысяча девятьсот третьего года. Смотри, звуковая запись только с одной стороны.
Оборотная сторона пластинки была украшена оттиском: пышноволосая дама обнимала ящик с похожей на духовой контрабас трубой. По дуге шла надпись: “Граммофонъ. Сирена-рекордъ.”Такая же дама с трубой и надписью была на розовой лаковой этикетке – только маленькая и золоченая. Золочеными же буквами там было напечатано: «Арiя Варяжскаго гостя. Исп. солистъ имп. оперы А.И.Семеновъ».
– Семенов был знаменитый бас, – полушепотом объяснила Зоя Ипполитовна. – Почти такой же известный, как Шаляпин… Капитан очень любил слушать в его исполнении эту арию. Она же морская… Думаю, и сейчас его духу она будет приятна. Создаст нужную атмосферу…
– Но ведь нужен граммофон. Такой, как тут на картинке, – тихонько возразил Генчик. – Разве у вас он тоже есть?
– К сожалению, нет. В семействе Сундуковых было немало граммофонов, но ни один не дожил до наших дней… Однако есть нечто другое. Не столь старинное, но все-таки…
Она вышла из комнаты и вернулась с потертым синим чемоданчиком.
– Патефон, – догадался Генчик. – Я видел такие, только покрупнее…
– Это патефон-подросток, если угодно. Однако звучит вполне со взрослой силой. Сейчас услышишь…
Патефон поставили рядом с фонарем. Зоя Ипполитовна вставила и покрутила ручку. В чемоданчике что-то ожило, шевельнулось.
Вдвоем они осторожно положили пластинку на покрытый голубым сукном круг. Зоя Ипполитовна двинула рычажок, опустила на край завертевшегося диска мембрану – такую никелированную головку с игольчатым клювом.
Зашипело в полутемной комнате. Загудела музыка оркестра. И вдруг живой густой голос запел с могучим вздохом:
О скалы грозные дробятся с ревом волны
И с белой пеною, крутясь, бегут назад,
Но гордо серые утесы
Выносят волн напор, над морем стоя…
Генчик даже слегка присел под напором этого баса. Потом невольно глянул на портрет. Лицо капитана Сундуккера было внимательным и строгим.
…Ария кончилась. Смолкли последние аккорды. Навалилась тишина, только за окнами глухо рокотало.
– Да, сила… – почтительно сказал Генчик. – Так здорово поет… Хотя и с шипеньем, но все равно, будто наяву. Будто прямо тут…
Зоя Ипполитовна аккуратно спрятала пластинку в конверт.
– И вот что удивительно, Генчик… Когда звукозапись на современных дисках или кассетах – это понятно: всякая там электроника, магнитные поля, чудеса нынешней физики. Но здесь-то! Ведь это же просто раскатанный в блин кусок твердого асфальта с нацарапанными тонкими бороздками. Чисто механическими. По сути дела, совершенно неживая вещь. Но целый век она хранит в себе голос человека, которого давно нет на свете. И оживает под действием простой пружины и маленькой иглы… Ты меня понимаешь?
– Да, – прошептал Генчик. – Голос… он ведь почти что дух, да? Значит… и дух может жить в неживых вещах…
– Умница!
– И, значит, его можно вызвать, как голос…
– Если постараться…
– Мы постараемся… Ой! – Это в закрытую дверь сильно зацарапались. – Это Варвара!
Варвару незадолго до того выставили из комнаты, чтобы не мешала. Но ей, видимо, очень хотелось побыть на спиритическом сеансе.
– Непоседа… Лучше впустить, а то не даст покоя и все испортит, – решила Зоя Ипполитовна.
Генчик с удовольствием впустил.
– Только веди себя смирно…
– Мр-р… – согласилась Варвара и выгнула спину. Потерлась. Электрические искры кольнули Генчику ноги. Да, атмосфера…
– Ой, уже без двух двенадцать!
– Сейчас… сейчас…
Старые часы (те, что держал в лапах деревянный орел) в соседней комнате начали с дребезжаньем отсчитывать полуночные удары. У Генчика опять замерло в животе. Огонь фонаря качнулся. Варвара прыгнула на подоконник и притихла там рядом с антильской раковиной…
Прогудел последний удар. Эхом отозвался за окном полночный поезд. А эхом поезда – накатившийся гром (и ярко вспыхнуло за стеклами).
– Начали? – одними губами спросил Генчик.
– Да… Нет, постой. Еще одно дело. Ударь-ка, голубчик, в колокол. Но негромко, чуть-чуть…
Генчик звякнул. Слегка. Но медный гул все равно разнесся по дому. И снова эхом отозвалась гроза…
– А теперь, мальчик, ступай сюда.
Генчик на подрагивающих ногах подошел. С замершим дыханием. Зоя Ипполитовна за плечо придвинула его к себе. Генчик сквозь свою горошистую рубашку ощутил, какая холодная у нее ладонь. или наоборот – горячая? Не разберешь, озноб или ожог.
– Вот бумага. Возьми карандаш. Будешь записывать буквы, над которыми остановится стрелка.
– Ага…
Зоя Ипполитовна обратила очки к портрету. Сказала негромко, но очень значительно:
– Уважаемый капитан. Мы, ваши друзья, просим вас: обратите на нас благосклонное внимание. Ответьте на вопросы. Мы заранее благодарны всем сердцем. – Затем она протянула обе ладони поверх листка на спице.
Квадратная вертушка сперва была неподвижна. Потом… дрогнула. Сильнее. Повернулась. Синяя черточка медленно пошла над буквами по краю тарелки. И вдруг споткнулась!
– «Я»… – нервно шепнула Зоя Ипполитовна. – Пиши.
– Ага. «Я»…
– «Эс»… «Эл»… «У»…
– Ой… «Я слу…»
– Он слушает! – И Зоя Ипполитовна возгласила приглушенно, но торжественно: – Капитан Сундуккер. Откройте нам: где, когда и как вы закончили свои земные дни?
Вертушка опять побыла в неподвижности. Затем:
– Пиши. «Э»… «Тэ»… Еще «Тэ»… – Зоя Ипполитовна шептала над Генчиком горячо и прерывисто. А гроза рокотала…
– Получается какой-то «эттайн», – прошептал Генчик.
– «Это тайна»… Духи любят говорить сокращенно… Капитан, извините нас! Мы не собираемся без спросу проникать в ваши тайны. Но, может быть, вы скажете: удалось ли вам открыть свой полюс?… Пиши, Генчик! «Дэ»… «А»…
– «Да»! Ему удалось!
– Тише, голубчик… Уважаемый капитан. Можно узнать, что это за полюс?
На сей раз вертушка долго подрагивала, но не крутилась. И наконец:
– «Дэ»… «О»… «Эр»… «А»… «Бэ»…
– Какой-то «дораб»…
– «Добра». Генчик. Он говорит: полюс Добра…
– Это где такой? – И Генчик не удержался, опять глянул на портрет. В глазах капитана мелькнула усмешка.
– «Вэ»… «Эн»… «А»… «Эс»… Генчик, он говорит: в нас…
В этот миг за окнами сверкнуло и грохнуло изо всех сил: гроза, наконец, подобралась вплотную. Генчик подскочил. Варвара метнулась с подоконника. Фонарь замигал – вот-вот погаснет. Согнутый бумажный листок слетел со спицы.
– Все. – громко сказала Зоя Ипполитовна. Шагнула от стола, щелкнула у косяка выключателем. Электрический свет сразу прогнал всю сказочность.
– Значит, больше ничего не будет? – огорчился Генчик.
– Увы… По крайней мере, сегодня – ничего. Природа вмешалась и прервала сеанс… – Зоя Ипполитовна была тоже расстроена. Она вся как-то обмякла, словно захворала. Присела к столу, облокотилась.
Тогда Генчик утешил ее. И себя:
– А чего горевать! Кое-что мы все-таки узнали!
– Что узнали, голубчик? Капитан Сундуккер не настроен делиться своими тайнами.
– Но он же сказал про полюс Добра!
– Ох, мальчик мой… По-моему, это просто отговорка. Капитан не сообщил ничего нового. О том, что существует полюс Добра и что каждый человек должен открыть его в себе самом, известно давным-давно. Об этом писали многие философы еще в древности. И капитан знал обо этом с детства. И мы с Тимой Ревчиком знали… Ревчик даже стихотворение сочинил:
Его откроем, этот полюс, – я и ты.
В сердца войдут меридианы доброты
И, как на глобусе, в одной сойдутся точке…
Тогда наступит вечный век весны:
Не будет злости, горя и войны…
Планета сбросит страха оболочку,
И он растает, как дурные сны…
Он очень славные стихи писал. Многие даже сулили ему судьбу известного поэта… Но он предпочел, как говорится, не крылья вдохновения, а крылья в полном смысле…
– Это ведь тоже хорошо, – осторожно сказал Генчик.
– Хорошо, хорошо. Не спорю…
– По-моему, вы зря так сильно расстроились…
– Я не сильно… Жаль только, что мы ничего не узнали.
– Мы узнали самое главное! Что дух капитана Сундуккера есть!
– Ну, насчет этого у меня и раньше не было сомнений… – Зоя Ипполитовна приободрилась.
– А у меня были, – признался Генчик.
– А теперь нет?
– Не-а…
– Ну, тогда славно! – Зоя Ипполитовна встала и сделалась прежней. – Будем считать, что основная цель достигнута… Ух, как расходилась непогода!
За окнами трубно ревел ливень. Этот шум даже заглушал близкие раскаты грома.
– Наверно, нам пора укладываться, Бубенчик?
– Пора… – вздохнул он. И покосился на окно.
– Надеюсь, ты не боишься спать при грозе?
– Вот еще! – И Генчик подумал, что в крайнем случае можно спрятать голову под одеяло. А то и под подушку.
Зоя Ипполитовна спала в комнате рядом с кухней. А Генчику постелила в большой, где модель бригантины. На раскладушке.
Едва Генчик лег, как в ногах у него устроилась Варвара. Нахально так, будто ее приглашали. Генчик читал где-то, что кошачье электричество может притянуть молнию. Но прогнать Варвару постеснялся.
Впрочем, гроза уже затихала. Ливень разом прекратился, за окнами шуршал мелкий дождик. Гремело теперь в отдалении, сверкало не сильно. Так что прятать голову Генчик счел излишним. И даже открыл форточку. Сразу запахло мокрыми листьями.
Скоро в разрывы туч пробился лунный свет. Он был теперь не розовый, как вечером, а серебристый с голубизной. Лучи прошли сквозь листву и стекла, отразились в зеркале и упали на паруса модели.
Бригантина «Я больше не буду» словно засветилась изнутри. Это было еще одно сегодняшнее волшебство.
Корабль вырастал, надвигался на Генчика, но не угрожающе, а ласково, словно обещал хорошую сказку. Окутывал мерцающим светом парусов. Паруса шелестели, шептали что-то. Генчик догадывался, что…
Не забыть бы утром, после сна…
Плавание
1
Генчик не забыл…
Он проснулся рано, однако Зоя Ипполитовна поднялась еще раньше. На кухне фыркал чайник, позвякивали ложки и блюдца.
Генчик прыгнул к двери.
– Зоя Ипполитовна! Знаете, что мне ночью придумалось?!
– Во-первых, доброе утро. Во-вторых, ты мог бы в начале дня предстать перед дамой в более достойном обличии, умытым и одетым…
– Ладно, щас предстану. Только сперва скажу, а то не терпится… Зоя Ипполитовна, почему мы не поставили бригантину под портретом? Она ведь уже готова!
– Да, ты прав. Пора. Но… – Зоя Ипполитовна вдруг пригорюнилась. – Честно говоря, мне это не очень хочется. Даже страшновато как-то…
– Почему?!
– Видишь ли… Я строила бригантину несколько лет. Это было мое главное дело. А теперь все закончено. Что дальше-то? Наверно, ложиться да помирать!
– Ну что вы такое придумываете!! – Генчик возмущенным чертиком запрыгал на пороге. – Как вам не стыдно! Я для этого, что ли, помогал вам?!
– Успокойся, успокойся… Я же это так, в переносном смысле. Просто мне печально, что весь интерес позади.
– Да ничуточки он не позади! Я про это и хочу сказать! Наоборот, сейчас самое начало!
– Это как же понимать?
– Так и понимать! Корабль для чего строят-то? Чтобы он плавал! Значит, нужно испытание!
– Постой, постой… Но это же настольная модель. Она не рассчитана…
– Как же не рассчитана? Она ведь в точности как настоящая, только маленькая!… Или боитесь, что в корпусе будет течь?
– Ну нет! Корпус у нее вполне добротный. Просто мне не приходило в голову… Согласись, я уже не в том возрасте, когда пускают кораблики…
– Но я-то в том! Я буду пускать, а вы смотреть!.. И получится, что капитан Сундуккер продолжает свои плавания.
– Гм… Все это соблазнительно, однако…
– Что?
– Чтобы судно было устойчиво на воде, нужен балласт…
– Загрузим! Люки-то есть!
– Обычно в модель насыпают свинцовую дробь. А где ее взять?
– Не обязательно свинцовую! Я наберу в овраге шариков, они тоже тяжелые!
Некоторое время Зоя Ипполитовна еще сомневалась. А вдруг с моделью что-нибудь случится? Вдруг на берегу соберутся любопытные и скажут: окончательно выжила из ума старуха!… А если хулиганы разбомбят бригантину камнями?… А если ее унесет ветром?
Генчик лихо разбивал это опасения.
Модель построена на славу, выдержит все испытания!
Испытывать можно рано утром, когда берега пусты. Или попросить Петю Кубрикова отвезти их на середину озера. Там – ни любопытных, ни хулиганов. Он же, Петя, на своей моторке догонит модель, если та попробует уплыть…
Наконец Зоя Ипполитовна сдалась. Конечно же, ей самой тоже хотелось увидеть бригантину в плавании. Но впутывать в это дело старшего спасателя Кубрикова она отказалась.
– Хватит нас двоих. Я знаю одно безлюдное местечко за старым кирпичным заводом. Когда еще у меня не было стиральной машины, я полоскала там белье. В давние молодые годы…
Испытание назначили на следующее утро. Генчик опять остался ночевать. Вечером он и Зоя Ипполитовна через грузовой люк насыпали в трюм балласт – несколько пригоршней тяжелых «инопланетных» шариков. Генчик набрал их в овраге днем – вместе с девочкой Сашей.
– Куда тебе столько? – удивлялась Саша.
– Город украшать. И пружинчиков награждать…
Генчик не мог рассказать про модель – не его тайна. Может быть, потом он уговорит Зою Ипполитовну показать Саше бригантину. А первое испытание – без посторонних…
Зоя Ипполитовна зарядила старый аппарат «Смена». Показала Генчику, как устанавливать расстояние для съемки, где нажимать.
– Потом мы напечатаем большие снимки. И один повесим в рамке рядом с портретом. Те, кто не знает, будут думать, что это фотография настоящей бригантины. А то обидно: ни одного изображения судна капитана Сундуккера не сохранилось.
– Это ведь, наверно, не очень честно, – нерешительно возразил Генчик. – На самом-то деле это лишь модель…
– Ну, во-первых, никого, кроме нас, здесь не бывает. А во-вторых… почему же нечестно? Здесь не обман, а творческое воображение.
Генчик вспомнил Петю Кубрикова и согласился.
Шарики в трюме они сверху залили стеарином, чтобы балласт во время качки не смещался в сторону. Именно из-за таких смещений не раз гибли в море настоящие корабли.
2
Спал Генчик неважно, слишком чутко. Мешали часы. Прошлой ночью он их не слышал, а нынче просыпался каждый раз, когда звучал скрипучий бой.
Но досады у Генчика не было. И удары часов, и свет луны за окном, и всякие скрипы и шорохи волновали Генчика, словно подкравшаяся вплотную сказка.
А еще волновали мысли о завтрашнем испытании. Казалось бы – что особенного? Ну спустят модель на воду. Ну посмотрят, как скользит она под ветерком недалеко от берега. Ну пощелкает Генчик аппаратом… Но нет! Было у него предчувствие, что плавание бригантины – это какой-то особый момент в жизни. Будто что-то изменится после него. А в какую сторону изменится? В хорошую? Или наоборот?
«А с чего наоборот-то? – успокаивал себя Генчик. – Ведь до сих пор все было хорошо! И будет еще лучше…»
Но тревога все же царапала его. Впрочем, непонятно, чего в ней было больше: беспокойства или радостного ожидания.
Ночь стояла безоблачная, луна светила изо всех сил. И ярче, чем вчера были высвечены паруса бригантины. Иногда чудилось, что они шевелятся…
А тут еще Варвара! Сперва долго шастала по углам, потом улеглась в ногах, но продолжала возиться: чесалась и мыла себя за ухом растопыренной лапой. Но даже когда она успокоилась, Генчику слышались в доме осторожные шаги. Может, и правда дух капитана Сундуккера бродил по комнатам?
Наконец Генчик уснул. И увидел девочку Сашу. Будто он собирается в плавание на бригантине (большой, настоящей), а Саша говорит ему в ухо теплым шепотом:
– Пожалуйста, ну пожалуйста, будь осторожнее…
Генчик ей обещает. Ему неловко, что Саша при всех так заботится о нем. На пристани много народа: и Зоя Ипполитовна, и Петя Кубриков, и капитан Сундуккер. И мальчик в матроске – то ли Федя Карасик, то ли Тима Ревчик. И много незнакомых людей… И здесь же Козимода. Просит:
– Возьми м-ме-еня! Я ум-ме-ею плавать…
Генчик понимает, что нельзя брать Козимоду, но и отказать неловко…
Чем там все кончилось, неизвестно. Сон скомкался и оборвался.
Проснулся Генчик в половине шестого. Зоя Ипполитовна была уже на ногах.
– Пора, мой друг, пора… Трубят попутные ветра. – Она держалась бодро.
Генчик – тоже для бодрости – умылся на дворе под тугой струей из крана. Бр-р… Но сразу исчезло желание поваляться еще под одеялом.
Наскоро позавтракали бутербродами и кофе. Настроение у Генчика делалось все лучше. Он даже начал напевать:
Ты – ковбойша, я – ковбой,
Хорошо нам жить с тобой…
– Ты имеешь в виду себя и меня? – осведомилась Зоя Ипполитовна.
– Ага! – с дурашливой дерзостью согласился Генчик. И подскочил от новой удачной мысли: – Зоя Ипполитовна! Надо взять на берег патефон и пластинку! Это же здорово будет – спустим бригантину на воду под любимую песню капитана!
– Гм… Идея неплоха. Однако…
– Ну, какое «однако»? Вы все время чего-то боитесь!
– Я боюсь, что бас солиста императорской оперы Семенова привлечет ненужных зрителей.
– В такую-то рань? Да все еще дрыхнут без задних ног!
– Геннадий Бубенцов! Когда вы, сударь, научитесь прилично разговаривать с дамами?
– Скоро… Значит, я отнесу патефон и пластинку в машину!
– Только осторожно. Пластинка – большая редкость. И очень хрупкая…
Бригантину «Я больше не буду» тоже отнесли в «Запорожец». Даже с балластом она была совсем не тяжелая. Генчик представил, как заскользит она, отражаясь в гладкой воде.
Сплетенный из синего проводка пружинчик стоял на капитанском мостике, держась за тонкий медный поручень. Он прижился на бригантине и, видимо, ощущал себя командиром судна.
Модель с подставкой осторожно поместили на заднем сиденье. Генчик устроился рядом – чтобы придерживать. И «Запорожец», фыркая и дрожа, через туннель под насыпью выкатил с «Бермудского треугольника».
Путь был недалекий. На средней скорости ехали минут десять. По травянистой колее машина обогнула красное здание с пустыми окнами – заброшенный кирпичный завод. И остановилась на песке в нескольких метрах от воды.
Генчик стряхнул сандалии, босиком выбрался из машины.
Песок был плотный и прохладный. Желтый. От завода на него падала синяя тень. Она немного не достигала воды. Из глубины тени понизу тянул к озеру ветерок, шевелил торчащие из песка одинокие травинки. Щекотал ноги – пушисто, как кошка Варвара.
– Утренний бриз, – с удовольствием сказала Зоя Ипполитовна. Она тоже выбралась из кабины, сняла очки и щурилась на воду. Вода у берега была серебристая, с солнечной рябью, а вдали – вполне голубая. Словно в нее не спускали отходы электростанция и фабрика «Валентина».
Впрочем, озеро и вправду было не очень грязным. Купаться не запрещали, и рыба водилась. Несколько рыбачьих лодок неподвижно чернели на середине воды…
– Ну, что, Генчик-Бубенчик? Приступим?
– Ага! – И Генчик вдруг осип от волнения. Закашлялся. Потом вспомнил: – Ой, а пластинка-то…
– Доставай… Но давай заведем патефон в кабине, чтобы не очень громко. Капитан Сундуккер услышит и так. А посторонним слышать ни к чему…
– Ладно! Хотя тут совсем пусто… А если кто и придет, что такого? Подумают: мальчик сделал модель и пускает ее. А бабушка… то есть взрослая родственница следит, чтобы не пристали хулиганы.
На самом деле, думая о недругах, Генчик уповал не на «бабушку», а на оружие. Пистолет лежал в открытой сумке, а та – в машине, у дверцы…
Патефон поставили на переднее сиденье. Генчик бережно развернул пластинку (квадратный конверт был упакован в теплый платок).
Завели пружину. С должным вниманием послушали, как «о скалы грозные дробятся с ревом волны». На самом деле никаких волн не было, но суровая музыка и голос из прошлого сделали свое дело – внесли в происходящее долю торжественности. И когда ария кончилась, Генчик и Зоя Ипполитовна разговаривали шепотом, словно капитан Сундуккер незримо присутствовал на берегу.
– Зачем ты раздеваешься? Достаточно зайти в воду по колено.
– Чтобы отпустить – достаточно. А ловить как? Ветер-то с берега.
– Мы привяжем нитку…
– Ну, что вы! Бригантина на привязи! Это даже… как-то неприлично.
– Ты прав…
– И снимать ее надо из воды, от самого уровня. Чтобы паруса были на фоне облаков. Тогда получится как настоящая…
– Ты прав, ты прав, Бубенчик… Но вода-то, наверно, еще холодная.
– Я закаленный!
Конечно, он был закаленный. Но все же вздрогнул, когда вошел в воду выше колен. Она ой как остыла за ночь! Генчик завизжал, заплясал среди брызг и плюхнулся пузом – чтобы уж сразу! Потом выскочил – блестящий, дрожащий и веселый.
Зоя Ипполитовна с бригантиной на руках укоризненно вскрикивала из-за парусов:
– Я же говорила! Говорила! Вылезай сию же минуту!
– Нет! Я сейчас притерплюсь! – Генчик опять бухнулся с головой, побарахтался с полминуты. И в самом деле прогнал из тела холод. Только слегка покусывало кожу.
Генчик выскочил на берег, схватил фотоаппарат и опять в воду! По грудь.
– Зоя Ипполитовна! Спускайте бригантину! Она пойдет прямо на меня. Крутой бакштаг! – Он уже разбирался в курсах и галсах парусных судов.
Зоя Ипполитовна храбро засучила на жилистых икрах широкие брючины. Стряхнула домашние шлепанцы. Опять взяла модель и вошла в воду.
– Спускайте! Я ее сниму, а потом поймаю. И приведу обратно.
– Дай-то Бог… – Зоя Ипполитовна с моделью нагнулась над водой.
Чуть не обмакнула киль. Задержалась.
– Бубенчик! Такой торжественный момент… Обычно в эту минуту о нос корабля разбивают бутылку шампанского…
– Ну, давайте и мы разобьем! Как будто!… Трах-бум! Поехали!
И бригантина «Я больше не буду» коснулась днищем воды.
Она отразилась в озере, как настоящий корабль. Гордая, стройная, одетая парусами. Несколько секунд она стояла неподвижно. Потом чуть накренилась влево – ее качнул тот самый «утренний бриз».
Ветер мягко наполнил батистовые паруса: фок, нижний и верхний марсели, брамсель и бом-брамсель, грота-трисель и топсель. Выгнул треугольники стакселей и кливеров. И метровое суденышко, будто живой морской парусник, заскользило от берега.
– Ура!! – Генчик запрыгал в воде. Потом присел по горло, прицелился «Сменой». Щелк, щелк!..
– Зоя Ипполитовна, смотрите, как ровно идет!… Это мой пружинчик им командует!..
Зоя Ипполитовна – в подвернутых штанах и широкой кофте – стояла по щиколотку в воде прямо и величественно. Как старый адмирал. Очки были воздвигнуты на лоб.
Бригантина подошла к Генчику. Он ласково взял ее за бушприт, развернул носом к берегу.
Ветер сделался почти встречный прижал тонкую парусину к мачтам. Поворачивать паруса на другой галс было бы долго и трудно: попробуйте распутать и передернуть два десятка тоненьких концов бегучего такелажа! Да еще одной рукой – в другой-то аппарат! И Генчик стал подталкивать бригантину в корму. «Ну-ка, включай мне на помощь машину!»
У бригантины между мачтами стояла дымовая труба – желтая с черной полосой. На судне капитана Сундуккера кроме парусов была и небольшая паровая машина – очень полезная при безветрии. Считалось, что и у модели она есть – отсюда и труба. Но это была лишь видимость. На самом деле никакого двигателя внутри не было, и Генчик командовал просто так, для бодрости…
Бригантина рыскала, на носу звонил крошечный корабельный колокол (сделанный из латунного рыбацкого колокольчика). Желтые от солнца паруса трепетали, в них змеились голубые тени…
– Ну, не капризничай, – уговаривал Генчик. – Сейчас вернемся, и пойдешь нужным курсом снова…
Счастливая и торжественная Зоя Ипполитовна встретила их на берегу.
– Все было прекрасно! Восхитительное зрелище! Капитан был бы счастлив видеть это…
Мокрый Генчик радостно дышал. Опустил модель на киль-блоки и придерживал ее за грот-стеньгу.
У Зои Ипполитовны под сдвинутыми вверх очками сильно блестели глаза. Кажется, она прослезилась от волнения…
– Да, прекрасно… – Зоя Ипполитовна промокнула глаза подолом кофты. – Теперь, голубчик, неси нашу красавицу в машину… – И она пошла к «Запорожцу».
– Как? Уже все?! Нет, давайте еще! Нельзя же так – всего один рейс!
– Но ты немыслимо продрог!
– Я?! – Генчик подскочил. – Да я думать забыл про холод!.. Еще одно плавание совершенно необходимо! Для фотоснимка!
– Разве ты не успел снять?
– Успел! Но я в сторону берега снимал, а там этот домище. Когда он сзади бригантины, непохоже, что она настоящая! Надо на фоне облака! Видите, вон там какое облако!… Я отпущу бригантину, сниму ее сзади, потом обгоню и поймаю вон там!
С берега в воду уходил полуразрушенный длинный мосток. Наверно, бывший пирс для заводских катеров, которые когда-то водились тут.
– Ты уверен, что все поучится как надо?
– Вот увидите!
По всем расчетам бригантина должна была своим курсом крутой бакштаг подойти прямо к оконечности пирса.
Не дождавшись окончательного разрешения, Генчик подхватил модель и снова оказался в воде. Там он оглянулся. Зоя Ипполитовна стояла у открытой дверцы «Запорожца». Молча. Генчик опустил модель на рябую от ветерка поверхность. Ах, как опять заскользила она, голубушка!
Генчик схватил висевший на груди аппарат. Пошел следом за бригантиной. Дальше, дальше. Присел так, что вода аж до самых губ. Озеро сверкало на уровне глаз. Дальний берег был почти не виден в дымке, и впереди – словно открытый морской горизонт. И желтое кучевое облако над ним. А на фоне облака – мачты и паруса.
Генчик щелкал затвором «Смены», пока не кончилась пленка. Потом выскочил, бросил аппарат на песок и помчался к пирсу. Закачались, запрогибались под ногами редкие прогнившие доски.
Добежав до конца, Генчик лег на живот. Вытянул руки.
– Ну, давай, давай! Иди сюда, моя хорошая…
А «моя хорошая»… Или что-то незаметно перестроилось в ее парусах, или слегка изменился ветер… Или бестолковый пружинчик отдал не ту команду! Бригантина изменила курс.
Не очень сильно изменила, однако так, что шла теперь мимо пирса.
Захотела в дальнее плавание?
– Ты что делаешь?! – перепуганно сказал ей Генчик.
Ветер посильнее надавил на паруса. Бригантина качнулась. «Динь», – звякнул колокольчик. Словно дурашливо пообещал: «Я больше не буду…»
Ну да, конечно, бригантина больше не будет уплывать без спросу! Потому что сейчас уйдет на широкую воду и попробуй догони! А потом ищи-свищи!
И когда парусник изящно проскользил в трех метрах от оконечности пирса, Генчик мешком бухнулся в воду.
Не так уж быстро плыла бригантина, но Генчик еле догнал ее, хотя махал руками изо всех сил.
Он ухватил модель за лопасть руля, отдышался, подгребая одной рукой. Оглянулся.
Ой-ей-ей! И берег, и пирс – во-он где! И Зоя Ипполитовна, совсем маленькая, перепуганно машет руками…
Генчик сроду не заплывал так далеко. Конечно, он умел неплохо держаться на воде, но сейчас перепугался. Потому что и руки уже устали, и двигаться тяжело, и грести-то придется одной рукой, второй – толкать эту непослушную красавицу…
Ну, что делать, он поплыл. Вдоль пирса, чтобы в случае чего ухватиться за ржавые стойки. Но тогда придется отпустить модель! Насовсем…
Он не отпустил. В конце концов нащупал ногами твердое песчаное дно. Отдышался. Теперь-то уж не страшно. И через минуту с «присмиревшей» бригантиной на руках вышел на берег.
Там он снова устало подышал. Помотал головой, чтобы вытряхнуть воду из ушей. Сквозь мокрые ресниц увидел Зою Ипполитовну.
Она сказала с тяжелой укоризной:
– Ну, что же… По крайней мере, теперь я хорошо знаю, что такое предынфарктное состояние…
– Да ничего же не случилось! Вот она, целехонькая!
– Ах, какое разумное дитя! Ты всерьез думаешь, что я боялась за нее ?
Генчик пяткой начал сверлить в песке лунку.
– Ну, чего такого… Я же умею плавать… Я же не знал, что она сменит курс…
– Я думаю, не надрать ли кое-кому уши… Только они мокрые и скользкие.
– Конечно, скользкие! – Генчик стрельнул сквозь капли на ресницах виновато-веселым взглядом. – И вообще… «динь-дон».
– Что значит «динь-дон»?
– Ну, это когда в колокол… на котором «Я больше не буду»… Ой, Зоя Ипполитовна! А как колокол оказался у вас в доме? Он же был на бригантине?
– Капитан, когда приезжал в гости к брату, привез его на память, как семейную реликвию. А для судна заказал другой… Не заговаривай мне зубы! Имей в виду, ты меня чуть не уморил!
– Динь-дон…
– Да уж, надеюсь, что «динь-дон». Второго раза я не переживу… Ступай за машину, выжми трусики.
Генчик сперва устроил бригантину на заднем сиденье (колокольчик виновато позванивал. «Ладно уж», – сказал Генчик). Потом, прячась за машиной, он похвастался:
– Зато знаете какие я кадры нащелкал!
Зоя Ипполитовна бросила ему пушистый платок.
– Разотрись как следует.
– А как же пластинку-то везти в мокром?
– Я закрыла ее в патефоне. Так надежнее, она прочно сидит на круге…
Не сидела пластинка на круге!
Когда вернулись, перенесли в дом бригантину и открыли патефон, чтобы убрать старинный диск с арией варяжского гостя, Зоя Ипполитовна охнула. На патефонном диске голубела пустая суконная накладка.
У Генчика открылся рот.
– Где пластинка?
– Ой. Ой-ей-ей… Я старая склеротическая метла… Но и ты виноват!
– Я-то при чем?
– Когда я увидела, что ты прыгнул за бригантиной, сразу обмерла! И машинально поставила пластинку на песок. Ребром. Она была в конверте. Я прислонила ее к кирпичам, там торчит из земли остаток фундамента. И репейник рядом…
– Но вы же сказали – она в патефоне!
– Я только собиралась убрать ее туда! А потом из-за всех переживаний забыла! Перепутала! Решила, что она уже там…
– Ну, значит, она на берегу! Едем!
– Едем!
Но тут, как водится, все одно к одному. «Запорожец» решил, что на сегодня он поработал достаточно. Стартер чихал, мотор не заводился.
Генчик махнул рукой.
– Я сейчас!
Для хорошего бега тут было минут десять.
Уже на полпути Генчик сообразил, что безоружен. Сумку с пистолетом он оставил в машине.
«А, ладно! Обойдется!»
Но, конечно же, не обошлось.
Ужас
К озеру вел извилистый спуск – между глухих заборов и кирпичных стен заброшенного завода. Генчик разогнался. На последнем повороте скрутил он лихой вираж и вышел на «финишную прямую».
От воды шли ему навстречу те самые. Все пятеро!
И Шкурик был с ними. В клетке, которую нес Буся.
На скользкой траве разве затормозишь сразу! И Генчик с распахнутыми от страха глазами летел прямо в лапы врагов.
И эти лапы – крепкие, потные, безжалостные – ухватили Генчика за локти, за плечи. Даже за волосы.
– Гы-ы!..
– Га-а!..
– Ха-ха!..
– Мальчик в горошинах!
А он сейчас вовсе не был в горошинах. В желтой майке был с Микки-Маусом на груди. Но им-то все равно…
– Хы-ы… Какой хороший мальчик. Сам к нам в гости пришел! – Это Круглый. И в руках у него была пластинка! Нашли, подобрали, гады!
– Отдайте! Это моя!
– Ха-ха! Докажи! – Это Гоха. Или Миха, черт их разберет в этих одинаковых свитерах, от которых почему-то воняет гнилой рыбой.
– Это моя! Мы тут были… недавно. И забыли…
– Были-забыли… Шкурик, посмотри, как мальчик нервничает… – Буся поднес клетку к лицу Генчика. Шкурик сунулся носом сквозь решетку. Генчик шарахнулся.
– Мальчик боится Шкурика, – с удовольствием заметил Буся. – Мальчик не хочет, чтобы Шкурик забрался к нему под маечку. А Шкурик хочет…
Генчику сразу стало не до пластинки.
– Не надо… – обморочно выдохнул он.
– А если «не надо», веди себя хорошо.
– Что я вам сделал? – со слезинкой в голосе сказал Генчик.
– Гы! Он еще спрашивает! Гоха, погляди на него!
– Ага… – возмущенно пропыхтел тот. И Генчик мельком отметил, что теперь уж не спутает Гоху с Михой. У Гохи одно ухо толще другого и с бородавкой.
– Где твоя пушка-то? Из которой ты нас дырявил… – сумрачно спросил Круглый.
– Да-да! – весело подхватил Буся. – Где твое секретное оружие, которым ты нанес нам такой материальный и моральный ущерб?! Чуть нас не искалечил!
– Я никого не калечил! Я никогда не стреляю по людям!
– А кто с меня очки сбил?
– Но я же тебя не задел! А очки были мои! Я их на трамвайной остановке потерял!
– Тебя как послушаешь, дак все на свете твое, – грозно проговорил Круглый. – Очки твои, пластинка твоя…
– Она правда моя! То есть одной моей знакомой…
– Меняем на твой пистолет, – улыбаясь, предложил Буся.
– У меня же его нету…
– Видим, что нету, – хмыкнул Круглый. – Сходишь, принесешь…
– Это будет материальная ком-пен-сация, – объяснил Буся. – За причиненные убытки. Ты продырявил две наши бутылки. И лишил Круглого недокуренной сигареты. А курево нынче дорого…
– Вы чё, совсем психи? – жалобно возмутился Миха. – Когда он с этой стрелялкой, к нему не подойдешь!
– А мы и не будем! Если он начнет выступать, мы пластиночку – о кирпичи!
– Да не его она! – усомнился Гоха.
– Его, его! Или той старухи… Он сегодня под эту музыку с сумасшедшей бабкой корабль пускал. Агентура доложила. Они оба чокнутые…
«Все знают!» – ахнул про себя Генчик. Но это была не главная мысль. Главная – чтобы не вздумали в самом деле Шкурика под майку…
Услышав про сумасшедшую бабку, все гоготнули. Кроме Бычка. Он стоял в стороне и, как раньше, поглядывал исподлобья коричневыми глазами. И то ли улыбался чуть-чуть, то ли просто шевелил губами…
– Ну, пустите вы меня, – сказал Генчик жалобно и устало. – Ну, что вам от меня надо? Какая радость впятером издеваться над одним?
Буся снова засветился тонкой своей улыбочкой.
– Мальчик! Впятером на одного – это самый кайф. Чтобы пойманный пищал и дрыгался. И боялся. А ты как хотел? Одни на один, как в рыцарские времена? Сейчас не та эпоха…
Генчик не выдержал, выдал им с плаксивой яростью:
– Гады! Бандюги!
– Ругается! – обрадовался Круглый.
Буся покачал головой:
– Нехороший мальчик. Такие слова… Извиняйся сейчас же.
– Фиг… – Генчик мертво стиснул зубы.
– Не «фиг», а говори: «Простите меня, пожалуйста, я больше не буду»…
Генчик зажмурился. И в наступившей темноте словно увидел бригантину. Как она, освещенная солнцем, скользит на фоне облака.
– Не «фиг», а «не буду». Ну? – повторил Буся.
– Не…
– Ну-ну! Давай! Тогда отпустим.
– Не… скажу.
Лупить его или даже пытать Шкуриком так сразу было им не интересно. Да и не решались, наверно. Хотя и безлюдное место, но кто знает, вдруг появятся случайные прохожие?
Генчика отвели в развалины заводского корпуса.
Пока вели, Генчик слабо сопротивлялся. Без надежды на избавление, а так, из остатков гордости. Звать на помощь было бесполезно. Да и стыдно, несмотря на отчаянность положения…
Внутри было похоже на развалины крепости, многоэтажные стены с дырами оконных проемов подымались со всех сторон. И теперь – никто не услышит, хоть надорвись от крика.
Юго-восточная стена была ниже остальных – обрушенная до половины.
Солнце стояло уже высоко и высвечивало дальний угол развалин. Там была изгородь из тонких деревянных брусьев. Наверно, кто-то в прежние годы устраивал там огород. Или держал скотину. Генчик подумал об этом уже после, когда вспоминал все по порядку. А сейчас было не до того…
Его привязали к изгороди. Крепко-накрепко. Растянули руки по одному из брусьев (он как раз тянулся на уровне плеч), обмотали кусками бельевого шнура. Шнур нашелся в торбе, которую носил на плече молчаливый Бычок. Может, заранее готовились к охоте на Генчика? Ноги притянули к изгороди за щиколотки и выше колен. Крученая тонкая веревка впилась в кожу.
– Дураки. Больно же… – сквозь зубы сказал Генчик.
Буся покивал:
– Конечно. Пленникам всегда бывает больно. И страшно. Такая их доля… Давайте еще за живот примотаем, чтобы не дергался.
И примотали. Так, что дыхнуть стало трудно. И не шевельнешься!..
– Побудешь тут, подумаешь о своем поведении, – ласково объяснил Буся. – Через часик придем, и ты попросишь прощения. А потом принесешь свою стрелялку.
Генчик закрыл глаза.
– А кто караулить-то будет? – насупленно сказал Круглый.
– Шкурик покараулит. Он же у нас дрессированный, – сладким голосом объяснил Буся. – Иди ко мне, мой хороший…
Шкурика вынули из клетки. На нем была кожаная шлейка – вроде тех, что надевают на крошечных собачонок, когда выводят на прогулку.
В трех шагах от сандалий Генчика вколотили колышек. И посадили Шкурика на привязь из остатка шнура. А остаток этот был метров пять! И Шкурик при желании запросто мог добраться до Генчика.
Вот она, самая главная пытка! Самый небывалый ужас!
«Не надо! Ну, пожалуйста!!» – закричало все внутри Генчика. Но именно внутри. А кричать вслух – какой прок? Только сильнее обрадуются, когда поймут, как он боится.
Генчик лишь облизал сухие губы. А жмуриться уже не мог. От страха глаза раскрылись до отказа.
Буся понимающе посмотрел на Генчика.
– Веди себя хорошо. Шкурик не любит шума. Будешь орать и звать на помощь – он до тебя враз доберется. И – под маечку или в штанишки. Пикнуть не успеешь, как что-нибудь отгрызет. Хи-хи…
Захихикали и остальные. И ушли, оглядываясь (только Бычок не оглянулся).
И остался Генчик наедине со страхом.
Шкурик пока вел себя спокойно. Посидел рядом с колышком. Почесал себя за ухом – в точности как кошка. Обнюхал колышек острой мордочкой с черным носом. Отошел, волоча за собой шнур. Стал что-то выцарапывать из травы.
«Только не смотри на меня! Не обращай на меня внимания!..»
Шкурик тут же обратил внимание. Сел столбиком, передние лапы-ручки прижал к груди. Поднял мордочку. И красные глазки – прямо на Генчика.
«Не надо! Не подходи! Меня нет! Я… не живой…»
Кажется, Шкурик поверил. Опять начал что-то вынюхивать в траве.
«Правильно… И не вспоминай про меня!..»
Веревка резала руки, ноги и живот. Очень хотелось пить, пересохло в горле. И солнце жарило безжалостно. Однако все это было не главное. Главным был страх перед Шкуриком. Ужас и отвращение.
Сколько же это будет тянуться? Уж скорей бы они возвращались! Пускай что угодно делают, лишь бы не эта беззащитность перед гадостным зверенышем…
Они сказали – через час. Генчик глянул на тень от колышка. Представил, что она – стрелка солнечных часов (такие часы есть в городском парке). Сколько она должна проползти, чтобы миновал час? Наверно, от стебля подорожника до старой коробки из-под сигарет.
…Если здесь валяется такая коробка, значит, иногда сюда забредают люди! Может, и сейчас кто-нибудь появится? А может, Зоя Ипполитовна забеспокоится и пойдет на поиски? И догадается заглянуть сюда? Ведь наверняка она волнуется: Генчик должен был вернуться самое большее через полчаса…
От жары и боли гудело в голове. А тень колышка вовсе не двигалась. А Шкурик… он опять сидел, поджав передние лапки, и смотрел на Генчика.
«Не надо. Не смотри!..»
Ох, зачем он надел майку с Микки-Маусом! Шкурик, чего доброго, усмотрит в мышонке родственника и захочет познакомиться…
Нет, не усмотрел. Чем-то опять заинтересовался в подорожниках. «Правильно! Ищи там червяков и личинок! А про меня не вспоминай…»
Генчик слизывал с губ сухую корочку. Тень колышка сдвинулась, но еле-еле…
Все равно это когда-нибудь кончится. Не замучают же его до смерти. Все равно он вырвется. И вернется домой. И отыщет Петю Кубрикова. А вдвоем они вновь повстречаются с этими… с инквизиторами… Петя одной рукой возьмет за шиворот Бусю, другой Круглого, ногой отшвырнет клетку с гаденышем… А Гоха, Миха и Бычок будут жаться к забору и подвывать от страха…
Но когда это будет? И будет ли? Скорее всего, он помрет здесь от страха и от горячих лучей. Растворится в солнечном жаре (но, наверно, и тогда будет чувствовать боль от веревок и сухость во рту…).
Единственной влагой были слезинки, которые бежали по щекам. Генчик старался поймать их кончиком языка. Все-таки жидкость, хотя и соленая…
Потом он сквозь ровный звон в ушах услышал шум. То ли шорох за кирпичной стеной, то ли шаги.
Он позвал:
– Помогите! Сюда!… – Хотел крикнуть громко, а получилось хрипло и еле слышно. Никто не пришел, не помог. Зато услышал его Шкурик.
Он опять сел столбиком. Несколько секунд смотрел на Генчика, наклонив треугольную головку. И… сквозь траву засеменил к нему.
– Уходи! Пошел отсюда!… Не надо! – И Генчик закашлялся от сухости в гортани.
Шкурик обнюхал его сандалию. Сел на нее. Генчик ощутил тяжесть крысиного тельца. От омерзения тряхнула Генчика такая судорога, что дрогнула изгородь.
Больше Генчик не кричал, не мог. Шкурик встал на задние лапки, а передними уперся ему в ногу. Генчик ощутил крошечные коготки. Вновь его тряхнуло, словно током. Но Шкурик этого пока не почувствовал. Задними лапками он забрался на виток веревки и усиками щекотнул Генчику колено, ткнулся в него маленьким носом. Генчик часто переглатывал и мотал головой. Это все, что он мог.
Шкурик вытянулся, взялся своими черными ручками за веревку над коленом. Потом потянулся дальше, уцепился за отворот на коротенькой штанине. Задние лапки его сорвались. Шкурик заболтал ими, зацарапал по ноге, повис. Как пацаненок, который хочет залезть на забор, но не рассчитал сил.
– Пошел! – захрипел Генчик. Затряс головой изо всех сил. И сквозь летящие с ресниц брызги увидел… Бычка.
Бычок деловито сгреб Шкурика, сдернул с него шлейку. Сунул звереныша в торбу, словно безобидного котенка. Из той же торбы он вынул пластиковую бутылку. В ней до половины – апельсиновая жидкость.
Бычок скрутил пробку, поднес горлышко к губам Генчика. В нос и губы ударила шипучая влага. Надо было гордо мотнуть головой, плюнуть: «Уходи, гад!» Но не было сил, была только жажда. Генчик глотнул, закашлялся, глотнул еще. Всхлипнул. В этот миг ослабли на ногах веревки. Оказывается, Бычок, нагнувшись, полоснул по ним складным ножом. Потом он перерезал шнур на руках, на животе. Размотал, отбросил.
Руки у Генчик упали вдоль тела. Он всхлипнул опять.
Бычок смотрел насупленно. И не на Генчика, а в сторону. Сел на корточки, снял у него с ног остатки веревки. Угрюмо посоветовал:
– Уходи вон в ту дыру. Пока они не пришли…
Вот он, значит, кто! Освободитель…
Генчик не ощутил благодарности. Но и злости на Бычка не было. Только проступило сквозь боль и усталость сумрачное любопытство:
– Ты зачем меня отпустил?
Бычок тихо огрызнулся:
– А что, не надо было?
Генчик пожал плечами. Нагнулся, ладошками растер на ногах красные отпечатки шнура. Глянул исподлобья.
– Они же тебя за это… живьем съедят.
– Я скажу, что тебя отвязали какие-то случайные люди… А про Шкурика скажу, что поймал его в траве, тоже отвязанного… Уходи скорее…
Генчик выдернул подол майки, вытер им лицо. И сквозь бурьян пошел к пролому в стене.
Там он оглянулся. Вспомнил:
– А пластинка?
– Она у них… Они с ней играют, крутят на карандаше… Может, я потом унесу.
Генчик не ощутил благодарности и на этот раз. Он сердито спросил:
– А где они сейчас?
– У Круглого на дворе…
– Это где?
Бычок смотрел с хмурым пониманием.
– В Хорошиловском переулке. Номер два…
Сперва ноги двигались плохо, но скоро размялись, и Генчик пустился бегом.
На двор Зои Ипполитовны он проник украдкой. Хозяйки не было видно.
Небось переживает: куда девался Бубенчик? Но сейчас показываться нельзя. Как без пластинки-то? Да еще в таком растерзанном состоянии… Другое дело – вернуться победителем.
«Запорожец» стоял посреди двора. Генчик подобрался к нему с ухватками индейского разведчика. Стекло в дверце было опущено, Генчик потянул с сиденья сумку с пистолетом… Все тихо.
Он опять скользнул к приоткрытой калитке. За калиткой он осмотрел пистолет, зарядил его. Подпоясался ремнем, на котором был крючок (до этого ремень лежал в сумке). Проверил, есть ли в левом кармане шарики. И бегом – в Хорошиловский переулок.
Выстрел
1
Это было не близко. От старого кирпичного завода еще кварталов пять. И в конце пути Генчик уже не бежал. Шел не торопясь. У стрелка должно быть спокойное дыхание…
Ворота с цифрой «2» на столбе он увидел сразу.
Калитка была открыта. Генчик вошел бесшумно (чиркнули по сандалиям одуванчики).
Враги сидели в глубине двора, у длинного сарая, на штабеле досок, приготовленных, наверно, для ремонта забора. Четверо их было, Бычок отсутствовал. Может, они обо всем догадались и прогнали. А может, сам ушел. Шкурика он, по крайней мере, доставил хозяину. Шкыдленок возился в своей клетке, стоявшей на досках.
А Буся, Круглый, Гоха и Миха развлекались с пластинкой капитана Сундуккера!
Они сделали звуковое приспособление: то ли к игле, то ли к тонкому гвоздю прикрепили жестяную банку, и получилась мембрана. Насадили пластинку на карандаш. Миха (или Гоха? Генчик опять забыл, кто из них с толстым ухом) крутил карандаш, а Круглый держал иглу с банкой над пластинкой. Острый конец скреб по бороздкам, и банка отзывалась подобием человеческого голоса. Голос был искаженный, со скрипом. Четверо гоготали…
Гоготали, пока банка от меткого выстрела не вылетела из пальцев Круглого.
Круглый разинул рот. Гоха и Миха тоже разинули рты. Лишь Буся не растерялся. Или почти не растерялся. Подхватил у Круглого пластинку. Выдернул и отбросил карандаш. Заулыбался издевательски и глянул на Генчика через отверстие пластинки. Потом опустил ее. И лицо было по-прежнему насмешливым.
Генчик машинально перезарядил оружие. Очень тонким, но бесстрашным голосом приказал:
– Положи пластинку! И всем – десять шагов в сторону! Быстро!
Буся не испугался. С прежней улыбочкой спросил:
– А если не быстро? Будешь стрелять?
– Буду!
– Но ты же не стреляешь в людей! Сам говорил!
– А вы не люди, вы гады!.. Но я не буду в вас! Я… твоего гаденыша! Навылет! – Генчик вскинул ствол.
Шкыдленок Шкурик – гадкий болотный детеныш – встал на задние лапки, передними схватился за прутья клетки и высунул между ними нос.
Генчик содрогнулся – от вернувшегося страха и омерзения. Как эта тварь скребла по ноге, как старалась забраться под майку! Как тыкалась мерзким мокрым носом!
Буся вмиг почуял, что Генчик и правда выстрелит. Качнулся вперед. Если бы Буся закрыл Шкурика собой, тогда что делать? Но он – дурак! – заслонил крысеныша пластинкой! Серединой!
Сам виноват!..
Генчик знал, что шарик точнехонько пройдет в дырку на пластинке. Буся с перепугу выпустит пластинку, она ребром воткнется в мягкие опилки. Генчик в два прыжка – туда, хвать ее, и обратно! А Шкурик… так ему и надо!
На миг показалось Генчику, что пластинка сделалась прозрачной. Он словно увидел Шкурика сквозь нее – тот, как человечек, держался ручками за проволоку. Потом пластинка стала как мишень: черный диск, ярко-розовое «яблочко» этикетки, а в нем темная точка отверстия.
Щелк!..
Пластинка разлетелась на куски.
Крупный осколок взлетел, как черная бабочка, описал дугу и упал к сандалиям Генчика.
Упала на него тяжкая неудача. Поражение. Несчастье.
Он молча нагнулся, взял осколок. Зачем-то сунул его в карман. Повернулся и пошел со двора. Уши забила тугая тишина.
Он даже не перезарядил пистолет на случай погони.
Но никто Генчика не преследовал. Молча смотрели в спину.
2
Зое Ипполитовне Генчик рассказал все. Подробно и без утайки.
Он сидел на кухонном табурете, поставив пятки на сиденье и обхватив колени. Говорил и смотрел, как на ветках за окном скачут воробьи. На подоконнике сидела Варвара и тоже смотрела на воробьев. Ей не было дела до несчастий Генчика.
Зато Зое Ипполитовне – дело было.
– Вот и все… – сумрачно закончил Генчик. Подумал и сказал: – Простите меня за пластинку.
– Да разве в пластинке дело…
– А в чем?
– Как ты думаешь: почему ты промахнулся?
Генчик пожал плечами.
– А ты подумай… – Зоя Ипполитовна сидела напротив и пристально смотрела поверх очков. Генчику неуютно было от этого взгляда. Он дернул лопатками.
– Откуда я знаю…
– По-моему, ты просто боишься признаться себе.
– Да ничего я не боюсь! – Генчик сердито спустил пятки с табурета, вцепился в край сиденья, качнулся вперед. – Ничего не боюсь! Я там боялся, привязанный, когда он лез по мне! А сейчас-то чего?..
– Ты думаешь, он лез, чтобы сделать тебе больно? Скорее всего, он просто соскучился. Он ручной, привык, что хозяин с ним нянчится, вот и захотел к тебе на руки или за пазуху…
Генчика передернуло опять.
– Зря ты вздрагиваешь. Он же не виноват, что ты его так боишься. Он не понимает… Это просто безобидный звериный детеныш. И ты промахнулся, потому что в последний миг это понял. Рука сама качнулась в сторону.
– Ничего… ничего я такого не понял! И не хочу! – Генчик со страхом уловил в своем голосе слезинки. И сцепил зубы. И… вспомнил, как Шкурик черными ручками держится за проволоку, смотрит сквозь решетку… – Вы… сами все это напридумывали!
– Ну а дерзить-то, милый мой, зачем? – Зоя Ипполитовна укоризненно потрогала шарик на кончике носа. – Когда сам виноват, недостойное это дело срывать досаду на других…
Сейчас бы шмыгнуть носом, дурашливо улыбнуться и бормотнуть: «Я больше не буду…» Или хотя бы: «Динь-дон…»
Но твердые иглы обиды перли из Генчика, словно из дикобраза. Сквозь кожу. Протыкали ее горячей болью. Легко рассуждать тому, кто ничего не испытал! А если ты привязанный, беспомощный, пересохший от жажды, а по тебе лезет чудовище… Генчик прокашлялся и сипло сказал:
– Я знаю, вам пластинку жалко… Ну, я заплач у ! Накоплю денег и…
– Как тебе не стыдно! Разве я про пластинку думала, когда ждала тебя? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Хотела уже идти на берег, а тут, как назло, разболелась нога…
«А у меня, что ли, не болело?» – подумал Генчик. И опять потер на ногах следы от веревок. И сказал, глядя исподлобья:
– Теперь-то что делать?
– Не знаю… Дело в том, что я и сейчас беспокоюсь за тебя.
– Почему? Я же – вот он…
– Меня тревожит твоя ожесточенность.
– Что?
– Твое увлечение стрельбой. Ты все крепче веришь, что с помощью пистолета можно решить многие проблемы. Тебе ужасно нравится твое умение сбить с противника спесь метким выстрелом. Это случается со многими. Сперва – игрушечный пистолет, потом…
– Они же сами нападали! Я первый – никогда…
– Но радость от метких попаданий ты испытывал, верно? И от их испуга… Этакое удовольствие от своей неуязвимости и сил. И от стрелкового искусства… И попасть сквозь дырку пластинки в Шкурика – это ведь тоже искусство… Сначала в крысенка, потом еще в кого-нибудь…
Генчик встал. Машинально надел на плечо ремень сумки с пистолетом.
– За кого вы меня принимаете? – Это получилось чересчур гордо. Будто в кинофильме. Но с настоящей горечью.
– За того, кто ты есть, мой милый. За мальчика. Мальчики любят играть оружием. А потом не всегда чувствуют границу, где кончается игра…
– Но вы же сами рассказывали про капитана Сундуккера! Какой он был стрелок!
– Увы, рассказывала. И, кажется, зря. Видишь ли, одно дело легенда, другое – жизнь. Одно дело отстреливать пуговицы на сюртуке противника и перебивать фалы, другое – лишать кого-то жизни…
– А как же солдаты? – Генчик смотрел ощетиненно. – Почему про многих говорят, что герои? Потому что бывает справедливая стрельба! Или нет?
– Это трудный вопрос… Ох какой трудный. Лучше бы его никогда не было на Земле…
– Но ведь он есть… – Генчик глядел упрямо. И даже слегка насмешливо.
– По крайней мере, настоящий солдат никогда не будет стрелять в беззащитного! – Зоя Ипполитовна, кажется, рассердилась. – А ты хотел убить беспомощного зверька! Не виноватого ни в чем.
Генчик обиженно сопел. И нечего было ответить. Но иглы обиды от этого стали только острее.
– Значит, вот я какой гад… Да?
– Ну что ты говоришь! Разве я…
– Что «разве я»? Вы же сами сказали!
– Я не сказала, что…
– Нет уж, вы не отпирайтесь!
– А ты, пожалуйста, не кричи на меня! Я старше тебя в шесть с лишним раз…
– Ну и что? Я же не виноват, что родился не в том году, когда вы!… А ваш Ревчик что, никогда не пулял из рогатки по воробьям?
– Никогда в жизни.
– Ну, и… значит, я вам вместо него не гожусь.
– При чем тут «вместо»? – Она помолчала и сказала вдруг тихо, отчужденно: – Вы совершенно разные. И не надо об этом…
Все теперь катилось под гору. И Генчик сказал язвительно:
– Если я такой, чего же вы со мной дружбу завели? И портрет рисовали…
Акварельный портрет был не окончен – у Зои Ипполитовны в последние дни разболелись пальцы. Но все же он был готов настолько, что сразу видно: замечательная вещь! И Генчик на нем – как живой. Весь, как он есть. Веселый, смеющийся…
Зоя Ипполитовна, глядя мимо Генчика ответила вполголоса:
– Выходит, я рисовала… другого мальчика. Не того, кем ты стал…
– А кем я стал?!
– К сожалению… обманщиком. Обещал не стрелять по живому, а сам…
– Выходит, вам какая-то крыса дороже, чем я!
– Глупости…
– Нет, не глупости!.. А вы… вы тоже обманщица! – Он ужаснулся про себя, но мокрых глаз не отвел.
Зоя Ипполитовна вроде бы не удивилась. Спросила утомленно:
– Да? В чем же именно я обманщица?
– В этом… самом. В капитане… Никакого капитана Сундуккера не было! Вы все сочинили!
Вот так и рушится все на свете. Дружба, тайны, сказки, хорошая жизнь.
Зоя Ипполитовна сгорбилась на стуле. Сняла очки и стала протирать полой кофты. Спросила, не поднимая лица:
– И давно ты догадался?
– Да! Давно!.. Только что…
Потом они долго молчали. И Генчик знал, что надо уходить. Наконец он пошел к двери. Но там оглянулся, словно все еще на что-то надеялся.
– Потому что… я понял: не мог он сделать такой пистолет. Вы сами его сделали. Или где-то нашли. А тогда, сто пятьдесят лет назад, и резины-то никакой не было…
Она покивала, продолжая тереть очки.
– Да. Об этом я не подумала… Хотя Фомушка мог приспособить не резинку, а пружину… Впрочем, какое сейчас это имеет значение…
Ничто сейчас не имело значения.
И Генчик ушел из этого дома. Из «Бермудского треугольника». Из этой жизни, которую успел полюбить…
По дороге к трамвайной остановке он подумал, что надо было вернуть Зое Ипполитовне пистолет. Положить на стол: «Вот, возьмите, пожалуйста». Но пистолет по-прежнему лежал в сумке. Теперь что? Не возвращаться же.
Генчик не стал бы отстреливаться, если бы повстречались враги. Пусть поймают, излупят, замучают до смерти. Пусть натравят целую стаю шкыдлят!
Никто не встретился…
Осколки
1
Генчик не поехал домой. Он добрался до водной станции номер два и отыскал там старшего спасателя Кубрикова. Вдвоем они отправились на моторке в патрульный рейд: смотреть, чтобы купальщики не заплывали за буйки у пляжей, чтобы всякие балбесы не ныряли посреди озера с лодок и чтобы лодки эти не были загружены сверх нормы. Такие полагалось буксировать к ближайшей суше и там высаживать лишних пассажиров. Так и делали.
Впрочем, нарушений было немного. В основном патрулирование свелось к скоростным рейсам от берега к берегу. Зигзагами. И, конечно, Петя дал Генчику посидеть за рулем.
Генчик вел себя так, будто ничего не случилось. Пете про сегодняшние приключения не рассказывал. И про ссору с Зоей Ипполитовной – ни словечка. Он крутил на моторке виражи, смеялся, слушал Петины признания о новых литературных замыслах. Делал вид, что радуется жизни. А в душе сидела заноза. Даже не заноза, а целая щепка с заусеницами. Чуть шевельнешься – такая боль…
Домой он вернулся под вечер. Спать лег рано. Когда спишь – забывается горе.
Но сон приходить не хотел. И грызла, грызла тоска. И запоздалые мысли, что все надо было сделать не так. Сказать не так. Вести себя не так…
Ох уж эти угрызения, эти бесполезные рассуждения, как бы он повел себя, если бы вернуть злополучный момент!..
Ну какой дьявол дергал его за язык? Зачем он ляпнул, что капитана Сундуккера не было?!
Зоя Ипполитовна этого не простит.
«Ну и пусть! Его же в самом деле не было!»
«Идиот! Для нее-то он был! Она же в него верила! Что плохого, если в жизни есть сказка?»
«Вранье – всегда плохо…» – неуверенно возразил себе Генчик. И тут же беспощадно разгромил себя:
«Это не вранье, а фантазия! Капитана Гранта тоже не было! И капитана Врунгеля, и капитана Блада, и многих других капитанов! А теперь все рано их все знают! Значит, они были!..»
«Я же не хотел говорить ничего плохого! Просто вырвалось!..»
«Вот теперь и корчишься. Так тебе и надо…»
Генчик в досаде грохнул себя кулаком по темени и, видимо, от этого наконец заснул.
Приснилась ему, разумеется, Зоя Ипполитовна. Будто она пришла к Генчику домой.
– Хватит уж дуться-то. Нам совершенно незачем ссориться. Ведь мы из одного экипажа, с бригантины капитана Сундуккера.
Генчик не дулся. Но от радостного смущения смотрел в пол и шевелил пальцами босых ног. Зоя Ипполитовна ладонью приподняла его подбородок.
– А чтобы ты больше не говорил глупостей, смотри, кого я привела…
И в дверях возник сам капитан Сундуккер. Фома Иванович. Совершенно такой, как на портрете. Он шутливо насупил бурые клочкастые брови и пробасил:
– Значит, этот самый салажонок утверждает, что меня никогда не было? Ну и ну! Столько дней палил из моего пистолета, а под конец нате вам!
– Я больше не буду, – счастливо выдохнул Генчик, глядя на большущие старомодные ботинки капитана. И зацарапал пяткой половицу… И проснулся…
С ощущением потерянной радости.
Так хорошо было во сне и так погано наяву.
В то утро Генчик никуда не пошел со двора. Возился за сараем в своем игрушечном городе. Налаживал из ниток и спичечных коробков канатную дорогу – от Кирпичных скал до городского парка. Наладил. Покатал пружинчиков. Но все это без радости, почти машинально. Крепкая заноза по-прежнему сидела в Генчике. Заноза-тоска, заноза-больная совесть, заноза-обида… А обида-то на кого? На себя, дурака? На жизнь? На Зою Ипполитовну?
«Да, и на нее! Зачем она мне… такие слова… что я обманщик…»
Но эта последняя обида была не настоящая. Генчик нарочно расцарапывал ее в душе. Так с досадой и горьким удовольствием расцарапывают зудящую ссадину. И раз за разом Генчик мысленно повторял:
«Все равно обратной дороги нет…»
Он, конечно, себе врал. Обратная дорога была. Можно поехать в «Бермудский треугольник» и постараться, чтобы все наладилось. Чтобы сделалось, как раньше…
«Не будет как раньше…»
«А ты попробуй. Надуй губы, посопи и скажи – будто и в шутку, и всерьез: я больше не буду…»
Генчик мычал и мотал головой. Ох, до чего же стыдно… Мотал и мычал. И во время очередного мычания нашел Генчика здесь, за сараем, Бычок.
Да, представьте себе!
Бычок стоял, расставив ноги в мятых спортивных штанах. И дергал подол пыльной зеленой майки. И, конечно, смотрел насупленно. Лобастый, со щетинистой стрижкой. С коричневыми, будто кофе, глазами без единой искорки.
Генчик почему-то не удивился. Тоже насупился.
– Здор о во, – сипловато сказал Бычок.
– Привет… – не то хмыкнул, не то выдохнул Генчик. – Ты… – Он хотел спросить: «Зачем пришел?» Не решился. Проговорил неловко: – Как меня нашел-то?
– На водной станции спросил. У того моториста, с которым ты часто ездишь.
– А-а… – И опять не решился узнать: «А чего надо?»
Бычок сказал сам:
– Я твою пластинку собрал. Осколки. Склеить хочу. Тебе ведь, наверно, за нее попало…
– Еще бы! – вырвалось у Генчика. Потому что терять сказку, терять дружбу в тыщу раз хуже самой крепкой нахлобучки, даже если нахлобучка с ремнем.
– Ну вот… А я склею, чтобы она опять… чтобы тебе больше не попадало…
– Не выйдет, – сказал Генчик горько и уверенно. – При склейке нужна сверхточность… И клей особенный. Чтобы даже щелочки не осталось.
– Я умею. – Бычок смотрел теперь уверенно.
– Ну… склеивай, если хочешь… – Генчик, глядя в сторону, пожал плечами. А что ему оставалось сказать?
– Мне нужен последний осколок… – Бычок сделался слегка виноватым. – Он тогда к твоим ногам отлетел, ты его сунул в карман. Помнишь?
Генчик вспомнил.
– Но у меня его нет! Он у той баб… старой женщины, чья пластинка. Я ей отдал, когда рассказывал… Пришел и говорю: «Вот все, что осталось…»
Так оно и было. И Генчик опять пережил сейчас тот момент. Дернул лопатками как от озноба.
Бычок спросил настойчиво:
– Это та, что живет в доме за насыпью?
– Ну да…
– А она этот осколок не выбросила?
– Откуда я знаю? – У Генчика это уже чуть не со слезами. – Я же у нее больше не был.
Бычок, видимо, все понял. А если не все, то многое. Переступил, опять подергал майку.
– Ну ладно, я схожу, узнаю… А может, ты со мной?
– Нет. Я туда больше не пойду… Она … на меня злится.
– Из-за пластинки?
– Да. Нет… Вообще…
Пластинку, может быть, и удастся склеить. А все, что было раньше, сказку о капитане Сундуккере разве теперь склеишь?
Бычок понятливо кивнул. Глянул опять:
– А можно я… к тебе еще приду?
– Ну… конечно. Склеишь и приходи.
– А если я… если не получится… Можно я все равно приду?
Они встретились глазами. У Генчика сорвалось – чуть удивленно и неловко:
– Зачем?..
– Ну… – Бычок сильнее задергал майку. – Может, мы подружимся… когда-нибудь…
Генчик сказал ненатурально, деревянно как-то (видимо, от нового удивления):
– Ладно. Приходи.
Бычок подумал секунду, повернулся и пошел.
Генчик догнал его у калитки.
– Нет, ты правда приходи! Без пластинки! Когда хочешь!
Бычок глянул через плечо. И… улыбнулся наконец. Кивнул и ушел.
А у Генчика заноза-щепка внутри стала меньше. И уже не такая острая. И появилась какая-то надежда. Какая – он сам не мог понять. Прислушался к себе. Постоял у калитки. Потом снова пошел за сарай и постоял там. И решил, что жизнь, может быть, не совсем еще кончена.
Генчик посмотрел на небо. Там были грустные облака. Но не дождевые, а просвеченные солнцем. Под облаками носились туда-сюда несколько круглых темных пятен. Те самые НЛО, которые всем уже надоели и про которые дикторы телевидения каждый вечер говорили, что их нет.
Генчик плюнул, но без досады и даже весело. Потом стал искать в кармане: надо было достать несколько тяжелых шариков, чтобы положить в вагончики игрушечной канатной дороги. Для балласта. А то они слишком болтались от любого ветерка.
Шарики, конечно, нашлись. Но вместе с ними попал в пальцы твердый кусочек. Треугольный и колючий. Генчик достал. Это… это был еще один осколок пластинки. Маленький, с ноготь!
Наверно, он откололся в кармане от того, большого.
Как же Бычок теперь склеит пластинку? Соединит все куски, а в черном диске – треугольная пробоина…
В этих размышлениях, в новых сомнениях и тревогах провел Генчик время до обеда.
2
В своих терзаниях Генчик не мог догадаться о многом. О главном. Что Зое Ипполитовне тоже не сладко.
Когда он ушел от нее, сразу стало так тошно, что хоть реви как девчонка…
Зоя Ипполитовна, конечно, не ревела. Она, сжав губы, ходила по комнатам, машинально поправляла на стенах фотографии в рамках, перекладывала на столах и подоконниках всякие вещи.
Приготовила ужин, покормила Варвару, которая сделалась совсем домашней (и, несмотря на это, не чуяла человеческих переживаний, терлась о ноги и мурлыкала, глупая).
Потом Зоя Ипполитовна легла. Свет был выключен, и белесая летняя ночь сочилась в окна. Варвара повозилась в ногах и затихла.
Зоя Ипполитовна думала. Совершенно беспощадно. О том, какая она дура.
– Да-да, именно старая дура, хотя это совершенно некультурный термин!..
Если разобраться, что он такого сделал, этот веселый и бесхитростный Бубенчик? Ну не сдержал слово, пальнул в крысенка. Но не со зла, а от обиды, страха и отвращения. Ведь столько натерпелся в плену у этой шпаны!..
Она-то хотела иметь в друзьях этакого юного рыцаря без страха и упрека. А он обыкновенный мальчишка. Тем и хорош… Ее ненаглядный Ревчик тоже не был героем. Тоже боялся хулиганов, прятал дневник с двойками, чтобы не влетело от отца… И тоже не всегда верил ее сказкам.
Генчик разве виноват, что догадался? И что сгоряча выпалил ей это? Сама виновата, довела ребенка, старая карга… И теперь-то что?
Раньше был в жизни лучик – ожидание, что придет новый день и опять появится неугомонный Бубенчик… Больше уже не появится…
Нет, так нельзя! Утром она позвонит знакомому автослесарю Сене. Сеня починит «Запорожец». И она поедет на улицу Кузнечную. Найдет Генчика и скажет: «Мы оба вели себя крайне глупо. Давай больше никогда не ссориться. А был или не был на свете капитан Сундуккер – это разве так важно? Для нас-то он есть…»
С этой мыслью Зоя Ипполитовна уснула. С ней же и проснулась.
Но дальше все пошло не так, как задумано. Жена слесаря Сени сказала по телефону, что муж уехал в командировку. Добираться до Утятина на трамвае, с пересадкой, это не для старых инвалидных костей. Да и… хорошо ли это – ехать к мальчишке и, по сути дела, просить прощения? Правильно ли? Он, пожалуй, возомнит о себе Бог знает что…
Небось, посидит дома, а потом прибежит сам, не выдержит. Конечно, она его простит, но надо будет сделать это не теряя достоинства.
Так размышляла она до полудня. И ждала. И представляла, как Бубенчик станет на пороге – взъерошенный от быстрого бега, неловкий от виноватости, с нерешительной и выжидательной улыбкой. И она скажет суховато:
«Ладно уж, входите, сударь, если пожаловали. Поговорим».
Она так и сказала (с замершим от радости сердцем), когда послышалось в дверях частое мальчишечье дыхание.
Но это был не Генчик. Чужой мальчишка.
На нем была старая зеленая майка, обвисшие спортивные штаны. А сам – чумазый, со щетинистой стрижкой. Смотрел исподлобья.
Он сказал будто через силу:
– Здравст… вуйте…
– Здравствуй! Тебя Генчик прислал? – это вырвалось у Зои Ипполитовны само собой. И тут же мысль: при чем здесь Генчик? Это же один из его врагов!
Но мальчик кивнул:
– Да… – Потом сердито дернул головой. – Нет! Я сам… Но я от него. Дайте кусок от пластинки. Я ее склею.
– Какой кусок?
– Генчик сказал, что он у вас…
Зоя Ипполитовна вспомнила: да, он в самом деле выложил тогда на стол осколок пластинки. Сердито так, со стуком. И она убрала его на кухонную полку. Машинально.
Там осколок и лежал. Зоя Ипполитовна принесла его. Все это она делала со смутным ощущением, что подобные события уже были. Или сон такой она недавно видела и теперь вспоминала… По крайней мере, в поведении мальчика была какая-то предсказанность.
– Вот этот кусок. А остальные, значит, у тебя?
– Да… – Он взял осколок и той же рукой сердито провел под носом.
– И что же теперь? Ты всерьез надеешься склеить пластинку?
Он опять сказал глухо:
– Да.
– Извини, но, по-моему, это безнадежное дело.
– Безнадежное для тех, кто не умеет… – В хмуром его голосе скользнуло превосходство.
– А ты умеешь?
– Умею! Меня дедушка учил. Он был мастер на это.
– Вот как… Ну, попробуй… – И не удержалась: – А зачем тебе это? Чтобы искупить вину перед Генчиком?
Он зыркнул угрюмо:
– Я ни в чем не виноват! Я же его тогда освободил…
– Ну, допустим… А зачем берешься за склейку?
Мальчик поднял голову. На миг с глаз сошла хмурая пелена. Он сказал ясно и дерзко:
– Неужели вы не понимаете? Я хочу с ним подружиться, вот и все.
Ей стало неловко за себя.
– Может быть, и понимаю… А если пластинка все-таки не склеится?
Он ничего не сказал. Двинул плечом и ушел, тихо прикрыв дверь.
Странный мальчик…
Пластинку, конечно, не отреставрировать, это слишком ювелирная работа. Если даже все куски безошибочно склеятся, игла патефона все равно будет прыгать на швах и скоро диск развалится снова.
Интересно, к кому он понесет пластинку, если все-таки починит? К ней или к Генчику? Скорее всего, к Генчику. «Я хочу с ним подружиться»… Возможно, они подружатся, если даже ремонт не удастся. Хотя очень они разные… Впрочем, разные по характерам люди чаще всего и сходятся. Она и Ревчик тоже были совсем не похожие, а ведь водой не разольешь…
…Но если пластинка склеится, Генчик обязательно принесет ее сюда. Хотя бы для того, чтобы гордо сказать: «Вот, возьмите, пожалуйста. Она снова целая…»
Ох, если бы пришел…
Нет, едва ли это случится. У всего хорошего в жизни бывает конец. Наступил конец и странной дружбе старухи и мальчугана. Долго длиться она все равно не могла. Слишком уж это вопреки природе.
Зоя Ипполитовна пришла в комнату с портретом. Понимающе, но без особого сочувствия смотрел из облезлой рамы капитан Сундуккер. С грустной, чуть заметной улыбкой глядел с фотографии Тима Ревчик – издалека, из глубины времени…
Бригантина стояла теперь под портретом.
Зоя Ипполитовна погладила тонкий планшир фальшборта. Вот и все… Несколько лет трудилась над маленьким, но почти настоящим судном. Можно сказать, видела в этом смысл жизни. Прогоняла от себя мысли, что это всего лишь игра. Не хотела думать о том, что будет, когда кончится работа.
Но не думай или думай, конец все равно – вот он. Бригантина «Я больше не буду» готова полностью и даже совершила плавание. Мало того, она сделала ей, глупой тетке, подарок – подружила с Генчиком. И уж, конечно, не модель виновата, что дружба оборвалась.
Зоя Ипполитовна опять погладила планшир. Взяла с капитанского мостика синего пружинчика, побаюкала в ладони. «Только ты и остался…»
Затем она сварила на обед вермишелевый суп, но есть не стала, а лишь покормила неприхотливую Варвару.
После обеда она разбирала в ящиках бумаги. Выбрасывала старые письма и квитанции. Наткнулась на тетрадку со стихами, которые сочиняла в молодости. Стихи были глупые. Она скомкала тетрадь, чтобы тоже отправить в мусор. Но пожалела. Расправила опять и спрятала на дно ящика. Дочери потом найдут и лишний раз убедятся, какой сентиментальной дурой была их мамаша. Ну и пусть. Что было, то было…
Под тетрадь она положила недорисованные портреты Генчика: маленький карандашный набросок и акварель. Чтобы не бередить душу. Закончить все равно не удастся, пальцы совсем перестали слушаться…
До полуночи она сидела у лампы с книгою – «Письма И.С.Тургенева из Парижа». Машинально водила глазами по строчкам и слушала тишину. Тишина была не полная – часто разгонял ее гул поездов на насыпи.
Когда пробило двенадцать, Зоя Ипполитовна легла. Приняла таблетку снотворного. И поняла, что утром ей не захочется просыпаться…
Младший спасатель Бубенцов
1
Генчик не верил, что Бычок склеит пластинку. Разве такое возможно? Подогнать одну к одной тончайшие бороздки! И сделать так, чтобы все держалось прочно…
И, конечно, не было смысла искать Бычка, чтобы отдать ему последний кусочек пластинки.
Но осколок обжигал Генчику ладонь. В буквальном смысле. Словно втыкал в кожу иголки крепкого электрического тока.
Только это был не ток, а совесть.
Потому что дело не в пластинке. Дело в Бычке, который сложит все куски черного диска и увидит, что в нем пробоина.
Было в этом что-то обидное и горькое, похожее на измену.
– Да оставьте вы меня в покое! – отчетливо сказал Генчик. Себе сказал, и этой дуре-совести, и Бычку, и всему белому свету. И совсем уже размахнулся, чтобы закинуть осколок в сорняки. Там не найдешь! И всем вопросам конец!
Но вместо этого Генчик ушел в дом и завернул черный кусочек в обрывок газеты. И спрятал в карман.
А дальше что?
Генчик понятия не имел, где искать Бычка. Ждать, когда тот придет сам? А если не придет? Увидит, что пластинку починить нельзя, и не захочет показываться Генчику на глаза…
– Как же быть-то? – спросил себя Генчик.
В самом деле, не тащиться же сейчас в Хорошиловский переулок, не искать же компанию Круглого и не спрашивать же: где живет Бычок?
Генчик даже запыхтел от злости в ответ на такую идиотскую мысль.
Но… других мыслей не появлялось. А эта – не отвязывалась, как Генчик ни мотал головой.
Может быть, не так уж это и глупо? Если он придет без страха, без оружия, глянет на них в упор и скажет прямо: «Мне до зарезу нужен Бычок! Можете вы это понять? Ну, вы же люди все-таки! Хоть немножко…»
Возможно, опять утащат в развалины и привяжут. Или придумают что-нибудь новое. Но, может быть, и не тронут? Ведь не погнались же в тот раз, не стали хватать, когда он грохнул пластинку…
Было у Генчика предчувствие, что больше мучить его не станут. А если и схватят, то пусть! После всего, что случилось, не осталось у Генчика страха. Только грустная гордость…
И он поехал в Окуневку. На трамвае.
Погода между тем портилась. Стало пасмурно, в тополях гудел ветер. Он приносил охапки мелкого дождя. В трамвае-то было не холодно, а когда Генчик выскочил на Зеленой остановке для пересадки, по рукам и ногам – сразу колючие мурашки. Ох, надо было одеться потеплее. Да теперь не возвращаться же. Ветер трепал воротник и полы «горошистой» рубашки. Генчик поскорее прыгнул в вагон «семерки»…
В тесных улицах Окуневки было не так зябко. Ветер запутывался в заборах и частом кустарнике. А если и вырывался на свободу, то дул Генчику в спину. Помогал ему бежать. Иногда так шуршал в траве и листьях, что Генчику казалось: кто-то бежит следом. Но Генчик не оглядывался. Оглянешься – задумаешься, задумаешься – начнешь бояться. А сейчас Генчик не боялся. Почти. И с размаха влетел в знакомую калитку с номером два.
Двор был пуст. За высоким штабелем досок укрывалась от ветра и мороси круглолицая девчушка лет шести. Заворачивала в разноцветную косынку плюшевого мишку. Наверно, сестренка Круглого. Очень похожа лицом, только симпатичнее.
– Где ребята? – с разгона спросил Генчик. – Где твой брат? Дома?
– Не-а… – Девочка не удивилась. Наверно, решила, что Генчик – их приятель. – Они на берегу. У лодки. Хотели меня покатать, а потом прогнали, потому что ветер…
– Где это на берегу? Берег большой…
– Вон тама… – Она махнула мишкой непонятно куда.
– Где «тама»?!
– Ну, как пойдешь по нашему переулку, то в конце его. За двухэтажным домом.
Переулок был извилистый, но не длинный. И скоро Генчик увидел старый двухэтажный дом из бурого кирпича. А рядом с ним – забор, а в заборе – дыру. Он с разбега сунулся в эту дыру, а в спину его опять подтолкнул сырой ветер. И Генчику открылось неласковое серое озеро с пенными гребешками.
Между забором и берегом был пустырь, на дальнем краю его Генчик увидел тех, кого искал.
Круглый, Буся, Гоха и Миха о чем-то спорили. Выражаясь по-современному, «базарили». Буся разок замахнулся кулаком, Гоха и Миха наскакивали друг на друга по-петушиному. Потом замолчали. Увидели Генчика. Уставились, пооткрывали рты.
Генчик остановился в трех шагах. Ветер опять сильно трепал его рубашку.
– Глянь-ка, парни, кто возник… – проговорил наконец Круглый.
– Его нам только не хватало, – отозвался Буся. Без особого удивления. И, кажется, без злости. Он кутался в прозрачную накидку с капюшоном.
Гоха (или Миха) сумрачно спросил:
– Чё приперся? – но тоже без большой сердитости.
Может, они решили, что он пришел проситься в их компанию?
Генчик громко и отчетливо сказал:
– Мне надо Бычка! – И обнял себя за плечи, чтобы не дрожать.
– Ну а мы-то при чем? – отозвался Круглый. И надулся. – Он еще позавчерась отвалил куда-то…
– А где он живет?
– Мы тебе кто? Адресное бюро? – сказал Буся.
– Иди отсюда… – посоветовали вместе Гоха и Миха. Почему-то с унылостью. А Круглый объяснил:
– Черт его знает, где живет. Он недавно тут начал ошиваться. Где-то на Урюпинском спуске обитает. С папой-алкоголиком… И сам такой же недоделанный…
– Да он в тыщу раз доделанней тебя! – взвился Буся. – Уж он-то Шкурика не оставил бы!
– А я-то чё! Клетка была под дерюгой, я думал, он там! А Гоха-Миха куда глядели, паразиты!
Генчик только сейчас обратил внимание: пустая клетка Шкурика валяется тут на боку. И словно дернули его за язык:
– Где вы его оставили?
– А чё? Опять боишься? – хмыкнул Круглый. Но Буся вдарил по нему злым взглядом, а Генчику сказал:
– Вон там, на Горбунце…
Горбунец был крошечный островок, едва видимый за гребешками волн. Он был плоский, несмотря на «горбатое» название.
Буся – он то ли ощутил что-то вроде симпатии к Генчику, то ли решил еще раз досадить виновнику злым своим рассказом:
– Мы там раков ловили, пока не задуло. Начали сматываться. Я этому круглому придурку говорю: «Возьми Шкурика в лодку», а он, зараза, пустую клетку… А Шкурик за камнями остался привязанный… Как дождь разойдется, уровень подымется, потому что плотина закрыта аж до августа. Горбунец – весь под воду, и капут шкыдленку… Ладно хоть клетка осталась…
– А почему не сплаваете за ним? Вон же лодка!
Круглый опять хмыкнул и поежился. Он теперь вовсе не выглядел главным. А Буся зло плюнул:
– Ни фига себе, «сплаваете»! В такой-то свистодуй!
– По ветру же! Он же быстро донесет!
Широкая плоскодонка болталась на отмели – была привязана к торчащему из песка столбу. Она была не просто лодка, а парусник: с шестом вместо мачты, с привязанной к поперечине широкой мешковиной. Сейчас мешковина была собрана в гармошку, но Генчик видел: дерни за шнур, и парус тут же распутается.
– Туда-то по ветру! – плаксиво сказал Гоха (или Миха). – А обратно как? Один раз и то еле выгребли. Она к тому же течет, подлюга…
– А зачем обратно? – Генчик сам не понимал, с какой целью спорит. Хотя нет, понимал: представил, как жмется в траве под дождем вымокший крысенок… Ну и пусть жмется! Так ему и надо, гаденышу… И все же Генчик сказал угрюмо: – С Горбунца можно на тот берег, он же там рядом.
– Ага! – взъелся Буся. Чересчур зло. – А потом вокруг озера пилить обратно, под дождем, да?.. Черт с ним, проще нового поймать да выучить. Они легко дрессируются…
– Ты, что ли, совсем сволочь? – тихо удивился Генчик. И перестал дрожать.
Конечно, они могли сейчас кинуться и раскатать его в блин. Не кинулись. Только захлопали глазами. А Буся заулыбался издевательски. Сверхиздевательски:
– Ты чего вдруг так полюбил этого шкыдленыша?
– Я не полюбил. Но он же… живой.
– А ты про это помнил, когда стрелял?
– Но я же… не в своего. Я его ненавидел! А ты… Он же твой! Ручной.
Буся зевнул.
– Вот именно, что мой. Что хочу, то и делаю, не твоя забота, птенчик… Если ты такой любитель животных, плыви и выручай…
Это он, конечно, так просто брякнул. Точно знал, что никуда этот хлюпик в «горошистой» рубашке не сунется. В такую-то ветрягу и волну! Даже и к лодке-то не подойдет.
А Генчику на миг стало жарко. И ветер в ушах загудел ровно и зовуще. Словно это был океанский ветер.
Может быть, именно так гудели зюйд-весты и норд-весты в снастях бригантины капитана Сундуккера…
Недруги смотрели на Генчика не двигаясь… У него защипало в глазах от горячего злорадства: ага, не можете, гады! Это вам не вчетвером мучить одного!..
Да нет, не в том дело. Просто если где-то жмется от холода близкой гибели живой комок, кто-то же должен…
«Он же прирученный. Он думает – придут и спасут…»
Генчик дернул с Буси прозрачную накидку, набросил на себя. Буся стоял, опустив руки, и ничего не спросил. Генчик двумя рывками освободил на столбе швартовый конец. Не снимая сандалий, вошел в воду. У лодки воды было выше колен. Генчик неловко, но быстро перебрался через дощатый борт. Накидка мешала, ветер нещадно трепал ее, брызги громко били по жесткому полиэтилену.
Генчик рванул конец, который удерживал на рее свернутый парус. Мешковина распустилась, заполоскала, как большое знамя. К нижним углам ее были привязаны веревки (Генчик помнил, что это шкоты). Он по очереди ухватил левый и правый шкот, примотал их к большим гвоздям, вбитым на бортах. Все это – уже в движении. Лодку относило от берега дальше и дальше. Качало. Но здесь, недалеко от земли, волны были еще не сильные…
2
Когда мешковина перестала дергаться и упруго надулась, Генчик схватил весло. Обивая колени о шпангоуты, пробрался на корму: руля-то нет, надо править веслом.
Весло было увесистое. Но лодка послушалась, повернула нос точно к Горбунцу.
С берега что-то кричали. Кажется, «потонешь, псих» и «давай обратно, дурак». Но обратно было не повернуть, если даже захочешь. И Генчик не смотрел на берег. Глянешь – и страшно.
А пока большого страха не было. Так, небольшая дрожь. Может, от азарта, а может, от сырости и ветра. Ветер прижимал к спине и плечам полиэтилен, дергал на голове хрустящий капюшон.
Скоро Генчик освоился, разобрался в обстановке. Плоскодонная посудина – широкая, надежная. Едва ли она может перевернуться. Волны, правда, сделались крупнее, но не перехлестывали через корму. Они плавно подкатывали под нее (слегка захватывало дух), проходили под днищем, поднимали нос и убегали вперед, шипя пенистыми желтыми гребешками.
Вся вода была почему-то желтоватой, словно Генчик смотрел через очки-фильтры. Может, через тучи пробилось незаметное солнце и растворилось в воде?
Генчику стало даже нравиться это приключение. Второй раз в жизни он плыл под парусом. Но первый раз – это с Петей, там не было ни риска, ни нужды проявлять отвагу. А теперь он был капитан! Он спешил на помощь…
Он умело спешил: Горбунец делался все ближе. Не такой уж дальний путь до него, на Верх-Утятинском озере здесь самое узкое место. Генчик замурлыкал:
Ты – ковбойша, я – ковбой,
Поженились мы с тобой… Ой!
«Ой» – потому что из-под заплаты в днище, недалеко от кормы, вдруг плеснула вода. Прозрачным языком шириной в ладонь. Заплата была жестяная, прибитая гвоздиками. Генчик, удерживая весло, ногой дотянулся с кормовой скамьи до заплаты, ударил пяткой по жести.
Зря ударил! Жесть прогнулась, из-под нее выскочила гнилая щепка. И вода захлестала!
Черпать было нечем. Да и весло-то не бросишь!
Теперь все изменилось, теперь была беда. Крушение! И оставалось полагаться на судьбу: может быть, лодку принесет к Горбунцу раньше, чем придет ей время идти ко дну.
А может, она и не пойдет ко дну! Деревянная же! Ну наполнится, перевернется, но уцепившегося Генчика все равно удержит. И, в конце концов, прибьется к земле.
Вода рвалась в лодку уже изо всех сил. Жесть отогнулась, струя была толщиной в руку. Ноги залило по косточку. Потом еще выше. Корма осела, сзади хлестнул гребень. Генчик перепуганно бросил весло, перебрался к мачте, вцепился в нее, стоя на коленях. Накидку с него сорвало и унесло. Наплевать! Лишь бы не перевернуться.
Горбунец был уже – вот он. Однако потерявшую управление плоскодонку ветер гнал теперь мимо.
Генчик понял, что пронесет его метрах в десяти от острова.
Может, и хорошо? Пронесет – и ладно. Еще несколько минут – и твердый надежный берег. Он всего-то в полусотне метров от Горбунца. А там – улица Дорожная, теплый автобус, десять минут – и дома.
А Шкурик… Но Генчик разве виноват? Он сделал все, что мог…
Все?
Здесь, у плоского островка, волны были меньше, днище чиркнуло по отмели. И Генчик… он отцепился от шеста и сиганул через борт.
Всего-то до колен! Генчик бросился к носу, чтобы ухватить швартовый конец. Но лишенная тяжести лодка приподнялась, волна толкнула ее, ветер надавил… Чертова посудина пошла, пошла – легко и ровно! Генчик хотел догнать, ухватить ее за борт, а нога зацепилась за подводную корягу. Генчик плашмя плюхнулся в воду. Небольшая волна насмешливо прокатилась над ним.
Генчик вскочил. Теперь он был мокрый с ног до головы, на ветру. Лодка быстро откатывалась, качалась среди гребней. Генчик метнулся за ней, но попал на глубину и в страхе выбрался обратно. И заплакал – от досады, холода и безнадежности.
Всхлипывая, он выбрался на островок. Подрожал, повсхлипывал еще и глянул на недалекий берег. Может, кто увидит мальчишку на острове и выручит?
Берег с его кривыми заборами, пустырями и огородами был пуст. Но… от Горбунца к «большой земле» тянулась цепь камней, бетонных блоков и балок, заливаемых волнами.
Генчик мигом вспомнил, что когда-то Горбунец соединялся с берегом дамбой. Потому что на острове стояла будка с насосом для авторемонтных мастерских.
По остаткам дамбы, наверно, можно добраться до берега!
По крайней мере, это была надежда. А надежда всегда придает силы.
На островке сохранился фундамент насосной станции. Высотой в полметра. Генчик, прячась за фундаментом от ветра, выжал рубашку и майку. Крепко-накрепко. Подержал их на ветру, чтобы стали посуше. Конечно, полностью одежда не высохла, но все же теперь не липла к телу. И вообще Генчику было уже не так холодно – видимо, притерпелся.
Он стал искать Шкурика.
Долго искать не пришлось. Шкурик был неподалеку, сидел среди кирпичных обломков, вцепившись передними лапками в колышек, к которому его привязали. Совсем как Генчик, недавно цеплявшийся за мачту. И мелко-мелко дрожал.
Без малейшего отвращения и страха Генчик взял звереныша в ладони. Горячо задышал на него, чтобы согреть. Шкурик благодарно пискнул, ткнулся носом в ладонь, ухватился за палец, съежился.
– Подожди… – Генчик сел, положил Шкурика на колени, сдернул рубашку. Завернул крысенка. Подышал еще сквозь влажную ткань. Встал. С обоих колен текли жидкие кровяные струйки. Генчик и не заметил, когда ободрал. «Козимоду бы сюда, вмиг бы вылечила», – подумал Генчик с грустной усмешкой.
И с притихшим тряпичным свертком в ладонях (синим в белый горошек) вошел он в воду. По пояс. И шагов через десять добрался до первого камня. Вернее, до кирпичной глыбы. Отсюда тянулись остатки каменной стены – у самой поверхности. Генчик снял сандалии и сунул под резинку на шортах – босиком по скользким камням пробираться легче. И пошел.
Он одной рукой прижимал к груди запеленатого Шкурика, другой махал, будто канатоходец.
Здесь, в проливе между Горбунцом и берегом, ветер «заходил», дул теперь не в спину, а сбоку. Волны перекатывались через камни слева направо, гребешки били Генчика по ногам, хотели столкнуть. Но он все же пробирался к спасительной земле – где по щиколотку, где по колено, а где и по пояс.
Он опять начал гордиться собой, потому что все делал как надо. И сквозь дрожь – снова:
Тра-та-та и тра-та-та,
Вот какая красота!
Для ковбойши, для ковбоя,
Для кобылы без хвоста…
И судьба отомстила Генчику за эту гордость. На середине пути камни кончились. Он попытался нащупать их ногами, ухнул по горло и отчаянно выбрался назад, на скрытый под водою бетонный блок.
Над поверхностью торчала из блока ржавая балка. Шириной с Генчика. Этакий могучий рельс – кривой, с выступами по краям.
Генчик укрылся за этой балкой от ветра, прижался с бугристому железу спиной. Глубины было то по колено, то по пояс – зависело от наката волн. Порой волна ударяла так, что гребень взлетал по балке, как по желобу, и брызги сыпались Генчику на голову.
Над головой летели серые и глинисто-желтые клочья облаков. Генчик, содрогаясь от озноба, смотрел то на облака, то влево – на берег. Там к песку прибилась сбежавшая от него лодка. Шкоты порвались, парус опять полоскался – как развешенная для просушки скатерть.
Совсем недалеко. Если бы не такие волны, Генчик бы доплыл. Ему даже захотелось в воду – в ней теплее, чем на ветру. Может, попробовать? Но плыть он мог, лишь махая двумя руками. А куда денешь Шкурика?
«Посажу на голову! Вцепится в волосы, удержится… А если нет? Но я же не виноват! Здесь мы оба пропадем…»
Они не пропали. Когда Генчик, дрожа, начал разворачивать рубашку, в пролив между берегом и Горбунцом влетела знакомая моторка.
И никаких лишних слов и вопросов! Только по делу!
– Я не подойду, расшибет о камни! Поймаешь веревку?
– Давай!
Бил озноб, но Генчик сумел прижать локтем брошенный конец, потом привычно, одной рукой, опоясал себя беседочной петлей. Пригодилась наука…
– Тащи! – И Шкурика покрепче прижал к груди.
Потом – желтая вода над головой, плеск в ушах, гулкий металлический борт, крепкие руки спасателя Кубрикова. Пыльный брезент, окутавший тело – такой спасительно сухой. Что-то горячее из термоса. Тепло по жилам.
– Кха… Ой… Петь! Ты как меня нашел? Случайно?
– Не случайно. Пацан прибежал, закричал, что тебя на остров сдуру понесло…
– Не сдуру. За Шкуриком… Петь, дай что-нибудь сухое, Шкурика завернуть.
Петя сунул ему кусок ветоши.
– Петь, а кто прибежал? Бычок?
– Не знаю, бычок или корова. В очках…
– Кто же это?
Но тут сладко навалилась дрема. Двигатель стучал так ровно, качало так уютно…
3
Оказалось, что спаситель Генчика – не Бычок. И не кто-то из компании Буси и Круглого (на фиг им Генчик нужен!). Когда Петя внес завернутого Генчика в дежурку, тот увидел… Федю Акулова!
Генчик задрыгал ногами.
– Карасик! Ты тут… чего?
Тот смотрел прямо (за очками глаза большие и честные):
– Я шел за тобой следом. Думал, они на тебя набросятся, а я заступлюсь. И тогда мы с тобой помиримся…
– Мы же… вовсе и не ссорились. – Генчику вдруг опять захотелось плакать. От непонятной жалости: то ли к Карасику, то ли к себе, то ли к притихшему у груди Шкурику.
– Ну… все равно. Я шел за тобой и… Ну, в общем, следил. Спрятался у забора и все слышал. Хотел за тобой в лодку, но… не успел. И побежал сюда…
Они помолчали.
Генчик тихо попросил:
– Ты все равно приходи…
– Не знаю. Может, потом… – И Карасик боком выскользнул из дежурки. Странный такой Карасик. Спас Генчика, а все равно будто виноватый…
Петя возился с жарким электрическим обогревателем. Шкурика распеленали. Он теперь сидел у рефлектора и умывался черными лапками. Ожил…
Петя принес просторную клетку.
– Раньше тут жили два попугая. Этому зверю в самый раз…
Потом он велел Генчику раздеться, уложил вниз пузом на лавку и начал тереть рукавицей из шинельного сукна. Генчик терпел, терпел и заверещал.
– Орешь, значит, будешь жить, – с удовольствием сказал Петя.
– Ой, хватит! Всю кожу содрал!
– Так тебе и надо! Чтобы дурью не маялся! Понесло его через озеро в дырявой лодке! Спасатель нашелся!
– Ну и спасатель! Да! Я… живое существо спас!.. Ай!… Ты старший спасатель, а я младший!.. Ну, хватит меня обдирать!
– Спасатели – и старшие, и младшие – должны головой думать, а… не вот этим местом! Чтобы их самих спасать не пришлось! Мореплаватель в разбитом корыте…
– Ай!.. Я больше не буду!.. Хватит! А то Ленке скажу, чтобы не выходила за тебя!
– Я вот тебе скажу… – Петя поставил Генчика на ноги, закутал в мохнатую фуфайку и опять дал глотнуть горячего с сахаром. Просто кипяток!
– Ты меня уморишь, – отдышавшись, сказал Генчик. – Хватит меня мучить, я домой хочу…
– Сиди, пока шмотки не высохли… И расскажи про все подробно.
Генчик рассказал. И признался даже, как раньше боялся Шкурика и как его чуть не прострелил.
Петя слушал задумчиво. Потом пообещал:
– Я про этот случай рассказ напишу. Будет называться «Младший спасатель Бубенцов».
– Правда? Значит, я попаду в книжные герои! Ура…
– Ну, до книжки мне далеко. А в газете, может, напечатают.
– Хорошо иметь родственника-писателя…
– Ты мне подразнись! Опять варежку возьму.
– Я больше не буду!
Когда одежда высохла, Петя отвез Генчика на моторке к Тележному спуску. И проводил до дома.
Они внесли клетку со Шкуриком в сарай. Шкурик подозрительно принюхивался. Генчик принес ему горсть пшена и молоко в блюдце. Чем кормить детенышей болотных крыс-мутантов, он не знал. Шкурик попробовал и пшена, и молока. И стал умываться. Ну совсем как человечек.
Генчик и Петя постояли над клеткой.
– Вроде бы очухался, – сделал заключение Петя. – Значит, не помрет.
Петя ошибся. Когда на следующее утро Генчик прибежал в сарай, Шкурик лежал в клетке неподвижно. Скорчился и прижимал к груди черные ручки. Глаза были задернуты пленкой.
Генчик просунул руку. Потрогал Шкурика. Погладил. Потом принес со двора большой лопух. Завернул в него крысенка. Только острый голый хвост торчал из лопухового свертка.
Генчик похоронил беднягу Шкурика за сараем, недалеко от своего игрушечного города. Никуда не денешься, рядом с городом всегда бывает кладбище.
В плоский холмик он вкопал похожий на пирамидку обломок кирпича и написал черным карандашом:
ШКУРИК
Большой печали Генчик не чувствовал. Что поделаешь? Он старался, он спасал. Раз несчастный Шкурик не пережил вчерашнего, значит, такая у него судьба.
Правда, ресницы все-таки слегка намокли…
Конечно, жаль Шкурика… Если все живое появляется на свет не зря, значит, и этот шкыдленок жил для какой-то пользы. Для какой? Чтобы радовать своего хозяина Бусю? Но тот его предал… А может, для того, чтобы отучить от страха Генчика Бубенцова?
«Тогда спасибо тебе, – мысленно сказал Генчик Шкурику. А потом вдруг подумалось дальше, о себе: – А от тебя-то какая польза? Ты зачем на свете?»
В самом деле, какой от него, от Генчика, в человеческой жизни прок? Что он сделал хорошего? Пожалуй, одно: помог старой тетке достроить модель… Но и эта история окончилась плохо.
Нельзя, чтобы она окончилась так!
Генчик понял, что сейчас побежит к Зое Ипполитовне. Сию минуту! В конце концов, есть повод: надо отдать пистолет… А дальше будет видно.
Но расстаться с пистолетом вот так, сразу, было жаль. И Генчик пострелял с крыльца. По бельевым прищепкам на веревках, по жестянками и головкам одуванчиков.
Меткость была уже не та, что прежде. Случалось, что и мазал. Но огорчения Генчик не чувствовал. Теперь – не все ли равно?
Наконец не осталось в карманах шариков-пуль. Генчик нащупал напоследок лишь сухую мелкую горошину. Что ж, она тоже годилась.
Но с крыльца Генчик стрелять не стал. Он подумал, что надо отдать салют над могилой Шкурика. Зарядил последний раз пистолет и пошел за сарай.
Там… ну надо же какое свинство! Раздавив краем восточную часть игрушечного города, лежала в траве летающая тарелка. Выпуклая, серебристая, метра три в диаметре. Блестела иллюминаторами. Как ни в чем не бывало!
Генчик просто обалдел от такой наглости. Разлеглась, как у себя дома!
– А ну, пошла отсюда!
Тарелка тяжело поднялась и повисла метрах в семи от земли. На траве и городе темнела ее круглая тень.
Городской парк с каруселями, мост через канал, дома вокруг площади с фонтаном и сам фонтан – все оказалось всмятку. Валялись вдавленные в песок разноцветные пружинчики.
Генчик брякнулся над развалинами на колени. В сердцах плюнул через плечо в сторону тарелки и стал горестно собирать несчастных жителей города в ладонь…
Наследство
1
Зоя Ипполитовна поднялась поздно. Вялая, как после гриппа. В окна било солнце – словно и не было вчерашнего ненастья.
Но хорошая погода не прибавила бодрости.
Зоя Ипполитовна сварила себе кофе, а Варваре дала вчерашнего супа. Варвара брезгливо фыркнула.
– Тогда лови мышей, – сказала ей Зоя Ипполитовна. Варвара дернула хвостом: где, мол, они у вас, мыши-то? И ушла на двор.
Зоя Ипполитовна поставила на электрическую плиту оцинкованный бачок с водой. Для стиральной машины. Конечно, и душа болит, и скорченные пальцы ноют, то, пока жива, забрасывать хозяйство нельзя…
Вода грелась долго. А когда в бачке наконец забулькало, в наружную дверь застучали. Зоя Ипполитовна отодвинула щеколду, которой запиралась в доме на ночь. Неужели Генчик?
Это был вчерашний мальчишка. С пластинкой в бумажном конверте. А сам – перемазанный, в пыли и черных крошках. Запыхавшийся, сердитый. Не поздоровался. Просто протянул конверт:
– Вот. Готово.
Зоя Ипполитовна недоверчиво потянула из конверта тяжелый диск. Пластинка оказалась цела.
Ни малейшей трещинки, никакого следа склеек.
– Это… чудо какое-то! Как ты сделал? Будто она и не разбивалась.
Мальчик вскинул ресницы – словно припорошенные сажей.
– Я не смог склеить, не хватило куска. Это другая.
– Как другая?… Откуда?
Он сказал с легкой неохотой, но без задержки:
– Из дедушкиной коллекции.
– Вот как…
Странно это все было. Непонятный ребенок.
– Послушай, мальчик, но зачем? И дедушка… Он разрешил тебе?
– Он умер. Год назад… Он всю жизнь собирал старые пластинки, да теперь мало осталось. Почти все снесли в «комок»…
– Куда?
– В комиссионку.
– Господи… Кто снес?
Он теперь глядел мимо нее. Сказал угрюмо и откровенно:
– Кто-кто… Мать с отцом. С новым… Когда не было денег, чтобы керосинить. Я не успел помешать…
«Как это керосинить?» – чуть не спросила она. Прикусила язык. Нельзя же быть наивнее мальчишки.
– Ну-ка заходи… Как тебя зовут?
– Руслан… – Он не стал упрямиться, прошел за хозяйкой на кухню.
Робко посмотрел на свои перемазанные кеды.
Зоя Ипполитовна положила пластинку на кухонный стол. Подумала: принимать ли подарок? Но сказала о другом:
– Руслан… Прямо богатырское имя. А есть какое-нибудь… помладше?
Он ответил уже без хмурости, но тихо:
– Раньше было. Дед звал Руськой…
– Что ж, славно, – вздохнула она. Почуяла мальчишечью печаль. – Но скажи… Руська… Почему ты все-таки решил отдать мне эту пластинку?
Он глянул как вчера – прямо и с вызовом:
– Я уже говорил! Я хочу подружиться с вашим Генчиком!
Это «с вашим» грустно согрело ее на миг. Но ответила она без пощады к себе:
– Тогда и надо было нести пластинку к нему. Боюсь, что сюда он больше не придет.
– Я и хотел к нему! А по дороге встретились эти… ну, с которыми я раньше был. И за мной… За себя-то я не боялся, а пластинка… Третью такую же нигде не добыть. Ну и начал драпать…
Он впервые сказал такую длинную фразу. И, кажется, запыхался. Задышал часто.
– Похоже, что «драпал» ты через угольные кучи…
– Ну да! Там за складами котельная и рядом уголь – прямо курганы. Я думал, те через них не полезут. А Круглый кричит: «Вперед, не отступать!..» Наверно, догнали бы, но тут откуда-то коза… говорящая… Они ее боятся. Она как заблеет: «М-ме-елочь пузатая! Пошли прочь, а то приму м-ме-еры!» Не верите?
– Верю. Генчик про нее рассказывал…
– Ну вот… А я подумал: до вас ближе, чем до него. Лучше не рисковать…
– Возможно, ты правильно подумал. Но сюда Генчик едва ли придет…
Руслан (Руська!..) смерил ее грустным взглядом. Сказал со вздохом умудренного взрослого:
– Да куда он денется? Он без вас не сможет. И без вашего корабля…
И вдруг оживился. В глазах – блестящие точки. И озорное нетерпение:
– А можно мне посмотреть на ваш корабль? Я его только издалека видел, один раз…
– Разумеется, можно. Однако…
– Я понимаю! Руками не буду, только глазами…
– Не в том дело. Подожди… – Зоя Ипполитовна вышла и вернулась с потертым мохнатым халатом, в который заворачивалась после купания. – Вот… На дворе душ, смой с себя хотя бы верхний каменноугольный слой. Надень это и принеси одежду. У меня как раз вода согрелась для стирки… Кстати, и голову тебе вымою, потому что холодная вода твой ежик не возьмет… И не воз-ражать!
Думала, заупрямится. Но он вдруг блеснул белыми зубами. Сдвинул пятки. И дурашливо, так похоже на Генчика:
– Есть, господин адмирал!
И она засмеялась:
– Шагом марш на водные процедуры… мичман Руська.
В этот миг в комнате затрезвонил телефон.
Звонил Генчик. Она поняла сразу, когда еще слов не услышала, а только сопение этого негодника.
– Здрасте… это я…
– Да уж чувствую… – Ох, откуда у нее снова тон строгой тетушки?
– Зоя Ипполитовна, а можно я… появлюсь?
– Что ж, появляйся. Куда тебя денешь…
– А… можно я спрошу?
– Что?
– Мы с вами тогда… поссорились?
Ей бы, старой ведьме, воскликнуть: «Да хватит об этом, Бубенчик! Я тебя жду!» А она:
– Ты сам-то как думаешь?
Опять сопение и вздохи.
– Я думаю, что все-таки, наверно, да…
– Вот видишь! А кто виноват?
– Ну… наверно, все-таки я…
– Хорошо, что ты это понимаешь.
– Ага… Но ведь можно же помириться.
– А что говорят провинившиеся мальчишки, когда хотят, чтобы их простили?… А?
Он шумно дышал там далеко, в будке телефона-автомата. Может быть, обиделся? Не надо…
Генчик неуверенно хихикнул:
– Динь-дон…
– Что-что? Ох и безобразник же ты!
– Они говорят: «Динь-дон» – уже без робости, от души завопил Генчик в трубку.
– Сию минуту марш на трамвай и – ко мне!
– Я уже там, где пересадка!
– То-то же… Кстати, у меня есть для тебя сюрприз.
– У меня, кстати, тоже… – Голос у него прозвучал как-то странно.
– Надеюсь, это не связано со стрельбой?
– Вообще-то… связано. Только не бойтесь, он хороший – этот сюрприз!
– Имей в виду: если опять что-то натворил, будет тебе на орехи!
– Не-а! Вы обрадуетесь! – И гудки.
Прибежал из-под душа Руська. Продрогший.
– Ничего! Сейчас согреешься!
И на радостях Зоя Ипполитовна так взялась за него, что бедняга завопил:
– Горячо же! И глаза щиплет!
– Зато будешь самый чистый Руська на свете…
– Не хочу самый… ай!
Он вертелся, как вьюн, пока она мыла и вытирала ему голову и плечи. Пришлось даже шлепнуть между лопаток. Он не обиделся. Намотал на голову полотенце, выпятил под халатом живот:
– Я похож на турка! Да?
– Самый настоящий турчонок… Ну, пойдем, покажу корабль.
За плечи подвела она Руську к «капитанской» комнате и толкнула дверь. А сама вернулась на кухню. Пусть мальчик смотрит на корабельные чудеса без стесненья.
Зоя Ипполитовна выстирала Руськины штаны и майку, развесила на дворе. Вернулась. Заглянула в комнату с кораблем.
Руська стоял неподвижно и смотрел. Но смотрел не на бригантину, не на глобусы и корабельные приборы. Вскинув голову, он замер перед фотографией Ревчика.
Услышал шаги, оглянулся. В глазах – тревожный, жалобный какой-то вопрос.
– Она у вас откуда?
– Что?
– Карточка. У нас… у меня есть такая же, только поменьше. Это дедушка, когда был мальчик.
2
Генчик появился через полчаса. К тому времени Зоя Ипполитовна уже знала историю Руськиной жизни. Прямо скажем, невеселую.
Руськин дед, Тимофей Константинович Ревва, после долгой службы в авиации работал в конструкторском бюро, в Москве. Потом ушел на пенсию. Была у него дочь – Руськина мать. Был у нее муж – Руськин отец. Работал инженером на химическом заводе. Там рванула однажды емкость с ядовитым газом, и отца не стало. Руське было тогда семь лет.
Мать погоревала и вышла замуж снова. Новый папаша оказался ничего, но…
– Любил вот это… – И Руська звонко щелкнул себя по тонкому горлу.
Мало того, что сам любил. Начал и жену потихоньку приохочивать к тому же. Сядут вечером на кухне и рюмочку за рюмочкой… Тимофей Константинович наконец разобрался, что к чему. Был он человек решительный и попросту выгнал Руськиного отчима из дома. А дочери велел забыть о нем. Та, как ни странно, послушалась.
После этого дед решил расстаться со столицей, вернуться в город, где родился и учился в школе. Под старость ему стало казаться, что на родине жизнь пойдет лучше. Руськина мать не спорила. Может, и ей хотелось перемен, чтобы позабыть прошлые беды.
Дед умер прошлой весной, не успел уехать в Белорыбинск.
Но Руськина мать не оставила этих планов. Московскую квартиру продали, деньги выручили немалые. Хватило и на переезд, и на покупку однокомнатной квартиры здесь, на окраине Окуневки. Больше им вдвоем и не надо было.
Но вдвоем они жили недолго. Мать стала работать в художественных мастерских при ткацкой фабрике и там познакомилась с неким Аркадием Артемычем.
Сперва Артемыч показался Руське «нормальным дядькой». Тихий такой, добрый. Но скоро стало ясно – такой он, пока трезвый. И началась прежняя жизнь – такая же, как при московском отчиме. Только деда не было, а Руська попереть Артемыча из дома, конечно, не мог.
Он стал уходить из дома сам. И наконец притерся к компании Круглого и Буси. Но, видать, притерся не очень крепко, раз все закончилось таким образом… Наверно, крепко все же сидела в Руське память о деде, который всегда стремился жить ясно и без всякого зла.
– Послушай, Руська… А про свои давние годы дедушка рассказывал? – спросила Зоя Ипполитовна. И смутилась, как девочка.
– Да… – Руська кивнул тюрбаном, тот развалился и упал на пол. Руська не стал наматывать его снова. – Он рассказывал. Про всякое. И как дружил с девчонкой. Ее звали Зойка-Пароход… – Руська глянул хитровато, заелозил на табурете, стал тереться отмытым ухом о плечо. Халат съехал с плеч, сполз до пояса, и Руська сидел теперь коричневый, костлявый и какой-то очень беззащитный.
Зоя Ипполитовна провела по его щетинистой макушке ладонью. В это время и возник на пороге запыхавшийся Генчик.
Он увидел Руську, замигал.
– Знаешь, кто это? – значительно произнесла Зоя Ипполитовна.
– Знаю, конечно. Б… Бычок… Привет.
– Не бычок, а Руслан. Но не в этом дело. Он – внук Тимы Ревчика. Того самого! Можешь себе представить?
Генчик, разумеется, удивленно замигал опять. Но его изумление было меньше, чем ожидала Зоя Ипполитовна. Генчик склонил голову к плечу, осмотрел Руську как бы заново. Поскреб в затылке.
– Вот это да… Какое совпадение.
– Это не просто совпадение. Это судьба, – произнесла Зоя Ипполитовна. Словно поставила крупную точку в конце страницы. И присела у стола.
– Пластинка-то не склеилась, да? – неловко сказал Генчик. – Там не хватает кусочка.
– Он принес другую, такую же. Из коллекции деда, – объяснила Зоя Ипполитовна. Однако уже без прежней бодрости. Устало.
– А чего вы… так? – тут же встревожился Генчик.
– Как «так»?
– Ну… вдруг в печали увязли.
– Ничуть не бывало…
– Только не отпирайтесь! Я же ваш характер знаю!
Руська – тот характера Зои Ипполитовны еще не знал. Но и он почуял неладное. Встревоженно завертел головой на тонкой шее. Даже Варвара перестала мыть себя за ухом и притихла в углу у плиты.
– Что случилось? Говорите, – строго потребовал Генчик.
– Ничего не случилось, уверяю тебя. Просто… перепад настроения, так это, кажется, называется.
– А почему он не в ту сторону, этот перепад? Радоваться надо, что внук нашелся…
– Я радуюсь. Разумеется… А грустно оттого, что жизнь такая короткая. И Руськиного дедушки уже нет…
– Но зато Руська – вот он, – не очень уверенно возразил Генчик.
– Конечно, конечно… Поставь-ка, Бубенчик, чайник. Я распечатаю банку с вишневым вареньем.
Но Генчик видел, что печаль не оставляет Зою Ипполитовну. И чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, с нарочитым интересом спохватился:
– А где пластинка? Можно посмотреть?
– Вот там, на столе…
Генчик достал пластинку из конверта. Она была в точности как та, разбившаяся. Генчик дохнул на нее – туманное облачко на миг легло на тонкие бороздки.
Генчик опять подивился тому, что этот асфальтовый блин может хранить в себе живой голос.
Если может сохраняться голос, значит, и дух человека может…
– Зоя Ипполитовна! Я зря тогда наболтал… про это…
– Про что?
– Ну… что капитана Сундуккера не было на свете…
– Но, Бубенчик… ты ведь был прав.
– Нет, не прав! Если его не было, откуда взялся дух? Тогда, ночью…
Зоя Ипполитовна дребезжаще засмеялась.
– Ох, голубчик… Это старая игра. Вертушка в таких случаях чаще всего останавливается на буквах, которых ждут… возможно, я жульничала, сама того не желая. Ты уж прости старуху.
– Нет, не прощу! Это вы не тогда, а сейчас… жульничаете! Сами того не желая…
Она не рассердилась. Помолчала и спросила серьезно:
– Ты как думаешь?
– Да. И вы тоже…
Руська, конечно, ничего не понимал. По-прежнему вертел головой. Тревожно смотрел то на Генчика, то на Зою Ипполитовну.
Она поправила очки, встряхнулась и деловито предложила:
– Оставим капитанскую тему. Все равно теперь это не имеет значения.
– Почему? – Генчик слегка ощетинился.
– Посуди сам. Кому все это надо? Я старая, протяну недолго. Скоро мне… вслед за Ревчиком.
Руська сердито вскинулся:
– Дедушка умер не от старости! Он простудился на подледной рыбалке!
– Ну, все равно. Время – оно ведь безжалостно. И чем больше человеку лет, тем оно быстрее… Помру, и дом этот сроют. Кому нужна развалюха? Ни дочерям, ни городскому хозяйству… Ну, имущество я, конечно, поделю между вами. Одному – портрет, другому – модель. И всякие другие вещи… Но все это будет уже не то. Дома, где обитал дух капитана Сундуккера, не станет… Кстати, я надеюсь, что вы не рассоритесь при дележе наследства. А?
Генчик и Руська переглянулись. Стало им обоим ужасно неловко. И Генчик рассердился. На Зою Ипполитовну.
– Как вам не стыдно!
– Голубчик! Умирать – это разве стыдно?
– Ну… во-первых, вы еще не умерли!
– И не вздумайте, – шепотом предупредил Руська.
– А во-вторых… – Генчик решительно уперся кулаками в бока. – Пусть все навсегда останется как есть! На самые долгие годы!
– Милый мой! Да кому все это нужно!
– Нужно!… Можно повесить доску! Ме-мо-ри-аль-ную! Что здесь бывал знаменитый капитан Сундуккер и хранятся его многие вещи!
– И люди станут смеяться: чем же он знаменит? Тем, что его не было на свете?
– Мало ли кого не было! Шерлока Холмса тоже не было, а в Лондоне есть его музей!
– Голубчик мой! Холмса знают миллионы людей! Это всемирно известный литературный персонаж!
– А вы сделайте, чтобы капитан тоже стал известный! Всемирно! Напишите про него книгу!… Вы же все про него знаете, надо только записать!
Зоя Ипполитовна пригорюнилась пуще прежнего:
– Думаешь, я об этом не мечтала? Столько бумаги извела, пыталась что-то изложить по-писательски. Но одно дело сочинять в юности глупые стихи, а другое – настоящую книгу. Здесь нужен профессионал. Крепкий литературный талант.
– Ну, тогда… тогда будет вам талант! Он есть! Я приведу! Это знаете кто? Петя Кубриков! Он не только спасатель, у него всегда это… литературное вдохновение!
Генчик сам разгорелся вдохновением от столь счастливой мысли.
– У него уже несколько рассказов в газетах напечатано! А сейчас он большую повесть пишет, про любовь. «Красавица номер шесть» называется… А когда узнает, что нужен роман про капитана, все бросит, сразу же возьмется за него!
– Н-ну… не знаю даже… Вообще-то, конечно, это мысль… – Зоя Ипполитовна неуверенно двигала по носу очки. – Но… согласится ли этот Петя?
– Да он обалдеет от счастья! Он же сам в душе капитан! Он напишет!
– Это было бы чудо… Хотя в последнее время чудеса не редкость… – И Зоя Ипполитовна посмотрела на Руську.
Он заелозил опять, потом спрыгнул с табурета. Халат упал к ногам. Тощий, в обвисших трусиках Руська неловко запереступал, обхватил колючие плечи.
– Я на двор схожу, посмотрю: может, уже высохли шмотки-то…
– Не спеши, они еще сырые.
– Там в кармане ключи от квартиры были, вы их, наверно, вместе со штанами выстирали. Заржавеют…
– Не было там ключей! – всполошилась Зоя Ипполитовна. – Я точно помню! Я обратила бы внимание!
– Значит, посеял… – Руська вздохнул, но без большого огорчения. – Когда через угольные кучи лез… Теперь долго домой не попаду, там никого нет.
– Но к вечеру-то мама вернется? Или… еще кто-нибудь?
– Они с Артемычем в гости уехали. До завтра. А может, и до послезавтра…
Зоя Ипполитовна, подошла, взяла его за плечо. Осторожно, будто на плече сидела бабочка. Или сам он был бабочкой…
– Не беда. Оставайся здесь. Хоть до послезавтра, хоть… вообще. Если дома тебе не очень…
Руська посапывал и смотрел вниз. Не сказал «нет».
Зоя Ипполитовна виновато глянула на Генчика:
– Ты ведь не будешь возражать, если мы возьмем Руську в свою компанию?
Кажется, она боялась, что Генчик возревнует. Но он хлопнул себя по лбу.
– Ой! Совсем забыл!.. Зоя Ипполитовна, а можно я приведу к вам еще одного жильца? Не насовсем, а недели на две. Ему некуда деваться, пока чинится его… машина!
– Господи, какой жилец? Какая машина? Он шофер?
– Не-е! Он… в общем-то обыкновенный пацан. Только не здешний. Слегка похож на осьминога. Он удрал из дома на учебной летающей тарелке и плюхнулся у нас на огороде, раздавил у меня полгорода. И опять полетел! А я сгоряча из пистолета… Да не бойтесь, не шариком, а горошиной… И я же не знал, что там кто-то живой! Горошина в него и не попала, но разбила там какой-то… преобразователь энергии. Эта штука сама восстановится, вырастет заново, но не сразу, а через полмесяца. А пока… надо же ему где-то укрыться! От всяких любопытных…
Руська своими кофейными глазами смотрел на Генчика очень серьезно. А Зоя Ипполитовна взялась за виски.
– Ты меня уморишь своими фантазиями.
– Да правда же! Он пока у меня в ванне сидит, потому что земноводный. Но придет Елена, полезет в ванну… представляете?
Зоя Ипполитовна устремила поверх очков строгий взгляд.
– Отлично! Если это правда, приводи хоть динозавра… Но если… Ох, ну как не стыдно тебе дурачить мою старую голову! Чтобы этого больше не было!
Генчик переглянулся с Руськой. И послушно сказал:
– Динь-дон…
1995 г.