Выстрел. Анатолий Рыбаков

Страница 1
Страница 2

Глава 21

Операция с Навроцким не внушала Красавцеву опасений. Служебные бумаги в порядке: товар для деткомиссии. А что с товаром дальше, его, Красавцева, не волнует, за это он не отвечает. Что касается комбинации с браком, то браковочные акты оформлены, подписаны мастером и техническим контролером – людьми, подчиненными Николаю Львовичу Зимину. Акты липовые, но они существуют, проверить соответствие их качеству товара невозможно, товар ушел.

Требование Зимина передать ему новые документы насторожило Красавцева. Зачем, если Навроцкий с ним поладил? Значит, не поладил. Зимина не купишь. «Себя проверяю». Это сказано неспроста, он хорошо понимает иносказательные обороты инженера. Зря послушался Навроцкого, зря передал Зимину документы, потянул бы неделю другую, Зимин бы забыл о них. И новые документы не даст, в коммерческом отделе три сотрудника, некогда этим заниматься.

С Навроцким пора кончать: меры не знает, подведет, да еще строит из себя аристократа. Этого Красавцев не терпел. Комбинируй, но не строй из себя принца Уэльского.

Красавцев с Навроцким встретились в казино.

Валентин Валентинович не играл в рулетку, из всех игр признавал только тотализатор: на бегах властвует не случай, а знание. Навроцкий знал лошадей, разбирался, играл наверняка.

Войдя в зал, Валентин Валентинович отыскал глазами Красавцева за игровым столом, но не подошел к нему, сделал вид, что не замечает. По лицу Красавцева было видно, что дела его плохи. Как завзятый игрок, он обычно выигрывал, но в конечном итоге всегда оставался в проигрыше и нуждался в деньгах.

Валентин Валентинович молча изучал расчерченные на клетки игорные столы.

Крупье провозглашал:

– Граждане, делайте ваши ставки!

Игроки клали на клетки фишки. Крупье дергал рычаг, вертелся круг, по нему метался шарик, пока не падал в одно из нумерованных отделений. Все напряженно следили за ним… Потом крупье лопаточкой сгребал фишки.

Все как в настоящей рулетке. Только нет бледных, испитых лиц стариков и старух, годами восседавших за игорными столами, нет князей и графов, оставлявших тут состояния. Средних лет люди, полные сил и здоровья, пытают счастье, играют по мелочи, провинциальные кассиры и уполномоченные, прокутившие в столичных ресторанах казенные деньги, делают здесь отчаянную попытку их вернуть, взяточники, вроде Красавцева, просаживают то, что хапнули у нэпманов и снабженцев. Эти люди проигрывают не деньги, а жизнь. Нет, его игра другая.

Краем глаза он следил за Красавцевым. И этот проигрывает жизнь. Впрочем, чем больше теряет Красавцев, тем больше получает он, Навроцкий.

Наконец Красавцев поднялся.

Валентин Валентинович пошел ему навстречу.

– Здравствуйте, Георгий Федорович!

– Здравствуйте, вы мне нужны.

Они вышли на улицу, свернули за угол и пошли по Тверской.

– Зимин требует документы по всем вашим отправкам, – мрачно сообщил Красавцев.

– А что он сказал о бумагах, которые вы уже ему передали?

– Сказал, что их недостаточно, хочет посмотреть остальные.

– Дайте ему остальные. Дайте, дайте! В тех документах он ничего не нашел и в этих не найдет. Да и что можно найти? Документы в порядке, акты оформлены, вы это сами хорошо знаете.

– Зачем он их требует?

– У него свои соображения, – загадочно ответил Навроцкий, – хочет окончательно убедиться, что со мной можно иметь дело. Неужели не понятно? Дайте ему документы, а мне сделайте пять вагонов и все оформите браком.

Красавцев остановился:

– Вы с ума спятили?

– Разве я похож на сумасшедшего? Да, да, пять вагонов. В понедельник Зимин сам подпишет любой акт, даю вам гарантию, головой отвечаю.

Его веселая уверенность поколебала Красавцева.

Все же он сказал:

– Пять вагонов брака невозможно, слишком заметно, вмешается трест. Пять вагонов! Чрезвычайное происшествие! Даже если Зимин подпишет акт, я на такое не пойду.

– Чем вы рискуете? Вагоны уйдут, останется акт – официальный, оформленный, всеми подписанный.

Некоторое время они шли молча, потом Красавцев сказал:

– Мне нужно тридцать червонцев.

– Не повезло? – сочувственно спросил Валентин Валентинович.

– Мне нужно тридцать червонцев.

– Я могу вам их дать, но прошу – не играйте, сегодня вам не везет.

– Не учите меня… Сегодня играть не буду.

Они зашли в подворотню. Валентин Валентинович вручил Красавцеву тридцать червонцев. Тот сунул их в карман.

Пять вагонов обеспечены, и он временно уходит в сторону. Надо оглядеться, отдохнуть, может быть, поехать на юг с какой нибудь блондинкой… Эллен Буш! Красотка! Вот с кем отправиться в Ялту или в Кисловодск. Заслужил он отдых или нет? Королева! Он оденет ее, как королеву! Люда не подходит. Зачем ему девушка аристократка, когда он сам аристократ? Аристократу нужна артистка – это имеет вид, как говорят в Одессе.

– Так как с вагонами?

– Оформить все браком я не могу.

– Половина браком, половина третьим сортом?

– Подумаем… И я не могу сделать все для деткомиссии. Слишком часто.

– Сделайте часть для Минской швейной фабрики.

– Доверенность настоящая?

– Георгий Федорович, – внушительно проговорил Навроцкий, – мои документы все настоящие. Липы не бывает. И деньги с Гознака, а не с Марьиной рощи. Эта сторона дела пусть вас никогда не беспокоит. И Зимина тоже пусть не беспокоит.

Красавцев молчал.

– Так как? Договорились?

– Если в понедельник Зимин вернет документы и не будет никаких осложнений, я вам сделаю пару вагонов третьим сортом для Минской швейной фабрики.

– Не пару, а пять.

– Почему именно пять?!

– Так рассчитано, Георгий Федорович. Нам надо расстаться на серьезной операции, с приятными воспоминаниями друг о друге. Эта операция даст вам возможность еще много раз посидеть в казино. А мне – купить шале, небольшую дачу под Москвой. Понимаете, я люблю природу, особенно в средней полосе России… Ведь Подмосковье – это тоже средняя полоса России, не правда ли?

Глава 22

Витька не остался безучастным к появлению Миши Полякова в своем доме – пожаловал, на испуг хотел взять. И к Белке приходил – тоже на испуг хотел взять. Буфет обворовали. А ты докажи! Кто видел? Пирожные на крыше ели, так их вон в булочной продают. Нет свидетелей. От кого могут узнать?

Витька об этом не беспокоился. Он вообще редко беспокоился. Но своими ребятами был недоволен.

Белку видели на улице с Шаринцом, а ей запрещено с ним водиться. Шныра и Фургон взяли нагрузку в школе, кооператив какой то, проторговались, просят денег из крымских.

Чем бы стали они без него? Паштет – карманником, Белка – форточницей, давно бы сидели в колонии. Шныру и Фургона завербовали бы в пионеры, маршировали бы, дурачки, в красных галстуках. А он их в Крым берет, людьми сделал.

Сидя во дворе, Витька лениво выслушал их объяснения.

– Нас с Фургоном поставили тетрадки продавать, карандаши и все прочее, – рассказывал Шныра, – а потом из учкома проверили – три рубля недостачи.

– Согласились зачем? Вам больше всех надо?

– Так ведь постановление учкома…

– Дурачки вы! – пренебрежительно сказал Витька. – Мишка нарочно всучил вам кооператив, чтобы запутать. А как проторговались? Взяли чего?

– Ничего не брали! Фургон перепутал. Линейки есть и по четыре копейки, и по десять, и по пятнадцать, от длины зависит, а он все говорил – четыре. Все перепутал.

– Зачем перепутал?

– Я вижу, написано: линейки деревянные – четыре копейки, я и говорю – четыре копейки; все шумят, торопят, я и перепутал, – попытался оправдаться Фургон.

– Выкручивайтесь, как хотите, – сказал Витька. – Не дам денег, они на Крым. Влезли – вылезайте.

Витька повернулся к Белке, неожиданно спросил:

– О чем с Шаринцом говорила?

– Вовсе не говорила.

– У магазина с ним стояла?

– Я у витрины стояла, он подошел, я отошла.

– Врешь!

– Не вру.

– Шныра! Говорила она с Шаринцом?

– Говорила.

– Чего же врешь?

– Не говорила я, – упорствовала Белка. – Он подошел, я отошла.

– Я еще разберусь, – сказал Витька. – Шаринец ширмач к нашим деньгам подбирается. Кто ему про Крым натрепался?

Белка прижала руки к груди:

– Вот, христом богом…

– Еще раз увижу с Шаринцом, никакой Христос не поможет! – пригрозил Витька. – Ладно! В воскресенье поедем на Дорогомиловское кладбище синичек ловить.

– Я не могу, – сказал Фургон, – в субботу мои уезжают на дачу, велели в воскресенье дома сидеть.

– Без тебя обойдемся, – презрительно ответил Витька.

Витька не знал, что в субботу вечером Шныра и Паштет собираются с Мишей Поляковым в цирк. Шныра и Паштет ему об этом не сказали: знали – Витька запретит. А пойти в цирк им очень хотелось.

Глава 23

Невиданный воздушный аттракцион под куполом цирка без сетки! Три Буш три!

Эллен и ее партнеры ловко взобрались по веревочной лестнице. Погас свет. Прожекторы осветили в воздухе стройные фигуры, перелетающие от одной трапеции к другой. Барабан выбивал мелкую дробь.

Они спускались по канатам, раскланивались, уходили, возвращались, вызванные аплодисментами, снова уходили и опять возвращались, задержанные жестом инспектора манежа. Все смотрели на Эллен, освещенную прожекторами красавицу в трико с блестками.

К ее ногам упал букет цветов. Миша оглянулся. Букет кинул Валентин Валентинович. И он сюда явился!

В антракте Миша, Шныра и Паштет прошли за кулисы. Их ожидала Эллен. Она была в сером шерстяном костюме, туфлях на высоком каблуке и в берете.

– Ты уходишь? – спросил Миша.

– Да, я уже выступила.

– Я провожу тебя.

– Зачем, ведь еще одно отделение. – Она кивнула на мальчиков, рассматривающих зверей в клетках. – Кто это?

– Ребята с нашего двора. У них замечательные акробатические способности. Может быть, вы их посмотрите?

– Беспризорные, безнадзорные, неустроенные, – засмеялась Эллен, – ты все еще занимаешься этим?

– Приходится.

– А дальше?

– Собираюсь в Плехановский.

– Кого он готовит?

– Экономистов.

– Будешь все экономить, считать, жадничать, – снова засмеялась Эллен. – Не скучно?

– Ты путаешь: экономист – это не экономика. И скучать я не буду, скучать можно по человеку.

Миша покраснел. Признание, даже такое отдаленное, казалось ему навязыванием себя.

– Это верно, – согласилась Эллен, – я очень соскучилась по тебе, Генке, Славке.

– Мы тебя редко видим, – сказал Миша, обрадованный тем, что она не заметила или сделала вид, что не заметила его признания.

– Я цирковая, гастролирую, – рассеянно проговорила Эллен, оглядываясь, видимо, поджидая кого то. – Как тебе понравился наш номер?

– Понравился. Но я предпочитаю два Буш два.

– Почему? – В ее голосе прозвучало кокетство, несколько снисходительное: для нее Миша был все еще мальчик, он чувствовал это.

– Мне это кое что напоминает, – сказал Миша.

– Я не знала, что ты так привязан к воспоминаниям детства.

– К некоторым очень, – сказал он твердо.

– Приходится обновлять номер, иначе он надоест публике, – сказала Эллен. – Ты бы мог смотреть все время одно и то же?

– Я бы мог.

– Если на арене будут твои знакомые, – засмеялась Эллен. – Но не у всех зрителей знакомые актеры. Теперь у нас новый номер, и он потребовал нового партнера, Сережу. И поскольку он присоединился к нам, а не мы к нему, то он тоже стал Бушем.

– Самозванец! – засмеялся Миша.

Подошли Игорь и Сережа – стройный молодой человек с мужественным лицом.

– Знакомьтесь: Миша, Сережа.

В Сережином рукопожатии Миша почувствовал полное к себе равнодушие.

В сопровождении униформиста появился Валентин Валентинович.

– К вам, – сказал униформист, обращаясь к Эллен.

– Я восхищен вашей замечательной работой, – сказал Валентин Валентинович.

– Спасибо, – ответила Эллен, – и за цветы спасибо.

– Аплодисменты и цветы – единственное, чем зритель может выразить свою благодарность, – продолжал Валентин Валентинович. – Кого я только не видел… Немцев, итальянцев… Но никакого сравнения? Двойное сальто на такой высоте – изумительно!

Игорь, игнорируя Навроцкого, спросил Мишу:

– Что же не привел Генку, Славку?

– Они не могут сегодня, в следующий раз придут.

– Давненько я их не видел.

Прозвучал настойчивый звонок, за ним другой.

– Идите, – сказала Эллен, – а то свои места упустите.

Глава 24

В то время как Миша и Валентин Валентинович были в цирке, Зимины собирались на дачу.

Ольга Дмитриевна устроила большой беспорядок, Николай Львович подозревал, что она всю неделю продолжала поиски портфеля: в доме все было сдвинуто и передвинуто. Сейчас она пыталась справиться с пакетами и пакетиками: у нее их всегда получалось очень много. Люда, отпуская по этому поводу иронические замечания, собирала пакетики в большие пакеты и узлы. Николаю Львовичу ее ирония казалась неуместной, но он молчал. Люде явно не хотелось ехать. Почему? Неужели этот прохвост в лакированных штиблетах играет в ее жизни большую роль, чем она старается показать? Всю неделю она о нем ни слова, в доме он тоже не появлялся. И о портфеле ни слова. Они ей, правда, ничего не сказали. Но неужели она, в самом деле, ничего не знает?

– Как хотите, – сказала Ольга Дмитриевна, – а я еще возьму старое пальто. Я его уже не ношу, а бабушке в нем будет удобно выходить в сад. Как подумаю, что она там одна… Мы себе совершенно не представляем ее жизни.

Николай Львович перебирал бумаги. Папку, полученную сегодня от Красавцева, он оставил на столе, на видном месте, покосился на Андрея.

– Из дома не выходи, почитай и ложись спать в Людиной комнате. Дверь никому не открывай, скажи – нет дома.

– Хорошо, – буркнул Андрей.

По выражению его лица ничего нельзя было понять. И все же другого выхода нет, надо проверить Андрея. Если не Андрей, в чем он уверен, тогда он захватит преступников. План безошибочен: если взяли те документы, должны прийти и за этими.

О своем плане он не сказал жене, не хотел ее волновать. И без того он сказал ей много лишнего, создал в доме атмосферу недоверия, подозревает Андрея, подозревает Люду. Как все это ужасно: он сам разрушает самое дорогое в своей жизни – семью.

Каковы бы ни были отношения Люды с Навроцким, она не способна притворяться и лгать. Нет, нет, нет! Именно поэтому он поступит так, как решил. На карту поставлено не только его служебное положение, но его незапятнанное имя, будущее его детей.

Когда поезд подходил к Лосиноостровской, Николай Львович вдруг сказал жене:

– Совсем забыл! Директор просил срочно приготовить докладную записку. Сейчас вернусь домой. Поезжайте без меня.

– Но, Коля… – только и смогла ответить пораженная Ольга Дмитриевна.

– Пожалуйста, умоляю тебя!

Люда удивленно смотрела на них, не понимая, что происходит.

Поезд тормозил, подходя к платформе.

Николай Львович вынул папиросы, приготовил спички, встал и направился к выходу.

В тамбуре он закурил. Когда поезд остановился, вышел на платформу, смешавшись с толпой пассажиров, поднял воротник плаща, перешел на другую платформу и через минуту две сел в поезд, идущий в Москву. Расписание он изучил точно.

В Москве, на Арбате, он сошел с трамвая на одну остановку раньше своей; медленно пошел по противоположной стороне улицы, по прежнему с поднятым воротником; вошел в ворота своего дома, когда оттуда хлынула толпа из кинотеатра «Арбатский Арс», – Николай Львович рассчитал свой приезд так, чтобы попасть к концу сеанса.

Смешавшись с толпой, он пересек двор, бросил взгляд на окна своей квартиры – они были темны. С заднего двора он быстро вошел в подъезд черного хода, поднялся по лестнице и открыл дверь.

Не зажигая света, через кухню прошел в столовую. В тусклом свете, доходившем из окон соседнего корпуса, увидел папку на столе, на прежнем месте.

Николай Львович приоткрыл дверь в комнату Люды. Андрей спал.

Значит, Андрей ни при чем.

По прежнему не зажигая света, Николай Львович снял пальто, повесил на вешалку, посмотрел на часы: еще только половина десятого. Ну что ж! Подождем!

Глава 25

Из цирка они доехали до Арбатской площади на «Аннушке», как называли москвичи трамвай «А», и по Арбату пошли пешком.

Шныра и Паштет убежали вперед. Миша и Валентин Валентинович медленно шли по улице.

От встречи с Эллен Миша ожидал другого. Чего именно – не знал. Шел с надеждой. Какой – тоже не мог сказать.

Девочка, с которой он еще год назад был снисходителен, теперь была снисходительна к нему – сознание, оскорбительное для молодого человека, считающего себя мужчиной.

Уход в личное Миша всегда третировал как обкрадывание общественного. Теперь этой формуле был нанесен удар: мысль об Эллен не покидала его.

– Цирк – прекрасное зрелище, – говорил между тем Валентин Валентинович, – но многое преувеличивает. Эффект достигается манипуляциями, зритель принимает их за чистую монету. На манеже мужчины кажутся Аполлонами, женщины – Афродитами, а за кулисами… Такое разочарование… Я не говорю об Эллен Буш, она действительно красавица, это делает честь вашему вкусу.

– Почему моему? – нахмурился Миша.

– Мне показалось, что у вас к ней особенное отношение…

Миша остановился, вызывающе спросил:

– Как вы смеете это говорить? Какое, собственно, вам дело?

Они стояли друг против друга.

Ладно, стерпим, возьмем себя в руки, он накажет Мишу, когда увезет Эллен, вот тогда этот идейный мальчик попляшет. Сейчас не время.

– Прошу прощения, Миша, я вел себя как хам, признаю. Но злого умысла не было, поверьте. Я преисполнен к вам самого лучшего, самого доброго отношения. А за амикошонство, повторяю, простите.

Они пошли дальше.

Миша хмуро молчал.

– Вы сердитесь, – сказал Валентин Валентинович, – вы правы. В вашем возрасте это трепетно, серьезно, а мы, старики, – скоты и циники. Мне стыдно за себя, поверьте… Хотите поехать со мной на бега? – неожиданно спросил он.

– Меня это не привлекает.

– Жаль. Лошади – моя страсть. В этом я кое что понимаю. Игрок! Да да, играю в тотализатор. Это предосудительно, я знаю, за азартную игру в тотализатор исключают из партии, но я беспартийный, более того, я обыватель. Представьте себе! Обыватель тоже предосудительно, но у каждого своя судьба. Вы комсомолец, человек идейный, а я рядовой совслужащий, получаю небольшой оклад, крошечные проценты…

– Все люди живут на зарплату.

Валентин Валентинович покосился на Мишу. Мальчик поучает. Что ж, продолжим комедию.

– Понимаете, Миша, люблю хорошо пожить. У меня примитивные потребности. Хорошо жить – тоже примитивная потребность, не правда ли?

Миша пожал плечами. Его вызывают на разговор, а он не хочет разговора – этот человек ему чужд, что он будет ему доказывать?!

Не дождавшись ответа, Навроцкий продолжал:

– Да, люблю хорошо пожить. Вы спросите, как? Отвечаю: лошадки выручают. Я не просто игрок, я счастливый игрок.

Его смех громко прозвучал в тишине ночной улицы.

– Да, Миша, я счастливый игрок, вот кто я такой. Я знаю, я вам не нравлюсь, и вот смотрите: делаю все, чтобы понравиться еще меньше. Дурацкий характер! Вместо того чтобы завоевать ваши симпатии, я наоборот, углубляю ваши антипатии. Кстати, – неожиданно спросил он, – почему я вам не нравлюсь?

Его болтовня раздражала Мишу, он чувствовал скрытое издевательство и сухо ответил:

– Какая разница? Мне, например, безразлично, нравлюсь я вам или нет.

– Вы не считаетесь с мнением других людей?

– Считаться с мнениями других вовсе не означает всем нравиться.

– И все же я вам не нравлюсь, признайтесь! – настаивал Навроцкий.

– Да, не нравитесь.

– За что именно, интересно узнать?

– Вы получили вагон мануфактуры. Помните, я помогал толкать этот вагон?

– Конечно, помню.

– Зимин велел этот вагон задержать, но вагон отправили, а Зимину сказали, что не успели задержать.

– Кто сказал?

– Кладовщик Панфилов.

– А я при чем?

– Вы вместе с Панфиловым и Красавцевым обманули Зимина.

– Ах, Миша, Миша, – улыбнулся Навроцкий, – и по таким вещам вы судите о людях?! Хотите знать правду? Да, все сделали с моего ведома. Больше того – по моему настоянию. Судите сами. С великими трудами добыл я вагон мануфактуры, обил десятки порогов, вырвал сотни резолюций. Наконец товар мне выдан, я его оплатил, получил железнодорожный вагон, тоже, между прочим, не без труда, телеграфировал в Батуми, что отгружаю товар. И вдруг, в последнюю минуту, Зимин приказывает задержать вагон, по видимому, для того, чтобы передать его другому агенту, возможно, более настойчивому, более предприимчивому или более знакомому. А я должен начинать все сначала, опять ждать месяц или два. Какой же я после этого снабженец? Лопух, дурак и бездарь!

Они шли мимо темных, но знакомых витрин. Миша молчал. В рассуждениях Навроцкого была своя логика. Впрочем, логика была и в рассуждениях Панфилова. Чужая логика.

Валентин Валентинович продолжал:

– Представьте: вы директор швейной фабрики, ждете вагон мануфактуры, иначе фабрика не может работать. А ваш уполномоченный, тюфяк, чурбан, проворонил этот вагон, уступил его неизвестно кому, и фабрика должна остановиться. Будете вы держать такого уполномоченного?

– Допустим, вы защищали интересы своего предприятия, – сказал Миша.

– А Красавцев? Панфилов?

Они стояли во дворе, в глубоком темном колодце, образованном корпусами дома. Несколько окон еще светились.

Валентин Валентинович раздел руками:

– О Красавцеве я ничего не знаю.

Не хочет говорить о Красавцеве. А ведь встречался с ним в ресторане. Все врет, все придумывает.

– А Панфилов? Почему Панфилов защищал интересы вашего предприятия, а не выполнил приказ своего инженера? Вы с ним вступили в сделку, дали взятку. Он взяточник, а вы взяткодатель.

Удар был точный. Прямолинейность этих мальчиков может быть опасной.

Обдумывая каждое слово, Валентин Валентинович сказал:

– Взятки я ему не давал. Просто Панфилов не хотел лишней волокиты и был, между прочим, прав: задержка вызвала бы много осложнений – простой вагона, штраф, неустойку и так далее и тому подобное… Но предположим, чисто теоретически, что было по другому: я что то дал Панфилову, пятерку, десятку; допустим, дал. Ну и что? Ведь мануфактуру я получаю не для себя, а для государственного предприятия.

– Это вопрос не денежный, а моральный, – возразил Миша. – За десятку человек продает честь и совесть.

– Да ничего я ему не давал! – закричал Навроцкий. – Вы заблуждаетесь!

– Я ничего не утверждаю, – ответил Миша, – не видел и потому не утверждаю. Вы у меня спросили: почему вы мне не нравитесь, я вам ответил.

Валентин Валентинович задумчиво проговорил:

– Да, с такими принципами, с такой прямолинейностью вам будет трудно жить, Миша…

В ночной тишине глухо, но близко и отчетливо раздался выстрел.

– Вы слышали? – Валентин Валентинович повернулся в ту сторону, откуда послышался выстрел.

– Как будто выстрел, может быть, пугач?.. – сказал Миша.

– Нет, не пугач, – встревожено произнес Валентин Валентинович, – это не пугач!

Миша показал на подъезд Зиминых:

– Вроде бы оттуда.

– Посмотрим! – решительно проговорил Валентин Валентинович и быстрым шагом направился к подъезду.

Глава 26

Они вошли в подъезд и услышали, как кто то бежал по лестнице.

– Они побежали наверх, – сказал Миша и, перескакивая через две ступеньки, кинулся вдогонку.

– Осторожно, Миша, они вооружены! – закричал Валентин Валентинович и побежал за ним.

Они пробежали несколько этажей и остановились, прислушиваясь. Топота уже не было слышно.

– Ушли на чердак, – сказал Миша.

И вдруг до них донесся крик:

– Папа, папа…

Они поднялись еще на этаж и увидели в дверях квартиры Андрея Зимина, босого, в трусах и майке. Размазывая кулачками слезы по лицу, он повторял:

– Папа, папа…

В коридоре на полу лежал Николай Львович.

– Зажгите свет! – крикнул Навроцкий.

Миша повернул выключатель.

Валентин Валентинович наклонился над Зиминым, увидел струйку крови на куртке и на полу.

– Звоните соседям! Срочно врача, милицию!

Соседи уже толпились на площадке, заглядывали в квартиру, полуодетые фигуры, испуганные, заспанные лица…

– Товарищи! – сказал Валентин Валентинович. – Есть ли поблизости врач?

– Во втором подъезде. Илья Борисович, – ответила соседка.

– Сходите за ним, побыстрее, пожалуйста!

– Сейчас, пальто накину.

– Товарищи мужчины, бегите к дворнику! У кого есть телефон, звоните в милицию!

Валентин Валентинович действовал быстро, решительно, все подчинялись ему. Сверху и снизу, разбуженные шумом, подходили жильцы, толпа заполнила площадку.

– Я услышал выстрел, разбудил Соню, говорю: слышишь, стреляют!

– Я дремала, но сквозь сон тоже слышала выстрел. Потом – топот ног по лестнице.

– Они вверх побежали.

– Наоборот, вниз.

– Человека застрелили, в собственной квартире, какой ужас!.. Но побежали наверх.

– Бандиты! Они вниз побежали. Зачем наверх? На крышу? На небо?

Валентин Валентинович сказал:

– Андрей, пойди оденься, простудишься!

Андрей шагнул в коридор, но испуганно отшатнулся, увидев распростертое на полу тело отца.

– Пойдем, деточка…

Соседка увела Андрея к себе.

Появился врач, с нахмуренным лицом прошел в квартиру.

Валентин Валентинович стоял в дверях.

Врач склонился над Николаем Львовичем, потом поднялся:

– Он мертв.

– Боже мой! – всплеснула руками соседка.

Кто то предложил:

– Может быть, положить его на диван?

Врач запретил:

– До милиции не трогайте!

Наступило тягостное ожидание.

Валентин Валентинович курил папиросу за папиросой.

Подходили еще люди, расспрашивали, им рассказывали про выстрел, про топот ног…

Появились милиционеры, трое, они вошли в квартиру, осмотрели тело Зимина, коридор, прошли в комнаты, переговорили с врачом, вышли на площадку.

– Кто что видел или слыхал?

Миша показал на Валентина Валентиновича.

– Мы с товарищем Навроцким стояли во дворе, услышали выстрел… Мы вбежали в подъезд, услышали топот ног наверху, побежали за ними, но не догнали. Возможно, они спрятались на чердаке.

– Ты знаешь чердак?

– Знаю.

– Пошли!

Миша и два милиционера поднялись по лестнице и вошли на чердак.

Милиционеры вынули пистолеты, осветили чердак карманными фонарями.

Они осторожно двигались, перелезая через стропила и балки, тщательно освещали углы. Чердак был пуст.

Так добрались они до Витькиной каморки. Миша потянул самодельную дверь. Милиционер осветил чуланчик. На тюфяке сидел Витька, щурил глаза, ослепленный светом фонарика.

– Ты чего здесь?

– Ничего, сплю.

– Вставай! – приказал милиционер.

Витька поднялся.

– Оружие!

– Какое оружие?

– Подними руки!

Витька поднял руки.

Один милиционер направил на Витьку свет фонарика, другой обыскал.

Оружия при Витьке не оказалось.

– Кто здесь еще есть? – спросил милиционер.

– Никого нет.

– Выйди!

Витька вышел из каморки, увидел Мишу, с удивлением посмотрел на него.

– Ты?

– Кто то вбежал на чердак. Ты не слышал, не видел? – спросил Миша.

– Никого я не видел! – огрызнулся Витька.

Милиционер вытащил из под тюфяка жестяную коробку с бумажными, серебряными и медными деньгами.

– Чьи деньги?

– Мои.

– Куда револьвер закинул?

– Не видал я никакого револьвера, чего пристали?!

– Не шуми, я тебе так пошумлю! – пригрозил милиционер. – Посмотри за ним, – сказал он товарищу, – я тут поищу.

С Мишей он пошел до чердаку. Свет фонарика скользил по балкам и стропилам. У одной балки милиционер задержался, наклонился, разрыл кучу шлака, вытащил портфель, открыл, осветил фонариком.

Портфель был пуст, на внутреннем клапане серебрилась монограмма: «Николаю Львовичу Зимину от коллектива фабрики»…

Они вернулись к каморке, милиционер показал Витьке портфель.

– Где взял портфель?

– Не видел я этого портфеля.

– Пошли!

Жильцы стояли на лестнице, внизу и вверху, свешивались через перила, поминутно хлопала дверь подъезда, подходили еще люди.

Толпа расступилась, пропуская в квартиру милиционеров и Витьку. Миша остался на площадке. Валентин Валентинович стоял в дверях.

Послышался шум машины, подъехавшей к подъезду.

Агенты угрозыска вошли в квартиру.

Они вышли оттуда с Витькой и поднялись на чердак.

Миша устал, хотелось спать, он присел на ступеньку лестницы, прислонился к перилам.

В широких окнах брезжил ранний майский рассвет.

Валентин Валентинович стоял в дверях квартиры. И как ни устал Миша, он не мог не заметить на лице Навроцкого выражения плохо скрываемой тревоги, напряженности, готовности к любым неожиданностям.

Жильцы не уходили, подходили новые, подошли отец и мать Витьки. Отец был трезв, суетлив, поворачивался во все стороны, слушал разговоры, все время приговаривал: «Так ведь разобраться надо по справедливости, а как же, иначе нельзя». Мать смотрела на всех умоляющим, жалким и затравленным взглядом.

В квартире что то происходило, осмотр или обыск. Тело Николая Львовича перенесли в комнату.

Вернулись с чердака агенты угрозыска с Витькой. Мать метнулась к нему, но Витька сурово проговорил:

– Чего кидаешься?

Можно было только подивиться его дерзкому хладнокровию.

– Отойдите, гражданка, – сказал агент.

– Это его мать, – объяснил кто то из толпы.

– Незачем волноваться, – ответил агент, – все выяснят.

Они опять вошли в квартиру.

Миша сидел на лестнице. Валентин Валентинович стоял в дверях.

Настало утро, люди уходили на работу, другие толпились на лестнице, во дворе, у подъезда.

Из квартиры вышли милиционеры, между ними шел Витька. Все хлынули за ними. Спустились во двор и Миша с Валентином Валентиновичем.

– Проходите, граждане, проходите! – говорили милиционеры, раздвигая толпу.

В воротах Витька оглянулся, разыскивая глазами мать, но, видно, не нашел ее.

Его взгляд встретился с Мишиным взглядом.

Глава 27

Тяжелые, намокшие бревна захватывали баграми, обвязывали веревками, втаскивали на берег, грузили на дроги, стоявшие вдоль набережной, тогда еще не гранитной, а земляной, местами выложенной булыжником, между камнями пробивалась чахлая травка.

Яша Полонский всех подбадривал:

Это мы разгружали поленья,
Провалившись по пояс в воде,
Это мы, это мы, поколенье
Рвущихся к новой весне.

– Сатира получается у тебя лучше, – заметил Миша.

– В данном случае нужна не сатира, а доходчивая агитка, – ответил Яша, сморкаясь в платок.

– Простудился.

– Ходил я по лужам, теперь я простужен.

На школьном дворе ребята распиливали бревна, кололи чурки на дрова, цепочкой передавали друг другу, укладывали штабелями возле котельной. За лето дрова высохнут, на следующую зиму школа будет обеспечена топливом.

Кончаются занятия, кончается школа…

На последнем бюро обсуждали, кого рекомендовать в председатели учкома на будущий год. Миша предложил Сашу Панкратова. Только-только передали в комсомол? Ну и что? Толковый парень, смелый, принципиальный. С ним согласились – хорошая кандидатура. И другие ребята ничего: Нина Иванова, Максим Костин… Всегда кажется, что тот, кто придет после тебя, будет хуже, но ведь и те ребята, которых сменил он, Миша, тоже считали его маленьким, боялись, что дальше будет не так. Не так, конечно, по-другому, а ничего, работал.

В цепочке ребят, передающих дрова, Миша увидел Андрея Зимина и Леню Панфилова. Жалко Андрея, и Люду, и их маму, не похожую на маму. И ничего не выяснено, подозрение на одного Витьку.

Миша не мог забыть, как оглядывался Витька, разыскивая мать. Он увидел Витьку таким, каким знал в детстве, тот Витька не мог убить. И Витька, который искал глазами мать, тоже не мог и не убил Зимина. Чистая психология, конечно, а все же не мог убить.

Как то Миша зашел к Люде. Она читала, отложила книгу, когда Миша вошел, посмотрела на Мишу глубоким, выжидательным, совсем новым взглядом, потом вдруг улыбнулась:

– Садись!

У Миши сжалось сердце от этой улыбки. Странная девчонка, гордая. Он вспомнил разговор с Николаем Львовичем. Николай Львович сказал тогда: «Это делает ей честь». Она и сейчас держится так же, старается скрыть свое горе, не навязывает его никому. А они пели про нее: «Я жеманство, тру ля ля…»

– Где мама? – спросил Миша.

– Скоро придет.

– Как она?

– Мне кажется, она еще не понимает, что произошло, не верит, не осознает. То вдруг становится такой, будто сама умерла. А иногда она вдруг начинает лихорадочно обвинять Витьку Бурова, быстро, быстро, и все про Витьку, все про него, как будто хочет и себя и меня убедить, что именно он во всем виноват.

– Наверно, она так и думает, – заметил Миша.

– Да, убеждена в этом. Она всегда его побаивалась, хотя не всегда сознавалась, храбрилась, а теперь утверждает, что еще до всего он пытался на ее глазах влезть в окно.

Миша взглядом примерился к пожарной лестнице.

– Это довольно сложно.

– Я то же самое ей сказала, а она отвечает: «Сложно? Для него?»

– А что было в портфеле?

– Служебные бумаги, какие то документы на брак.

– Зачем они Витьке?

– Возможно, он их просто выбросил. Мама утверждает, что ему был нужен портфель. Ведь они собирались в Крым. Андрей замусолил том энциклопедии на «К», Андрей ведь еще совсем дурачок. Он, например, своим почерком, с ошибками через каждые два слова, изготовлял «дАкумент». В «дАкументе» указывалось, что учитель Витя Буров едет со своими больными чахоткой учениками в Крым.

– Для Крыма нужен не портфель, а чемодан. Но допустим. Скажи, если не секрет, почему о пропаже портфеля твой отец не заявил в милицию?

– Роковая ошибка. Если бы заявил, то остался бы жив. Но понимаешь… В тот вечер дома оставался один Андрей, папа опасался, что подозрение падет на него. Кроме того, если Андрей как то причастен к пропаже, то папа надеялся, что со временем он сумеет вернуть документы. Зачем они ребятам?

– Неужели Андрей причастен?

– Нет, ни в коем случае, этого не может быть. Я пытаюсь представить себе ход папиных мыслей.

– Ну хорошо. Витька украл портфель, допустим, даже с помощью Андрея. Но убийство…

– Я не верю, что Витька убил папу, не верю… – сказала Люда. Я думаю, что нас хотели ограбить, проследили, как мы уехали на дачу, забрались в квартиру, но папа неожиданно вернулся с дороги.

– Да? Почему?

– Вспомнил, что ему надо написать докладную записку. Конечно, это очень странно, я до сих пор ломаю над этим голову.

– Действительно, странно, – сказал Миша.

– Вообще много непонятного… Например, о пропаже портфеля я узнала после того, как убили папу.

– Тебе не говорили? Скрывали? Целую неделю?

– Да.

– Почему?

– Мама говорит: не хотели волновать меня… Я в это не слишком верю.

– И Андрей тоже не знал?

– Андрей знал, они спрашивали у него, где портфель.

– Значит, только от тебя скрывали?

Люда пристально посмотрела на Мишу:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Просто констатирую это обстоятельство.

Но для самого Миши это обстоятельство было ясным: Зимин не доверял Люде из за Навроцкого.

Может ли Миша сейчас доверять Люде? А если она передаст Навроцкому?.. После того, что случилось, сомнительно. А впрочем… Пусть думает в другой раз, с кем шататься по ресторанам!

– Я хочу, чтобы ты на всякий случай знала: в портфеле действительно были документы на брак. Но этот брак был отпущен твоему знакомому, Валентину Валентиновичу…

Миша подробно, обстоятельно рассказал Люде об эпизоде с вагоном.

– Кстати, – безжалостно заключил Миша, – когда вы с Юрой танцевали в ресторане, Валентин Валентинович разговаривал с Красавцевым, а потом Красавцев передал документы Николаю Львовичу в проходной, когда Николай Львович шел домой. Николай Львович не хотел брать, Красавцев навязал их ему.

Люда ошеломленно смотрела на Мишу.

– Но когда пропал портфель, Валентин Валентинович был с нами в театре…

– Был… А когда убили Николая Львовича, был со мной в цирке… Я его не обвиняю, я просто рассказываю тебе некоторые обстоятельства.

Люда широко раскрытыми глазами смотрела на Мишу. Потом закрыла лицо руками.

– Ну, ты чего…

– Это я убила папу. – Она отняла руки, глаза ее были сухие и красные. – Я привела этого человека в наш дом.

«Что то не так получается у меня с этой семьей, – подумал Миша. – То злюсь на них, то жалею».

– Я ведь не сказал ничего утвердительного, просто пытаюсь связать между собой некоторые факты.

– Это я убила папу, – повторила Люда, – я привела этого человека в дом. Папа говорил, что он ему не нравится, не хотел видеть его в нашем доме. Теперь я понимаю почему: он знал, он предчувствовал… Боже мой… Это я, я, я… Все я… Виновата одна я. Ведь когда он пришел к нам перед театром, я сразу поняла, что он такое: все врет, ни одного слова правды, я все почувствовала, но у меня не хватило духа отказаться, не идти в театр, мне было стыдно перед папой, перед мамой… Боже мой, боже мой, что я наделала…

Она раскачивалась, закрыв глаза. Миша впервые видел такое отчаяние, не знал, что ему делать, как успокоить.

– Нет никаких доказательств, что это сделал Навроцкий, – сказал он.

– Ты напрасно себя казнишь. Наоборот, все доказательства в его пользу, ты сама их приводила. Кроме того, убив твоего отца, они не взяли документов – значит, дело не в документах и, следовательно, не в Навроцком. Просто я так же, как и ты, не верю, что Витька убийца.

Она сидела молча, смотрела в одну точку, потом сказала:

– Я убью этого мерзавца.

– Перестань! – сказал Миша. – Не бросайся из одной крайности в другую. Идет следствие, оно все выяснит. Единственное, что от тебя требуется, – не выдавай Навроцкому своих подозрений. Обещаешь?

– Я с ним больше не вижусь, – ответила Люда.

Глава 28

Славкина квартира, раньше такая радостная, выглядела теперь скучной и запущенной. Пыльные ковры на полу, подгоревший абажур над столом, на диване в беспорядке маленькие подушки. И только рояль в углу такой же чистый и блестящий, как и раньше, и тот же перед ним вращающийся стул.

Дверь в спальню была открыта, там мелькнула фигура Константина Алексеевича в заношенном халате. Небритый, осунувшийся, мешки под глазами, он не вышел и не поздоровался.

Славка отнесся к этому спокойно, привык к странностям отца или не хотел, обращая внимание, подчеркивать их.

– Я не допускаю мысли, что Витька убил Зимина, – сказал Миша. – Обыскан весь чердак, перебрана каждая щепка – оружия нет. Проник в квартиру? Как? В окно? На виду у всего дома? Через дверь? Ни ключей, ни отмычек у Витьки не нашли. Дверь открыл Андрей? Андрей участвовал в убийстве отца? И главное – мотивы преступления? Ограбление? Почему унес только портфель? Документы? Зачем они Витьке?

– Я тоже не верю, что Витька убил Зимина, – сказал Славка.

– А я верю! – объявил Генка. – Кто такой Витька Буров? Начинающий бандит, подчеркиваю – начинающий. Он первый раз забирается ночью в чужую квартиру, волнуется, видит портфель, думает, в нем что то ценное, хватает, убегает. Проходит неделя, никто портфеля не ищет, все тихо. Прекрасно! Витька идет опять, дорожка знакомая, но там неожиданно хозяин… Витька со страху стреляет, ему уже не до барахла, удирает, закидывает куда то пистоль, забирается на чердак в свою конуру и притворяется, что дрыхнет.

– Если бы у Витьки был револьвер, он обязательно показал бы его ребятам, – возразил Славка.

– Может быть, и показал! А они скрывают. Главное – откуда на чердаке взялся портфель?

– Да, – сказал Миша, – портфель – единственная улика против Витьки. Но в портфеле были документы на брак; они нужны не Витьке, а Красавцеву, Панфилову и Навроцкому.

– А может быть, по их поручению Витька и сделал это? – предположил Генка.

– У него были плохие отношения с Навроцким, – возразил Миша.

– Для видимости можно и по мордасам лупить друг друга. Кто, если не Витька? Навроцкий? Когда украли портфель, он был с Зиминым в театре, когда убили Зимина – с тобой в цирке. Если он и взял портфель, если и убил Зимина, то Витькиными руками, а сам устроил себе алиби: сначала Художественный театр, потом цирк.

– Вы оба горячитесь, а зря, – сказал Славка. – Один твердит – Витька, другой – Навроцкий. Ну, а сам Зимин? Почему он скрыл пропажу портфеля с документами? Боялся, видите ли, подвести Андрея? Что грозило малолетнему Андрею? Ровным счетом ничего. Больше того! Несмотря на пропажу первых документов, Николай Львович взял домой вторую пачку документов, отправил на дачу жену и дочь, а сам с дороги неожиданно вернулся домой. Зачем? Вспомнил о докладной записке? Ерунда! Николай Львович не тот человек, чтобы забыть о докладной записке. Он вернулся не случайно, вернулся специально, намеренно, поехал на дачу, чтобы убрать из дому Ольгу Дмитриевну и Люду, а сам вернулся. Зачем? Почему?

– Что ты долдонишь: почему, почему? – заметил Генка. – Сам скажи – почему?

– Можно предположить только одно, – сказал Славка. – Зимин должен был встретиться с кем то у себя дома. Встретились, повздорили, они его убили. Но заметьте, документов не взяли. Значит, не в них дело.

– То есть Навроцкий ни при чем, это ты хочешь сказать? – спросил Миша.

– Да, возможно, дело не в Навроцком, не в Витьке, а в ком то третьем. Зимина могли вовлечь в какую то аферу, запутать. Он, допустим, захотел выйти из игры, и его убили, опасаясь разоблачений.

– Зимин был нечестный человек?

– Честный. Может быть, даже сверхчестный. И в этом, может быть, все дело: он в чем то запутался или его запутали.

– Выходит, никому нельзя верить?

Славка качнул головой:

– Просто я больше вижу, больше слышу. Я уже говорил: изнанка жизни. Вы ее не видите, я вижу. Сам подумай: зачем Навроцкому с Красавцевым убивать Зимина? Из за документов? Красавцев мог с этими документами сделать на фабрике что угодно. Эти документы в его руках. Они отлично понимают, что за убийство вышка! Нет, это не Навроцкий, не Красавцев, это другие люди, которых, может быть, никто, кроме самого Зимина, не знает. И именно потому, что никто, кроме Зимина не знает, они и пошли на такое дело.

– Подведем итоги, – сказал Миша. – Генка считает убийцей Витьку Бурова. Так, Генка?

– Да. Допускаю, что Витька был исполнителем, орудием в чьих то руках, возможно, в руках того же Навроцкого, того же Красавцева. Но портфель украл он, убил Зимина он.

– Ясно! Теперь Славкина точка зрения: Зимин запутался в связях с какими то неизвестными нам дельцами, и его убили. Так, Славка?

– В общих чертах, так.

– И, наконец, мое мнение: Витька ни при чем. За этим делом стоит Навроцкий. Итак, встает вопрос: что будем делать?

Славка удивился:

– Что мы можем делать? И почему мы должны что то делать? Следствие само разберется.

– Как мы можем вмешиваться? – добавил Генка. – И зачем? Витьку выручать?

– Да, – сказал Миша, – надо выручать Витьку.

– Бог тебе в помощь. Я этого не собираюсь делать, – заявил Генка.

– Бог мне не помощник и не товарищ. Вы мои товарищи. От вас я жду помощи.

– Что именно?

– Хотелось бы знать, что говорят об этом на фабрике. Твоя тетка, наверно, в курсе.

– Это можно, – согласился Генка.

– А ты, Славка, поскольку ты так хорошо знаешь изнанку жизни…

– Твои насмешки меня не трогают.

– Тем лучше. Так вот. Навроцкий – частый посетитель «Эрмитажа». Не мог бы ты узнать о нем поподробнее?

– Если что нибудь узнаю, скажу.

– Прекрасно! От самого дела вы устраняетесь?

– Я не намерен тратить на это время, да у меня его и нет, – сказал Славка.

– А у меня нет желания защищать Витьку Бурова, бандита! – объявил Генка.

– Ну что ж, – сказал Миша, – значит, на этот раз я остался один.

Глава 29

Чем он располагает? Ничем, в сущности. История с вагоном? Маловато. И все же среди бесчисленных лиц, мелькавших в ту ночь на лестнице, пораженных, взволнованных, испуганных, лицо Навроцкого было единственным, исполненным затаенной тревоги, внутреннего напряжения, готовности к любой неожиданности. Воспоминание об этом лице укрепляло Мишу в его уверенности больше, чем все другое. Опять психология? Ну и пусть.

С чего начинать? Кого он знает из окружения Навроцкого? Только Юру. Но Юра ничего не скажет, верный паж. Продался за ресторанную похлебку, за бефстроганов и кофе со сливками. Не с него надо начинать.

Начинать надо с Андрея Зимина и Леньки Панфилова. Витьку они будут защищать, выгораживать, и все же могут обнаружиться какие то подробности, что то существенное в пользу Витьки. А все, что в пользу Витьки, то против Навроцкого. И говорить больше не с кем, надо говорить с ними.

Шныра и Фургон дежурили в бригаде распределения, и Миша отправился на кухню.

Нагретым кухонным ножом Кит ловко разрезал круг масла на одинаковые кубики. Виртуоз, ничего не скажешь! Человек, нашедший свое призвание.

Шныра и Фургон чистили картошку.

– Потоньше срезайте кожуру, который раз вам говорю! – выговаривал им Кит.

– Картофельная каторга! – пробормотал Шныра с отвращением.

Миша попросил Кита отпустить Фургона.

– Так ведь ужин скоро накрывать, – ответил Кит недовольно.

– На несколько минут всего. Идем, Андрей!

Они вышли на школьный двор, уселись в тени высокого тополя.

– Андрей, как ты думаешь, Витька виноват в том, что случилось с твоим отцом?

– Откуда я знаю? Я не видел, кто убил папу.

– А кто украл портфель?

– Я спал, когда его украли.

– И не слыхал, как кто то забрался в квартиру и унес портфель?

– Не слыхал.

– А как портфель очутился на чердаке?

Вместо ответа Фургон пожал плечами, губы у него задрожали.

«Мучаю ребенка», – подумал Миша.

– Слушай, Андрей, – сказал Миша, – твоего отца убил негодяй, мерзавец. Неужели ты будешь его защищать?

– Но ведь я ничего не знаю! Меня и следователь вызывал, и мама спрашивала. А что я знаю? Я спал. Я не видел, кто стрелял.

– Но сам ты как думаешь: Витька виноват?

Андрей молчал.

– Что же ты молчишь? Ты его боишься? Кого ты боишься?

– Никого я не боюсь, – ответил Андрей, потупившись.

– Ну, так говори!

– Ничего я не знаю. И про Витьку не знаю: он украл или нет – не знаю.

– А зачем ты с ним водился?

– Я не с ним, а со Шнырой, а уж потом вместе…

– Что вместе?

– Ну, были вместе.

– А револьвер ты видел у Витьки?

– Нет.

– Честное слово?

– Честное слово!

Миша смотрел на Фургона. Не может быть, чтобы врал, не похож на лгуна, неуклюжий, добродушный мальчишка, ничего в нем нет воровского, блатного, ничего хитрого, лукавого.

Все же Миша переспросил:

– Значит, у него не было револьвера?

– Я не знаю: был или не был. Только я не видел, он мне не показывал.

– А ты говорил кому нибудь, что твои уйдут в театр?

– Никому не говорил. Я сам не знал, что они пойдут. Меня позвали со двора, сказали: уходим, оставайся дома, ложись спать. Я и лег.

– Хорошо. А во второй раз? Ты знал, что твои собираются на дачу?

– Знал.

– Говорил кому нибудь?

– Чего?

– Что твои уезжают на дачу, говорил кому нибудь?

– Нет…

Андрей вдруг осекся, растерянно посмотрел на Мишу…

От Миши это не ускользнуло.

– Сказал кому нибудь, вспомни! Это очень важно.

Андрей снова потупился, потом тихо проговорил:

– Витьке сказал.

– Значит, Витька знал, что твои уезжают на дачу?

– Знал, – прошептал Андрей.

– Зачем ты ему сказал?

– Сказал…

– Он спрашивал тебя?

– Нет.

– Зачем же ты сказал?

– Витька нам говорит: поедем в воскресенье на Дорогомиловское кладбище синичек ловить. А я ответил: не могу я, наши в субботу уезжают на дачу и мне велели сидеть дома. Вот так он и узнал про дачу.

– Кто при этом был?

– Ну, кто… Я, Шныра, Паштет, Белка.

Черт возьми, все сложнее, чем он думал!

– Слушай меня внимательно, Андрей! Ничего и никого не бойся. Скажи мне правду, Витька брал портфель?

Андрей, потупившись, молчал.

– Из тебя все приходится вытаскивать клещами.

– Все говорят, что украл.

– И убил он?

– Все говорят, что убил.

– А ты, ты как думаешь?

– Я не верю, – прошептал Андрей.

Итак, Витька знал, что Зимины уезжают на дачу, и, конечно, видел, как они уходили в театр. В обоих случаях ему было точно известно, что никого, кроме Андрея, дома нет.

Серьезная улика. Многое меняет.

Неужели правы эти таинственные «все», а он не прав?

Может быть, неприязнь к Навроцкому мешает ему быть объективным? Он настолько уверовал в его виновность, что не видит фактов, уличающих Витьку, не хочет их видеть, игнорирует. И Фургон недоговаривает. Кого он боится? Шныру? Паштета? Белку? Главный у них, после Витьки, безусловно, Шныра, правая рука атамана. Андрей под его покровительством, под его влиянием. Не его ли боится Андрей?

Миша проводил Фургона на кухню и позвал Шныру. Тот не стал ожидать разрешения Кита, скинул фартук, с отвращением отбросил нож и вышел с Мишей во двор.

В отличие от Фургона, Шныра категорически объявил:

– Никакого портфеля Витька не брал, а уж убивать… Никого не убивал.

– Как это ты можешь утверждать? Ты все его дела знаешь?

– Знаю.

– Выгораживаешь Витьку.

– Не выгораживаю, а правду говорю.

– Ты же был со мной в цирке. Откуда ты знаешь, что в это время делал Витька? Когда мы были в цирке, как раз и убили Зимина.

– Все равно Витька не убивал.

– А буфет в кино вы обворовали?

Шныра молчал.

– Молчишь?! Не хочешь правду говорить? Почему же я должен тебе верить про Витьку, раз ты не хочешь говорить правду про буфет?

Не глядя на Мишу, Шныра сказал:

– Да, в буфете мы взяли.

Миша пристально смотрел на Шныру. Его признание говорит о многом. Понимает, что сейчас не время лгать: решается судьба Витьки. Этому парнишке можно верить. Миша поверил.

– Что взяли?

– Пирожные, конфеты, ситро, монпасье две банки.

– Вот видишь, – сказал Миша. – Раз Витька обокрал буфет…

– Не Витька, а мы все.

– Без Витьки вы бы этого не сделали. Не сделали бы, а?

Шныра пожал плечами, не знал, что ответить.

– Витька вас учил воровать, – продолжал Миша. – Он блатной и вас хотел сделать блатняками.

– Витька не блатняк! Не водился с ними и нам не давал. Он, когда узнал, что Белка водится с Шаринцом, сказал, что не возьмет ее в Крым.

– Разве Белка водится с Шаринцом?

– Раньше водилась.

– А сейчас?

– Разговаривала. Витька спрашивает: говорила с Шаринцом? А она отпирается – нет, не говорила. Врет! Витька ей сказал: будешь с Шаринцом – не поедешь в Крым.

– А о чем Белка разговаривала с Шаринцом?

– Не знаю, стояла у витрины и разговаривала.

– Ну, и что Витька?

– Витька и говорит: не смей водиться с Шаринцом, он ширмач, к нашим деньгам подбирается.

– К каким деньгам?

– А что мы на Крым собирали.

– Те, что в жестяной банке были, в чуланчике?

– Ага.

– Он хотел, чтобы Белка украла эти деньги?

– Не знаю как: чтобы украла или чтобы ему сказала, где их Витька прячет. Только бы не узнал никогда. Витька их перепрятывал. Шаринец сколько раз их искал – не нашел.

– Где искал, на чердаке?

– Ну да! Сколько раз на чердак лазил, да не нашел. Витька места менял.

– Как же он залезал на чердак? Что то не видел я, чтобы он взбирался по пожарке.

– По пожарке он не лазил. Он через черный ход…

– Так ведь дверь Витька на задвижку закрывал.

– Витька закрывал наш черный ход, а Шаринец со своего хода лазил.

– Его подъезд на другом крыле.

– А он по крыше.

– А вы его видели на чердаке?

– Сколько раз.

Шаринец разговаривал с Белкой? Ну и что? Хочет отбить ее от Витькиной компании, давняя история. Что еще? Шаринец связан с уголовным миром? Но зачем ему документы? Впрочем, документы не были нужны и Витьке – улики тут одинаковые. А вот чердак – это существенное: Шаринец тоже мог спрятать портфель на чердаке. Шаринец, если он убил Зимина, мог по крыше перелезть на свой черный ход – живет он на восьмом этаже, – прямо в свою квартиру… Конечно, Шаринец – карманный воришка, не более того, но почему на Витьку можно думать, а на Шаринца нельзя? Уж он скорее поверит, что Шаринец это сделал.

– Слушай, – снова заговорил Миша, – ты помнишь, как Андрей сказал, что его родные уезжают в воскресенье на дачу?

– Говорил. Мы за синичками собирались, он и сказал: не могу, уезжают мои.

– А кто при этом был?

– Все мы были.

– И Белка?

– И Белка.

Миша пристально посмотрел на Шныру. Нужно ему довериться, другого выхода нет.

– Скажи, могла Белка сказать Шаринцу, что Зимины уезжают в воскресенье на дачу?

– Не знаю… Могла… Она все может. Неверная.

– Что значит неверная?

– Ненадежная.

– А мне ты веришь? – спросил Миша.

– А чего, почему ты спрашиваешь?

– Я, как и ты, убежден, что Витька не виноват, не крал портфеля и не убивал Зимина. И постараюсь это доказать. Будешь помогать?

– Буду. Что я должен делать?

– Пока молчать.

– Ладно, – сказал Шныра.

Глава 30

На чердачных дверях висели замки: после всех событий управдом закрыл чердак. Пришлось взобраться на крышу по пожарной лестнице.

На крыше Миша проделал путь, который мог бы проделать Шаринец после убийства Зимина, если допустить, что именно он его убил, а потом убегал по крыше к своему черному ходу. Путь его в этом случае проходил по краю крыши, путь опасный, и переход на свое крыло тоже опасный, но при известной ловкости и сноровке вполне возможный.

Затем через слуховое окно Миша спустился на чердак.

Витькиной каморки больше не существовало. Шаткое сооружение было разрушено, на его месте валялись доски с ржавыми погнутыми гвоздями, ободранные листы фанеры, рваный тюфяк.

Сейчас, когда он выл здесь один, Миша ощутил чердак таким, каким ощущал его в детстве, – таинственным, загадочным, отделенным от остального дома. Глухая тишина нарушалась далекими звуками улицы и двора, воркованием голубей, царапанием их когтей по жести крыши, и как будто летали невидимые птицы, их крылья трепетали в углах и щелях чердака.

Он даже не услышал, а почувствовал кого то за своей спиной и оглянулся: возле слухового окна стоял Шаринец.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Ты чего здесь? – первым спросил Миша.

– А ты чего?

– Антенну проверяю, – сказал Миша.

Он был в ловушке: чердачные двери заперты, а на крышу Шаринец загораживает дорогу. Справиться с Шаринцом ничего не стоит – хлюпик! Но, может быть, он вооружен. Что у него: револьвер или нож?..

– Антенну? – повторил Шаринец, с трудом выговаривая это слово. – Проволока, что ли? – Он кивнул в сторону крыши.

– Ага, она, – спокойно сказал Миша, подходя к окну и выглянув на крышу. – Провисает, приходится подтягивать.

Теперь он стоял рядом с Шаринцом, готовый предупредить любое его движение. Мысль его работала четко и ясно. Револьвер страшен на расстоянии, а когда стоишь вплотную, он не успеет его выхватить.

Однако никаких враждебных намерений Шаринец не проявлял. Кивнул на разрушенную Витькину каморку, злорадно усмехнулся:

– Теперь не вывернется, бандюга! С финкой на тебя кидался, помнишь?

– Помню, – ответил Миша и, подтянувшись, уселся в проеме окна. Одно движение – и он на крыше. Главное – выбраться на крышу.

– Что же вы его не укоротили? – спросил Шаринец.

– Разве мы милиция? – ответил Миша, перебросил ноги на крышу, встал и подошел к антенне.

Шаринец поднялся за ним.

– Мы не милиция, – повторил Миша, оттягивая шест.

Он чувствовал себя в безопасности, стоит на виду у окон соседнего корпуса. Впрочем, по видимому, у Шаринца нет враждебных намерений.

– Комсомольцы, штаб у вас, а вы просто так, мимо сада огорода… Проморгали!

– Да, – согласился Миша, переходя к другому шесту. – Теперь ребят затаскают к следователю.

– А их за что? Убивал то один Витька, его одного на чердаке нашли. Фургон спал. А Шныра с Паштетом в цирке были. С тобой были. Ведь были?

Хорошо, что Миша стоял спиной к Шаринцу и Шаринец не видел его реакции: Шаринец отводит возможных Витькиных свидетелей, знает, где они были.

– Да, – подтвердил Миша, – они были со мной в цирке, а все же одна компания с Витькой… – Он повернулся, медленно пошел по крыше, трогая антенну руками, и продолжал: – …И Белка из той же компании. А где была в тот вечер – неизвестно.

Шаринец исподлобья смотрел на него, Миша отметил про себя и это: замечание о Белке обеспокоило Шаринца.

– Что ж, по твоему: Белка была заодно с Витькой? – спросил Шаринец.

– Так ведь сам знаешь, из его компании.

– Убивала, выходит, заодно? Девчонка?

– Разве я говорю, что убивала? Я говорю: ребят по следователям затаскают. А насчет Белки я вообще хотел с тобой поговорить.

– Чего говорить то? – насторожился Шаринец.

Мише было важно не то, что говорит Шаринец, он не проговорится, важно, как говорит.

– Ее могут взять на фабрику – не хочет. Что посоветуешь?

– А я при чем? Почему ты ко мне?

– Говорят, ты имеешь на нее влияние.

– Кто говорил? Ну! – грубо спросил Шаринец.

Миша усмехнулся:

– А ты чего на меня кричишь?! Думаешь, я глухой? Может быть, ты сам глухой? Могу так рявкнуть, что у тебя барабанные перепонки лопнут. Знаешь, что такое барабанные перепонки? – Миша протянул руку к уху Шаринца. – Вот тут они у тебя, ты ими слушаешь, а лопнут, ничего не будешь слышать, глухим навсегда останешься. Понял?

Шаринец мрачно молчал.

– Я тебе не мальчик, учти, – продолжал Миша, – не Шныра, не Паштет. Мне говорили, что ты имеешь влияние на Белку. Кто говорил? Витька Буров говорил, вот кто! Витька говорил, что Белка тебя слушает, вот я и прошу: уговори ее пойти работать на фабрику, хорошее дело сделаешь.

Мишкино объяснение, по видимому, удовлетворило Шаринца, и он спокойно сказал:

– Не маленькая, сама все понимает об себе. И не знаюсь я с ней, она с Витькой была. В Крым, дураки, собирались, на солнышке позагорать, вот и загорает, бандюга!

В говорливости Шаринца Миша почувствовал возбужденность человека к чему то причастного, в обвинениях Витьки – фальшь, в злорадстве – торжество мстителя. И его осведомленность, кто где был в ту ночь, и его беспокойство о Белке…

На другой день, в школе, Миша отозвал Шныру в сторону.

– Можешь узнать: говорила Белка Шаринцу, что Зимины уезжают на дачу?

– Если она Шаринца навела, разве она признается? – усомнился Шныра.

– Это верно. А могла она навести Шаринца?

– Не знаю. Только Витька ни при чем, это точно.

– Хочешь Витьку выручить?

– Спрашиваешь!

– Следи за Шаринцом и Белкой.

Шныра исподлобья посмотрел на него:

– Шаринец узнает – убьет.

– А ты так, чтобы не узнал. Белке ничего не говори. И Фургону.

– Я с Паштетом, – подумав, сказал Шныра.

– Не продаст?

– Он верный, любит Витьку.

Глава 31

В карты Валентин Валентинович тоже не играл. Есть карточные игры, в которых требуется умение, но надо ломать голову, а свою голову Валентин Валентинович берег для кое чего более существенного.

Но местонахождение игорного притона, где играл Красавцев, было ему известно.

Два раза коротко он позвонил в дверь.

Настороженный женский голос спросил:

– Кто там?

– От Антониды Аристарховны, – паролем ответил Навроцкий.

Дверь открыла дебелая накрашенная женщина – хозяйка заведения.

За ярко освещенным столом сидели игроки.

В углу, на маленьком столике, стояли вина и закуски. Туда и подсел Валентин Валентинович, дожидаясь конца игры.

Ждать пришлось долго, но он никуда не спешил. От него не ускользнул настороженный взгляд Красавцева; тем спокойнее и невозмутимее выглядел он сам, респектабельный молодой человек в черных лакированных ботинках с гетрами на блестящих пуговицах.

Наконец Красавцев подошел к столику, налил рюмку водки, стоя выпил, вполголоса спросил:

– Зачем вы здесь?

– Повидаться с вами, – весело ответил Валентин Валентинович.

– Присядете?

– Нам незачем видеться, – ответил Красавцев, однако сел.

– Мне трудно жить, не видя вас.

Валентин Валентинович покачивал ногой в лакированном ботинке.

– Ваши шутки неуместны.

– Шутки уместны в любых обстоятельствах, дорогой Георгий Федорович, тем более уместны они в обстоятельствах комических.

– О какой комедии вы говорите?

– Сидите с убийцей Зимина, спокойно пьете водку и закусываете селедочкой с луком.

– А что прикажете делать? Закричать: держите его!

– Идея! Это будет забавно.

Красавцев вытер губы салфеткой.

– Что вы хотите мне сказать?

– Вы должны твердо уяснить: никакого, повторяю, никакого отношения к происшествию я не имею. Будь я хоть мало мальски причастен, меня давным давно не было бы в Москве, вообще не существовало бы никакого Валентина Валентиновича Навроцкого. Неужели вы этого не понимаете? Чушь! Ерунда! Какие основания у вас связывать меня с этим делом?

– Вы настаивали, чтобы я передал документы Зимину.

– Документы лежат на столе, никто их не тронул.

– Вторые документы. А первые?

– Они пропали с портфелем и, вероятно, из за портфеля. Зимин стал бы нашим человеком, поверьте! Но впутался негодяй, мальчишка, бандит, какой то Альфонс Доде, черт бы его побрал, все испортил. Я не знаю деталей; не хочу знать, меня это не касается. Я чист! А поскольку чист я, чисты и вы. Стыдно паниковать, Красавцев!

– Не стыдите меня, пожалуйста! – вспылил Красавцев. – Много на себя берете. Я не утверждаю, что вы имеете отношение к происшествию, как вы изволили выразиться. Но оно имеет отношение к нам. Пока все не закончится, не уляжется, я ничего не могу делать и не буду делать. И вам не советую появляться на фабрике. Исчезните на время.

– Исчезнуть? Мне? Когда я ни сном ни духом! Красавцев, будьте мужчиной, не теряйте головы! Все должно продолжаться, как было.

– Что именно?

– Пять вагонов.

– Вы с ума спятили?

– Извините, это вы деморализованы убийством Зимина, все это видят, между прочим.

– Все равно придется переждать, – уже спокойнее ответил Красавцев.

– Назначен новый инженер, надо к нему присмотреться.

– Наоборот, – возразил Валентин Валентинович, – сразу ограничьте его: твое дело – производство, мое – сбыт.

– Ваше указание, товарищ Навроцкий, будет выполнено, как только вы станете директором фабрики.

Валентин Валентинович встал, холодно сказал:

– Я дал вам несколько дружеских советов, на мой взгляд, полезных. Главное, будьте спокойны, как спокоен я. Никаких, ни малейших оснований для беспокойства нет по одной простой причине: ни я, ни вы не имеем никакого отношения к этому делу. Я жду ответа. И не задерживайте. Иначе нужные мне пять вагонов я получу в другом месте. Честь имею.

Глава 32

Все так же двигались толпы в тесных рядах Смоленского рынка, между ларьками, палатками, открытыми прилавками, коробами с фруктами и овощами, мясными тушами, подвешенными на крюках, растекались по Арбату, по Смоленскому и Новинскому бульварам, по бесчисленным переулкам, спускавшимся к Москве реке, кривым, запутанным, пыльным и грязным.

В переулках тоже торговали дозволенным и запрещенным, гнилым и целым, собственным и краденым, прячась от милиции и фининспектора в глухих проходных дворах, возле ветхих домиков, вросших в землю и подпертых бревнами, в бывших ночлежках, где ютились беспризорники, старьевщики, фальшивые слепцы, в извозчичьих трактирах, чайных и пивных. Одна из них, «Гротеск», соседствовала со складом пустых бутылок.

Благопристойная на вид, с вывеской, где красовалась пивная кружка с громадным клубком белой пены, она, однако, пользовалась дурной славой даже среди постоянных обитателей Смоленского рынка. Здесь собирались воры, жулики, их подруги, скупщики краденого. Порядочные коммерсанты заходили сюда только днем.

Валентин Валентинович вошел в «Гротеск» тоже днем, побыл там некоторое время, вышел и смешался с рыночной толпой, не обратив внимания на двух мальчиков, сидевших на краю тротуара.

Этими мальчиками были Шныра и Паштет. Они видели, как Навроцкий вошел в «Гротеск» и как вышел оттуда.

Сообщение об этом было для Миши неожиданным. Шныра и Паштет следили за Шаринцом – постоянным посетителем «Гротеска». Туда же, оказывается, заходит и Навроцкий.

Пивная на открытом месте, Навроцкий мог зайти выпить кружку пива. И все же это первое, что удалось узнать Шныре и Паштету, причем сразу, с ходу.

Второе, не менее важное сообщение Миша получил на следующий день…

Паштет шел за Белкой.

На Смоленском рынке, у галантерейного ларька, ее ожидал Шаринец. Паштет зашел за ларек и прислушался к их разговору.

– К тебе Мишка приходил? – спросил Шаринец.

– Ну, приходил.

– Почему мне не сказала?

– А ты мне кто: дедушка, бабушка?

– Схлопочешь!

– Сам схлопочешь!

– Ты что Мишке говорила?

– Ничего.

– А он тебе чего?

– На фабрику, говорит, иди.

– А ты что?

– «Что, что»… Ничего!

– Еще с Мишкой увижу – убью!

– Дурак!

– Навешаю!

– Боюсь я тебя очень! – презрительно ответила Белка и пошла прочь.

Паштет смог выйти из за палатки только вслед за Шаринцом.

Против «Гротеска» сидели на тротуаре Шныра и Белка.

Шныра пересчитывал бутылки. Белка, подперев подбородок кулаком, мрачно молчала.

Шаринец подошел к ним.

Подошел и Паштет, уселся рядом со Шнырой.

Шаринец ткнул ногой в корзинку с бутылками.

– Дерьмом занимаетесь, копейки считаете?

– Ты! Осторожнее! – крикнул Шныра. – Разобьешь!

– Как ваш Альфонс? – насмешливо спросил Шаринец, косясь на Белку.

Ребята молчали.

– Говорил: не водитесь. Влип! Попались бы с ним заодно, попарились бы.

Они по прежнему молчали.

– И с бутылками кончайте! Барахлитесь на помойке! Хотите заработать – дам дело. Настоящее. Соображайте!

Шаринец вошел в «Гротеск».

– Пойди, Белка, сдай бутылки! – сказал Шныра.

– Не пойду.

– Почему?

– Не хочу.

– Чего же ты хочешь?

– Ничего не хочу! Умереть хочу! Надоели все!

– Да, скучно без Витьки, – сказал Паштет.

– Шаринец радуется, что Витьку посадили, гад! – добавил Шныра.

– Из за него Витька и сидит, – сказала вдруг Белка.

– Почему из за него? – в один голос спросили Шныра и Паштет.

Белка всхлипнула, вскочила, крикнула:

– А ну вас всех!

И побежала по переулку.

Из «Гротеска» вышли Шаринец и еще какой то человек и скрылись за углом.

Шныра и Паштет пошли за ними.

Глава 33

«Из за него Витька и сидит…» Белка зря не скажет.

Допрос, который учинил ей Шаринец, не случаен. Забеспокоился после разговора на чердаке. Значит, не зря, тогда на чердаке, Шаринец показался ему таким подозрительным. Не случайно и появление Навроцкого в «Гротеске».

Следователь Свиридов, давний знакомый Миши, вызывал его. Миша рассказал тогда о вагоне, о Навроцком и Красавцеве, рассказал все, что знал и что предполагал. Свиридов своего отношения не высказал. «Посмотрим, поглядим».

Но теперь у Миши не только предположения. Шаринец! Новый персонаж, еще неизвестный следствию.

Миша тут же позвонил Свиридову. Того не было на месте. Миша звонил еще, но застал его только на следующий день к вечеру. Свиридов попросил немедленно приехать. Миша поехал, хотя на этот вечер договорился встретиться с Эллен Буш после ее выступления. Обидно! Но ничего не поделаешь.

Миша рассказал Свиридову все подробно, начиная с разговора с Фургоном и кончая тем, что крикнула Белка возле «Гротеска».

– Ты поздно пришел! – сказал Свиридов.

– Поздно?

– Попов Владимир Степанович, он же Шаринец, – убит.

Миша ошеломленно смотрел на Свиридова.

– Когда твои ребята видели его в последний раз?

– Позавчера, часов в пять, наверно. Он вышел с кем то из «Гротеска».

– В тот вечер его и убили. В лесу, недалеко от платформы «Девятнадцатая верста» Брянской железной дороги. Труп найден вчера.

– Навроцкий! Валентин Валентинович! – убежденно сказал Миша.

– В ту ночь Навроцкий мирно спал дома. Кроме того, Шаринец убит из револьвера, вот пуля… – Свиридов вынул из ящика стола маленькую приплюснутую свинцовую пульку – того же калибра, что и пуля, которой убит Зимин. Этого револьвера у Навроцкого не было и нет. Вероятнее всего, Шаринца убил человек, который вышел с ним из пивной «Гротеск».

– Поговорите со Шнырой и Паштетом, ведь они видели этого человека.

– Ты думаешь, они узнают? Они его запомнили?

– Конечно! Они шли за ними до трамвайной остановки. Шаринец и этот человек сели в трамвай, на «четверку», и как раз в сторону Брянского вокзала.

– Вот видишь! Значит, не Навроцкий, а, скорее всего, именно этот человек убил Шаринца. Но звать сюда ребят я не буду. Приблизительное описание ничего не даст, неточное – собьет со следа. Тебе тоже не следует с ними об этом говорить.

– Они все равно узнают, что Шаринец убит.

– Пусть. Только не от тебя.

– Почему?

– Видишь, что делается, – убивают.

– Могут и меня? – усмехнулся Миша.

– Могут и тебя. За этим стоят люди пострашнее Навроцкого.

– А Навроцкий?

– Убивал не он.

– Выходит, убил Витька Буров?

– Я этого не сказал.

– Витька ни при чем, – убежденно сказал Миша, – теперь это абсолютно ясно. Витька в тюрьме, никакого отношения к убийству Шаринца он не имеет. На Шаринце они засыпались… – Он с торжеством повторил: – Они попались на Шаринце: устранили сообщника.

– Еще не видно связи между обоими убийствами, – возразил Свиридов, – кроме предположения, что они убиты из одного нагана.

– Этого мало?

– Мало, пока это предположение; много, когда будет установленным фактом.

– Но ведь Белка сама сказала, что из за Шаринца посадили Витьку, – настаивал Миша.

– Кто это подтверждает?

– Как кто? Шныра и Паштет.

– Не хотят ли они выручить своего предводителя и друга?

– Почему вы им не верите? Спросите Белку.

– Она скажет правду?

– В Белке я не уверен…

– Вот видишь!

– Но ведь Шаринца убили не случайно.

– Безусловно! Вопрос в том, в чьих интересах.

– Навроцкого с Красавцевым! – упорствовал Миша.

– Доказательства?

– Они заинтересованы в документах, похищенных у Зимина.

– Документы найдены.

– Да? Где?

– Подкинуты в почтовый ящик Зиминых. Кто подкинул? Опять Навроцкий?

– Не знаю, – растерянно ответил Миша.

– А не могли это сделать твои мальчики?

– Сомневаюсь.

– Подумай! Буров выкинул документы из портфеля; они где то валялись; мальчишки положили их в почтовый ящик.

– Я верю этим ребятам, – сказал Миша.

– Я тоже хотел бы верить, – вздохнул Свиридов, – только одной веры маловато.

Глава 34

Свиридов осторожничает. Но ведь не случайно сказал: «У Навроцкого такого револьвера не было и нет», и еще «В ту ночь Навроцкий мирно спал в своей постели»… Проверяет Навроцкого, но вида не показывает. Даже не захотел говорить со Шнырой и Паштетом, видевшими вероятного убийцу Шаринца.

Опасается, таится, осторожничает, сбивает со следа.

Обидно немного; можно бы рассчитывать на большее доверие.

Свиридов ни в чем не поколебал его, ни в чем не разубедил.

На минуту закралась мысль, что Шныра мог подбросить документы в ящик Зиминых по поручению своего отца, кладовщика Панфилова. И все же нет! Шныра – хмурый, замкнутый парнишка, но на подлость не способен.

А ведь кто то положил документы в ящик Зиминых. Скорее всего, сам Навроцкий – вот, пожалуйста; по вашему, я заинтересован в документах, ан нет, вот они, не из за документов все произошло, значит, я не при чем.

И кто то видел же его, видел, как он входил в подъезд, младшие классы уже на каникулах, ребята целый день околачиваются во дворе, – так и прошел Навроцкий незамеченным?

В одном подъезде с Зиминым жил Саша Панкратов. Встретив его во дворе, Миша спросил:

– Ты помнишь человека, который вмешался тогда, когда Витька бросился на меня с финкой? Он крикнул сверху, что все видел.

– Конечно, помню.

– Ты не видел: входил он вчера позавчера в ваш подъезд?

– Нет, – ответил Саша.

– А Юра не входил?

– Не знаю. Я их видел возле школы, – сказал Саша.

– Когда?

– Недели две назад.

– Их все видели, – пожал плечами Миша.

– Все не могли видеть, это было во время урока, – сказал Саша.

– Нет, на большой перемене.

– В этот день я был дежурным, – возразил Саша. – Утром, во время лабораторных, Юра вышел на улицу. Я спросил: «Ты куда?» Он ответил: «Передать ключи отцу». А то был не отец, а этот Тип Иванович.

– Ты не помнишь точно, когда это было?

– Можно посмотреть по журналу дежурств.

– И Юра передал ему ключи?

– Юрка протянул руку, может быть, они просто поздоровались.

– А ты бы сказал: «Рукопожатия отменяются», – пошутил Миша. – Слушай! Это было не в тот день, когда на учкоме, помнишь, Генка разбирал стихи Зои?

– Точно! – подтвердил Саша.

Миша вспомнил, как растерялся Юра, когда Генка позвал его на учком, как нервничал на заседании, вспомнил приход Навроцкого, как быстро пошел ему навстречу Юра, как потом оставил их вдвоем с Людой, а сам вошел в школу. И ведь никогда, ни до, ни после этого, Валентин Валентинович в школу не приходил.

И самое главное: Юра соврал! Соврал! И кому? Пионеру Саше Панкратову! Будь у него совесть чиста, он не то чтобы оправдываться, объясняться, он бы с ним разговаривать не стал, дал бы щелбана и спокойно вышел бы на улицу. А он соврал! Не хотел, чтобы видели, как он выходит на улицу, как встречается с Навроцким, и потому, наткнувшись неожиданно на дежурного, растерялся, хоть этим дежурным был всего навсего пионер Саша Панкратов.

Почему хотел скрыть свидание с Навроцким? Ведь на большой перемене он открыто, на глазах у всех с ним встретился. На большой перемене свидание может быть случайным, мало ли кто проходит в это время мимо школы, а во время уроков это свидание заранее условленное, срочное, тайное. Именно поэтому Юра оробел и растерялся перед пионером Сашей Панкратовым, соврал, что идет к отцу.

И ключи какие то приплел… Почему именно ключи?

Безусловно, Юра не участвовал в убийстве Зимина, но отношения с Навроцким существуют, близкие отношения. Тогда, на фабрике, он наверняка слышал, что сказал Красавцев Панфилову, слышал, но покрывал Навроцкого.

Стояли жаркие июньские дни. В школе шли консультации, сдача несданного, все на ходу; учителя, такие вчера строгие, взыскательные, обстоятельные, теперь торопились; младшие классы уже на каникулах, аудитории пустовали, через день два будут выдавать свидетельства об окончании школы.

Кончаются занятия, кончается школа…

На последнем бюро обсуждали, кого рекомендовать в председатели учкома на будущий год. Миша предложил Сашу Панкратова. Только только передали в комсомол? Ну и что? Толковый парень, смелый, принципиальный. С ним согласились, – хорошая кандидатура. И другие ребята ничего: Нина Иванова, Максим Костин… И всегда кажется, что тот, кто придет после тебя, будет хуже, но ведь и те ребята, которых сменил он, Миша, тоже считали его маленьким, боялись, что дальше будет не так. Не так, конечно, по другому, а ничего, работал.

Миша остановил Юру и Люду на лестнице. Не хотелось бы при Люде, но другого выхода нет.

– Юра, помнишь историю с вагоном для Навроцкого, ты мне ответил тогда, что не прислушиваешься к чужим разговорам, помнишь?

– Я действительно не прислушиваюсь к чужим разговорам.

– Потом я довольно громко сказал Панфилову об этом вагоне, ты тоже не слышал?

– Не помню… Может быть, и слышал, но не существенно, не засоряю память.

– Прекрасно! – продолжал Миша. – После случая с вагоном ты, Юра, утром, во время лабораторных, выходил на улицу.

– На улицу? Во время занятий? Может быть… Не помню.

– Ах, так… Этим ты тоже не хочешь засорять мозги… Напомню. В этот день дежурил Саша Панкратов. Ты ему сказал, что должен передать ключи от квартиры своему отцу.

– А… Да… Что то припоминаю.

– И ты передал папе ключи?

– По видимому.

– Ты не передал отцу ключи, в этот день твой отец с девяти до часу вел прием в больнице на Басманной и никуда не отлучался.

– Откуда ты знаешь, что не отлучался?

– А я специально ездил в больницу, проверял это обстоятельство.

Юра насмешливо сказал:

– Я думал, что времена кортика и бронзовой птицы давно прошли. Оказывается, ты все еще играешь в эти игры. Ну что ж! Да, я виделся в тот день с Валентином Валентиновичем. Больше того, я дружу с ним, ты это точно подметил. Дружу и горжусь этой дружбой, представь себе! Бываю с ним на ипподроме, на бегах, даже играю в тотализатор.

– И выигрываешь?

– Случается.

– Поздравляю.

– Спасибо. Но это мое личное дело, ни перед кем я не обязан отчитываться. Что касается Саши Панкратова, то ему померещилось. Ни об отце, ни о ключах я не говорил. У него богатая фантазия, у Саши Панкратова.

– Ну что ж, – сказал Миша, – не лучше ли по другому?

– Что ты имеешь в виду?

– «Часть прав своих в пучину я бросаю и тем корабль свой спасаю…»

– Не дави на психику! За девять лет мне все это достаточно надоело!

– К тому же, оказывается, ты еще и истерик! – заключил Миша. – Извини, Люда, задержал вас. Счастливо!

Глава 35

На улице Юра сказал Люде:

– Школа окончена, а Миша по прежнему воображает себя начальником. Смешно на него смотреть.

Люда молча шла рядом с ним. В руках у нее был черный клеенчатый портфель, тот самый, из которого он вытащил ключи.

Юра покосился на него и продолжал:

– Я разговаривал с Валентином Валентиновичем… Что было с вагоном… Я понимаю, во что Миша ввинчивается… Но какая бестактность – говорить об этом при тебе.

– Действительно, какая невоспитанность!

Что то странное прозвучало в ее голосе. Люда смотрела прямо перед собой. Обычное ее серьезное, нежное лицо с тонкими стрелочками бровей, каштановые кудряшки, зеленоватые глаза.

Они шли мимо кондитерской на углу.

– Зайдем в «Чрево»… – предложила Люда.

– С удовольствием! – ответил Юра, но в душе немало подивился; только что убили отца, а ей хочется пирожного.

Кондитерская была крошечная, как и все подобные частные заведения, налог с которых зависел от их размера. Когда то, в пятом или шестом классе. Кит съел здесь на спор четырнадцать пирожных, а пятнадцатого съесть не смог и, согласно уговору, должен был сам заплатить. Если бы съел пятнадцать, то платил бы Юра – спор был с ним.

Денег у Кита не оказалось, хозяин не выпускал его из кондитерской весь день, пока ребята собирали деньги и выручили Кита. С тех пор кондитерская эта называлась «Чрево Кита» или просто «Чрево»… Люда села за столик. Юра отправился к стойке.

– Тебе каких?

– Одну картошку и один эклер.

– Себе я возьму картошку и наполеон.

Он вернулся с пирожными на тарелке и бутылкой лимонада.

– Вкусная картошка, – похвалила Люда.

– Здесь всегда все свежее.

Люда доела картошку, вытерла губы платочком и будничным голосом, будто они продолжают разговор о пирожных, произнесла:

– Теперь, Юра, расскажи мне все.

– Что именно?

Он действительно не сразу сообразил, о чем она спрашивает.

– Расскажи мне то, чего ты не захотел рассказать Мише.

– Я тебя не понимаю, – растерянно пробормотал он.

– Прекрасно понимаешь. Или я неясно выражаюсь?

Она смотрела на него своими зелеными глазами, и он вдруг ощутил страх перед ее твердым, холодным, выжидающим взглядом… Неужели знает о ключах? Откуда? Валентин разоткровенничался? Не может быть!

– Повторяю тебе: я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

– Я спрашиваю про историю с вагоном.

Слава богу…

– Люда, и ты о том же… Господи, обыкновенная фабричная история: дают вагон, не дают вагон, грузят, разгружают, отпускают, отменяют, один успел отправить, другой не успел, Валентин Валентинович успел, Мише Полякову это не нравится, что тут поделаешь?.. Ей богу, не ломай над этим голову, это так несущественно. Хочешь еще пирожного?

– Спасибо, у меня есть. Значит, об этом ты не хочешь говорить.

– Нет, почему, если тебе угодно…

– Ты не хочешь говорить, – повторила Люда четким голосом, каким обычно отвечала уроки, – ты не хочешь говорить, и я не настаиваю. Второй вопрос: зачем во время лабораторных к тебе приходил Навроцкий?

Она сказала не Валентин Валентинович, а Навроцкий.

И как смотрит! Никогда не видел ее такой. Черт возьми, знает она о ключах или нет?

– Люда, а почему ты меня допрашиваешь?

– Я тебя не допрашиваю. Допрашивать тебя будут в другом месте. Я с тобой беседую всего лишь. Миша, по твоему, продолжает свои игры. Возможно. Но для меня игры кончены: у меня убили отца.

Черт возьми, как она смотрит! Сумасшедшая, честное слово!

– Не меня ли ты подозреваешь в этом?

– Юра, в последний раз: зачем ты выходил к Навроцкому?

Опять она говорит – Навроцкий!

Юра отодвинул тарелку, лимонад, поставил локти на стол.

– Ты чудачка! Хорошо! Я не хотел, не имел права говорить, я связан честным словом. Но поскольку ты придаешь этому такое значение, я скажу: Валентин Валентинович говорил со мной о наборе.

– О каком наборе?

– Косметическом, который он принес твоей маме.

– Он не преподносил маме никакого набора.

– Как это?!

– Он не преподносил маме никакого набора.

– Да ты что?! Он его подарил, причем довольно оригинальным способом.

– Подарил… Оригинальным способом… Набор… Как ты думаешь, могла моя мама взять от него какой то подарок? С чего ты взял? Он сам это сказал?

Юра ошеломленно смотрел на нее.

– Я у тебя спрашиваю: он тебе сам это сказал?

– Видишь ли… – Юра лихорадочно обдумывал, что ему сказать; он все начинал понимать, начинал догадываться. – Ты меня вынуждаешь говорить такие вещи. Он не сказал, что подарил, он сказал, что хочет подарить, и хотел это сделать через меня…

Люда молча слушала.

– Ну вот, – продолжал Юра, – я, естественно, отказался все же, признайся, несколько щекотливое предложение… Тогда он сказал, что сделает это сам. Вот и все.

– А что за оригинальный способ?

– Ну, он так сказал… «Это будет оригинально» – вот так он сказал…

– Нет, я слышала слово «способ»…

– Возможно, я оговорился… Ты ведь знаешь, он любит такие «изящные» обороты…

– Твои объяснения меня не удовлетворяют, ты не договариваешь.

– Ну, знаешь… Я тебе все сказал, даже больше, чем следовало.

Глава 36

С неумолимой ясностью Юра вдруг осознал не совсем еще понятную, но безусловную связь между ключами и тем, что произошло в семье Зиминых. Как бы далеко ни отстояло одно от другого, какова бы ни была истинная роль Валентина, все равно он, Юра, соучастник чего то страшного, ужасного, может быть, именно он открыл убийцам дверь.

Страх перед возмездием охватил его. И страх перед Валентином Валентиновичем: этот человек не остановится ни перед чем, убьет его так же, как убил Зимина.

Ни о чем не спрашивать, не выяснять, не рассказывать, не ходить к Валентину, отойти в сторону, порвать, отговориться тем, что готовится в институт… Мысль! Уехал на дачу готовиться к экзаменам. Валентин не посмеет явиться на дачу, незнаком с его родителями. Так постепенно все забудется. Нет, не забудется. Витька арестован, идет следствие. Миша Поляков что то подозревает, и Люда тоже подозревает. Доберутся до Валентина, доберутся и до него.

А может быть, он все выдумывает, может быть, ничего нет. Валентин – убийца! Невозможно!.. Невозможно!.. Спешат прохожие, громыхают трамваи, дребезжат пролетки, все как всегда. Он причастен к убийству?! Не может быть! К Валентину немедленно, не откладывая, он все объяснит, расскажет, успокоит…

С замирающим сердцем нажал он кнопку звонка. Там, за дверью, его судьба.

В сетке, туго стягивающей влажные блестящие волосы, Валентин Валентинович был похож на молодого человека с рекламы туалетной воды «Вежеталь». Скользнул взглядом по Юре.

– Чем ты взволнован?

– Почему?.. Шел из школы, зашел…

Окно открыто. При открытом окне Валентин ничего с ним не сделает. Шум двора прибавил Юре смелости.

– Миша Поляков пристает ко мне с вагоном, помните, что тогда отправили.

– Он и ко мне с этим привязывался, – ответил Валентин Валентинович небрежно. – Ну и что?

– Я просто так рассказываю…

– Ах, так? Ну, рассказывай!

– Вот и все!

– Может быть, не все?

Даже не предложил сесть. Развалился в кресле, покачивает ногой, легонько трогает сетку на голове.

– Видите ли, – неуверенно начал Юра, – у нас такой порядок: во время занятий нельзя выходить из школы.

– Такой порядок во всех школах.

– В других школах есть гардеробщицы, они запирают дверь, а у нас самообслуживание, ключ в дверях, ставка на сознательность.

Валентин Валентинович покачивал ногой, трогал повязку на голове.

– Когда я выносил ключи, – продолжал Юра, – меня заметил дежурный по школе и доложил Мише Полякову.

– Почему именно ему?

– Он председатель учкома.

– И ему докладывается каждый такой случай?

– Когда как…

– Дежурный видел тебя, но разве он знает меня?

– Да, он живет в нашем доме и знает вас.

– Как его имя?

– Саша… Саша Панкратов.

– И видел, что ты передал мне ключи?

– Нет, он не видел.

– Что же тебя беспокоит? Мы с тобой не скрываем нашего знакомства. Выходил во время уроков… Тебя за это накажут?

– Просто я хотел вам сказать: Миша Поляков выискивает факты против вас.

– Зачем?

– Мне кажется… Он даже так говорит… Вагон он связывает с документами, которые похитили у Зимина.

Валентин Валентинович поднял красивые, тонко очерченные брови.

– Большой криминалист! А с убийством Зимина он этого не связывает?

– Не знаю.

– А ты?

– Что я?

– Ты связываешь вагон, то есть, будем прямо говорить, меня, с кражей документов и с убийством?

– Что вы, Валентин Валентинович, как вы можете даже спрашивать про это?

– Слава богу!

Валентин Валентинович подошел к зеркалу, осторожно, обеими руками снял сетку с головы, расчесал волосы, чуть чуть подбил, чтобы не выглядели прилизанными, положил повязку на туалетный столик, не оборачиваясь, бросил:

– Чего стоишь? Садись.

Юра сел на диван.

Валентин Валентинович повернул голову в одну сторону, в другую, любуясь прической, потом подошел к окну и закрыл его.

Юра обомлел. Этого он боялся больше всего. Но ни подняться, ни двинуться с места не мог.

Валентин Валентинович снова уселся в кресло, подтянул брюки, закурил папиросу, выпустил длинную струю дыма.

– Ну, рассказывай!

– Что?

– Что тебя привело ко мне?

– Видите ли, – робко проговорил Юра, вцепившись в диван и пытаясь таким образом унять или хотя бы скрыть дрожь пальцев, – Люда мне сказала, что косметический набор вы ее маме не дарили.

– Ну и что?

– Ведь для этого вы взяли ключи.

– Да, для этого я взял ключи. Но когда я тебе говорил, что вошел в квартиру и положил набор? Говорил я тебе это?

– Нет, не говорили.

– Так вот… Я не заходил в квартиру. Не решился. А тебе не сказал, не хотел выглядеть перед тобой трусом. Походил, походил вокруг дома и не зашел. И слава богу. Наше с тобой счастье! Как бы мы выглядели теперь, после всего, что произошло? Моя глупая затея – а я теперь вижу, что она глупая, – кончилась ничем. Все пустяки, и история с ключами пустяки. Зимина убили через две недели после того, как ты дал мне ключи. И ключи были у меня ровно полтора часа – так ведь?

– Да, так.

– Успокоился ты на этот счет?

– А я и не беспокоился.

Может быть, Юру и не удовлетворили объяснения Валентина Валентиновича, что то странное в этой истории… Но его успокоил вид Валентина Валентиновича, его безмятежность, то, как аккуратно делал он прическу, снимал сетку с головы. Человек, над которым тяготеет подозрение в убийстве, не может так тщательно укладывать волосы.

– Прекрасно! – Валентин Валентинович переложил ногу на ногу. – А теперь мне интересно знать, как у тебя с Людой возник разговор о косметическом наборе?

К этому вопросу Юра был готов, ожидал его. И хорошо понимал: ни под каким видом не должен признаваться, что речь шла о ключах; этого Валентин ему не простит, о ключах никакого разговора не было.

– Видите ли, Миша Поляков спрашивал, зачем я выходил к вам во время уроков. Спрашивал при Люде. Я, естественно, отказался отвечать: какое его дело! Вообще, он все время говорил о вас. Потом мы с Людой вышли на улицу и продолжили разговор.

Валентин Валентинович пристально смотрел на Юру.

– Ты ей что нибудь сказал о ключах?

– Что вы! – воскликнул Юра с негодованием, совершенно искренним потому, что говорил правду. – Ни о каких ключах я ей не говорил, о ключах даже речи не было.

– А Мише или еще кому нибудь ты говорил о ключах?

– Никому.

– Ты правду говоришь?

– Абсолютную.

То, что он сказал Саше Панкратову насчет каких то ключей для папы, не имеет ровно никакого значения. Не надо еще больше запутывать.

– Твой Миша ревнует меня к своей циркачке, – сказал Валентин Валентинович, – вот источник его недружелюбия. Допросы его не стоят выеденного яйца. Для нас с тобой это была шутка, к тому же неосуществленная. Но после трагической гибели Николая Львовича, естественно, ни один следователь не может, не имеет права равнодушно отнестись к тому, что ты взял из портфеля ключи от квартиры. И этот факт, если им заинтересуются, может толкнуть следствие на ложный путь. Этого не следует допускать. Если ты проболтался о ключах – нас ждут осложнения, мы должны быть к ним готовы. Поэтому будь со мной откровенен, это очень важно, предупреждаю тебя. Скажи честно: ты говорил кому нибудь о ключах?

Все ясно! Врет! Ни одного слова правды. И Юра твердо ответил:

– Ни-ко-му!

– Хорошо! И никому об этом ни слова. В наше время шутить не любят и шуток не понимают. Наша шутка с ключами может обернуться катастрофой. Для нас обоих. Ты меня понял?

– Прекрасно.

– Кстати, кончил ты уже школу или нет?

– Вроде бы кончил.

– В мое время окончание гимназии было событием. Что то дарили. Например, путешествие в Италию или Египет.

– Я предпочел бы в Индию, страну чудес, – рассмеялся Юра.

Глава 37

«Вас ждут осложнения» – вот главное, что сказал Валентин. Все остальное – ложь; сетка на голове – мишура, притворство.

Возможно, Валентин не убийца, даже вероятно не убийца, но аферист – наверняка. И попадется. Юра не намерен гибнуть вместе с ним. Нет, дорогой Валентин Валентинович, это вас ждут осложнения, а не меня. Я готов разделить с вами компанию в ресторане, пить за ваше здоровье, вместе с вами выигрывать на бегах, но разделять с вами скамью подсудимых я не намерен. У меня, знаете ли, впереди жизнь, об этом вам следовало бы подумать, когда вы втянули меня в сомнительную махинацию с ключами. Сюрприз, шутка – как мило, как очаровательно. Дурачок развесил уши… Ошибаетесь, не такой уж дурачок! Этот дурачок не будет ждать, когда его привлекут как соучастника, он предпочитает быть свидетелем.

Но спокойно, без горячки! Не говорить о ключах. Зачем? Никто не видел, как он их брал. Валентин никогда не признается, что воспользовался ключами, вообще будет все отрицать, документов не крал – был с Зимиными в театре, не убивал – был с Мишей в цирке.

Значит, остается афера на фабрике. Об этом он честно расскажет. Поздновато, конечно. Ничего!

Кому рассказать? Следователю? Страшно туда идти. Один раз придешь – потом затаскают. И следствие идет об убийстве инженера Зимина; если Юра придет туда, то он как бы соединит аферу с убийством, то есть обвинит Валентина в убийстве. Этого делать не следует. Надо об афере рассказать Мише Полякову. Он еще председатель учкома и занимается этим делом, интересуется. И пусть Миша сам думает, что делать с его признанием. Если доберутся до Валентина, а через Валентина до него, то пожалуйста, – он сам все рассказал в школе, в учкоме, товарищу Эм Полякову.

Но товарищ Эм Поляков не поверит в его искренность, будет чего то выуживать, выспрашивать…

Пойти к Генке? Еще хуже! Из этой троицы только Славка единственный интеллигентный, порядочный человек. Он не учится в школе, но все равно состоит в школьной ячейке, ходит на комсомольские собрания. В случае чего, Славка подтвердит, что он никого не покрывал и ничего не скрыл. А если и отказался отвечать Мише, то только потому, что Миша грубо и пристрастно допрашивал его, а ведь он, Юра, не подследственный. Рассказать Славке – значит рассказать Мише Полякову. Мише все это и предназначено.

Придя к Славке, Юра рассказал об отправке того вагона, рассказал точно так, как оно было на самом деле.

– Ничего нового, – ответил Славка, – это подтверждает и сам Навроцкий.

– Да? Кому же он это подтверждает?

– Мише Полякову.

…Странно! Они ведут такие разговоры.

– И чем Навроцкий это объясняет? – спросил Юра.

– Тем, что не хотел упустить свою партию товара.

– Я тоже сначала так подумал, – усмехнулся Юра, – но фокус в том, что это был товар первого сорта, а его оформили как брак.

– Эта афера тоже всем ясна. Вопрос в том, насколько она связана с убийством. Могли они убить, как ты считаешь?

Юра пожал плечами:

– Валентин Валентинович был с Мишей в цирке. Убить Зимина? Смешно! Он дружил и дружит с его семьей. Он не грабитель, не убийца, просто делец.

– А вот некоторые считают, что он причастен.

– Эти «некоторые» – Миша Поляков, – усмехнулся Юра. – А вот Навроцкий считает, что Миша ревнует его к Эллен.

– Он тебе это говорил?

Юра смешался: что то сболтнул лишнее.

– В общем, я так понял…

– Юра, зачем ты пришел ко мне?

– Шел и зашел…

– Я что то не помню, когда ты последний раз заходил. Я вообще не помню, заходил ли ты ко мне когда нибудь. Говори прямо: что нибудь угрожает Мише?

– Что ты?! – растерянно пробормотал Юра, пораженный тем, что Славка заговорил об опасности. Опасность ощущает и он, опасность грозит всем. – Я просто хотел рассказать тебе то, что рассказал, – сказал Юра. – Ты удивляешься, почему именно тебе? Миша разговаривает со мной, как прокурор, а я этого не люблю, потому и рассказал тебе, его другу.

– Ничего нового я от тебя не узнал, – жестко проговорил Славка.

– Других новостей у меня нет, – ответил Юра.

Глава 38

Свидетельства об окончании школы выдавала секретарь, печать ставила завуч, пожимала руку, поздравляла. Буднично и просто. Договорились о выпускном вечере. Юру это не интересовало – обойдется без выпускного вечера с жидким чаем, дешевыми конфетами, громкими разговорами. Вечный барабанный бой! Сегодня он уезжает на дачу. Все, что надо, он сказал Славке, он теперь в порядке; если понадобится – пусть ищут. И Валентин пусть ищет, только вряд ли найдет… Всеобщий привет!

Но как только Юра вернулся из школы, Валентин позвонил и попросил зайти. Видел из окна, как Юра пришел. Следит, не отпускает. Опять этот мрак…

Валентин Валентинович встретил его как именинника.

– Поздравляю!

С чувством пожал руку, жестом пригласил сесть.

– У меня для тебя подарок.

Он протянул руку к конверту на столике, открыл, вынул железнодорожный билет.

– Билет до Одессы, там сядешь на пароход до Батума, вот билет на пароход… Морская прогулка с заходом в Севастополь, Ялту, Новороссийск, Туапсе и Сухум. Этим же пароходом вернешься в Одессу, а оттуда в Москву. Здесь… – он приоткрыл конверт, – деньги на путешествие. Ну как, заменит пока Индию? Ехать сегодня. Поезд отходит с Брянского вокзала в девять часов вечера. Ты успеешь собраться?

Все ясно, ловушка! В Одессе или в Батуме его убьют, у Валентина всюду люди, выбросят из поезда, скинут с парохода. Но не получится, милый Валентин Валентинович, не выйдет ваш номер на этот раз.

– Не могу. Завтра выпускной вечер.

– Какие сантименты, кому это нужно? Променять такую поездку на выпускной вечер?

– Что я скажу дома?

– У вас в школе каждый год экскурсии.

– Мама поедет меня провожать, а на вокзале никого нет.

– Уговоришь не провожать – ты не маленький, скажешь, что никого не провожают.

Как у него все просто получается. Неужели он глуп? Нет, хуже, он примитивен, ординарно примитивен. Все его аферы и махинации примитивны, он запутался в них, он барахтается.

– Мне надо поступать в вуз.

– Прекрасно. Поездка займет двенадцать дней. Загорелый, пропитанный морским воздухом, просоленный морской водой, сильный, красивый, ты успешно сдашь экзамены.

– Мне неудобно принимать от вас такой подарок.

– Ерунда! Я в выигрыше, и мне приятно преподнести тебе небольшой сюрприз.

Юру передернуло. С косметическим набором тоже был «сюрприз», чем он кончился?! Так же Валентин надеется закончить и этот «сюрприз». Не удастся!

– Билеты, как ты понимаешь, я приобрел не сегодня, – продолжал Валентин Валентинович, – о сложностях умалчиваю, чтобы не набивать себе цену. Я понимаю: тебе впервые предстоит такое большое и самостоятельное путешествие. Но, дорогой мой, «не пора ли мужчиною стать»? – Он поднялся. – Жду тебя на вокзале в половине девятого, там я вручу тебе билет и деньги, поскольку ты едешь со своим классом, то ясно, что у тебя их на руках быть не должно. Можно, конечно, и не делать из этого секрета, но не следует забывать, что я скромный агент, откуда у меня деньги на такие подарки?.. Итак, напоминаю: в половине девятого на Брянском вокзале.

Люда и Ольга Дмитриевна знают адрес и телефон следователя, но признаться им о ключах – выше его сил. Остается один путь, все тот же, через Славку с Мишей, через Мишу со следователем. И пусть с него возьмут подписку о невыезде. Одесса, Сухум, Батум – чудесно! А вот не могу, не имею права. Витька Буров чего то на меня наплел, чепуху какую то, сидит в тюрьме, делать ему нечего, вот и выдумывает, следователь этой чепухе не верит, а взял подписку о невыезде. Спасибо за билет, за заботы, за «сюрприз», но обстоятельства сильнее нас.

Если Валентина посадят, он в безопасности. Если Валентин ни при чем, никого не убивал, то и его он тоже не убьет, опять он вне опасности.

Благородно или неблагородно он поступает? Риторический вопрос. Благородно – понятие условное. А красть ключи – благородно? Говорить о сувенире, когда никакого сувенира не преподносил, – благородно? Получать первый сорт под видом брака – благородно? Посылать его в Батум на смерть – благородно? Помолчим лучше о благородстве!

Глава 39

Славка не хотел ввязываться. К таким делам он теперь равнодушен. Романтика кончилась. Не была ли эта романтика всего лишь детством, милым, увлекательным, мечтательным? Кто то украл вагон? Вагоны крадут десятками и сотнями. Кто то взяточник? Все взяточники. Кто то запутался в афере? Ну и что?! Миша хороший парень, но ом отстал, застрял в том самом милом, увлекательном, мечтательном детстве. Он не так прямолинеен, как Генка, но оба они живут в прошлом: время изменилось, они – нет.

Однако приход Юры заставал его задуматься. Юра дрожит от страха, это ясно! Угроза нависла над Мишей – вот что понял Славка. Миша в опасности, ввязался в дело, где убивают, хочет выручить Витьку Бурова, своего злейшего врага, потому что, по его, Мишиному, убеждению, Витька невиновен.

Миша всегда ввязывался и будет ввязываться в такие истории, вечно будет искать справедливости. Он не знает страха – поразительный человек! Ему нужно открытое небо, а не крыша над головой. Суровый, непреклонный Миша Поляков; защищает Витьку, а он, добрый, мягкий, отзывчивый Славка, не защищает, устранился, умыл руки. Это очень хорошо и удобно: переживать собственную скорбь и устраняться от чужих несчастий.

Почему? Что с ним случилось?

Ушла мать? У Генки мать умерла, он много лет живет у тетки, Миша Поляков всю жизнь прожил без отца.

Вынужден зарабатывать? Разве мало ребят работает на производстве? Раньше он жил гораздо лучше своих товарищей, они жили бедно, голодно, но не ныли, не жаловались, не падали духом.

Почему Юра пришел к нему, а не к Мише? Потому что подонку Юре он ближе, чем Миша. Печально, но факт. Они оба видят только одну сторону жизни. Разница в том, что Юра ее принимает, а он, Славка, нет.

Результатом этих размышлений была встреча, на этот раз у Миши. Славка и Генка просто пришли к нему. Никакого объяснения не потребовалось. Они были и остались друзьями, ничто не могло их разъединить. Они снова вместе, снова занимаются одним делом – этого достаточно.

– Юрка зря не появится, – сказал Миша, – только беспокоится он за себя.

– Может быть, его Навроцкий подослал, – сказал Генка.

– Он на грани откровенности, – сказал Славка.

– Но как заставить его говорить?

– Сказать Свиридову, – предложил Генка, – пусть вызовет.

– Я пробовал давать Свиридову советы, – сказал Миша, – он меня быстро наладил… Нужно, чтобы Юра сам пришел к нему.

– Разве его уговоришь?

Раздался звонок, кто то вошел в квартиру, постучал в Мишину комнату.

– Войдите! – крикнул Миша.

Открылась дверь, и на пороге появился Юра, оглядел всех.

– Привет!

– Привет!

– Все в сборе, – сказал Юра, – вот и прекрасно. Я давно ждал случая, когда вы будете вместе. У меня есть кое что вам рассказать.

Глава 40

После показаний Юры, следователь Свиридов, расхаживая по кабинету, говорил Мише:

– В чем была неясность? Шаринец – мелкий карманный воришка, и связан он с карманниками высшего класса – маравихерами. Воры придерживаются своей специальности, совершенствуются, достигают виртуозности. Было сомнительно, что профессиональные маравихеры пытались ограбить квартиру, – у них не бывает даже отмычек. Юра выкрал ключи – все встает на свое место. Ключи были вручены Шаринцу…

– Они были у Навроцкого час полтора, не больше, – заметил Миша.

– Вполне достаточно, чтобы в любой слесарной мастерской изготовили такие же. Итак, Навроцкий вручил ключи Шаринцу. Но в чем была его задача, пока неясно. Выкрасть документы? Они Навроцкому не нужны – товар отправлен и проверить ничего нельзя. Убить Зимина? Совсем нелепо, бессмысленно. Ладно! Разыщи своих мальчишек и тащи их ко мне. И побыстрее!

Через час Миша был у Свиридова со Шнырой и Паштетом.

Свиридов указал Паштету на стул у стены.

– Посиди в сторонке, а ты, Леня Панфилов, сядь возле меня и отвечай.

Свиридов разложил на столе фотографии.

– Ты бы узнал человека, с которым Шаринец вышел из пивной?

– Узнал бы, пожалуй…

– Есть он здесь?

Шныра просмотрел фотографии, указал пальцем на одну:

– Думаю, этот.

– Точно?

Шныра еще раз просмотрел фотографии.

– Думаю, он.

– Еще кого нибудь из этих ты видел?

– Нет.

– Посмотри как следует, подумай, вспомни!

Шныра еще раз посмотрел фотографии.

– Нет.

– Сядь на место Паштета, а ты, Паштет, сядь сюда.

Шныра и Паштет поменялись местами. Свиридов смешал фотографии, разложил их в другом порядке.

– Покажи, с кем Шаринец вышел из «Гротеска».

Паштет показал на того же, на кого показывал и Шныра.

– Кого еще из этих людей ты видел?

Паштет показал еще на пожилого человека, несколько обрюзглого, с тяжелым взглядом.

– Вот этого.

– Когда? Вчера? Позавчера?

– Раньше.

– Где?

– Во дворе, где пустые бутылки принимают.

– Он бутылки сдавал?

– Нет, проходил через двор. Пивная рядом со складом, в заборе проход… Я его раза два видел.

Свиридов подозвал Шныру, показал фотографию.

– А ты его видел?

– Нет, не помню.

– Он видел, а ты не видел?

– Шныра старика заговаривал, – объяснил Паштет, – а я в очереди стоял, по сторонам смотрел, вот и видел.

– Ладно! – Свиридов собрал со стола фотографии, положил в ящик. – Обождите в коридоре, ребята, а ты, Миша, задержись.

Шныра и Паштет вышли.

– Я верю этим ребятам, – сказал Свиридов, – и все же просьба: сегодня они ни с кем не входят в контакт, никому не рассказывают, что были у меня и опознали этих людей.

– Будете брать? – догадался Миша.

– Возможно. Займи ребят чем нибудь, держи их при себе, не спускай с них глаз.

– Я предпочел бы участвовать в другом деле.

– Это исключено. Может не обойтись без стрельбы.

– Тем более хотелось бы.

– Я не успею оформить твое участие. Зато обещаю, что ты будешь присутствовать на их допросе, большего не могу.

Глава 41

Прямо от Свиридова Миша увел Шныру и Паштета в цирк.

Трибуны были пусты, на манеже тренировались артисты.

– Посмотрите, вам будет интересно, – сказала Эллен.

Она усадила в первом ряду Шныру и Паштета, а сама с Мишей села поодаль.

– Ты не узнала насчет ребят? – спросил Миша.

– Я говорила… Но поздно. В цирке начинают с трех четырех лет.

– Не все вырастают в цирковой семье.

– Наша работа сложнее, чем ты себе это представляешь…

– Почему… Я представляю…

– Тебе хочется пристроить их к делу, так ведь? – продолжала Эллен.

– Но в цирке нужны известные способности, даже одаренность или тренировка с раннего детства.

– Все понял! – сказал Миша. – И больше не настаиваю.

Они сидели на пустых трибунах, смотрели на тренирующихся артистов.

– Скоро мы уезжаем на гастроли, – сказала Эллен.

– Куда?

– В Мурманск.

– Лучше бы на юг.

– Нет, там сейчас хорошо, весна… Я люблю весну. Иногда мне хочется уехать туда, где весна начинается еще в феврале, куда нибудь в Туркестан или Закавказье. А потом вместе с весной двигаться на север, переезжать из города в город… Мы, цирковые, вечные скитальцы.

– Ты хочешь сказать, что я тебя могу видеть раз в три года?

– Я не это имела в виду, – уклончиво, как показалось Мише, ответила Эллен. – Но моя жизнь – это ездить, работать и улыбаться.

– Действительно, почему ты все время улыбаешься? В театре актеры тоже раскланиваются, но не улыбаются.

– Нелепо было бы улыбаться Гамлету или королю Лиру, – возразила Эллен, – а мы веселим зрителя. Даже если я чуть не разбилась, я должна улыбаться: все хорошо, прекрасно, весело и удачно. Вот мы и улыбаемся… Слушай, этот дяденька, который тогда бросил мне букет, а потом явился за кулисы с комплиментами… Ты знаком с ним?

– Да, а что?

– Артист погорелого театра! Передай ему, чтобы он больше не посылал мне цветов.

– С удовольствием, – согласился Миша, хотя совсем не представлял себе, как он это скажет Навроцкому.

– Ты останешься на представление? – спросила Эллен и встала. – Сегодня будут Бим Бом, Виталий Лазаренко, останешься?.. Хорошо, посиди, я схожу за контрамарками.

Глава 42

В то время когда Миша со Шнырой и Паштетом досматривали в цирке представление, Смоленский рынок был погружен в темноту.

Темно было и в прилегающих переулках, здесь рано ложились спать, рано вставали – рынок начинался с рассветом. Только тускло светились завешенные окна «Гротеска», и, когда открывалась дверь, доносился оттуда приглушенный шум голосов, стук пивных кружек, женский смех, обрывки песен.

Свиридов велел своим людям подходить по одному, с разных сторон, так, чтобы в десять вечера оказаться у «Гротеска», трое – у главного входа, трое – у заднего, во дворе.

Ровно в десять Свиридов открыл дверь и с двумя сотрудниками вошел в «Гротеск».

Вид людей в кожаных куртках, остановившихся у дверей, не оставлял сомнений в том, кто они такие. Все смолкло. Оборвалась песня в углу, застыл официант с кружками в руках, игроки прикрыли карты кто ладонями, кто локтями, смолкли парни и накрашенные девицы.

Тишину разорвал истеричный женский крик:

– Облава!

Крик оборвался, все молчали.

– Никому не вставать! – приказал Свиридов. – Официант!

– Слушаюсь! – ответил официант, продолжая держать в каждой руке по четыре кружки, наполненных пивом.

– Иди вниз, скажи Василию Ивановичу, Серенькому и всем, кто там есть, чтобы выходили.

– Слушаюсь. Будет исполнено.

Официант поставил кружки на стойку, вытер руки фартуком и ушел за занавеску.

В заднем помещении «Гротеска» в полуподвале за столом сидели четверо, на столе лежали карты и деньги.

– Василий Иванович, – сказал официант, – вам велено выйти.

Василий Иванович, плотный, крепкий человек лет пятидесяти, с красивой сединой на висках, с прямым, несколько тяжелым взглядом, не выпуская карт из рук, спросил:

– Сколько их?

– Трое.

– Скажи, сейчас выйдем. Иди!

Официант попятился и вышел.

Василий Иванович положил карты на стол, протянул руку, открыл заднюю дверь. Полоска света упала на узкую крутую лестницу. Сверху раздался голос:

– Выходи по одному. Кто выйдет с оружием, будет застрелен на месте.

Василий Иванович закрыл дверь.

– Вот сволочи, не дали банк додержать, какая карта шла!

Глава 43

– Дело сложное, – сказал Мише Свиридов. – Главный – это Василий Иванович, аристократ…

– В каком смысле?

– Не граф, не князь, а маравихер, карманник высшего класса, вытаскивает бумажники у солидных людей. Серенький тот, что выходил с Шаринцом из «Гротеска», – помощник Василия Ивановича. Что касается Шаринца, то он и вовсе был мелкий воришка, вытаскивающий из карманов все, что попало, вплоть до носовых платков. Так вот: в прошлом году, – продолжал Свиридов, – Василий Иванович, как злостный рецидивист и социально опасный элемент, получил пять лет. Но сбежал. Сомнительно, что после побега он пойдет на такое нелепое убийство, каким представляется убийство Зимина. Обычно после побега они отсиживаются в закутке. И не мог он сменить свою воровскую профессию на другую, к тому же еще более опасную: он не молод. В общем, против него улик никаких. Единственная наша улика – Шаринец. Мы должны доказать, что убил Шаринца Серенький, они вместе вышли из «Гротеска». Вот расписание дачных поездов по Брянке. Если предположить, что они выехали поездом в шесть пятнадцать, а вернулся Серенький поездом восемь сорок пять, то он должен был отсутствовать в «Гротеске» минимум часа три четыре, где то между пятью и девятью. Твои мальчики утверждают, что он вышел вместе с Шаринцом и сел с ним на трамвай. А вот Василий Иванович и еще человек двадцать посетителей «Гротеска» будут утверждать, что Серенький никуда не выходил. Тем более, что они с Шаринцом вышли через задний ход. Вот так то, друг Миша. И все же надо начинать.

Серенький был ничем не примечательный человек, этой особенностью его наградили и природа и многолетняя привычка быть незаметным – безликий, инертный, сонный. Миша поразился тому, что Шныра и Паштет узнали его на фотографии. Даже трудно определить его возраст. Лет двадцать пять, а может быть, и тридцать пять.

Свиридов записал в протокол его настоящую фамилию, имя, отчество, год и место рождения и тому подобное, потом спросил:

– Что вы можете сказать по поводу убийства гражданина Попова Владимира Степановича, он же Шаринец?

Серенький пожал плечами:

– А чего могу сказать? Ничего не могу сказать. А его разве убили?

– Вы об этом не знаете?

– Не слыхал об этом.

– Вы были с ним знакомы?

– Знал, есть такой Шаринец, видел раза два в «Гротексе».

Он так и сказал: «Гротекс».

– Вы были с ним знакомы?

– Ну как? Как со всеми.

– А где вы были шестого июня вечером?

Серенький подумал, неуверенно сказал:

– «В Гротексе», наверное, да, точно, в «Гротексе».

– Что делали?

– В карты играл.

– С кем?

– С людьми, с теми, кого вы со мной забрали.

– А ночью где были?

– Дома спал.

– Кто может подтвердить?

– Кто… Мать, жена, соседи.

– А инженера Зимина вы знали?

– Зимина… Инженера… Нет, не знал… Кто такой?

– На Арбате жил, дом пятьдесят один.

– Не знаю такого.

– Навроцкого Валентина Валентиновича знаете?

– Кто такой?

– Агент по заготовке мануфактуры.

– Не знаю…

Подписывая протокол, Серенький спросил:

– За что забрали то?

– Подозреваетесь в убийстве Шаринца.

– Вот еще новость! Кому он нужен, этот ваш Шаринец!

– Не наш, а ваш, – сказал Свиридов. – Идите, я вас еще вызову.

Вместо Серенького появился Жоржик, красивый молодой человек с густой черной шевелюрой, похожий на армянина. Он подтвердил все, что говорил до него Серенький. Да, играли в тот вечер в карты, Серенький никуда не уходил, об убийстве Шаринца не слыхал, о Зимине и Навроцком ничего не знает. Также спрашивал, за что его взяли, но, в отличие от Серенького, держался живо и свободно. И совсем не был похож на вора.

Наконец ввели Василия Ивановича. По сравнению с Сереньким и Жоржиком он действительно выглядел аристократом.

– Садитесь!

– Можно и сесть. – Василий Иванович свободно уселся на стул. – Может, сразу скажете, на сколько усаживаете!

– Срок то уж, во всяком случае, придется досиживать.

– Не без этого, – вздохнул Василий Иванович.

Он показал на Мишу:

– Позвольте спросить, кто этот гражданин?

– Практикант.

– Попрошу отметить в протоколе.

– Отметим.

Серенький и Жоржик даже не обратили внимания на Мишу, а Василий Иванович потребовал отметить в протоколе.

– Приступим к делу, – сказал Свиридов. – Речь идет о некоем Попове, он же Шаринец. Знали такого?

– Как же, знаю, видел в «Гротеске».

В отличие от Серенького, он правильно произносил название пивной.

– Разговаривали с ним?

– Был у меня как то, напрашивался на работу, только я ведь ничем теперь не занимаюсь, прошу учесть. После побега ничего за мной нет, хотел начать новую жизнь, – жалко, помешали.

– Когда Шаринец к вам приходил?

– Несколько дней назад.

– Точнее, пожалуйста!

– Три… нет, четыре дня назад.

– Шестого июня?

Василий Иванович поморщил лоб, задумался.

– Может, и шестого. Я ведь там вроде льва в клетке отсиживался и числа все перепутал. Какое сегодня число?

– Двенадцатое.

– Значит в четверг, именно, значит, шестого числа.

– Ну, о чем вы говорили?

– Играли мы в карты, вся, значит, компания, которую вы теперь здесь бесплатно кормите. Шаринец зашел, говорит: «Василий Иванович, возьмите меня с собой». Я ему: мол, сам завязал и тебе советую. С тем он и ушел.

– Один ушел?

– Один.

– Умный вы человек, – сказал Свиридов.

– Благодарю.

– Только меня дураком считаете.

– Что вы, гражданин следователь, – обиделся Василий Иванович, – я вас считаю человеком редкостного ума. И потому, как есть, все чистосердечно рассказываю. Да, убежал из под стражи. Кому свободы не хочется? Только заметьте, убежал без применения силы, никто не содействовал, зевнула охрана, я и ушел. Хотел новую жизнь начать. Год прошел, что за мной замечено?

– Кто Шаринца убил?!

– Шаринца? – поразился Василий Иванович. – Разве его кто убил? Когда? Где?

– Шестого числа вечером, в лесу, недалеко от платформы «Девятнадцатая верста» по Брянке.

Василий Иванович развел руками.

– Это, извините, новость. Кому он был нужен, Шаринец, шлеппер – несерьезный человек?..

– Инженера Зимина вы знали?

– Простите, как вы сказали?

– Зимин Николай Львович, инженер. Арбат, дом пятьдесят один. Его убили и унесли портфель с бумагами.

– Ах, портфель с бумагами унесли и убили. Знаю, как же.

– Откуда знаете?

– Как откуда? В газетах писали.

– Газеты читаете?

– Обязательно. Отдел суда и происшествий – особенно.

– Навроцкого Валентина Валентиновича знаете?

– Как?

– Навроцкий Валентин Валентинович.

– Нет, не знаю такого.

– Подумайте.

– Что то не припомню, – развел руками Василий Иванович. – Ни одного номера не пропускаю: «Известия», «Вечерняя Москва», а про такого не читал.

– Я спрашиваю: не знаете ли вы его лично?

Василий Иванович благодушно улыбнулся:

– Извините, я подумал – тоже какой убитый. Нет, не знаю я такого человека.

– Скрываете! Я вам скажу, почему скрываете. Расчет у вас простой: вас пошлют досиживать срок, ну, может, что прибавят, зато на свободе остается богатый человек, он у вас в руках. В тюрьме вы или на свободе – все равно он у вас в кулаке. Мешок с деньгами на воле – вот ваш расчет.

– Чересчур хитро вы рассуждаете, – усмехнулся Василий Иванович.

– Вы рассчитали еще хитрее, чем я, – возразил Свиридов. – Только должен вас огорчить: просчитались вы, уплыл ваш денежный мешок, замешан в большой афере с мануфактурой.

Василий Иванович пожал плечами:

– Странные вещи вы говорите, гражданин следователь… Мануфактура… Сроду не имел дело с мануфактурой.

– Ну что ж, – спокойно, даже равнодушно сказал Свиридов, – дело, как говорится, хозяйское. Я дал вам все возможности, вы не захотели их использовать. Вы неисправимый рецидивист. – Свиридов неожиданно наклонился вперед и, глядя в упор на Василия Ивановича, сказал: – Про мануфактуру вы не знаете, а про ключи от квартиры Зимина тоже не знаете? О том, что Навроцкий передал эти ключи Шаринцу, тоже не знаете?

Василий Иванович некоторое время мрачно молчал, потом сказал:

– Ладно, скажу, что знаю. Только учтите: в порядке чистосердечного признания. А не признавался я сразу потому, что меня все это никак не касается, других касается, а по нашим законам, то есть правилам, о чужих…

– Ближе к делу, пожалуйста! – оборвал его Свиридов. – Два часа толчем воду в ступе.

– Так вот, – по прежнему спокойно и размеренно продолжал Василий Иванович, – действительно, человек один в их доме дал Шаринцу ключи, велел унести портфель с бумагами, пообещал два червонца. Шаринец сделал, получил два червонца, а потом приходит ко мне, все это рассказывает и говорит: боюсь я этого человека, убьет он меня, чтобы, значит, не показал на него. Что за человек, спрашиваю. Он говорит: Валентином Валентиновичем зовут, на бегах играет. Ну, я сам, извините, на бега езжу, играю по маленькой и не ради игры езжу, а так, до лошадей я большой охотник, и, извините, в моей каморке неделю просидишь, надо и продышаться. Взял я Шаринца на бега, он мне этого человека показал, Валентина Валентиновича. Я посмотрел на него: вижу – да! Этот могет! У нас, знаете сами, глаз наметанный… Говорю Шаринцу: зачем ты, дурак, не в свое дело полез, ты, говорю, дурак, не по квартирам ведь работаешь, хочешь стать человеком – своей профессии держись. А он отвечает: на два червонца позарился. Ну, говорю, сам позарился, сам и раззаривайся. А теперь видите как! Убили! Значит, правильно предчувствовал, понимал свою судьбу.

Свиридов положил перед Василием Ивановичем чистый лист бумаги.

– Все это напишите и, пожалуйста, поподробнее, с числами.

Василий Иванович неловко взял перо.

– Отвык я писать, гражданин следователь. Может, с моих слов запишете…

– Нет, сами пишите! И поразборчивее. И что еще вспомните, тоже напишите.

Свиридов запер ящики стола и вместе с Мишей вышел из кабинета.

– Он правду говорит? – спросил Миша в коридоре.

– Много врет. Опытный, черт. Сразу все учуял. Рассказал только то, о чем мы сами догадываемся. Но, во всяком случае, достаточно, чтобы предъявить обвинение Навроцкому.

Глава 44

Убийство Зимина, вызов Юры к следователю и, наконец, арест Василия Ивановича – этого Навроцкий не ожидал в худших своих расчетах, а он всегда рассчитывал и на худшее.

Похищая документы, он преследовал ограниченную цель: нейтрализовать Зимина. Он рассчитывал, что Николай Львович скроет пропажу документов: взял домой, дома был сын, в привидения теперь никто не верит. Расчет оказался точным – о пропаже документов Зимин не заявил. Значит, он в руках Красавцева, обезврежен, пять вагонов гарантированы.

Зимин затребовал новые документы – шаг, так напугавший Красавцева. Красавцев – остолоп! Зимин собирался вернуть все документы вместе, в расчете, что беспечный Красавцев не будет их разбирать, сунет в шкаф, кому они нужны, эти старые акты? Если даже Красавцев обратит внимание на недостающие документы, то Зимин отмахнется: «Не знаю, возвращаю то, что брал». Красавцев не поднимет шума, промолчит и тем окажет Зимину услугу. Услуги требуют взаимности.

И вот нелепое убийство Зимина! Все спуталось, смешалось, оказалось под ударом. Негодяй, ничтожество, сукин сын! Кто мог такое предполагать? Карманный воришка, шлеппер, у него даже не было отмычек, пришлось доставать ключи, сделать вторую пару, увести Зиминых в театр.

После театра они с Шаринцом встретились в Кривоарбатском переулке.

Шаринец вернул ключи, отдал документы, сказал, что подбросил портфель на чердак, как велел Валентин Валентинович.

– Что еще взял?

– Чтоб мне воли не видать! – поклялся Шаринец.

– Если что взял, лучше сейчас верни.

– Что взять? Ложки вилки? Вы с бумагами сторгуетесь, а я с ложками в тюрьму?

– Если что взял, я тебя на том свете достану!

– Так ведь сказал! – как будто искренне проговорил Шаринец.

Валентин Валентинович протянул ему два червонца.

– Прибавил бы пятерку, – попросил Шаринец, – там и серебро и рыжевье было, ничего не взял.

Как теперь понимал Валентин Валентинович, здесь крылась его генеральная ошибка – он не придал значения словам Шаринца «серебро, рыжевье было». «Рыжевье» на их жаргоне – золото. Значит, Шаринец осмотрел квартиру, видел столовое серебро, одежду, даже золотые вещи, щупал, осязал, но не взял. Не взял, но запомнил, запомнил, как проник в квартиру, взял портфель, и все осталось безнаказанным. Как же ему не взять такую квартиру на прицел? Не для себя – для домушников, с которыми встречается в «Гротеске». Он всего лишь наводчик. Навел, но просчитался: Зимин оказался дома.

Как же Навроцкого не насторожили слова Шаринца? Приписал стремлению сорвать лишнюю пятерку? Пятерки он не жалел, но не любил потакать.

– Никакой пятерки! Все, как договорились. – Но слова о «рыжевье» как то отметились, и он добавил: – Что касается золота, то самое лучшее золото – молчание. Надеюсь, ты понял?

Его угроза не подействовала, случилось самое непредвиденное. Если убийц найдут, они выдадут наводчика – Шаринца. Шаринец выдаст его.

Это и привело Валентина Валентиновича в «Гротеск». Мир игры соприкасается с миром уголовным: на бега ездят не только играющие в тотализатор. Через них Навроцкий вышел на Василия Ивановича.

Официант провел его в заднее помещение пивной, каморку, тускло освещенную голой лампочкой.

За столом сидел Василий Иванович – Навроцкий видел его на бегах, показали.

У двери, прислонясь к косяку, стоял человек, которого, как сразу отметил Навроцкий, природа наградила способностью никак не запоминаться.

Они выжидательно смотрели на Навроцкого.

Аккуратно подтянув брюки, Валентин Валентинович опустился на табуретку возле стола, закинул ногу на ногу.

– У меня с вами разговор с глазу на глаз.

Василий Иванович кивнул тому, кто стоял у двери. Тот вышел, прикрыв за собой дверь.

– Не представляюсь, – начал Валентин Валентинович, – наше знакомство вряд ли продлится долго. Но считаю долгом предупредить: если я не вернусь домой в три часа, – он посмотрел на часы, – то меня будут искать здесь.

Василий Иванович тяжело смотрел на него.

– Кроме того, если я не вернусь домой в три часа дня, то здесь будут искать не только меня, но и людей, убивших инженера Зимина.

Василий Иванович все так же молча и тяжело смотрел на Навроцкого.

– Кто совершил это ужасное преступление, я не знаю, – спокойно продолжал Валентин Валентинович, – меня это не касается, я занимаюсь другим… Но я хочу поставить вас в известность вот о чем… Некий молодой человек, по кличке Шаринец, еще до убийства инженера Зимина уже побывал в этой квартире, взял там портфель с документами. Таким образом, молодой человек Шаринец знал, что второе посещение квартиры опасно. Возможно, молодой человек Шаринец никакого отношения к убийству не имеет, тогда я зря сюда пришел. Но не исключено, что имеет. Значит, он скрыл, что побывал в этой квартире и взял там портфель с бумагами. Значит, он кого то обманул. Человек, способный обмануть один раз, может это сделать и во второй. Это ненадежный человек.

Он замолчал, дожидаясь ответа.

Василий Иванович тяжело смотрел на него, потом сказал:

– Никакого Шаринца я не знаю, ни про какого инженера не слыхал. Что за муть ты здесь разводишь?

Грубый ответ. Но другого Валентин Валентинович не ожидал. Вставая, он сказал:

– Ну что ж, в таком случае извините за беспокойство. Счастливо оставаться!

Он направился к двери, но Василий Иванович остановил его:

– Навроцкий!

Нарушили соглашение, взяли деньги и нарушили. Договорились, что его имя останется неизвестным. Никому нельзя верить. Но ничего. На эту карту у него есть другая, покрупнее.

Он снова опустился на табурет, на лице его светилась та же обаятельная улыбка.

– Мы, оказывается, знакомы.

– Как вагончики, отгружаются? – спросил Василий Иванович.

– Отгружаются, транспорт у нас постепенно налаживается. Но как тесен мир! Теперь вспоминаю, мне ваше лицо знакомо, где то я вас видел – на бегах как будто; там бывает много народа, но вас я запомнил, и знаете почему?

Навроцкий сделал паузу. Лицо Василия Ивановича было непроницаемо.

– Я вам скажу, почему, – продолжал Валентин Валентинович. – Вы удивительно похожи на одного человека. Да, да, бывает же такое сходство, поразительно! Этот человек получил пять лет. Пять лет со строгой изоляцией! И представьте себе, сумел убежать. Строгая изоляция, а он убежал. Смельчак! Я преклоняюсь перед ним. До сих пор не могут найти.

– Найдут.

– Почему? – возразил Навроцкий. – Могут и не найти. Как говорит пословица: не имей сто рублей, имей сто друзей.

– У нас говорят по другому: имей сто рублей, будешь иметь сто друзей.

– Можно и так, – согласился Валентин Валентинович. – Главное, всегда, в любых обстоятельствах, быть правдивым со своими друзьями. А молодой человек Шаринец кого то обманул. Честь имею кланяться. – В дверях он обернулся: – Да, чуть не забыл. Документы убитого инженера Шаринец продал одному человеку за два червонца. Просил прибавить пятерку, но ему отказали. Это деталь, подробность. Честь имею!

Глава 45

Правилка была короткой.

Шаринец явился в заднее помещение пивной.

За столом играли в карты Василий Иванович, Серенький, Жоржик и еще один – Кукольник.

Они играли, не обращая внимания на вошедшего Шаринца. Шаринец не уходил. Василий Иванович его вызвал, и он дожидался, не смея ни сесть, ни напомнить о себе. Василий Иванович видит его – значит, надо ждать.

Он терпеливо ждал у двери, переминаясь с ноги на ногу, ждал, когда закончится банк. Банк держал Жоржик. Банк долго не стучал…

Наконец Серенький сорвал банк у Жоржика.

Шаринец думал, что теперь с ним заговорят, но нет: банк перешел к Василию Ивановичу; он стасовал колоду, сдал карты.

– Звали, Василий Иванович? – робко спросил Шаринец.

Василий Иванович не посмотрел на него, коротко бросил:

– Жди!

Василий Иванович держал банк минут, наверно, пятнадцать. Выиграл. Отдал карты Жоржику, собрал со стола выигрыш, отсчитал, что оставляет на столе, и уже после этого, по прежнему не глядя на Шаринца, спросил:

– Ну, кто тебя навел на квартиру инженера?

Жоржик тасовал колоду, но не сдавал, ждал ответа Шаринца. Серенький и Кукольник тоже ждали.

Шаринец понял: над ним вершится суд, правилка, и расправа будет беспощадной.

И он в ужасе пролепетал:

– Девчонка навела.

– Какая девчонка?

– Белка… Белкой зовут…

– Как навела?

– Сказала, все на дачу уезжают, один Фургон, мальчонка ихний, дома остается.

– А почему инженер не уехал?

– Так ведь он уехал, уехал он…

– Не кричи! – оборвал его Василий Иванович. – Тихо говори!

– Уехал он, – торопливо зашептал Шаринец, – я сам видел, как в поезд садились жена, Людка… Я на вокзал за ними ездил, Ярославский вокзал, сам видел, как в поезд садились… И дождался, когда поезд ушел. Потом я приехал на Арбат, говорю Серенькому – уехали. Мы с ним и пошли, правда, Серый? Ведь правда?! Ведь ездил я на вокзал?! А? Скажи!

Серенький молчал.

Жоржик тасовал колоду.

– А как же он дома очутился, коли уехал? – спросил Василий Иванович.

– Не знаю, крест истинный, не знаю, только уехал он, уехал… – бормотал Шаринец. – Вот не сойти мне с этого места…

Он говорил правду: ездил за Зимиными, сам видел, как садились они в вагон, дождался отправления поезда.

– Врешь ты все, – сказал Василий Иванович. – Уехал бы инженер, так не было бы его дома.

– Правда, правда! – твердил Шаринец. – Уехал он, уехал!

Он умоляюще смотрел на всех, но видел мрачные, неподвижные, суровые лица.

– Уехал он, – снова заговорил Шаринец, – только, говорят, вернулся.

– Кто говорил?

– В доме рассказывали, жильцы. В поезде вспомнил, что забыл документ, и вернулся. И Фургон, парнишка ихний, и Людка, дочка, и жена – все говорят: вспомнил про документ и вернулся.

– Может, и правда вернулся, – задумчиво проговорил Василий Иванович.

– Ну, конечно, вернулся, – забормотал Шаринец. – И Фургон рассказывал: следователь даже спрашивал, зачем вернулся отец? Разве же мог я знать, что вернется?

– Правильно, вернулся он, с Лосиноостровской вернулся, – задумчиво проговорил Василий Иванович.

– Ну вот, – обрадованно залепетал Шаринец, – разве я бы стал… Разве бы я пошел, если бы знал, что он дома. Уехал он, сам видел…

– А портфель кто взял?!

И снова ужас охватил Шаринца, понял: главное только начинается.

– Витька… Витька взял…

– А кто Витьку навел?

– Не знаю… Не знаю… Белка, наверно…

– А документы из портфеля кому Витька продал?

– Не знаю… Не знаю… – бормотал Шаринец, втягивая голову в плечи.

– За два червонца кому Витька бумаги продал? Пятерку прибавить у кого Витька просил?

Шаринец упал на пол, пополз, обхватил ноги Василия Ивановича, забился в истерике:

– Простите, простите, не убивайте…

Василий Иванович оттолкнул его сапогом:

– Выкладывай!

– Человек один попросил, – всхлипывая начал Шаринец.

– Сопли подбери!

Шаринец шмыгнул носом.

– Человек ключи дал…

– Что за человек?

– В нашем доме живет… Валентин Валентинович зовут… Навроцкий – фамилия…

– Куда портфель дел?

– Витьке на чердак подбросил… Он велел, Валентиныч.

– Нам почему не рассказал?

– Думал… Дело верное, думал…

– Нас зачем подвел?

Шаринец опять пополз по полу, обхватил ноги Василия Ивановича.

– Простите… простите… не думал… не знал… не убивайте!

– Встань!

Шаринец еще сильнее обхватил его ноги, боялся оторваться от них, точно, в том, что держится за ноги Василия Ивановича, видел свое спасение.

Кукольник и Жоржик оттащили Шаринца, подняли, но не выпускали из рук – Шаринец валился на пол, то ли нарочно, то ли не мог стоять на ногах от страха.

– Так вот слушай, – сказал Василий Иванович. – Завтра пойдешь в Рахмановский переулок, на биржу труда, встанешь на учет. Будешь работать, куда пошлют, от работы не смей отказываться. И гривенника нигде не посмей взять, понял? Никакого дела чтобы не было за тобой. Не ходи ни на рынок, ни сюда, в «Гротеск», не появляйся. Придет время, сам позову. Если заберут тебя по этому делу, все вали на Витьку, понял?

Шаринец слушал его с открытым ртом, не веря, что ему оставляют жизнь.

– Дошло до тебя или нет?

– Дошло, дошлет все понял… – выдавил из себя Шаринец.

Василий Иванович повернулся к Серенькому, выхватил из рук карты:

– А ты, гусь! Расселся!

Серенький поднялся и так же, как Шаринец, молча стоял перед Василием Ивановичем.

– Этот – сопля! А ты? Зачем с ним пошел? Кто позволил?

Серенький молчал.

– Тоже здесь больше не появляйся, забудь! Позову, когда надо.

Василий Иванович вынул из кармана пиджака пакет, протянул Серенькому:

– Поедете на «Девятнадцатую версту», знаешь к кому. Передай старухе, пусть спрячет… В дачу войдет Серенький, а ты, Шаринец, на стреме, поняли?

– Понял, понял, – лепетал Шаринец, все еще не веря тому, что его помиловали.

Серенький молчал.

Василий Иванович уставился на него тяжелым взглядом.

– А ты чего молчишь или чего недопонял?

– Все понял…

– Поняли, так идите, и сюда чтобы не сметь! Позовем, когда надо! – Василий Иванович кивнул на дверь: – Идите!

Они сошли на платформе «Девятнадцатая верста» и пошли к лесу – медленно, так, чтобы дачники с сумками ушли вперед.

Лес был хорошо знаком Серенькому, он уверенно шел по его тропинкам. Впереди засветилась полянка. Не доходя до нее, Серенький присел на поваленное дерево.

– Посидим, пусть по дачам разойдутся.

Шаринец присел рядом, с наслаждением вдохнул свежий смолистый запах леса. Опасность миновала, его оставили жить, и Серенького оставили жить, ведь и его могли убить. А про то, что велели не приходить, так это ненадолго; поманежат, поманежат и обратно позовут. Вот ведь доверил к старухе поехать, он слыхал, что есть такая старуха у Василия Ивановича, но не был ни разу, не видел, а сейчас вот послали. Может, теперь его в фартицеры возьмут, куда от него денутся, – при нем, на его глазах Серенький застрелил инженера. А куда было Серенькому? Инженер прямо на них шел, не убей его Серенький, он бы весь дом скликал! Инженер здоровый, высокий, ухватился бы – не отцепишься… Пришлось Серенькому его застрелить… Интересно, откуда Василию Ивановичу известно, что он получил два червонца и еще пятерку просил? Он, Шаринец, как будто никому не рассказывал; выходит, Валентиныч рассказал, чуть его под смерть не подвел, спекулянт проклятый… Ладно, придет время – рассчитается с ним!

Серенький прислушался к лесу. Все тихо.

– Пошли! – и показал тропинку.

Шаринец пошел по тропинке, Серенький за ним.

Серенький вынул из бокового кармана револьвер и медленно начал поднимать его.

– Шаринец!

Шаринец обернулся.

Серенький выстрелил.

Серенький сунул револьвер обратно в карман, подошел к распростертому на земле Шаринцу, наклонился, убедился, что он мертв, и быстро пошел к станции.

Он пришел на станцию за одну минуту до поезда на Москву.

Глава 46

Этих подробностей Валентин Валентинович, естественно, не знал.

Он понимал, что Шаринца убьют, шел на это, явившись в «Гротеск», и не жалел: убийц не жалеют. Он вообще не против смертной казни, но применять ее следует только в одном случае – к убийцам. Шаринец – убийца, убил ни в чем не повинного Зимина и получил заслуженное.

Однако он никак не ожидал, что Василия Ивановича тут же арестуют. Как МУР вышел на него? Грязно сработал? Не тот человек? Случайное совпадение, разыскали как беглого – тоже не верится.

Выдаст ли его Василий Иванович? Какой смысл? Все сделано чужими руками, ничего на себя Василий Иванович не возьмет, будет все отрицать.

Опасен Юра, может проболтаться о ключах. Это уже серьезно: взять ключи от квартиры, где совершены сначала кража, потом убийство. Возможно, Юра уже проболтался. Клянется, что нет, – грош цена его клятвам. Законченный маленький негодяй, отца родного продаст. Аморальная молодежь!..

Он кругом обманут. Обманули Шаринец, Юра, люди, выведшие его на Василия Ивановича, сам Василий Иванович, так глупо севший в тюрьму.

Круг смыкается, надо спешить, пора кончать с фабрикой, исчезнуть, улетучиться. Сегодня грузится второй вагон, нужна минимум неделя, чтобы отгрузить еще три. Есть ли у него эта неделя? Должна быть. Слишком далеко зашло, чтобы он отказался от приза. Неделю Василий Иванович уж во всяком случае продержится. А пока Юра один, все это оговор, клевета, ревность к Люде Зиминой, ничего более…

Неделя у него есть, и надо торопить Красавцева.

Приняв такое решение, Валентин Валентинович отправился на фабрику.

Кончалась погрузка его вагона. Все шло нормально. Красавцев и Панфилов были спокойны. Ничто не предвещало осложнений. Но, разговаривая в отделе сбыта с Красавцевым, Валентин Валентинович посмотрел в окно и увидел идущего к фабрике человека.

– Свиридов, следователь, – сказал Красавцев.

У Свиридова много оснований появиться на фабрике, он ведет следствие по делу об убийстве инженера Зимина. И все же Навроцкий принял единственно правильное решение: пока Свиридов переговорит с директором, потом с Красавцевым, пройдет минут сорок, ну, хотя бы полчаса. Один вагон еще можно спасти.

На складе он сунул Панфилову пятерку, расписался в получении товара, взял накладные и вышел на товарный двор.

Пыхтел паровозик, составитель опломбировывал вагоны. Навроцкий и составителю и машинисту сунул по рублю… Паровозик дал гудок… Состав тронулся. Валентин Валентинович вышел за ними из фабричных ворот.

Минуя окраинные склады, пакгаузы, фабрики и заводы, маленький состав медленно уходил вперед, к товарной станции.

Навроцкий смотрел ему вслед. Хорошая операция сорвалась. Жалко! Но ничего… Эти склады, пакгаузы, фабрики и заводы – все будет принадлежать ему, его время придет, важно еще немного продержаться…

Валентин Валентинович оглянулся на фабрику. Хорошая операция предстояла. Жалко, ничего не скажешь, жалко. Но так сложились обстоятельства, он в этом не виноват.

Глава 47

В это время на Ярославском вокзале Миша провожал Эллен.

Гудели паровозы, из под колес с шипеньем вырывались клубы пара, смазчик стучал молотком по буксам вагонов – вечные сигналы дальней дороги, тоскливого расставания.

Игорь и Сергей уходили к багажному вагону, проверяли, как грузится цирковое оборудование.

– Когда вернетесь? – спросил Миша.

– Не знаю. Лето пробудем в Мурманске, на зиму еще ничего не известно.

– Значит, еще год не увидимся?

– Приеду, а ты уже студент.

– И, может быть, предпоследнего курса, – засмеялся Миша.

– Не исключено. – Эллен тоже засмеялась.

Она была очень красива, все смотрели на нее. Но она не смотрела ни на кого.

– Будет время, черкни пару слов мне, Генке, Славке…

– Я такая неохотница писать, не надейся… Ну как, поймали вы своих жуликов?

– В общем, да.

– Неужели этот любитель букетов – бандит?

– В прямом смысле, может быть, не бандит. А вообще то – бандит.

– Что то сложно для меня…

– Люди гибнут за металл…

Не глядя на Мишу, Эллен будничным голосом сказала:

– Знаешь, Миша, я выхожу замуж.

Всегда все важные новости она сообщала таким будничным голосом.

Сохраняя полное самообладание, Миша ответил:

– Да? Поздравляю! За кого, если не секрет?

– За Сережу, за своего партнера.

– Цирковая традиция? – попытался шутить Миша.

Она тоже пыталась шутить:

– Ну конечно… – Она показала на небо, подразумевая купол цирка: – Ведь он там, наверху, держит меня в зубах. Жену будет держать крепко, не уронит.

– Тогда я за тебя спокоен.

Так они шутили, как и положено воспитанным людям. Миша достойно встретил крушение своей первой любви. Во взгляде Эллен он уловил даже некоторую разочарованность, она ожидала потрясения. Потрясения не будет.

Раздался третий звонок.

Игорь и Сергей попрощались с Мишей и вошли в вагон.

Эллен задержалась на площадке и, улыбаясь, помахала Мише. Потом не дожидаясь отправления поезда, ушла, может быть, для того, чтобы не мешать другим входить в вагон.

Но Миша дождался отправления поезда, тот медленно вытягивался из под крыши вокзала и наконец скрылся, вильнув длинным закругленным хвостом.

Миша вспомнил тот, другой поезд на станции Бахмач, увозивший эшелон туда, где сверкающая путаница рельсов сливалась в одну узкую стальную полоску, прорезавшую горбатый туманный горизонт. Перед глазами его снова возникали красноармейцы. Матрос Полевой в серой солдатской шинели и мускулистый рабочий, разбивающий тяжелым молотом цепи, опутывающие земной шар…

Сейчас, как и тогда, к горлу подкатывал тесный комок…

Но непозволительные слезы не показались. Детство кончилось… Эллен – это тоже его детство, маленькая циркачка, так поразившая когда то его воображение.

Он вышел из вокзала на Каланчевскую площадь и по Мясницкой, через центр, поехал к себе, на Арбат.

Идти домой не хотелось, и он прошел на задний двор.

Ребята играли в волейбол.

Возле корпуса на асфальте сидел Витька Буров, стриженный под машинку, бледный и худой.

– Привет! – сказал Миша.

– Привет! – ответил Витька.

Кончилась партия, команды стали меняться местами.

– Примите нас, – сказал Миша.

– Становитесь! – сказал Генка.

Миша и Витька Буров перешли на площадку, и игра возобновилась.

1975, Москва