Время жить и время умирать. Эрих Мария Ремарк

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

9

Гребер остановился перед домом. В темноте он не мог рассмотреть номер.

– Вы куда? – спросил кто-то; человек стоял возле двери, прислонившись к стене.

– Скажите, это Мариенштрассе двадцать два?

– Да. А вы к кому?

– К медицинскому советнику Крузе.

– Крузе? Зачем он вам нужен?

Гребер посмотрел в темноте на говорившего. Тот был в высоких сапогах и форме штурмовика. Наверное, какой-нибудь не в меру ретивый участковый, этого еще недоставало…

– А уж это я сам объясню доктору Крузе, – ответил Гребер и вошел в дом.

Он очень устал. Он чувствовал, что устали не только глаза и ноют все кости, усталость сидела где-то глубже. Весь день он искал и расспрашивал – и почти без всяких результатов. У его родителей не было в городе родственников, а из соседей мало кто остался. Бэтхер прав: это был какой-то заколдованный круг. Люди боялись гестапо и предпочитали молчать; а если иные что-то и слышали, то они отсылали Гребера к другим, а те опять-таки ничего не знали.

Он поднялся по лестнице. В коридоре было темно. Медицинский советник жил на втором этаже. Гребер был с ним едва знаком, но знал, что Крузе иногда лечил его мать. Может быть, она побывала у него и оставила свой новый адрес.

Ему открыла пожилая женщина с будто стертым лицом.

– Крузе? – переспросила она. – Вы хотите видеть доктора Крузе?

– Ну да.

Женщина молча разглядывала его. Но не отступила, чтобы пропустить.

– Он дома? – нетерпеливо спросил Гребер.

Женщина не ответила. Казалось, она прислушивается к чему-то, что происходит внизу. – Вы на прием?

– Нет. По личному делу.

– По личному?

– Да, по личному; вы фрау Крузе?

– Избави боже!

Гребер с недоумением уставился на женщину.

Многое видел он за этот день: и осторожность, и ненависть, и увертливость в их самых разнообразных проявлениях; но это было что-то новое.

– Послушайте, – оказал он, – я не знаю, что у вас тут происходит, да и не интересуюсь. Мне нужно поговорить с доктором Крузе, вот и вое, понятно вам?

– Крузе здесь больше не живет, – вдруг заявила женщина громко, грубо и неприязненно.

– Но вот же его фамилия! – И Гребер указал на медную дощечку, прибитую к двери.

– Это давно надо было снять.

– Но ведь не сняли. Может быть, здесь остался кто-нибудь из членов его семьи?

Женщина молчала. Гребер решил, что с него хватит. Он уже намеревался послать ее ко всем чертям, как вдруг услышал, что в глубине квартиры открылась дверь. Косая полоска света упала из комнаты в прихожую.

– Это ко мне? – спросил чей-то голос.

– Да, – ответил Гребер наудачу. – Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто знает медицинского советника Крузе. Но, кажется, я ничего не добьюсь.

– Я – Элизабет Крузе.

Гребер взглянул на женщину со стертым лицом. Она отпустила ручку двери и удалилась.

– Надо сменить лампочку, – все же прошипела она, проходя мимо освещенной комнаты. – Электричество приказано экономить.

Гребер все еще стоял в дверях. Девушка лет двадцати шла через полосу света, словно через реку; он увидел на миг круто изогнутые брови, темные глаза и волосы цвета бронзы, падавшие ей на плечи живой волной, – потом она окунулась в полумрак прихожей и появилась опять уже перед ним.

– Мой отец больше не практикует, – сказала она.

– Я не лечиться пришел. Мне бы хотелось получить кое-какие сведения.

Лицо девушки изменилось. Она слегка повернула голову, словно желая убедиться, что та, другая женщина, ушла. Затем широко распахнула дверь.

– Войдите сюда, – прошептала она.

Он последовал за ней в комнату, из которой падал свет. Девушка обернулась и пристально посмотрела на него испытующим взглядом. Глаза ее уже не казались темными, они были серые и прозрачные.

– А я ведь знаю вас, – сказала она. – Вы учились когда-то в здешней гимназии?

– Да, меня зовут Эрнст Гребер.

Теперь и Гребер вспомнил ее тоненькой девочкой. У нее были тогда чересчур большие глаза и чересчур густые волосы. Она рано потеряла мать, и ей пришлось переехать к родным, в другой город.

– Боже мой, Элизабет, я тебя в первую минуту не узнал.

– С тех пор, как мы виделись, прошло лет семь-восемь. Ты очень изменился.

– И ты тоже.

Они стояли друг против друга.

– Что, собственно, тут происходит? – продолжал он. – Тебя охраняют прямо как генерала.

Элизабет Крузе ответила коротким горьким смехом.

– Нет, не как генерала. Как заключенную.

– Что? Почему же? Разве твой отец…

Она сделала быстрое движение.

– Подожди! – шепнула она и прошла мимо него к столу, на котором стоял патефон. Она завела его. Загремел Гогенфриденбергский марш. – Ну вот! А теперь можешь продолжать.

Гребер посмотрел на девушку, ничего не понимая. Бэтхер, видно, был прав: почти каждый из живущих в этом городе – сумасшедший.

– Зачем это? – спросил он. – Останови ты его! Я по горло сыт маршами. Лучше скажи, что тут происходит. Почему ты вроде заключенной?

Элизабет вернулась.

– Эта женщина подслушивает у двери. Она доносчица. Поэтому я и завела патефон. – Она стояла перед ним, и он услышал ее взволнованное дыхание.

– Что с моим отцом? У тебя есть какие-нибудь сведения о нем?

– У меня? Никаких. Я только хотел спросить его кое о чем. А что с ним случилось?

– Так ты ничего не слышал?

– Нет. Я хотел спросить – не знает ли он случайно адрес моей матери. Мои родители пропали без вести.

– И все?

Гребер удивленно посмотрел на Элизабет.

– Для меня этого достаточно, – сказал он, помолчав.

Напряженное выражение на ее лице исчезло.

– Верно, – согласилась она устало. – Я думала, ты принес какую-то весть о нем.

– Но что же все-таки с ним случилось?

– Он в концлагере. Вот уже четыре месяца. На него донесли. Когда ты сказал, что пришел насчет каких-то сведений, я решила – тебе что-нибудь известно о моем отце.

– Я бы тебе тут же сказал.

Элизабет покачала головой. – Едва ли. Если бы ты получил эти сведения нелегально, тебе пришлось бы соблюдать чрезвычайную осторожность.

«Осторожность, – подумал Гребер. – Целый дань только и слышу это слово». Гогенфриденбергский марш продолжал назойливо греметь с жестяным дребезжанием.

– Теперь можно его остановить? – спросил он.

– Да. И тебе лучше уйти. Ты ведь уже в курсе того, что здесь произошло.

– Я не доносчик, – с досадой отозвался Гребер. – Что это за женщина в квартире? Это она донесла на твоего отца?

Элизабет приподняла мембрану, но пластинка продолжала беззвучно вертеться. В тишину ворвался жалобный вой сирены.

– Воздушная тревога! – прошептала она. – Опять.

В дверь постучали: – Гасите свет! Вся беда от этого! Нельзя жечь такой яркий свет!

Гребер открыл дверь. – От чего от этого? – Но женщина была уже в другом конце прихожей. Она крикнула что-то еще и исчезла.

Элизабет сняла руку Гребера с дверной ручки и опять закрыла ее.

– Вот привязалась! Экая сатана в юбке… Как эта баба очутилась здесь? – спросил он.

– Принудительное вселение. Нам навязали ее. Еще спасибо, что одну комнату мне оставили.

С улицы опять донесся шум, женский голос звал кого-то, плакал ребенок. Вой первого сигнала усилился. Элизабет сняла с вешалки плащ и надела его.

– Надо идти в бомбоубежище.

– Еще успеем. Почему ты не переедешь отсюда? Ведь это же прямо ад – жить с такой шпионкой!

– Гасите свет! – снова крякнула женщина уже с улицы.

Элизабет повернулась и выключила свет. Потом скользнула через темную комнату к окну. – Почему не переезжаю? Потому что не хочу трусливого бегства.

Она открыла окно. Вой сирен ворвался в комнату и наполнил ее. Фигура девушки темнела на фоне бледного рассеянного света, вливавшегося в окно, она накинула крючки на оконные створки: при открытых окнах стекла легче выдерживают взрывную волну. Затем вернулась к Греберу. Казалось, завывание сирен, как бурный поток, гонит ее перед собой.

– Я не хочу трусливого бегства, – крикнула она сквозь завывание. – Неужели ты не понимаешь?

Гребер увидел ее глаза. Они опять стали темными, как тогда, в прихожей, их взгляд был полон страстной силы. Неясное чувство подсказывало Греберу, что он должен от чего-то защититься, – от этих глаз, от этого лица, от воя сирен и от хаоса, врывавшегося вместе с воем в открытое окно.

– Нет, – ответил он. – Не понимаю. Ты только себя погубишь. Если позиции нельзя удержать, их сдают. Когда я стал солдатом, я это понял.

Она с недоумением смотрела на него.

– Ну так ты и сдавай их! – гневно воскликнула она. – Сдавай! А меня оставь в покое.

Она хотела проскользнуть мимо него к двери. Гребер схватил ее за руку. Элизабет вырвалась. Она оказалась сильнее, чем он предполагал.

– Подожди! – остановил он ее. – Я провожу тебя.

Вой гнал их вперед. Он стоял всюду – в комнате, в коридоре, в прихожей, на лестнице – он ударялся, о стены и смешивался с собственным эхом, он словно настигал их со всех сторон, и уже не было от него спасения, он не задерживался в ушах и на коже, а прорывался внутри и будоражил кровь, от него дрожали нервы, вибрировали кости и гасла всякая мысль.

– Где эта проклятая сирена? – воскликнул Гребер, спускаясь по лестнице.

– Она может с ума свести!

Дверь на улицу захлопнулась, вой стал глуше.

– На соседней улице, – ответила Элизабет. – Пойдем в убежище на Карлсплац. Наше никуда не годится.

По лестнице бежали тени с чемоданами и узлами. Вспышка карманного фонарика осветила лицо Элизабет.

– Пойдемте с нами, если вы одни! – крикнул ей кто-то.

– Я не одна.

Мужчина поспешил дальше. Входная дверь снова распахнулась. Люди торопливо выбегали из домов, словно их, как оловянных солдатиков, вытряхивали из коробки. Дежурные противовоздушной обороны выкрикивали команды. Мимо промчалась галопом, словно амазонка, какая-то женщина; на ней был красный шелковый халат, желтые волосы развевались. Несколько стариков и старух брели, спотыкаясь и держась за стены; они что-то говорили, но в проносящемся реве ничего не было слышно, – как будто их увядшие рты беззвучно пережевывали мертвые слова.

Гребер и его спутница дошли до Карлсплац. У входа в бомбоубежище теснилась взволнованная толпа. Дежурные сновали в ней, как овчарки, пытаясь навести порядок. Элизабет остановилась.

– Попробуем зайти сбоку, – сказал Гребер.

Она покачала головой.

– Лучше подождем здесь.

Толпа темной массой сползала по темной лестнице и исчезала под землей. Гребер посмотрел на Элизабет. И вдруг увидел, что она стоит совершенно спокойно, словно все это ее не касается.

– А ты храбрая, – сказал он.

Она подняла глаза.

– Нет, я просто боюсь бомбоубежищ.

– Живо! Живо! – крикнул дежурный. – Все вниз! Вы что, особого приглашения ждете?

Подвал был просторный, низкий и прочный, с галереями, боковыми переходами и светом. Там стояли скамьи, дежурила группа противовоздушной обороны. Кое-кто притаскивал с собой матрацы, одеяла, чемоданы, свертки с продуктами и складные стулья; жизнь под землей была уже налажена. Гребер с любопытством озирался. Он первый раз очутился в бомбоубежище вместе с гражданским населением. Первый раз – вместе с женщинами и детьми. И первый раз – в Германии.

Синеватый тусклый свет лишал человеческие лица их живой окраски, это были лица утопленников. Он заметил неподалеку ту самую женщину в красном халате. Халат теперь казался лиловым, а у волос был зеленоватый отсвет. Гребер бросил взгляд на Элизабет. Ее лицо тоже посерело и осунулось, глаза глубоко ввалились и их окружали тени, волосы стали какими-то тусклыми и мертвыми. «Прямо утопленники, – подумал он. – Их утопили во лжи и страхе, загнали под землю, заставили возненавидеть свет, ясность и правду».

Против него сидела, ссутулясь, женщина с двумя детьми. Дети жались к ее коленям. Лица у них были плоские и лишенные выражения, словно замороженные. Жили только глаза. Они искрились при свете лампочек, они были большие и широко раскрытые, они вперялись в дверь, когда лай зениток становился особенно громким и грозным, потом скользили по низкому своду и стенам и опять вперялись в дверь. Они двигались медленно, толчками, точно глаза пораженных столбняком животных, они тянулись следом за грохотом, тяжелые и вместе с тем парящие, быстрые и как бы скованные глубоким трансом, они тянулись и кружили, и тусклый свет отражался в их зрачках. Они не видели Гребера, не видели даже матери; они никого не узнавали и ничего не выражали; с какой-то безразличной зоркостью следили они за тем, чего не могли видеть: за гулом, который мог быть смертью. Дети были уже не настолько малы, чтобы не чуять опасность, и не настолько взрослы, чтобы напускать на себя бесполезную храбрость; они были настороже, беззащитные и выданные врагу.

Гребер вдруг увидел, что не только дети – взгляды взрослых проходили тот же путь. Тела и лица были неподвижны; люди прислушивались – не только их уши, – прислушивались склоненные вперед плечи, ляжки, колени, ноги, локти, руки, которыми они подпирали головы. Все их существо прислушивалось, словно оцепенев, и только глаза следовали за грохотом, точно подчиняясь беззвучному приказу.

И тогда Гребер почувствовал, что всем страшно.

Что-то неуловимо изменилось в гнетущей атмосфере подвала. Неистовство снаружи продолжалось; но неведомо откуда словно повеяло свежим ветром. Всеобщее оцепенение проходило. Подвал уже не казался переполненным какими-то согбенными фигурами; это снова были люди, и они уже сбросили с себя тупую покорность; они выпрямлялись и двигались, и смотрели друг на друга. Опять у них были человеческие лица, а не маски.

– Дальше пролетели, – сказал старик, сидевший рядом с Элизабет.

– Они еще могут вернуться, – возразил кто-то. – У них такая манера. Сделают заход и улетят, а потом возвращаются, когда все уже вылезли из убежищ.

Дети зашевелились. Какой-то мужчина зевнул. Откуда-то выползла такса и принялась все обнюхивать. Заплакал грудной ребенок. Люди развертывали пакеты и принимались за еду. Женщина, похожая на валькирию, пронзительно вскрикнула: – Арнольд! Мы забыли выключить газ! Теперь весь обед сгорел! Как ты мог забыть?

– Успокойтесь, – сказал старик. – Во время налета в городе все равно выключают газ.

– Нашли чем успокоить! А когда опять включат, вся квартира наполнится газом! Это еще хуже!

– Во время тревоги газ не выключают, – педантично и назидательно заявил чей-то голос. – Только во время налета.

Элизабет вынула из кармана гребень и зеркальце и начала расчесывать волосы. В мертвенном свете синих лампочек казалось, что гребень сделан из сухих чернил; однако волосы под ним вздымались и потрескивали.

– Поскорее бы выйти отсюда! – прошептала она. – Тут можно задохнуться!

Но ждать пришлось еще целых полчаса; наконец дверь отперли. Они двинулись вместе со всеми. Над входом горели маленькие затемненные лампочки, а снаружи на ступеньки лестницы широкой волной лился лунный свет, С каждым шагом, который делала Элизабет, она менялась. Это было как бы Пробуждением от летаргии. Тени в глазницах исчезли, пропала восковая бледность лица, волосы вспыхнули медью, кожа снова стала теплой и атласной, – словом, в ее тело вернулась жизнь – и жизнь эта была горячее, богаче и полнокровнее, чем до того, жизнь вновь обретенная, не утраченная и тем более драгоценная и яркая, что она возвращена была лишь на короткие часы.

Они стояли перед бомбоубежищем. Элизабет дышала полной грудью. Она поводила плечами и головой, словно животное, вырвавшееся из клетки.

– Как я ненавижу эти братские могилы под землей! – сказала она. – В них задыхаешься! – Решительным движением она откинула волосы со лба. – Уж лучше быть среди развалин. Там хоть небо над головой.

Гребер посмотрел на нее. Сейчас, когда девушка стояла на фоне грузной, голой бетонной глыбы, подле лестницы, уводившей в преисподнюю, откуда она только что вырвалась, в ней чувствовалось что-то буйное, порывистое.

– Ты куда, домой? – спросил он.

– Да. А куда же еще? Бегать по темным улицам? Я уже набегалась.

Они перешли Карлсплац. Ветер обнюхивал их, как огромный пес.

– А ты не можешь съехать оттуда? – спросил Гребер. – Несмотря на то, что тебя удерживает?

– А куда? Ты знаешь какую-нибудь комнату?

– Нет.

– И я тоже. Сейчас тысячи бездомных. Куда же я перееду?

– Правильно. Сейчас уже поздно.

Элизабет остановилась.

– Я бы не ушла оттуда, даже если бы и было куда. Мне бы казалось, будто я так и бросила в беде своего отца. Тебе это непонятно?

– Понятно.

Они пошли дальше. Вдруг Гребер почувствовал, что с него хватит. Пусть делает, что хочет. Им овладела усталость и нетерпение, а главное, ему вдруг представилась, что именно сейчас, в эту минуту, родителе ищут его на Хакенштрассе.

– Мне пора, – сказал он. – Я условился о встрече и опаздываю. Спокойной ночи, Элизабет.

– Спокойной ночи, Эрнст.

Гребер посмотрел ей вслед. Она тут же исчезла в темноте. «Надо было ее проводить», – подумал он. Но в сущности ему было безразлично. Он вспомнил, что она и раньше ему не нравилась, когда была еще ребенком. Гребер круто повернулся и зашагал на Хакенштрассе. Но там он ничего не нашел. Никого не было. Был лишь месяц, да особенная цепенеющая тишина вчерашних развалин, похожая на застывшее в воздухе эхо немого вопля. Тишина давних руин была иной.

Бэтхер уже поджидал его на ступеньках ратуши. Над ним поблескивала в лунном свете бледная морда химеры на водостоке.

– Ну, что-нибудь узнал?

– Нет. А ты?

– Тоже ничего. В больницах их нет, это можно сказать теперь наверняка. Я сегодня почти все обошел. Милый человек, чего я только там не насмотрелся! Женщины и дети, – ведь это, понимаешь, не то, что солдаты. Пойдем выпьем где-нибудь пива!

Они перешли через Гитлерплац. Их сапоги гулко стучали по мостовой.

– Еще одним днем меньше, – заметил Бэтхер. – Ну, что тут сделаешь? А скоро и отпуску конец.

Он толкнул дверь пивной. Они уселись за столик у окна. Занавеси были плотно задернуты. Никелевые краны на стойке тускло поблескивали в полумраке. Видимо, Бэтхер здесь уже бывал. Не спрашивая, хозяйка принесла два стакана пива. Бэтхер посмотрел ей в спину. Хозяйка была жирная и на ходу покачивала бедрами.

– Сидишь тут один-одинешенек, – заметил он, – а где-то сидит моя супруга. И тоже одна, – по крайней мере, я надеюсь. От этого можно сойти с ума.

– Не знаю. Я лично был бы счастлив, если б узнал, что где-то сидят мои родители. Все равно, где.

– Ну и что же? Родители – это не то, что жена, ты проживешь и без них. Здоровы – и все, и ладно. А вот жена – это другой разговор!

Они заказали еще два стакана пива и развернули свои пакеты с ужином. Хозяйка топталась вокруг их столика, Она поглядывала на колбасу и сало.

– Неплохо живете, ребята! – сказала она.

– Да, ничего живем, – отозвался Бэтхер. – У нас у каждого даже есть целый подарочный пакет с мясом и сахаром. Прямо не знаем, куда девать все это, – он отпил пива. – Тебе легко, – с горечью продолжал он, обращаясь к Греберу. – Подзаправишься, а потом подмигнешь какой-нибудь шлюхе и завьешь горе веревочкой!

– А ты не можешь?

Бэтхер покачал головой. Гребер удивленно посмотрел на него. Не ожидал он от старого солдата такой непоколебимой верности.

– Они все тут слишком тощие, приятель, – продолжал Бэтхер. – Беда в том, что меня, понимаешь, тянет только на очень пышных женщин. А остальные – ну, прямо отвращение берет. Ничего не получается. Все равно, что я лег бы с вешалкой. Только очень пышные! А иначе ложная тревога.

– Вот тебе как раз подходящая, – Гребер указал на хозяйку.

– Ты сильно ошибаешься! – Бэтхер оживился. – Тут огромнейшая разница, приятель. То, что ты видишь, это студень, дряблый жир, утонуть можно. Она, конечно, особа видная, полная, сдобная – что и говорить, – но это же перина, а не двуспальный пружинный матрац, как моя супруга. У моей жены все это прямо железное. Весь дом, бывало, трясется, точно кузница, когда она принимается за дело, штукатурка со стен сыплется. Нет, приятель, такое сокровище на улице не найдешь.

Бэтхер пригорюнился. И вдруг откуда-то повеяло запахом фиалок. Гребер огляделся. Фиалки росли в горшке на подоконнике, и в этом внезапно пахнувшем на него невыразимо сладостном аромате было все – безопасность, родина, надежда и позабытые грезы юности, – аромат был очень силен и внезапен, как нападение, и тут же исчез; но Гребер почувствовал себя после него таким ошеломленным и усталым, как будто бежал с полной выкладкой по глубокому снегу. Он поднялся.

– Куда ты? – спросил Бэтхер.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– В комендатуре ты был?

– Да. Получил направление в казармы.

– Хорошо. Постарайся, чтобы тебя назначили в сорок восьмой номер.

– Постараюсь.

Бэтхер рассеянно следил глазами за хозяйкой.

– А я, пожалуй, посижу. Выпьем еще по одному.

Гребер медленно шел по улице, направляясь в казарму. Ночь стала очень холодной. На каком-то перекрестке он увидел воронку от бомбы, над ямой вздыбились трамвайные рельсы. В проемах входных дверей лежал лунный свет, похожий на металл. От шагов рождалось эхо, точно под улицей тоже шагал кто-то. Кругом было пустынно, светло и холодно.

Казарма стояла на холме на краю города. Она уцелела. Учебный плац, залитый белым светом, казалось, засыпан снегом. Гребер вошел в ворота. У него было такое чувство, будто его отпуск уже кончился. Былое рухнуло позади, как дом его родителей, и он опять уходил на фронт; правда, уже другой фронт – без орудий, без автоматов, и все-таки опасность была там не меньше.

10

Это случилось три дня спустя. В сорок восьмом номере вокруг стола сидели четыре человека: они играли в скат. Они играли уже два дня, с перерывами, только чтобы поспать и поесть. Трое игроков менялись, четвертый играл бессменно. Его фамилия была Руммель, он приехал три дня назад в отпуск – как раз вовремя, чтобы похоронить жену и дочь. Жену он опознал по родимому пятну на бедре: головы у нее не было. После похорон он вернулся в казарму и засел за карты. Он ни с кем не разговаривал. Ко всему равнодушный, сидел за столом и играл. Гребер устроился у окна. Рядом с ним примостился ефрейтор Рейтер, он держал в руке бутылку пива и положил забинтованную правую ногу на подоконник.

Рейтер был старшим по спальне, он страдал подагрой. Сорок восьмой номер был не только гаванью для потерпевших крушение отпускников, он служил также лазаретом для легко заболевших. Позади игроков лежал сапер Фельдман. Он считал для себя делом чести – возместить за три недели все, что он недоспал за три года войны. Поэтому он вставал только, чтобы пообедать или поужинать.

– Где Бэтхер? – спросил Гребер. – Еще не вернулся?

– Он поехал в Хасте и Ибург. Кто-то одолжил ему сегодня велосипед. На нем он сможет объезжать по две деревни в день. Но у него все равно еще останется с десяток. А потом лагеря… ведь нет такого лагеря, куда бы не были направлены эвакуированные. Причем некоторые находятся за сотни километров. Как же он туда доберется?

– Я написал в четыре лагеря, – сказал Гребер. – За него и за себя.

– Ты думаешь, вам ответят?

– Нет. Но ведь дело не в этом. Все равно пишешь.

– А на чей адрес ты написал?

– На лагерное управление. И, кроме того, в каждый лагерь на имя жены Бэтхера и моих родителей.

Гребер вытащил из кармана пачку писем и показал их.

– Сейчас несу на почту.

Рейтер кивнул.

– Где ты справлялся сегодня?

– В городской школе и в гимнастическом зале церковной школы. Потом в каком-то общежитии и еще раз в справочном бюро. Нигде ничего.

Сменившийся игрок сел рядом с ними.

– Не понимаю, как вы, отпускники, соглашаетесь жить в казармах, – обратился он к Греберу. – Я бы удрал как можно дальше от казарменного духа. Это главное. Снял бы себе каморку, облачился бы в штатское и на две недели стал бы человеком.

– А разве, чтобы стать человеком, достаточно надеть штатское? – спросил Рейтер.

– Ясно. Что же еще?

– Слышишь? – сказал Рейтер, обращаясь к Греберу. – Оказывается, все очень просто, если относиться к жизни просто. А у тебя есть здесь с собой штатское?

– Нет, оно лежит под развалинами на Хакенштрассе.

– Я могу одолжить тебе кое-что, если хочешь.

Гребер посмотрел в окно на казарменный двор. Там несколько взводов учились заряжать и ставить на предохранитель, метать ручные гранаты и отдавать честь.

– Ужасно глупо, – сказал он. – На фронте я мечтал, что, когда приеду домой, прежде всего зашвырну в угол это проклятое барахло и надену костюм, – а теперь мне, оказывается, все равно.

– Это потому, что ты самая обыкновенная казарменная сволочь, – заявил один из игроков и проглотил кусок ливерной колбасы. – Просто пачкун, который не понимает, что хорошо, что плохо. Какое свинство, что отпуска всегда дают не тем, кому следует. – Солдат вернулся к столу, чтобы продолжать игру. Он проиграл Руммелю четыре марки, а утром амбулаторный врач написал ему «годен к строевой службе»; поэтому он был зол.

Гребер встал.

– Куда ты собрался? – спросил Рейтер.

– В город. Сначала на почту, а потом буду искать дальше.

Рейтер поставил на стол пустую пивную бутылку.

– Помни, что ты в отпуску и не забывай, что он очень скоро кончится.

– Уж этого-то я не забуду, – с горечью ответил Гребер.

Рейтер осторожно снял ногу с подоконника и вытянул ее вперед.

– Я не о том. Старайся как можешь отыскать родителей, но помни, что у тебя отпуск. Долго тебе ждать придется, пока опять дадут.

– Знаю. А до этого мне еще не раз представится случай загнуться. Это я тоже знаю.

– Ладно, – отозвался Рейтер. – Коли знаешь, так все в порядке.

Гребер направился к двери. А за столом игра продолжалась. Руммель как раз объявил «гран». У него на руках были все четыре валета и вдобавок все трефы. Словом, карта на удивление. С каменным лицом обыгрывал он своих партнеров. Он не давал им опомниться.

– Вот невезение – ни единой взятки! – с отчаянием сказал человек, назвавший Гребера казарменной сволочью. – Ведь идет же человеку карта. А ему вроде все равно.

– Эрнст!

Гребер обернулся. Перед ним стоял низенький полный человечек в форме крейслейтера. В первую минуту Гребер никак не мог вспомнить, кто это; потом узнал круглое краснощекое лицо и ореховые глаза.

– Биндинг, Альфонс Биндинг, – сказал Гребер.

– Он самый!

Биндинг, сияя, смотрел на него.

– Эрнст, дорогой, мы же целую вечность с тобой не видались! Откуда ты?

– Из России.

– Значит, в отпуск. Ну, это мы должны отпраздновать! Пойдем в мою хибару – я живу тут совсем рядом. Угощу тебя первоклассным коньяком! Восторг! Встретить старого школьного товарища, который прямо с фронта прикатил… Нет, такой случай необходимо обмыть!

Гребер взглянул на него. Биндинг несколько лет учился с ним в одном классе, но Гребер почти забыл его. Он слышал только, что Альфонс вступил в нацистскую партию и преуспевает. И вот Биндинг стоит перед ним, веселый, беспечный.

– Пойдем, Эрнст, – уговаривал он его. – Не будь рохлей.

Гребер покачал головой:

– У меня нет времени.

– Ну, Эрнст! Только выпьем с тобой, как подобает мужчинам, и все! На такое дело у старых друзей всегда минутка найдется.

Старые друзья! Гребер посмотрел на мундир Биндинга. Альфонс, видно, высоко забрался. «Но, может быть, как раз он и укажет мне способ отыскать родителей, – вдруг мелькнуло в голове у Гребера, – именно потому, что он стал теперь у нацистов крупной шишкой».

– Ладно, Альфонс, – сказал он. – Только одну рюмку.

– Вот и хорошо, Эрнст. Пошли, это совсем недалеко.

Оказалось дальше, чем он уверял. Биндинг жил в предместье; маленькая белая вилла была в полной сохранности, она мирно стояла в саду, среди высоких берез. На деревьях торчали скворешницы, и где-то плескалась вода.

Биндинг, опередив Гребера, вошел в дом. В коридоре висели оленьи рога, череп дикого кабана и чучело медвежьей головы. Гребер с удивлением смотрел на все это.

– Разве ты стал знаменитым охотником, Альфонс?

Биндинг усмехнулся. – Ничего подобного. Никогда ружья в руки не брал. Все – сплошь декорация. А здорово, верно? Истинно германский дух!

Он ввел Гребера в комнату, которая была вся в коврах. На стенах висели картины в роскошных рамах. Всюду стояли глубокие кожаные кресла.

– Хороша комнатка? Уютно? Да?

Гребер кивнул. Видно, партия заботится о своих членах. У отца Альфонса была небольшая молочная, и он с трудом содержал сына, пока тот учился в гимназии.

– Садись, Эрнст. Как тебе нравится мой Рубенс?

– Кто?

– Да Рубенс! Вон та голая мадам возле рояля!

На картине была изображена пышнотелая нагая женщина, стоявшая на берегу пруда. У нее были золотые волосы и мощный зад, который освещало солнце. «Вот Бэтхеру это понравилось бы», – подумал Гребер.

– Здорово, – сказал он.

– Здорово? – Биндинг был разочарован. – Да это же просто великолепно! И куплено у того же антиквара, у которого покупает рейхсмаршал! Шедевр! Я отхватил его по дешевке, из вторых рук! Разве тебе не нравится?

– Нравится. Но я же не знаток. А вот я знаю одного парня, так тот спятил бы, увидев эту картину.

– В самом деле? Известный коллекционер?

– Да нет; но специалист по Рубенсу.

Биндинг пришел в восторг. – Я рад, Эрнст! Я очень рад! Я бы сам никогда не поверил, что когда-нибудь стану коллекционером. Ну, а теперь расскажи, как ты живешь и что ты поделываешь. Не могу ли я чем-нибудь тебе помочь? Кое-какие связи у меня есть. – И он хитро усмехнулся.

Гребер, против воли, был даже тронут. Впервые ему предлагали помощь, – без всяких опасений и оглядок.

– Да, ты можешь мне помочь, – отозвался он. – Мои родители пропали без вести. Может быть, их эвакуировали, или они в какой-нибудь деревне. Но как мне это узнать? Здесь, в городе, их, видимо, уже нет.

Биндинг опустился в кресло возле курительного столика, отделанного медью. Он выставил вперед ноги в сверкающих сапогах, напоминавших печные трубы.

– Это не так просто, если их уже нет в городе, – заявил он. – Я посмотрю, что удастся сделать. Но на это понадобится несколько дней. А может быть, и больше. В зависимости от того, где они находятся. Сейчас во всем… некоторая неразбериха, ты, верно, и сам знаешь…

– Да, я успел заметить.

Биндинг встал и подошел к шкафу. Он извлек из него бутылку и две рюмки.

– Выпьем-ка сначала по одной, Эрнст. Настоящий арманьяк. Я, пожалуй, предпочитаю его даже коньяку. Твое здоровье!

– Твое здоровье, Альфонс!

Биндинг налил опять.

– А где же ты сейчас живешь? У родственников?

– У нас в городе нет родственников. Живу в казарме.

Биндинг поставил рюмку на стол.

– Послушай, Эрнст, но это же нелепо! Проводить отпуск в казарме! Ведь это все равно, что его и нет! Устраивайся у меня. Места хватит! Спальня, ванна, никаких забот, и все, что тебе угодно!

– Разве ты тут один живешь?

– Ну ясно! Уж не воображаешь ли ты, что я женат? Я не такой дурак! Да при моем положении – мне и так от женщин отбою нет! Уверяю тебя, Эрнст, они на коленях ползали передо мной.

– В самом деле?

– На коленях, не далее как вчера! Одна дама из высшего общества, понимаешь – огненные волосы, роскошная грудь, вуаль, меховая шубка, и вот здесь, на этом ковре, она лила слезы и шла на все. Просила, чтобы я ее мужа вызволил из концлагеря.

Гребер поднял голову.

– А ты это можешь?

Биндинг расхохотался.

– Упрятать туда я могу. Но вытащить оттуда не так легко. Я, конечно, ей не сказал этого. Ну как же? Переезжаешь ко мне? Ты же видишь, какое у меня тут раздолье!

– Да, вижу. Но сейчас не могу переехать. Я везде дал адрес казармы для сообщений о моих родителях. Сначала нужно дождаться ответов.

– Хорошо, Эрнст. Ты сам знаешь, что лучше. Но помни: у Альфонса для тебя всегда найдется место. Снабжение первоклассное. Я человек предусмотрительный.

– Спасибо, Альфонс.

– Чепуха! Мы же школьные товарищи. Нужно помогать друг другу. Сколько раз ты давал мне списывать свои классные работы. Кстати, помнишь Бурмейстера?

– Нашего учителя математики?

– Вот именно. Ведь я тогда по милости этого осла вылетел из седьмого класса. Из-за истории с Люси Эдлер. Неужели ты забыл?

– Конечно, помню, – отозвался Гребер. Но он все забыл.

– Уж как я его тогда просил ничего не говорить директору! Нет, сатана был неумолим, это, видишь ли, его моральный долг и все такое. Отец меня чуть не убил. Да, Бурмейстер! – Альфонс произнес это имя с каким-то особым смаком. – Что ж, я отплатил ему, Эрнст. Постарался, чтобы ему вкатили полгодика концлагеря. Ты бы посмотрел на него, когда он оттуда вышел! Стоял передо мной навытяжку, и теперь, как увидит, в штаны готов наложить. Он меня обучал, а я его проучил. Ловко сострил, верно?

– Ловко.

Альфонс рассмеялся. – От таких шуток душа радуется. Тем и хорошо наше нацистское движение, что оно дает нам в руки большие возможности.

Гребер встал.

– Ты уже бежишь?

– Надо. Я места себе не нахожу.

Биндинг кивнул. Он напустил на себя важность и сказал:

– Я понимаю тебя, Эрнст. И мне тебя ужасно жаль. Ты же чувствуешь? Верно?

– Да, Альфонс. – Гребер хотел уйти поскорее, не обижая его. – Я забегу к тебе опять через несколько дней.

– Заходи завтра днем. Или вечерком. Так около половины шестого.

– Ладно, завтра. Около половины шестого. Ты думаешь, тебе уже удастся что-нибудь узнать?

– Может быть. Посмотрим. Во всяком случае мы пропустим по рюмочке. Кстати, Эрнст – а в больницах ты справлялся?

– Справлялся.

Биндинг кивнул. – А… конечно, только на всякий случай – на кладбищах?

– Нет.

– Ты все-таки сходи. На всякий случай. Ведь очень многие еще не зарегистрированы.

– Я пойду завтра с утра.

– Ладно, Эрнст, – сказал Биндинг, видимо, испытывая облегчение. – А завтра посидишь подольше. Мы, старые однокашники, должны держаться друг друга. Ты не представляешь, каким одиноким чувствует себя человек на таком посту, как мой! Каждый лезет с просьбами…

– Я ведь тоже тебя просил…

– Это другое дело. Я имею в виду тех, кто выпрашивает всякие привилегии.

Биндинг взял бутылку арманьяка, вогнал пробку в горлышко и протянул ее Греберу.

– Держи, Эрнст! Возьми с собой! Он тебе наверняка пригодится! Подожди еще минутку! – Он открыл дверь. – Фрау Клейнерт, дайте листок бумаги или пакет!

Гребер стоял, держа в руках бутылку. – Не нужно, Альфонс…

Биндинг замахал руками. – Бери! У меня весь погреб этим набит. – Он взял пакет, который ему подала экономка, и засунул в него бутылку. – Ну, желаю, Эрнст! Не падай духом! До завтра!

Гребер отправился на Хакенштрассе. Он был несколько ошеломлен этой встречей. «Крейслейтер! – думал он. – И должно же так случиться, что первый человек, который готов мне помочь без всяких оговорок и предлагает стол и квартиру – нацистский бонза!» Гребер сунул бутылку в карман шинели.

Близился вечер. Небо было как перламутр, прозрачные деревья выступали на фоне светлых далей. Голубая дымка сумерек стояла между развалинами.

Гребер остановился перед дверью, где была наклеена своеобразная газета, состоявшая из адресов и обращений. Его записка исчезла. Сначала он решил, что ее сорвал ветер; но тогда кнопки остались бы. Однако их тоже не было. Значит, записку кто-то снял.

Он вдруг почувствовал, как вся кровь прихлынула к сердцу, и торопливо перечел все записки, ища каких-нибудь сведений. Но ничего не нашел. Тогда он перебежал к дому своих родителей. Вторая записка еще торчала там между двумя кирпичами. Он вытащил бумажку и впился в нее глазами. Никто ее не касался. Никаких вестей не было.

Гребер выпрямился и, ничего не понимая, посмотрел кругом. И вдруг увидел, что далеко впереди ветер гонит какое-то белое крыло. Он побежал следом. Это была его записка. Гребер поднял ее и уставился на листок. Кто-то сорвал его. Сбоку каллиграфическим почерком было выведено назидание: «Не укради!» Сначала он ничего не понял. Потом вспомнил, что обе кнопки исчезли, а на обращении матери, с которого он их взял, красуются опять все четыре. Она отобрала свою собственность, ему же дала урок.

Он нашел два плоских камня, положил записку наземь возле двери и прижал ее камнями. Потом вернулся к дому родителей.

Гребер остановился перед развалинами и поднял глаза. Зеленое плюшевое кресло исчезло. Должно быть, кто-то унес его. На его месте из-под щебня торчало несколько скомканных газет. Он вскарабкался наверх и выдернул их из-под обломков. Это были старые газеты, еще полные сообщениями о победах и именами победителей, пожелтевшие, грязные, изорванные. Он отшвырнул их и принялся искать дальше. Через некоторое время он обнаружил книжку, она лежала между балками, открытая, желтая, поблекшая; казалось, кто-то раскрыл ее, чтобы почитать. Он вытащил книжку и узнал ее. Это был его собственный учебник. Гребер перелистал его от середины к началу и увидел свою фамилию на первой страничке. Чернила выцвели. Вероятно, он сделал эту надпись, когда ему было двенадцать-тринадцать лет.

Это был катехизис, по нему они проходили закон божий. Книжка содержала в себе сотни вопросов и ответов. На страницах были кляксы, а на некоторых – замечания, сделанные им самим. Рассеянно смотрел он, на страницы. И вдруг все перед ним покачнулось, он так и не понял, что разрушенный город с тихим перламутровым небом над ним или желтая книжечка, в которой были ответы на все вопросы человечества.

Гребер отложил катехизис и продолжал поиски. Но не нашел больше ничего – ни книг, ни каких-либо предметов из квартиры его родителей. Это казалась ему неправдоподобным; ведь они жили на третьем этаже, и их вещи должны были лежать гораздо ниже под обломками. Вероятно, при взрыве катехизис случайно подбросило очень высоко и, благодаря своей легкости, он медленно потом опустился. «Как голубь, – подумал Гребер, – одинокий белый голубь мира и безопасности, – со всеми своими вопросами и ясными ответами опустился он на землю в ночь, полную огня, чада, удушья, воплей и смертей».

Гребер просидел еще довольно долго на развалинах. Поднялся вечерний ветер и начал перелистывать страницы книги, точно ее читал кто-то незримый. Бог милосерд, – было в ней написано, – всемогущ, всеведущ, премудр, бесконечно благ и справедлив…

Гребер нащупал в кармане, бутылку арманьяка, которую ему дал Биндинг. Он вынул пробку и сделал глоток. Потом спустился на улицу. Катехизиса он не взял с собой.

Стемнело. Света нигде не было. Гребер прошел через Карлсплац. На углу возле бомбоубежища он в темноте чуть не столкнулся с кем-то. Это был молодой офицер, который шел очень быстро.

– Осторожнее! – раздраженно крикнул тот.

Гребер взглянул на лейтенанта. – Хорошо, Людвиг, в следующий раз я буду осторожнее.

Лейтенант, опешив, посмотрел на него. Потом по его лицу разлилась широкая улыбка.

– Эрнст! Ты!

Это был Людвиг Вельман.

– Что ты тут делаешь? В отпуску? – спросил он.

– Да. А ты?

– Уже все. Как раз сегодня уезжаю, потому и тороплюсь.

– Как провел отпуск?

– Так себе! Ну… сам понимаешь! Но уж в следующий раз я этой глупости не повторю! Ни слова никому не скажу и поеду куда-нибудь, только не домой!

– Почему?

Вельман состроил гримасу. – Семья, Эрнст! Родители! Ни черта не получается! Они способны все испортить. Ты здесь давно?

– Четыре дня.

– Подожди. Сам убедишься.

Вельман попытался закурить сигарету. Ветер задул спичку. Гребер протянул ему свою зажигалку. На миг осветилось узкое энергичное лицо Вельмана.

– Им кажется, что мы все еще дети, – сказал он и выпустил дым. – Захочется сбежать на один вечерок – и сразу же укоризненные лица. Они требуют, чтобы ты все свое время проводил с ними. Мать до сих пор считает меня тринадцатилетним мальчишкой. Первую половину моего отпуска она все лила слезы оттого, что я приехал, а вторую – оттого, что должен уехать. Ну что ты будешь делать!

– А отец? Ведь он же был на фронте в первую войну!

– Он уже все позабыл. Или почти все. Для моего старика я – герой. Он гордится моим иконостасом. Ему хотелось все время со мною показываться. Этакое трогательное ископаемое. Трогательные старики, с ними уже не сговоришься, Эрнст! Берегись, как бы и твои не держали тебя за фалды!

– Да я уж поберегусь, – ответил Гребер.

– И все это делается из самых лучших побуждений, в них говорит забота и любовь, но тем хуже. Против этого трудно бороться. И кажешься себе бесчувственной скотиной.

Вельман посмотрел вслед какой-то девушке; в ветреном мраке ее чулки мелькнули светлым пятном.

– И поэтому пропал весь мой отпуск. Все, чего я от них добился, это чтобы они не провожали меня на вокзал. И я боюсь, вдруг они все-таки там окажутся. – Он рассмеялся. – С самого начала поставь себя правильно, Эрнст! Исчезай хоть по вечерам. Придумай что-нибудь! Ну, какие-нибудь курсы! Служебные дела! Иначе тебя постигнет та же участь, что и меня, и твой отпуск пройдет зря, точно ты еще гимназист!

– Думаю, что у меня будет иначе.

Вельман тряхнул руку Гребера. – Будем надеяться. Значит, тебе повезет больше, чем мне. Ты в нашей школе побывал?

– Нет.

– И не ходи. Я был. Огромная ошибка. Вспомнить тошно. Единственного порядочного учителя и то выгнали. Польмана, он преподавал закон божий. Ты помнишь его?

– Ну, конечно. Мне даже предстоит его посетить.

– Смотри! Он в черных списках. Лучше плюнь! Никогда никуда не надо возвращаться. Ну, желаю тебе всего лучшего, Эрнст, в нашей короткой и славной жизни. Верно?

– Верно, Людвиг! С бесплатным питанием, заграничными поездками и похоронами на казенный счет! – Да, попали в дерьмо! Бог ведает, когда теперь увидимся! – Вельман засмеялся и исчез в темноте.

А Гребер пошел дальше. Он не знал, что делать. В городе темно, как в могиле. Продолжать поиски уже невозможно; и он понял, что нужно набраться терпения. Впереди был нескончаемо длинный вечер. В казармы возвращаться еще не хотелось; идти к немногочисленным знакомым – тоже. Ему была нестерпима их неловкая жалость; он чувствовал, что они рады, когда он уходит.

Рассеянно смотрел он на изъеденные крыши домов.

На что он рассчитывал? Найти тихий остров в тылу? Обрести там родину, безопасность, убежище, утешение? Да, пожалуй. Но Острова Надежды давно беззвучно утонули в однообразии бесцельных смертей, фронты были прорваны, повсюду бушевала война. Повсюду, даже в умах, даже в сердцах.

Он проходил мимо кино и зашел. В зале было не так темно, как на улице. Уж лучше побыть здесь, чем странствовать по черному городу или засесть в пивной и там напиться.

11

Кладбище было залито солнцем. В ворота, должно быть, попала бомба. На дорожках и могилах лежали опрокинутые кресты и гранитные памятники. Плакучие ивы были повалены; корни казались ветвями, а ветви – длинными ползучими зелеными корнями. Словно это были обвитые водорослями странные растения, которые выбросило какое-то подземное море. Кости подвергшихся бомбежке покойников удалось по большей части снова собрать и аккуратно сложить в кучу. Лишь кое-где в ветвях плакучих ив застряли мелкие осколки костей и остатки старых, полуистлевших гробов. Но черепа уже убрали.

Рядом с часовней выстроили сарай. В нем работали смотритель кладбища и двое сторожей. Смотритель весь взмок от пота. Когда он услышал просьбу Гребера, он только помотал головой.

– Ни минуты времени! До обеда надо провести двенадцать погребений. Боже милостивый! Откуда мы можем знать, лежат тут ваши родители или нет? Да здесь десятки могил без всяких памятников и фамилий. Теперь у нас массовое производство. Как же мы можем что-нибудь знать?

– Разве вы не ведете списков?

– Списки! – с горечью обратился надзиратель к обоим сторожам. – Он захотел списков! Вы слышите? Списки? Да вы знаете, сколько трупов еще лежат неубранные? Двести! Знаете, сколько к нам доставлено в результате последнего налета? Пятьсот! А сколько после предпоследнего? Триста! А между ними прошло всего четыре дня. Разве мы можем поспеть при таких условиях? Да у нас ничего и не приспособлено! Нам нужно землечерпалками рыть могилы, а не лопатами, чтобы хоть как-нибудь справиться со всем, что еще лежит неубранное. А вы можете сказать заранее, когда будет следующий налет? Сегодня вечером? Завтра? А ему, видите-ли, списки подавай!

Гребер ничего не ответил. Он вынул из кармана пачку сигарет и положил на стол. Смотритель и сторожа переглянулись. Гребер подождал с минуту. Затем прибавил еще три сигары. Он привез их для отца из России.

– Ну уж ладно, – сказал смотритель, – сделаем, что сможем. Напишите имена и фамилию. Один из нас справится в управлении кладбища. А вы тем временем можете посмотреть еще не зарегистрированных покойников. Вон они лежат вдоль стен.

Гребер направился к ограде. У некоторых мертвецов были имена, гробы, носилки, цветы, других просто накрыли белым. Сначала он прочел имена, приподнял покрывала безыменных и перешел к неизвестным, лежавшим под узеньким навесом вдоль стен.

У одних были закрыты глаза, у других сложены руки, но большинство лежало в том виде, в каком их нашли, только руки были прижаты к телу да вытянуты ноги, чтобы мертвец занимал поменьше места. Мимо них молча проходила вереница людей. Нагнувшись, всматривались они в бледные окостеневшие лица и искали своих близких.

Гребер тоже примкнул к этой веренице. Какая-то женщина в нескольких шагах впереди вдруг опустилась наземь перед одним из мертвецов и зарыдала. Остальные молча обошли женщину и продолжали свой путь; они наклонялись вперед с таким сосредоточенным выражением, что их лица казались опустошенными: на них было написано только тревожное ожидание. И лишь постепенно, по мере приближения к концу ряда, на этих лицах появлялся слабый отсвет робкой затаенной надежды, и Гребер видел, как люди облегченно вздыхают, пройдя весь ряд до конца.

Гребер вернулся к смотрителю.

– А в часовне вы уже были? – спросил смотритель.

– Нет.

– Там лежат те, кого разнесло в клочья. – Смотритель взглянул на Гребера. – И нужны крепкие нервы… Но ведь вы солдат.

Гребер вошел в часовню. Потом возвратился. Смотритель поджидал его у входа.

– Ужасно? Не правда ли? – Он испытующе посмотрел на Гребера. – Сколько народу в обморок падает, – пояснил он.

Гребер ничего не ответил. Он столько перевидал мертвецов, что эти, в часовне, не произвели на него особого впечатления, как и тот факт, что тут было гражданское население, много женщин и детей. И это было для него не ново; а ранения и увечья у русских, голландцев или французов были не менее тяжелыми, чем те, что он увидел здесь.

– В управлении ваши не значатся, – заявил смотритель. – Но в городе есть еще два больших морга. Вы там побывали?

– Да.

– У них еще остался лед. Им легче, чем нам.

– Морги переполнены.

– Да, но они охлаждаются. У нас этого нет. А того и гляди начнется жара. Если будет еще несколько налетов кряду, да пойдут солнечные дни, нам грозит катастрофа. Придется рыть братские могилы.

Гребер кивнул. Он не понимал, почему это катастрофа. Катастрофой было то, что привело к братским могилам.

– Мы делаем, что можем, – оправдывался смотритель. – Набрали могильщиков сколько можно, но их все равно не хватает. Техника устарела для нашего времени. А тут еще эти религиозные обряды.

Он задумался на миг, глядя поверх стены. Потом простился с Гребером коротким кивком и торопливо зашагал к сараю – прилежный, добросовестный и рьяный служитель смерти.

Греберу пришлось остановиться: две похоронных процессии загораживали выход. Он еще раз окинул взглядом кладбище. Священники молились над могилами, родные и друзья стояли перед свежими холмиками, пахло увядшими цветами и разрытой землей, пели птицы, шествие ищущих по-прежнему тянулось вдоль стены. Могильщики орудовали кирками в недорытых могилах, повсюду сновали каменотесы и агенты похоронных бюро; обитель усопших стала теперь самым оживленным местом в городе.

Маленький белый домик, который занимал Биндинг, стоял в саду. Уже сгустились сумерки. Среди газона был устроен бассейн для птиц, в нем плескалась вода. Возле кустов сирени цвели нарциссы и тюльпаны, а под березами белела мраморная фигура девушки.

Экономка открыла дверь. Это была уже седая женщина в широком белом фартуке.

– Вы ведь господин Гребер? Да?

– Да.

– Господина крейслейтера нет дома. Ему пришлось поехать на очень важное собрание. Но он оставил вам записку.

Гребер последовал за нею в дом с оленьими рогами и картинами. Полотно Рубенса, казалось, светилось в полумраке. На медном курительном столике стояла бутылка, завернутая в бумагу. Рядом лежало письмо. Альфонс сообщал, что ему пока удалось узнать немногое; но родители Эрнста нигде в городских списках не значатся как убитые или раненые. Вернее всего, их эвакуировали, или они сами уехали. Пусть Гребер к нему завтра опять зайдет. А водку пусть выпьет сегодня вечером, хотя бы в честь того, что он так далеко от России.

Гребер сунул в карман и письмо, и бутылку. Экономка остановилась на пороге. – Господин крейслейтер просил передать сердечный привет.

– И от меня, пожалуйста, передайте. Скажите, что завтра я зайду. И большое спасибо ему за бутылку. Она мне очень пригодится.

Женщина по-матерински улыбнулась. – Он будет очень рад. Уж такой хороший человек.

Гребер прошел опять через сад. «Хороший человек, – думал он. – Но был ли он хорошим по отношению к учителю математики Бурмейстеру, которого он засадил в концлагерь? Вероятно, каждый человек для одного бывает хорош, а для другого – плох».

Он нащупал бутылку и письмо. Выпить? Но за что? За надежду, что его родители уцелели? С кем выпить? С обитателями сорок восьмого номера в казарме? Он посмотрел перед собой. Синий цвет сумерек стал глубже и гуще. Разве пойти с этой бутылкой к Элизабет Крузе? Водка пригодится ей так же, как и ему. Для себя у него еще остался арманьяк.

Ему открыла женщина со стертым лицом.

– Мне нужно видеть фрейлейн Крузе, – сказал он решительно и хотел пройти мимо нее в квартиру.

Но она держала дверь.

– Фрейлейн Крузе нет дома, – ответила женщина. – Вы должны бы знать!

– Почему это я должен знать?

– Разве она вам ничего не сказала?

– Я забыл. Когда же она вернется?

– В семь.

Гребер не подумал о том, что может не застать Элизабет. И он колебался, оставить ему здесь водку или нет: но кто знает, что сделает доносчица. Может быть, даже сама ее выпьет.

– Ладно, я тогда еще зайду, – сказал он.

На улице Гребер остановился в нерешительности. Он посмотрел на часы. Было около шести. Он представил себе, что его опять ждет длинный, темный вечер. «Не забудь, что ты в отпуску», – сказал ему Рейтер. Он и не забывал, но одного сознания недостаточно.

Он пошел на Карлсплац и уселся в сквере на скамейке. Перед ним лежала массивная глыба бомбоубежища, она напоминала чудовищную жабу. Предусмотрительные люди исчезали в нем, как тени. Из кустов наплывала темнота и топила последние отблески света.

Неподвижно сидел Гребер на скамейке. Еще час назад он и не думал о том, чтобы опять увидеться с Элизабет. Если бы их встреча состоялась, он, вероятно, отдал бы ей водку и ушел. Но сейчас, когда они не встретились, он с нетерпением ждал семи часов.

Элизабет сама открыла ему.

– Вот уж не думал, что отопрешь ты, – сказал он удивленно. – Я ждал дракона, стерегущего вход.

– Фрау Лизер нет дома. Она ушла на собрание союза женщин.

– А-а… Бригада плоскостопых! Ну конечно! Без нее там не обойдутся. – Гребер посмотрел вокруг. – И у прихожей совсем другой вид, когда ее нет.

– У прихожей другой вид потому, что теперь она освещена, – возразила Элизабет. – Как только эта женщина уходит, я включаю свет.

– А когда она дома?

– Когда она дома, мы экономим. Это патриотично. Надо сидеть в темноте.

– Правильно, – сказал Гребер. – Тогда мы им милее всего. – Он вытащил бутылку из кармана. – Я тебе тут водки принес. Из винного погреба некоего крейслейтера.

Элизабет посмотрела на него.

– Разве у тебя есть такие школьные товарищи?

– Да, так же, как у тебя принудительно вселенные соседи.

Она улыбнулась и взяла бутылку. – Сейчас я поищу, нет ли где-нибудь штопора.

Она пошла в кухню, он за ней. На ней был черный джемпер и узкая черная юбка. Волосы она стянула на затылке толстой ярко-красной шерстинкой. У нее были прямые сильные плечи и узкие бедра.

– Никак штопора не найду, – сказала она, задвигая ящики буфета. – Фрау Лизер, должно быть, не пьет.

– По ее виду я бы этого не сказал. Да мы обойдемся и без штопора.

Гребер взял бутылку, отбил от горлышка сургуч и два раза легонько ударил ее донышком о свое бедро. Пробка выскочила.

– Вот как откупоривают солдаты, – заявил он. – Рюмки у тебя есть? Или придется пить из горлышка?

– У меня в комнате есть рюмки. Пойдем.

Гребер последовал за ней. Теперь он был рад, что пришел. Он уже боялся, что опять придется просидеть весь вечер в одиночестве.

Элизабет сняла две рюмки тонкого стекла с книжной полки, стоявшей у стены. Гребер окинул взглядом комнату и не узнал ее. Кровать, несколько кресел в зеленых чехлах, книжные полки, письменный стол в стиле бидерманер – от всего этого веяло миром и старомодностью. В прошлый раз комната произвела на него другое впечатление – чего-то более беспорядочного и хаотического. «Вероятно оттого, что завыли сирены», – решил он. Этот шум все смешал. И Элизабет казалась иной, чем тогда. Другой, но не мирной и старомодной.

Она обернулась. – Сколько же времени прошло с тех пор, как мы виделись?

– Сто лет. Тогда мы были детьми и не было войны.

– А теперь?

– Теперь мы – старики, но без опыта старости. Мы стары, циничны, ни во что не верим, а порой грустим! Хоть и не часто.

Она взглянула на него: – Это правда?

– Нет. А, что правда? Ты знаешь?

Элизабет покачала головой.

– Разве всегда что-нибудь должно быть правдой? – спросила она, помолчав.

– Не обязательно. Почему?

– Не знаю. Но если бы каждый не старался непременно убедить другого в своей правде, люди, может быть, реже воевали бы.

Гребер улыбнулся. Как странно она это сказала.

– Ну да, терпимость, – ответил он. – Вот чего нам не хватает, верно?

Элизабет кивнула. Он взял рюмки и налил их до краев.

– За это мы и выпьем. Крейслейтер, который дал мне эту бутылку, был, наверное, весьма далек, от таких мыслей, но тем более мы должны выпить за это.

Он выпил до дна.

– Еще налить? – спросил он девушку.

Элизабет встряхнулась.

– Да, – сказала она, помолчав.

Он налил ей и поставил бутылку на стол. Водка была крепкая, прозрачная, чистая. Элизабет выпила.

– Пойдем, – сказала она. – Я сейчас продемонстрирую тебе образец терпимости.

Она повела его через прихожую и открыла какую-то дверь.

– Фрау Лизер забыла в спешке запереть. Взгляни-ка на ее комнату. Это не обман доверия. Она каждый раз обшаривает мою, как только я ухожу.

Часть комнаты была обставлена самой обыкновенной мебелью. Но на стене против окна висел в широченной раме портрет Гитлера в красках, обрамленный еловыми ветками и венком из дубовых листьев. А на столе под ним, на развернутом нацистском флаге лежало роскошное, переплетенное в черную кожу с тисненой золотом свастикой издание «Мейн кампф». По обе стороны стояли серебряные подсвечники с восковыми свечами и две фотокарточки фюрера: на одной – он с овчаркой в Берхтесгадене, на другой – девочка в белом платье подносит ему цветы. Все это завершалось почетными кинжалами и партийными значками.

Гребер был не слишком удивлен. Он уже не раз видел такие алтари: культ диктатора легко превращался в религию.

– Она здесь и пишет свои доносы? – спросил он.

– Нет, вон там, за письменным столом моего отца.

Гребер взглянул на письменный стол. Это был старинный секретер с полками и подвижной крышкой.

– Никак не отопру, – сказала Элизабет. – Ничего не выходит. Уже сколько раз пыталась.

– Это она донесла на твоего отца?

– Точно не могу сказать. Его увезли, и он как в воду канул. Она уже тогда жила здесь со своим ребенком, но занимала только одну комнату. А когда отца забрали, ей отдали в придачу еще его две.

Гребер обернулся. – Ты думаешь, она ради этого и донесла?

– А почему бы и нет? Иногда люди и не из-за того еще идут на донос.

– Разумеется. Но, судя по алтарю, можно думать, что твоя соседка принадлежит к фанатичкам из бригады плоскостопых.

– Неужели ты считаешь, Эрнст, – с горечью сказала Элизабет, – что фанатизм не может идти рука об руку с жаждой личной выгоды?

– Может. И даже очень часто. Странно, что об этом постоянно забывают! Есть пошлости, которые случайно западут в голову, и их, не задумываясь, повторяешь. Мир не поделен на полки с этикетками. А человек – тем более. Вероятно, эта гадюка любит своего детеныша, своего мужа, цветы и восхищается всякими благородными сентенциями. Она знала что-нибудь о твоем отце, или в доносе все выдумано?

– Отец добродушен и неосторожен, он, вероятно, давно был на подозрении. Не каждый в силах молчать, когда с утра до ночи слышишь в собственной квартире национал-социалистские декларации.

– А ты представляешь себе, что он мог сказать?

Элизабет пожала плечами. – Он уже не верил, что Германия выиграет войну.

– В это многие уже не верят.

– И ты тоже?

– И я тоже. А теперь давай-ка уйдем отсюда. Не то эта ведьма еще застукает тебя; кто знает, что она тогда может натворить!

Элизабет усмехнулась. – Не застукает. Я заперла дверь на задвижку. Она не сможет войти.

Девушка подошла к двери и отодвинула задвижку. «Слава богу, – подумал Гребер. – Если она и мученица, то хоть осторожная и не слишком щепетильная».

– Здесь пахнет склепом, – сказал он, – наверно, от этих протухших листьев. Они совсем завяли. Пойдем выпьем.

Он снова наполнил рюмки.

– Теперь я знаю, почему мы себе кажемся стариками, – заметил он. – Оттого, что мы видели слишком много мерзости. Мерзости, которую разворошили люди старше нас, а им следовало быть разумнее.

– Я не чувствую себя старой, – возразила Элизабет.

Он посмотрел на нее. Да, ее меньше всего назовешь старухой.

– Что ж, тем лучше, – отозвался он.

– Я только чувствую себя как в тюрьме, – продолжала она. – А это похуже старости.

Гребер сел в одно из старинных кресел.

– А вдруг эта баба донесет и на тебя, – сказал он. – Может быть, она не прочь забрать себе всю квартиру? Зачем тебе дожидаться этого? Переезжай отсюда. Ведь у таких, как ты, нет прав!

– Да, знаю. – В ней чувствовалось и упрямство, и беспомощность. – Это прямо суеверие какое-то, – продолжала Элизабет поспешно и с тоской, точно она уже сотни раз повторяла себе то же самое. – Но пока я здесь, я верю, что отец вернется. А если я уеду, то как будто покину его. Ты понимаешь это чувство?

– Тут нечего понимать. Таким чувствам просто подчиняешься. И все. Даже если считаешь их бессмысленными.

– Ну, ладно.

Она взяла рюмку и выпила. В прихожей заскрежетал ключ.

– Явилась, – сказал Гребер. – И как раз вовремя. Собрание продолжалось, видно, недолго.

Они прислушивались к шагам в прихожей. Гребер взглянул на патефон.

– У тебя только марши? – спросил он.

– Не только. Но марши громче всего. А иной раз, когда тишина кричит, приходится заглушать ее самым громким, что у тебя есть.

Гребер посмотрел на девушку. – Ну и разговорчики мы ведем! А в школе нам постоянно твердили, будто молодость – самое романтичное время жизни.

Элизабет рассмеялась. В прихожей что-то упало, фрау Лизер выругалась. Затем хлопнула дверь.

– Я оставила свет, – шепнула Элизабет. – Давай уйдем отсюда. Иногда я просто не в силах сидеть здесь. И давай говорить о другом.

– Куда же мы пойдем? – спросил Гребер, когда они очутились на улице.

– Не знаю. Куда глаза глядят.

– Нет ли тут поблизости какого-нибудь кафе, пивной или бара?

– Ведь это опять сидеть в темноте. А я не хочу. Давай лучше пройдемся.

– Хорошо.

Улицы были пустынны. Город тих и темен. Они двинулись по Мариенштрассе, потом через Карлсплац и на ту сторону реки в Старый Город. Спустя некоторое время им стало казаться, что они блуждают в каком-то призрачном мире, что все живое умерло и они – последние люди на земле. Они шли мимо домов и квартир, но когда заглядывали в окна, то вместо комнат, стульев, столов – этих свидетелей жизни, – их взоры встречали только отблески лунного света на стеклах, а за ними – плотный мрак черных занавесей или черной бумаги. Чудилось, будто весь город – это бесконечный морг, будто он весь в трауре, с квартирами-гробами – непрерывная траурная процессия.

– Что случилось? – спросил Гребер. – Куда подевались люди? Сегодня еще пустыннее, чем обычно.

– Вероятно, все сидят по домам. У нас уже несколько дней не было бомбежек, и население не решается выходить. Оно ждет очередного налета. Так всегда бывает, только после налета люди решаются ненадолго выходить на улицу.

– И тут уж образовались свои привычки?

– Да. А разве у вас на фронте их нет?

– Есть.

Они проходили по улице, где не было ни одного уцелевшего здания. Сквозь волокнистые облака просачивался неверный лунный свет, и в развалинах шевелились какие-то тени, словно фантастические спруты, убегающие от луны.

Вдруг они услышали стук посуды.

– Слава богу! – сказал Гребер. – Тут есть люди, которые едят или пьют кофе. Они хоть живы.

– Вероятно, они пьют кофе. Сегодня выдавали кофе. И даже настоящий. Бомбежный кофе.

– Бомбежный?

– Ну да. Бомбежный или налетный кофе. Так его прозвали. Это добавок, который мы получаем в экстренных случаях, после особенно тяжелых бомбежек. Иногда выдают сахар, или шоколад, или по пачке сигарет.

– Как на передовой. Там перед наступлением дают водку и табак. В сущности, это просто смешно, правда? Двести граммов кофе за один час смертельного страха.

– Сто граммов.

Они продолжали свой путь. Через некоторое время Гребер остановился. – Знаешь, Элизабет, ходить по улицам еще мучительнее, чем сидеть дома. Напрасно мы не взяли с собой водку. Мне необходимо подбодрить себя. И тебе тоже. Где тут пивная?

– Не пойду я в пивную. Там как в бомбоубежище. Все затемнено и окна занавешены.

– Тогда дойдем до моей казармы. У меня есть еще бутылка. Я поднимусь наверх и возьму. Мы ее разопьем под открытым небом.

– Хорошо.

Вдруг тишину нарушил стук колес, и они увидели лошадь, несшуюся галопом. Пугаясь теней, лошадь то и дело шарахалась в сторону, глаза у нее были полны ужаса, широкие ноздри раздувались. В тусклом свете она казалась призраком. Правивший дернул вожжи. Лошадь взвилась на дыбы. Клочья пены слетали с ее губ. Греберу и его спутнице пришлось взобраться на развалины, чтобы пропустить ее. Элизабет вспрыгнула на какую-то стену, иначе лошадь задела бы ее; на миг Греберу представилось, что она хочет вскочить на эту храпящую лошадь и вместе с ней ускакать; но лошадь промчалась, а девушка продолжала стоять, выделяясь на фоне огромного и пустого, взволнованного неба.

– У тебя был такой вид, точно ты сейчас сядешь на этого коня и умчишься, – заметил Гребер.

– Если б можно было! Но куда? Ведь война везде!

– Это правда. Везде. Даже в странах вечного мира – в Океании и Индии. От нее никуда не уйдешь.

Они подошли к казарме. – Жди меня тут, Элизабет. Я схожу за водкой. Это недолго.

Гребер прошел через двор казармы и поднялся по гулкой лестнице в сорок восьмой номер. Комната сотрясалась от мощного храпа – добрая половина ее обитателей спала. Над столом горела затемненная лампочка. Игроки в скат еще бодрствовали. Рейтер сидел подле них и читал.

– Где Бэтхер? – спросил Гребер.

Рейтер захлопнул книгу. – Он велел передать тебе, что сегодня у него сплошные неудачи. Он налетел на какую-то стену и сломал велосипед. Знаешь поговорку: беда никогда не приходит одна. Завтра ему опять шагать на своих на двоих. Поэтому он сегодня вечером засел в пивной и утешается. А с тобой что приключилось? На тебе лица нет.

– Ничего не приключилось. Я сейчас опять ухожу. Мне только нужно взять кое-что.

Гребер стал шарить в своем ранце. Он привез бутылку джина и бутылку водки. Да у него еще был арманьяк Биндинга.

– Возьми джин или арманьяк, – сказал Рейтер. – Водки уже нет.

– Как нет?

– А мы выпили ее. Тебе следовало добровольно ее пожертвовать. Приехал из России, так нечего вести себя как капиталист. Надо и с товарищами поделиться! Отличная была водка.

Гребер вытащил из ранца оставшиеся две бутылки. Арманьяк он сунул в карман, а джин отдал Рейтеру.

– Ты прав. На, возьми, это помогает от подагры. Но не будь и ты капиталистом. Поделись с другими.

– Мерси! – Рейтер заковылял к своему вещевому шкафчику и достал штопор.

– Полагаю, что ты намерен прибегнуть к самому примитивному способу обольщения, а именно, – с помощью опьяняющих напитков. В таких случаях обычно забывают откупорить бутылку. А если отбить горлышко, в волнении можно легко порезать себе морду. На, будь предусмотрительным кавалером!

– Иди к черту! Бутылка откупорена.

Рейтер откупорил джин. – Как это ты раздобыл в России голландскую водку?

– Купил. Есть еще вопросы?

Рейтер усмехнулся.

– Нет. Проваливай со своим арманьяком, ты, юный Казанова. А главное, не стесняйся. Ведь у тебя есть смягчающие вину обстоятельства: нехватка времени. Отпуск короток, а война долгая.

Фельдман поднялся и сел на своей кровати.

– Может, тебе нужен презерватив, Гребер? У меня в бумажнике есть несколько штук. Мне они не нужны: тот, кто спит, сифилиса не подцепит.

– Ну, это как сказать, – возразил Рейтер. – Говорят, и здесь может произойти нечто вроде непорочного зачатия. Но у Гребера натура неиспорченная. Он племенной ариец с двенадцатью чистокровными предками. И уж тут презервативы – преступление против отечества.

Гребер откупорил арманьяк, сделал глоток и снова сунул бутылку в карман.

– Романтики окаянные, – сказал он. – Чем в чужие дела нос совать, лучше займитесь своими собственными.

Рейтер помахал ему. – Иди с миром, сын мой! Забудь про строевой устав и попытайся быть человеком. Умереть проще, чем жить – особенно для вас, героическая молодежь и цвет нации!

Гребер прихватил еще пачку сигарет и стакан. Уже уходя, он заметил, что Руммель продолжает выигрывать. Перед ним лежала груда денег. Лицо его оставалось бесстрастным; но теперь по нему светлыми каплями струился пот.

Лестницы казармы были безлюдны, как обычно после вечерней зори. Гребер шел по коридорам, стены гулко отбрасывали эхо его шагов. Потом он пересек широкий плац. Элизабет у ворот уже не было. «Она ушла», – решил Гребер. Он почти предвидел это. Да и ради чего она будет ждать его?

– Дамочка твоя вон там, – сказал часовой. – Как это ты, шляпа, заполучил такую девушку? Этакие птички – специально для офицеров.

Теперь и Гребер увидел Элизабет. Она стояла, прислонясь к стене. Он похлопал часового по плечу.

– Есть новое постановление, сынок. Таких краль выдают теперь вместо ордена, если ты пробыл на фронте четыре года. И все – генеральские дочки. Поди доложись по начальству, недоносок! Разве ты не знаешь, что часовому на посту разговаривать не положено?

Гребер направился к Элизабет.

– Сам недоносок, – бросил ему вслед часовой, впрочем, несколько озадаченный.

На холме за казармой они нашли скамью. Она стояла под каштанами, и оттуда был виден весь город. Нигде ни огонька. Только воды реки мерцали в лучах месяца.

Гребер вынул пробку и налил стакан до половины. Арманьяк поблескивал в нем, точно жидкий янтарь. Он протянул стакан Элизабет:

– Выпей все, – сказал он.

Она сделала только глоток.

– Нет, выпей все, – повторил он. – Уж сегодня такой вечер. Выпей за что-нибудь, ну хоть за нашу треклятую жизнь или за то, что мы еще живы. Главное – выпей! Нам необходимо выпить, ведь мы прошли через мертвый город. Да и вообще это сегодня необходимо.

– Хорошо. Тогда за все вместе.

Од снова налил стакан и выпил сам. И сразу же ощутил, как по телу разлилось тепло. Но вместе с тем почувствовал, насколько он опустошен. Это была пустота без боли.

Он еще раз налил полстакана и отпил около половины. Затем поставил его между ними на скамью. Элизабет сидела, подняв колени и обхватив их руками. Молодая листва каштанов над их головой, поблескивавшая в лунном свете, казалась почти белой – словно в нее залетела стайка ранних весенних мотыльков.

– Какой он черный, – сказала она, указывая на город. – Точно выгоревшие угольные шахты…

– Не смотри туда. Повернись. На той стороне совсем другое.

Скамья стояла на самой вершине холма, противоположный склон ее мягко опускался, и взору открывались поля, озаренные луною дороги, аллеи, обсаженные тополями, деревенская колокольня, вдали – лес, на горизонте – синяя гряда гор.

– До чего здесь все дышит миром, – заметил Гребер. – И как все это просто, верно?

– Просто, если можешь вот так повернуться на другую сторону и о той больше не думать.

– Этому научиться нетрудно.

– А ты научился?

– Конечно, – сказал Гребер. – Иначе меня бы уже не было на свете.

– Как бы и мне хотелось!

– Ты уже давно умеешь. Об этом позаботилась сама жизнь. Она ищет подкреплений, где может. А когда надвигается опасность, жизнь не знает ни слабости, ни чувствительности. – Он пододвинул стакан к Элизабет.

– Пить вино – это тоже смотреть в другую сторону?

– Да, – сказал он, – сегодня вечером, во всяком случае.

– Она поднесла стакан к губам.

– Давай на некоторое время совсем не будем говорить о войне, – предложил он.

– Давай совсем ни о чем не говорить, – сказала Элизабет, откидываясь на спинку скамьи.

– Ладно…

И вот они сидели и молчали. Всюду стояла тишина, и постепенно эту тишину начали оживлять мирные ночные звуки. Они не нарушали ее, а только делали глубже – то тихий ветерок, словно это вздыхал лес, то крик совы, то шорох в траве и бесконечная игра облаков и лунного света. Тишина поднималась с земли, ширилась и охватывала их, она проникала в них – с каждым вздохом все глубже, – самое их дыхание сливалось с тишиной, оно исцеляло и освобождало, становилось все мягче, глубже и спокойнее и было уже не врагом, а далекой благодатной дремотой…

Элизабет пошевельнулась. Гребер вздрогнул и посмотрел вокруг:

– Удивительно, ведь я заснул.

– Я тоже. – Она открыла глаза. Рассеянный свет словно задержался в них и делал их очень прозрачными. – Давно я так не спала, – изумленно сказала она, – обычно я засыпаю при свете, – я боюсь темноты и просыпаюсь как от толчка, с каким-то испугом – не то, что сейчас…

Гребер сидел молча. Он ни о чем не спрашивал. В эти времена, когда происходило столько событий, любопытство умерло. Он лишь смутно дивился тому, что сам сидит так тихо, оплетенный ясным сном, точно скала под водой – веющими водорослями. Впервые с тех пор, как он уехал из России, Гребер почувствовал, как тревожное напряжение оставило его. И мягкое спокойствие проникло в него, точно прилив, который за ночь поднялся и вдруг, зеркально заблестев, как бы вновь соединил сухие опаленные участки с огромным живым целым.

Они вернулись в город. И снова улица приняла их в себя, на них опять повеяло запахом остывших пожарищ, и черные затемненные окна провожали их, точно процессия катафалков. Элизабет зябко поежилась.

– Раньше дома и улицы были залиты светом, – сказала она, – и мы воспринимали это как нечто вполне естественное. Все к нему привыкли. И только теперь понимаешь, какая это была жизнь…

Гребер поднял глаза. Небо ясное, безоблачное. Подходящая ночь для налетов. Уже по одному этому она была для него слишком светла.

– Затемнена почти вся Европа, – сказал он. – Говорят, только в Швейцарии по ночам еще горят огни. Это делается специально для летчиков, пусть видят, что летят над нейтральной страной. Мне рассказывал один, он побывал со своей эскадрильей во Франции и в Италии, что Швейцария – какой-то остров света – света и мира, – одно ведь связано с другим. И тем мрачнее, точно окутанные черными саванами, лежали позади и вокруг этого острова Германия, Франция, Италия, Балканы, Австрия и все остальные страны, участвующие в войне.

– Нам был дан свет, и он сделал нас людьми. А мы его убили и стали опять пещерными жителями, – резко сказала Элизабет.

«Ну, насчет того, что он сделал нас людьми, это, пожалуй, преувеличение, – подумал Гребер. – Но Элизабет, кажется, вообще склонна все преувеличивать. А может быть, она и права. У животных нет ни света, ни огня. Но нет и бомб».

Они стояли на Мариенштрассе. Вдруг Гребер увидел, что Элизабет плачет.

– Не смотри на меня, – сказала она. – Мне пить не следовало. На меня вино плохо действует. Это не грусть. Просто я вся как-то ослабла.

– Ну и будь какая есть, не обращай внимания. И я ослаб. Это неизбежно в такие минуты.

– В какие?

– О каких мы говорили. Ну, когда повертываешься в другую сторону. Завтра вечером мы не станем бегать по улицам. Я поведу тебя куда-нибудь, где будет так светло, как только может быть светло в этом городе. Я разузнаю.

– Зачем? Ты можешь найти более веселое общество, чем я.

– Не нужно мне никакого веселого общества.

– А что же?

– Только не веселое общество. Я бы не вынес сейчас таких людей. И других тоже – с их жалостью. Я за день бываю сыт ею по горло. Искренней и фальшивой. Ты, наверное, тоже это испытала.

Элизабет уже не плакала.

– Да, – сказала она. – Я тоже это испытала.

– Между мной и тобой все иначе. Нам незачем друг друга морочить. И это уже много. А завтра вечером мы пойдем в самый ярко освещенный ресторан и будем есть, и пить вино, и на целый вечер забудем об этой проклятой жизни.

Она посмотрела на него.

– Это тоже другая сторона?

– Да, тоже. Надень самое светлое платье, какое у тебя есть.

– Хорошо. Приходи в восемь.

Вдруг он почувствовал, что его щеки коснулись ее волосы, а потом и губы. Словно налетел ветер. И не успел Гребер опомниться, как она уже исчезла. Он нащупал в кармане бутылку. Она была пуста. Гребер поставил ее на соседнее крыльцо. «Вот и еще день прошел, – подумал он. – Хорошо, что Рейтер и Фельдман не видят меня сейчас! А то опять начали бы острить!»

12

– Ну что ж, друзья, извольте, я готов признаться, – оказал Бэтхер. – Да, я спал с хозяйкой. А что же мне оставалось? Ведь что-нибудь сделать-то надо было. Иначе для чего мне дали отпуск? Я же не хочу, чтобы меня как дурачка какого-то, отправили обратно на фронт.

Он сидел возле кровати Фельдмана, держа в руке крышку от кофейника, в котором был налит кофе, и опустив ноги в ведро с холодной водой. После того как Бэтхер сломал велосипед, он успел натереть себе водяные пузыри.

– А ты? – обратился он к Греберу. – Что ты делал сегодня? Куда-нибудь ходил?

– Нет.

– Нет?

– Он дрых, – вмешался Фельдман. – До полудня. Пушкой не разбудишь. Первый раз доказал, что у него есть ум.

Бэтхер вытащил ноги из ведра и стал рассматривать свои ступни. Они были покрыты крупными белыми волдырями.

– Нет, вы только посмотрите! Уж на что я здоровяк, а ноги у меня нежные, будто у грудного младенца. И всю жизнь так. Никак не загрубеют. Уж чего только я не делал. И вот с такими ногами придется опять топать по деревням.

– А зачем тебе топать? Куда тебе сейчас спешить? – спросил Фельдман. – У тебя же есть хозяйка.

– Ах, брось! Что хозяйка! Какое это имеет отношение? Да и вышло совсем не то!

– Когда приезжаешь с фронта, первый раз всегда получается не то, это каждому известно.

– Я о другом, приятель. У нас-то как раз получилось. Да не так, как надо.

– Нельзя же сразу требовать невесть чего, – сказал Фельдман. – Женщина должна привыкнуть.

– Ты все еще не понимаешь. Она была хоть куда. А душевного не получилось. Вот послушай! Лежим мы, значит, в постели, и все у нас по-хорошему, и вдруг я, можно сказать, в пылу сражения, забылся, да и назвал ее Альма. А ее зовут Луиза. Альмой-то зовут мою жену, понятно?

– Понятно.

– Это была прямо-таки катастрофа, приятель.

– Так тебе и надо, – вдруг раздраженно вмешался один из сидевших у стола игроков, обернувшись к Бэтхеру. – Это тебе за распутство, свинья ты этакая! Надеюсь, она тебя выгнала со скандалом?

– Распутство? – Бэтхер перестал рассматривать свои ноги. – Кто говорит о распутстве?

– Ты! Все время говоришь! Неужели ты еще и болван? – Возмущавшийся игрок был низенький человечек с большой головой, похожей на яйцо.

Он с ненавистью уставился на Бэтхера. Бэтхер был вне себя от возмущения.

– Нет, вы слышали когда-нибудь такую чепуху? – воскликнул он, обращаясь к присутствующим. – Единственный, кто здесь говорит о распутстве – это ты, балда! Надо ведь придумать! Вот будь здесь моя жена, а я бы жил с другой, это, балда, было бы распутством. Но ведь ее же нет, в том-то и горе! Какое же тогда распутство? Если бы она была тут, я же не стал бы спать с хозяйкой!

– Не слушай его, – сказал Фельдман. – Ему завидно, вот и все. Что же произошло после того, как ты назвал ее Луизой?

– Луизой? Да не Луизой. Ведь ее и зовут Луизой. Я назвал ее Альмой.

– Ну, Альмой, ладно. А потом?

– Потом? Ты просто не поверишь, приятель. Вместо того, чтобы рассмеяться или устроить мне скандал, что же она делает? Она начинает реветь. Слезы – как у крокодила, представляешь себе? Нет, приятель, толстым женщинам не надо реветь…

Рейтер откашлялся, закрыл книгу и с любопытством посмотрел на Бэтхера.

– Почему?

– Не идут им слезы. Не подходят к их пышным формам. Толстые женщины должны хохотать.

– Интересно, стала бы твоя Альма хохотать, если бы ты назвал ее Луизой, – язвительно спросил Головастик.

– Будь тут моя Альма, – веско и назидательно заявил Бэтхер, – она бы дала мне по морде первой же попавшейся под руку пивной бутылкой, а потом – чем попало. А когда я очухался бы, так излупцевала, что от меня одни рожки за ножки остались бы. Вот что было бы, олух ты этакий!

Головастик помолчал. Нарисованная Бэтхером картина, видимо, сразила его.

– И такую женщину ты обманываешь? – хрипло выговорил он наконец.

– Чудак-человек, разве я ее обманываю! Да будь она тут – я бы на хозяйку и не взглянул! Никакого обмана тут нет! Просто необходимость.

Рейтер повернулся к Греберу. – А ты? Удалось тебе чего-нибудь добиться твоей бутылкой арманьяка?

– Ничего.

– Ничего? – переспросил Фельдман. – Потому ты и спишь до полудня, как дохлый?

– Ну да. Черт его знает, откуда у меня такая усталость. Я бы сейчас же опять мог заснуть. Точно я целую неделю глаз не смыкал.

– Тогда ложись и спи дальше.

– Мудрый совет, – заметил Рейтер. – Совет мастера-дрыхуна Фельдмана.

– Фельдман – осел, – сказал Головастик, объявляя пас. – Он проспит весь свой отпуск. Не успеет оглянуться, а отпуск уже тю-тю! С таким же успехом мог бы дрыхнуть на фронте и видеть во сне, что он в отпуску.

– Это тебе бы так хотелось, парень, – возразил Фельдман. – А мне как раз наоборот. Я сплю здесь, а когда вижу сны, то мне снится, будто я на передовой.

– Где же ты на самом деле? – спросил Рейтер.

– Где? Здесь! А где же еще?

– Вот именно это я и хочу сказать, – заблеял Головастик. – Ну, не все ли равно, где он, если он все время дрыхнет. Только дурак этого не поймет…

– А когда я просыпаюсь, мне совсем не все равно, слышите вы, хитрюги, – вдруг рассердился Фельдман и снова улегся на свою постель.

Рейтер опять обернулся к Греберу.

– А ты? Чем ты сегодня собираешься потешить свою душу?

– Скажи, куда надо пойти, если хочешь отменно поужинать?

– Один?

– Нет.

– Тогда иди в ресторан «Германия». Только тебя, правда, могут и не впустить. Во всяком случае – не в твоей фронтовой сбруе. Это гостиница для офицеров. И ресторан тоже. Впрочем, кельнер, может быть, проникнется уважением к твоему иконостасу.

Гребер окинул себя беглым взглядом. Его мундир был во многих местах залатан и очень поношен.

– А ты не одолжишь мне свой мундир? – спросил он.

– Пожалуйста. Только ты кило на пятнадцать легче меня. Как войдешь в нем, тут же тебя и вышвырнут. Но я могу раздобыть тебе на твой рост парадный унтер-офицерский мундир. И брюки тоже. Наденешь сверху шинель – никто в казарме и не заметит. Кстати, почему ты до сих пор рядовой? Тебе бы давно пора быть лейтенантом.

– Я уже добрался однажды до унтер-офицерского чина. А потом поколотил лейтенанта, и меня разжаловали. Еще счастье, что не перевели в штрафную роту. Но о повышении теперь нечего я думать.

– Тем лучше, значит, ты даже моральное право имеешь на унтер-офицерский мундир. Если ты поведешь свою даму в ресторан «Германия», закажи Иоганнисбергер Кохсберг, 37, из подвалов Г.Х.Мумма.

– Хорошо. Этим советом я воспользуюсь.

Надвинулся туман. Гребер стоял на мосту. Река была завалена обломками, и ее черные воды медленно и лениво ползли среди балок и домашней рухляди. Из белой мглы на берегу выступал высокий силуэт школы. Гребер долго смотрел на него; затем он вернулся на берег и по узкой улочке дошел до школы. Мокрые от сырости большие железные ворота были широко распахнуты, школьный двор пуст. Никого. Уже слишком поздно. Гребер пересек двор и вышел на берег. Стволы каштанов, уходя в туман, казались совершенно черными, точно уголь. Под ними темнели отсыревшие скамьи. Гребер вспомнил, что он частенько здесь сиживал. Ничто из того, о чем он тогда мечтал, не сбылось. Прямо со школьной скамьи он попал на фронт.

Пока он сидел, глядя на реку, к берегу прибило сломанную кровать. Подобно огромным губкам лежали на ней намокшие подушки. От их вида его зазнобило. Он вернулся к школьному зданию и снова постоял перед ним. Потом взялся за ручку парадной двери. Дверь была не заперта. Гребер толкнул ее и нерешительно вступил в раздевалку. Здесь он остановился, посмотрел вокруг, потянул носом и услышал знакомый спертый школьный запах, увидел полутемную лестницу и темные крашеные двери, которые вели в актовый зал и в рекреационный зал. Все это не вызвало в нем никаких чувств – даже презрения, даже иронии. Он вспомнил Вельмана. Никогда не возвращайся, – сказал тот. И он был прав. Гребер чувствовал только опустошенность. Весь опыт, который он приобрел после школы, глубоко противоречил тому, чему его здесь учили. Ничего не осталось, – он полный банкрот.

Гребер повернулся и вышел. По обе стороны входа висели мемориальные доски с именами павших в боях. Фамилии на доске справа он знал – это были убитые в первую мировую войну. Каждый раз во время съезда нацистской партии доску украшали еловыми ветками и венками из дубовых листьев, а директор школы Шиммель произносил перед нею напыщенные речи о реванше, о великой Германии и о грядущей расплате. У Шиммеля было толстое, дряблое пузо, и он всегда потел. Доска слева была новая. Гребер ее раньше не видел. Там значились убитые в этой войне. Он прочел фамилии. Их было много; но доску сделали большую и рядом оставили место еще для одной.

Выйдя, он встретил педеля на школьном дворе.

– Вы ищете что-нибудь? – спросил старик.

– Нет. Ничего не ищу.

Гребер пошел дальше, затем что-то вспомнил и вернулся.

– Вы не знаете, где живет Польман? – спросил он. – Господин Польман, он был здесь учителем.

– Господин Польман больше не преподает.

– Это я знаю. А как его найти?

Педель сначала настороженно посмотрел вокруг.

– Да никого нет, некому услышать, – сказал Гребер. – Ну, так где он живет?

– Раньше он жил на Янплац, шесть. А живет он там теперь или нет, я не знаю. Вы его ученик, что ли?

– Да. Директор Шиммель все еще здесь?

– Конечно, – удивленно отозвался педель. – Конечно. Почему же ему не быть?

– Правильно, – сказал Гребер. – Почему?

Он пошел дальше. Через четверть часа он понял, что потерял направление. Туман стал гуще, и Гребер заплутался в развалинах. Все они были похожи друг на друга, и одну улицу не отличишь от другой. Странное это было чувство – словно он заплутался в самом себе.

Гребер не сразу нашел дорогу на Хакенштрассе. Вдруг подул ветер, туман всколыхнулся, и, одна за другой, побежали волны, словно это было беззвучное призрачное море.

Гребер подошел к дому своих родителей. Опять никаких сведений; он уже решил было двинуться дальше, но его остановил какой-то странно-гулкий и протяжный звук. Как будто его издавали струны арфы. Гребер огляделся. Звук донесся снова, но более высокий и жалобный, точно в этом море тумана звонил незримый буек. Звук повторялся то на высокой, то на низкой ноте, неравномерный, и все же почти через равные промежутки; казалось, он доносится откуда-то сверху, с крыш, словно там кто-то играл на арфе.

Гребер удивленно слушал. Затем постарался проследить направление звуков, но так и не нашел их источника. Они были повсюду, неслись со всех сторон, певучие и настойчивые, иногда поодиночке, иногда в виде арпеджио или неразрешенного аккорда, полного безысходной печали.

«Наверно, это комендант, – решил Гребер. – Этот сумасшедший – больше некому». Он подошел к дому, от которого остался только фасад, и распахнул дверь. Какая-то фигура сорвалась с кресла, стоявшего за ней. Гребер заметил, что это то самое зеленое кресло, которое торчало раньше среди развалин родительского дома.

– Что случилось? – спросил комендант резко и испуганно.

В руках у него ничего не было. А звуки продолжались.

– Что это? – спросил Гребер. – Откуда?

Комендант приблизил влажное лицо к лицу Гребера.

– А… а… это вы… тот самый солдат… защитник отечества! Что это? Разве вы не слышите? Это заупокойная по тем, кто погребен здесь. Откапывайте их! Откапывайте! Прекратите убийства!

– Чепуха! – Гребер посмотрел вверх, в поднимающийся туман. Он увидел что-то вроде телефонного провода, ветер относил его, и каждый раз, когда провод возвращался, слышался загадочный звук гонга. И вдруг он вспомнил о рояле с оторванной крышкой, который висел высоко наверху между развалинами. Провод, должно быть, ударял по открытым струнам.

– Это рояль, – сказал Гребер.

– Рояль! Рояль! – передразнил его комендант. – Да что вы понимаете, вы, закоренелый убийца! Это колокол мертвых, и ветер звонит в него! Небо взывает его голосом о милосердии. Слышите вы, стреляющий автомат, о милосердии, которого больше нет на земле! Что вы знаете о смерти, вы, разрушитель! Да и откуда вы можете знать? Те, кто сеет смерть, никогда ничего о ней не знают. – Он наклонился вперед. – Мертвые повсюду, – прошептал он. – Они лежат под обломками, их руки раскинуты и лица растоптаны, они лежат там, но они воскреснут и они будут гнаться за вами… – Гребер отступил на улицу. – Гнаться… – бормотал комендант ему вслед. – Они будут обвинять вас и судить каждого в отдельности.

Гребер уже не видел его. Он только слышал хриплый голос, который звучал из вихрей тумана. – Ибо то, что вы сделали последнему из моих братьев, вы сделали мне, – говорит господь…

Гребер пошел дальше.

– К черту, – бормотал он. – Иди к черту, сам себя хорони под развалинами, на которых ты сидишь, как зловещий ворон, – Он шел все дальше. «Мертвецы! – думал он с горечью. – Мертвецы! Мертвецы! Хватит с меня мертвецов! И зачем только я сюда вернулся? Может быть, для того, чтобы почувствовать, как где-то в этой пустыне все-таки еще трепещет жизнь?»

Он позвонил. Дверь тут же открылась, точно кто-то за ней караулил.

– Ах, это вы, – удивленно проговорила фрау Лизер.

– Да, я, – ответил Гребер. Он ожидал увидеть Элизабет.

В ту же минуту она вышла из своей комнаты. На этот раз фрау Лизер безмолвно отступила.

– Входи, Эрнст, – сказала Элизабет. – Я сейчас буду готова.

Он последовал за ней.

– Это и есть твое самое светлое платье? – спросил он, взглянув на ее черный джемпер и черную юбку. – Разве ты забыла, что мы собирались выйти сегодня вечером?

– Ты это серьезно?

– Конечно. Погляди-ка на меня! Ведь на мне парадный мундир унтер-офицера. Мне один товарищ его раздобыл. Я готов пойти на обман, лишь бы повести тебя в отель «Германия» – хотя еще вопрос, не пускают ли туда, только начиная с лейтенанта? Вероятно, это будет зависеть от тебя. У тебя нет другого платья?

– Есть. Но…

Гребер увидел на столе водку Биндинга.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал он. – Забудь об этом. И забудь о соседях и о фрау Лизер. Ты никому не делаешь зла – это единственное, с чем надо считаться. А выбраться куда-нибудь тебе нужно, иначе ты с ума сойдешь. На, выпей глоток водки.

Он налил рюмку и протянул ей. Она выпила.

– Ладно, – сказала она: – Я живо буду готова. В общем, я ведь ждала тебя, но не была уверена. Может, ты забыл. Только выйди из комнаты, пока я переоденусь. А то фрау Лизер еще донесет, что я занимаюсь проституцией.

– Ну, на этом ей сыграть трудно. В отношении солдат это считается занятием патриотическим. Но я все-таки выйду и подожду тебя. На улице, не в прихожей.

Он принялся ходить перед домом. Туман стал прозрачнее, но все еще курился между стенами домов, словно там была прачечная. Вдруг звякнуло окно. Элизабет высунулась на улицу. Он увидел ее голые плечи в рамке света; она держала два платья. Одно было золотисто-коричневое, другое неопределенного цвета, темное. Они развевались на ветру как флаги.

– Какое? – спросила она.

Он показал на золотистое. Она кивнула и закрыла окно. Он окинул взглядом улицу. Никто как будто не заметил этого нарушения правил противовоздушной обороны.

Он опять принялся ходить взад и вперед. Казалось, ночь стала глубже и зрелее. Дневная усталость, особое вечернее настроение и решимость на время позабыть о прошлом, – все это вызывало в нем мягкую взволнованность и трепетное ожидание.

Элизабет появилась в дверях. Она стремительно вышла на улицу – стройная, гибкая, и показалась ему выше в длинном золотом платье, поблескивавшем при бледном ночном свете. Лицо ее тоже как будто изменилось. Оно было уже, голова – меньше, и Гребер не сразу понял, что причина этому все то же платье, оставлявшее шею открытой.

– Фрау Лизер тебя видела? – спросил он.

– Видела. Она прямо остолбенела. По ее мнению, я должна непрерывно искупать свои грехи, разодрав одежды и посыпав главу пеплом. И на миг меня и вправду стала мучить совесть.

– Совесть мучит обычно не тех, кто виноват.

– И не только совесть. Мне стало страшно. Как ты думаешь…

– Нет, – отозвался Гребер. – Я ничего не думаю. И давай сегодня вечером ни о чем не думать. Мы уже достаточно думали и себя этим пугали. Давай попробуем, не сможем ли мы взять от жизни хоть немного радости.

Отель «Германия» стоял между двумя рухнувшими домами, как богатая родственница между двумя обедневшими. По обеим сторонам отеля щебень был аккуратно собран в две кучи, и развалины уже не казались хаотичными и овеянными смертью; они даже приняли вполне пристойный, почти добропорядочный вид.

Швейцар окинул мундир Гребера презрительным взглядом.

– Где у вас винный погребок? – налетел на него Гребер, не дав опомниться.

– Дальше по холлу и направо, ваша честь. Вызовите обер-кельнера Фрица.

Они вошли в холл. Мимо них прошествовали майор и два капитана. Гребер вытянулся перед ними.

– Здесь, наверно, так и кишит генералами, – сказал он. – На первом этаже помещаются канцелярии нескольких военных комиссий.

Элизабет остановилась.

– А ты не слишком рискуешь? Вдруг кто-нибудь обратит внимание на твой мундир?

– А на что они могут обратить внимание? Держать себя как унтер-офицер нетрудно. Я и был одно время унтер-офицером.

Вошел, звеня шпорами, подполковник, а с ним миниатюрная худая женщина. Он посмотрел куда-то поверх Гребера.

– А что с тобою будет, если на тебя обратят внимание? – спросила Элизабет.

– Ничего особенного.

– Тебя не могут расстрелять?

Гребер засмеялся.

– Едва ли они это сделают, Элизабет. Мы им слишком нужны на фронте.

– А что еще с тобой могут сделать?

– Немногое. Может быть, посадят на несколько недель под арест. Что ж, это несколько недель отдыха. Почти как отпуск. Если человеку предстоит через две недели вернуться на фронт, с ним ничего особенного случиться не может.

Из коридора справа вышел обер-кельнер Фриц. Гребер сунул ему в руку кредитку. Фриц опустил деньги в карман и стал очень покладистым.

– Господам, разумеется, желательно в погребке покушать, – заявил он и с достоинством проследовал вперед.

Он посадил их за столик, скрытый колонной, и не спеша удалился. Гребер обвел взглядом помещение.

– Это именно то, чего мне хотелось. Только надо малость привыкнуть. А ты? – Он посмотрел на Элизабет. – Впрочем, нет. Тебе нечего и привыкать, – удивленно продолжал он. – Можно подумать, будто ты каждый день тут бываешь.

Подошел старичок-кельнер, похожий на марабу. Он принес карточку. Гребер вложил в нее кредитный билет и вернул кельнеру. – Нам хочется получить что-нибудь, чего нет в меню. Что у вас найдется?

Марабу равнодушно посмотрел на него.

– У нас нет ничего другого, только то, что в меню.

– Ладно. Тогда принесите нам бутылку Иоганнисбергера Кохсберг, 37, из подвалов Г.Х.Мумма. Но не слишком холодный.

Глаза у Марабу оживились.

– Очень хорошо, ваша честь, – отозвался он с внезапным почтением. – У нас есть случайно немного остэндской камбалы. Только что получена. К ней можно подать салат по-бельгийски и картофель с петрушкой.

– Хорошо. А какая у нас будет закуска? К вину икра, конечно, не подходит.

Марабу еще больше оживился.

– Само собой. Но у нас осталась страсбургская гусиная печенка с трюфелями…

Гребер кивнул.

– А потом позволю себе рекомендовать голландский сыр. Он особенно подчеркивает букет вина.

– Отлично.

Марабу побежал выполнять заказ. Может быть, вначале он принял Гребера за солдата, который случайно попал в этот ресторан; теперь же видел в нем знатока, случайно оказавшегося солдатом.

Элизабет слушала этот разговор с удивлением.

– Эрнст, – спросила она, – откуда ты все это знаешь?

– От моего соседа по койке, Рейтера. Еще сегодня утром я ни о чем понятия не имел. А он такой знаток, что даже подагру себе нажил. Но она же теперь спасает его от возвращения на фронт. Как обычно, порок вознаграждается!

– А эти фокусы с чаевыми и с меню?..

– Все от Рейтера. Он в таких делах знает толк. И он велел мне держать себя с уверенностью светского человека.

Элизабет вдруг рассмеялась. В ее смехе была какая-то непринужденность, теплота и ласка. – Но, бог мой, я помню тебя совсем не таким!

– И я тебя тоже помню не такой, как сейчас!

Он взглянул на нее. Перед ним сидела другая девушка! Смех совершенно менял ее. Точно в темном доме вдруг распахнулись все окна.

– У тебя очень красивое платье, – заметил он, слегка смутившись.

– Это платье моей матери. Я только вчера вечером его перешила и приладила. – Она рассмеялась. – Поэтому, когда ты пришел, я была более подготовлена, чем ты думал.

– Разве ты умеешь шить? Вот не сказал бы.

– Я раньше и не умела; а теперь научилась. Я каждый день шью по восемь часов военные шинели.

– В самом деле? Ты мобилизована?

– Ну да. Я и хотела этого. Может быть, я этим хоть немного помогу отцу.

Гребер покачал головой и посмотрел на нее. – Это не идет тебе. Как и твое имя. И угораздило же тебя!

– Это мама выбрала. Она была родом из южной Австрии и напоминала итальянку; она надеялась, что я буду блондинкой с голубыми глазами, и потому заранее назвала меня Элизабет. И хотя блондинки не получилось, имя решили уже не менять.

Марабу подал вино. Он держал бутылку, словно это была драгоценность, и осторожно стал разливать, – Я принес вам очень тонкие и простые хрустальные рюмки, – сказал он. – Так лучше виден цвет. Или вы желаете, может быть, зеленые?

– Нет, пусть будут тонкие прозрачные рюмки.

Марабу кивнул и поставил на стол серебряное блюдо. Розовые ломтики гусиной печени вместе с черными трюфелями лежали в кольце дрожащего желе.

– Прямо из Эльзаса, – гордо заявил он.

Элизабет рассмеялась. – Какая роскошь!

– Роскошь, да! – Гребер поднял свой стакан. – Роскошь, – повторил он. – Вот за это мы и выпьем с тобой, Элизабет. Целых два года я ел только из жестяного котелка и ни разу не был уверен, что успею докончить свой обед – поэтому сейчас это не просто роскошь; нечто гораздо больше. Это мир и безопасность, радость и праздник – словом все то, чего на фронте не бывает.

Он пил вино, смаковал его и смотрел на Элизабет: ведь она тоже была частью этого праздника. Вот оно, нежданное, несущее с собою легкость и бодрость; оно поднимается над необходимостью, ненужное и как будто бесполезное, ибо принадлежит к другому миру, более сверкающему и щедрому, к миру игры и мечты. После этих лет, прожитых на краю смерти, вино было не только вином, серебро – серебром, музыка, откуда-то просачивавшаяся в погребок – не только музыкой, и Элизабет – не только Элизабет: все они служили символом жизни без убийств и разрушения, жизни ради самой жизни, которая уже почти превратилась в миф, в безнадежную мечту.

– Иногда совсем забываешь, что еще жив, – сказал он.

Элизабет опять рассмеялась. – Я-то все время помню, но только не знаю, на что это мне…

К ним подошел Марабу. – Ну, как вино, ваша честь?

– Вероятно, очень хорошее, иначе мне бы вдруг не пришли в голову вещи, о которых я давным-давно не думал.

– Это солнце, ваша честь. Под его лучами осенью зрел виноград. Теперь вино возвращает эти лучи. Такое вино в Рейнской области называют дароносицей.

– Дароносицей?

– Да. Оно как золото и посылает во все стороны золотые лучи.

– Это верно.

– Его чувствуешь после первого же стакана. Не правда ли? Прямо солнечный сок!

– Даже после первого глотка. Оно не в желудок идет. Оно поднимается к глазам и изменяет мир.

– Вы знаете толк в вине, сударь, – Марабу доверительно наклонился к нему. – Вон там на столике справа – то же вино. А люди лакают его, точно воду. Они вполне могли бы обойтись рислингом.

Он ушел, бросив на столик справа негодующий взгляд.

– Сегодня, должно быть, везет обманщикам, – сказал Гребер. – А какого ты мнения насчет этого вина? Оно тебе тоже кажется дароносицей?

Она откинулась на спинку стула и расправила плечи: – У меня такое чувство, будто я вырвалась из тюрьмы. И будто меня за обман скоро опять туда посадят.

Он засмеялся. – Уж мы такие! Ужасно боимся собственных чувств. А когда они возникают – готовы считать себя обманщиками.

Марабу принес рыбу и салат. Гребер наблюдал за тем, как подают на стол, и чувствовал, что вся его напряженность исчезла; он был подобен человеку, который случайно отважился ступить на тонкий лед и вдруг, к своему удивлению, видит, что не проваливается. Он знает, лед тонок и может в любую минуту проломиться, но пока еще держит – и этого достаточно.

– А ведь когда так долго валялся в навозе, только и начинаешь все это ценить, – сказал он. – Всякая мелочь радует и волнует, точно видишь все в первый раз. Все – даже рюмка и белая скатерть.

Марабу откупорил новую бутылку. Он напоминал теперь заботливую мать.

– Обычно к рыбе подают мозель, – заявил он. – Но к камбале требуется другое. У нее мясо имеет вкус орехов. К ней бутылка Рейнгауера – это ж сказка. Разве нет?

– Бесспорно.

Кельнер кивнул и исчез.

– Послушай, Эрнст, – сказала Элизабет, – а мы за все это сможем заплатить? Ведь, наверно, здесь страшно дорого?

– Сможем. Я привез с собой жалованье за два года войны. А надолго ли его должно хватить? – Гребер рассмеялся. – Только на очень короткую жизнь. Всего на две недели. На этот срок хватит.

Они стояли перед ее дверью. Ветер утих, и снова опустился туман.

– Когда тебе надо возвращаться? – спросила Элизабет. – Через две недели?

– Вроде того.

– Скоро.

– И скоро, и еще очень долго. Все меняется каждую минуту. На войне и время другое, чем в мирной жизни. Ты, наверно, это тоже испытала; теперь здесь такой же фронт.

– Это не одно и то же.

– Нет, одно. И сегодня был мой первый вечер в отпуску. Бог да благословит и Марабу, и Рейтера, и твое золотое платье, и вино.

– И нас, – добавила Элизабет, – его благословение нам пригодится.

Она стояла перед своим спутником. Пряди тумана запутались у нее в волосах, и слабый ночной свет чуть поблескивал в них. Поблескивало и платье, а от тумана лицо у нее было влажное как плод. Греберу вдруг стало трудно расстаться с ней, разорвать ту паутинку нежности, покоя, тишины и взволнованности, которая так неожиданно окутала этот вечер, и вернуться к казарменной вони и остротам, к тоске ожидания и думам о грядущем.

Резкий голос рассек тишину. – Что у вас – глаз нет, унтер-офицер?

Перед ними стоял низенький пухлый майор с белой щеточкой усов. Вероятно, у него были резиновые подошвы, так неслышно он подошел. Гребер сразу понял, что это уже отслуживший боевой конь запаса, что его вытащили из нафталина и он теперь просто важничает, расхаживая по городу в своем мундире. Охотнее всего Гребер поднял бы старикана в воздух да хорошенько тряхнул, но рисковать было нельзя. И он сделал то, что делает в таких случаях опытный солдат: он промолчал и вытянулся во фронт. Старикан осветил его с головы до ног лучом карманного фонарика. Почему-то именно это показалось Греберу особенно обидным.

– Парадный мундир! – пролаял старикан. – Пристроились на теплое местечко! Тыловик, а позволяете себе разгуливать в парадном мундире! Этого еще не хватало! Почему вы не на фронте? – Гребер и тут промолчал – он забыл перенести знаки боевых отличий со своего мундира на чужой.

– Только и умеете, что таскаться по кабакам, да? – лаял майор.

Элизабет сделала какое-то движение. Круг света от карманного фонаря упал на ее лицо. Она посмотрела на старикана и шагнула к нему. Майор кашлянул, еще раз покосился на девушку и проследовал дальше.

– Я уже хотела сказать ему несколько теплых слов, – заметила она.

Гребер пожал плечами. – Ничего не поделаешь! Эти старые козлы бродят по улицам и требуют, чтобы их приветствовали младшие по званию. В этом их жизнь. Подумать только! Для того ли природа старалась несколько миллионов лет, чтобы создать вот такое чучело!

Элизабет рассмеялась. – Почему ты не на фронте?

Гребер усмехнулся: – Это мне за то, что я морочил людям голову парадным мундиром. Завтра надену штатское. Я знаю, где можно раздобыть костюм. Не хочу больше козырять начальству. Тогда можно будет спокойно посидеть в «Германии».

– Ты опять туда собираешься?

– Да, Элизабет. Именно о таких вещах потом и вспоминаешь на передовой. Не о будничном. Я зайду за тобой в восемь. А теперь надо сматываться, не то этот старый дурак еще раз пройдет мимо и потребует мою солдатскую книжку. Спокойной ночи.

Он привлек ее к себе, и она не противилась. Его рука обвилась вокруг ее стана, и вдруг все окружающее исчезло; он желал ее, и не желал ничего другого, и крепко обнял ее и целовал, и уже не мог отпустить, и все-таки отпустил.

Он еще раз зашел на Хакенштрассе. Перед домом родителей он остановился. Лунный свет прорвался сквозь облака. Гребер поискал глазами свою записку, зажатую между двумя кирпичами. И вдруг рванул ее к себе. На одном уголке что-то было приписано толстым карандашом. Он вытащил карманный фонарь. «Зайти на главный почтамт, окно 15», – прочел он. Гребер невольно взглянул на свои часы. Нет, слишком поздно; ночью почтамт не работает, и раньше восьми утра ничего не узнаешь. Он сложил записку и спрятал в карман, чтобы завтра предъявить ее. Затем, через весь город, где царила мертвая тишина, отправился к себе в казарму; ему чудилось, что он стал совсем невесом и движется в безвоздушном пространстве, не решаясь из него вырваться.

13

Часть главного почтамта уцелела. Остальное рухнуло и было сожжено. Всюду теснились люди. Греберу пришлось ждать. Наконец он пробрался к окну N15 и показал свое обращение и приписку на нем.

Чиновник вернул ему бумажку.

– Удостоверение личности у вас с собой?

Гребер подсунул под решетку свою солдатскую книжку и отпускной билет. Чиновник внимательно прочел их.

– А что такое? – спросил Гребер. – Какое-нибудь извещение?

Чиновник не ответил. Он встал и ушел куда-то. Гребер ждал и смотрел отсутствующим взглядом на свои документы, которые остались лежать раскрытыми на столе.

Наконец чиновник вернулся, в руках у него была маленькая измятая посылочка. Он еще раз сверил адрес с отпускным билетом Гребера. Затем пододвинул к нему посылку и сказал: – Вот здесь распишитесь.

Гребер узнал почерк матери. Она отправила посылку на номер его полевой почты, а оттуда ее переслали обратно. Он взглянул на адрес отправителя: там еще была указана Хакенштрассе. Он взял посылку и расписался на квитанции.

– А больше ничего не было? – спросил он.

Чиновник вскинул на него глаза. – Значит, по-вашему, мы что-то себе оставили?

– Да нет. Но я подумал, может, вы уже получили новый адрес моих родителей.

– Адреса не у нас. Справьтесь в отделе доставки на дом, второй этаж.

Гребер поднялся по лестнице. Над верхним этажом уцелела лишь половина крыши. Вместо другой голубело небо с облаками и солнцем.

– У нас никакого нового адреса нет, – сказала женщина, сидевшая в окошечке. – Иначе мы направили бы посылку не на Хакенштрассе. Но вы можете спросить у письмоносца вашего района.

– Где он?

Женщина посмотрела на свои часы.

– Сейчас он разносит письма. Зайдите около четырех, вы с ним увидитесь. В четыре разбирают почту.

– А может письмоносец знать адрес, если он вам здесь неизвестен?

– Конечно, нет. Он должен получить его у нас. Но бывает, что люди все же расспрашивают его. Это их успокаивает. Такова человеческая природа. Разве нет?

– Да, вероятно.

Гребер взял посылку и стал спускаться по лестнице. Он взглянул на дату. Посылка была отправлена три недели назад. Она долго шла до передовой, но сюда вернулась быстро. Он отошел в сторону и вскрыл коричневую бумагу. В посылке был зачерствевший сладкий пирог, шерстяные носки, пачка сигарет и письмо от матери. Он прочел его; в нем ни слова не говорилось о каком-либо предполагаемом переезде или о бомбежках. Гребер сунул письмо в карман и постоял еще, чтобы успокоиться. Потом вышел на улицу. Он говорил себе, что скоро придет и письмо с новым адресом, но все же на душе у него стало тяжелее, чем он ожидал.

Он решил отправиться к Биндингу. Может быть, у того есть новости.

– Входи, Эрнст! – крикнул Альфонс. – А мы тут заняты распитием первоклассного вина. Можешь нам подсобить.

Биндинг был не один. На широком диване, как раз под Рубенсом, полулежал эсэсовец в такой позе, словно он на этот диван только что свалился и пока не в силах подняться.

Эсэсовец был тощ, бледен и до того белобрыс, что казалось, у него нет ни ресниц, ни бровей.

– Это Гейни, – сказал Альфонс с некоторым почтением. – Гейни, укротитель змей! А это мой друг Эрнст, он приехал из России в отпуск.

Гейни уже успел порядочно хватить. У него были какие-то белесые глаза и маленький рот.

– Россия! – пробормотал он. – Я тоже там был. Здорово пожили! Не сравнишь со здешней жизнью.

Гребер вопросительно взглянул на Биндинга.

– Гейни уже пропустил бутылочку, – заявил Альфонс. – У него горе. Дом его родителей разбомбили. С семьей ничего не случилось, все были в убежище. Но квартира погибла.

– Четыре комнаты! – прорычал Гейни. – Вся обстановка – новая… Безупречный рояль. Какой звук! Мерзавцы!

– Уж за рояль Гейни отомстит, – сказал Альфонс. – Иди сюда, Эрнст! Что ты будешь пить? Гейни пьет коньяк. Но тут есть еще водка, кюммель и все, что твоей душе угодно.

– Мне ничего не нужно. Я зашел только на минутку – спросить, не узнал ли ты чего-нибудь.

– Пока ничего нового, Эрнст. В окрестностях города твоих родителей нет. Во всяком случае, они нигде не значатся. В деревнях – тоже. Или они уехали и еще не прописались, или их эвакуировали с каким-нибудь эшелоном беженцев. Ты же знаешь, как все это теперь сложно. Ведь эти скоты бомбят всю Германию; нужно время, чтобы опять наладить связь. Пойди сюда, выпей чего-нибудь. Одну рюмочку уж рискни…

– Ладно. Рюмку водки.

– Водка… – опять забормотал Гейни. – Мы хлестали ее бочками… А потом лили в глотку этим скотам и зажигали. Делали из них огнеметы. Ох, ребята, и прыгали же они! Умрешь со смеху…

– Что? – спросил Гребер.

Гейни не ответил. Он смотрел перед собой остекленевшими глазами.

– Огнеметы… – пробормотал он опять. – Замечательная идея…

– О чем он говорит? – обратился Гребер к Биндингу.

Альфонс пожал плечами. – Гейни побывал во всяких переделках. Он служил в СД.

– В СД в России?

– Да. Еще одну, Эрнст.

Гребер взял бутылку водки с курительного столика и стал разглядывать на свет. В ней плескалась прозрачная жидкость.

– Какой она крепости?

Альфонс рассмеялся. – Довольно-таки высокой. Уж не меньше, чем шестьдесят градусов. Иваны признают только крепкую.

«Да, – думал Гребер, – признают только крепкую. А когда крепкую льют в чьи-нибудь глотки и поджигают, то она горит». Он посмотрел на Гейни. Гребер достаточно наслышался о том, что вытворяла в России Служба безопасности, и понимал, что слова Гейни – едва ли просто пьяная болтовня. СД уничтожала людей в занятых областях тысячами, истребляя население под тем предлогом, что для немецкого народа необходимо очистить «жизненное пространство». Она убивала всех, кто был ей неугоден, главным образом путем расстрелов; но чтобы слегка разнообразить это массовое убийство, эсэсовцы иногда придумывали забавнейшие варианты. Гребер знал о некоторых; о других ему рассказывал Штейнбреннер. Но живые огнеметы – это было нечто новое.

– Что ты уставился на бутылку? Она не укусит, не бойся. Наливай себе.

Гребер отодвинул бутылку. Ему хотелось встать и уйти: но он продолжал сидеть. Усилием воли он заставлял себя сидеть. Слишком часто он до сих пор отводил глаза и ничего знать не хотел. И не только он, так же поступали и сотни тысяч других, надеясь этим успокоить свою совесть. Он больше не хотел отводить глаза. Не хотел увиливать. Он и в отпуск до сих пор не уходил главным образом из-за того же.

– Ну, выпей еще хоть одну, – сказал Альфонс.

Гребер смотрел на задремавшего Гейни. – Он все еще в СД?

– Нет. Он теперь здесь.

– Где же?

– Он обершарфюрер в концлагере.

– В концлагере?

– Да. Выпей еще глоток, Эрнст! Молодость ведь проходит! И уж такими, как сейчас, мы потом не встретимся! Посиди еще немножко. Придет на минутку и сейчас же убегает!

– Нет, – отозвался Гребер, он все еще не сводил глаз с Гейни. – Я больше не буду убегать.

– Наконец-то я слышу от тебя разумное слово. Что же ты выпьешь! Еще рюмку водки?

– Нет, дай мне коньяку или кюммеля. Не водки.

Гейни пошевелился.

– Конечно, не водки! – пролепетал он. – Такое добро тратить! Водку мы сами хлестали. Нет, лили бензин. И горит лучше…

Гейни рвало в ванной. Альфонс и Гребер стояли в дверях. Небо было полно сверкающих белых барашков. Среди берез распевал черный дрозд, маленький черный комочек с желтым клювом и голосом, в котором пела сама весна.

– Отчаянный парень этот Гейни, правда? – спросил Альфонс. Таким тоном мальчик говорил бы о кровожадном индейском вожде – с ужасом и все же с восхищением.

– Отчаянный с теми, кто защищаться не может, – возразил Гребер.

– У него рука не гнется, Эрнст. Вот почему он не на передовой. Заполучил это увечье в 1932 году, во время стычки с коммунистами. Оттого он такой бешеный. Да, порассказал он нам кое-какие штучки, верно? – Альфонс опять запыхтел полуобуглившейся сигарой, которую закурил, когда Гейни начал хвастать своими подвигами. В увлечении он позабыл о ней. – Порассказал! Верно?

– Штучки хоть куда. А тебе хотелось бы там быть?

Биндинг на мгновение задумался. Затем покачал головой.

– Пожалуй, нет. Может быть, один раз, чтобы знать, что это такое. А вообще-то я человек другого типа. Я слишком романтик, Эрнст.

В дверях появился Гейни. Он был ужасно бледен.

– Дежурство! – прорычал он. – Я опаздываю. Давно пора! Ну, уж эта сволочь у меня попляшет!

Спотыкаясь, брел он по садовой дорожке. Дойдя до калитки, поправил фуражку, деревянно выпрямился и зашагал дальше, как аист.

– Не хотел бы я быть на месте того, кто сейчас попадет Гейни в лапы, – сказал Биндинг.

Гребер поднял голову. Он думал как раз о том же.

– Ты считаешь это правильным, Альфонс? – спросил он.

Биндинг пожал плечами. – Это ведь люди, виновные в государственной измене. Недаром же они там сидят.

– Бурмейстер тоже был изменником?

Альфонс усмехнулся.

– Ну, тут особый случай. Да с ним ничего такого и не сделали.

– А если бы сделали?

– Ну, значит, не повезло. В наше время очень многим не везет, Эрнст. Возьми хотя бы смерть от бомб. Пять тысяч убитых в одном только нашем городе. А люди-то были получше, чем те, кто сидит в концлагере. Поэтому, какое мне дело, что там происходит? Я не отвечаю за это. И ты тоже.

Несколько воробьев, чирикая, прилетели на край бассейна, стоявшего посреди лужайки. Один вошел в воду, забил крыльями, и тут же вся стайка начала плескаться. Альфонс внимательно следил за ними. Казалось, он уже забыл про Гейни.

Гребер увидел его довольное безмятежное лицо и вдруг понял, как безнадежно обречены всякая справедливость и сострадание: им суждено вечно разбиваться о равнодушие, себялюбие и страх! Да, он понял это, понял также, что и сам он не является исключением, что и сам сопричастен всему этому, имеет к нему какое-то отношение – безличное, туманное и угрожающее. Греберу чудилось, как он ни противился этому чувству, что все же он с Биндингом чем-то связан.

– Насчет ответственности дело не так просто, Альфонс, – сказал он хмуро.

– Эх, Эрнст! Брось ты эти рассуждения! Ответственным можно быть только за то, что совершил самолично. Да и притом, если это не выполнение приказа.

– Когда мы расстреливаем заложников, мы утверждаем обратное, что они якобы ответственны за то, что совершено другими, – сказал Гребер.

– А тебе приходилось расстреливать заложников? – спросил Биндинг, с любопытством поворачиваясь к Греберу.

Гребер не ответил.

– Заложники – исключение, Эрнст, тут необходимость.

– Мы все оправдываем необходимостью, – с горечью продолжал Гребер. – Все, что мы сами делаем, хочу я сказать. Конечно, не то, что делают те. Когда мы бомбим города – это стратегическая необходимость; а когда бомбят те – это гнусное преступление.

– Вот именно! Наконец-то ты рассуждаешь правильно! – Альфонс лукаво покосился на Гребера. На лице его появилась довольная улыбка. – Это-то и называется современной политикой! «Правильно то, что полезно немецкому народу», – сказал имперский министр юстиции. А ему и книги в руки. Мы лишь исполняем свой долг. Мы не ответственны. – Он наклонился вперед. – Вон, вон он – черный дрозд! Первый раз купается! Видишь, как воробьи удирают!

Гребер вдруг увидел, что впереди идет Гейни. Улица была пуста. Между зелеными изгородями лежал рассеянный солнечный свет, желтая бабочка порхала совсем низко над песчаными дорожками, окаймлявшими мощеный тротуар, а впереди, примерно метрах в ста, Гейни поворачивал за угол. Гребер пошел по песчаной дорожке. Хотя стояла глубокая тишина, его шагов не было слышно. Если бы кто захотел сейчас прикончить Гейни, так вот очень удобный случай, – подумал Гребер. – Кругом – ни души. Улица точно вымерла. Можно почти беззвучно подкрасться к нему, идя по песку. Гейни ничего и не заметит. Его можно сбить с ног, а потом задушить или заколоть. Выстрел – это слишком громко, сбегутся люди. Гейни не бог весть какой силач; да, его можно задушить.

Гребер заметил, что ускорил шаг. Даже Альфонс ничего бы не заподозрил. Он решил бы, что кто-то захотел отомстить Гейни. Оснований для этого более чем достаточно. А такой случай едва ли еще раз представится. И это – случай уничтожить убийцу не из личной мести, убийцу, который через какой-нибудь час будет, вероятно, терзать беззащитных, отчаявшихся людей.

У Гребера вспотели ладони. Дойдя до угла, он увидел, что между ним и Гейни осталось метров тридцать. На улице все еще было пусто. Если он быстро добежит до него по песку, через минуту все будет кончено. Он заколет Гейни и побежит дальше.

Вдруг он услышал, что сердце его отчаянно стучит. Стучит слишком громко, ему даже на мгновение показалось, что Гейни может услышать этот стук. «Да что это со мной? – спросил себя Гребер. – Какое мне дело? Каким образом я впутался во все это?» Но мысль, которая за несколько мгновений возникла как будто случайно, уже превратилась в таинственный приказ, и Греберу вдруг представилось, что все зависит от того, подчинится ли он этому приказу, – словно это могло искупить многое в его прошлом, да и самую жизнь Гребера, и, в частности, такие минуты в ней, которые он хотел бы зачеркнуть; искупить что-то содеянное им или, наоборот, упущенное. «Отмщение, – думал он. – Но ведь этого человека он едва знает, человек этот ему, Греберу, не причинил никакого зла и не за что ему мстить… Еще не причинил… – думал Гребер, – но может же случиться, что отец Элизабет оказался жертвой Гейни, или окажется ею сегодня-завтра, а кому какое зло причинили заложники или невинные жертвы, которым нет числа? Кто несет вину за них и где искупление?»

Гребер не сводил глаз со спины Гейни. Во рту у него пересохло. Из-за калитки донесся собачий лай. Он испугался и посмотрел вокруг. «Я слишком много выпил, – сказал он себе, – нужно остановиться, все это меня не касается, это сумасшествие…» Но продолжал идти, быстро и беззвучно, побуждаемый чем-то, что представлялось ему грозной и справедливой неизбежностью, искуплением и воздаянием за те многочисленные смерти, виновником которых он был.

Между ними осталось каких-нибудь двадцать метров, а Гребер все еще не знал, что он сделает. Затем он увидел. как на ближайшем углу из калитки, скрытой в изгороди, вышла женщина. На ней была оранжевая блузка, в руке – корзина; женщина шагала ему навстречу. Он остановился. Все его существо охватила слабость. Медленно двинулся он дальше. Размахивая корзиной, женщина спокойно прошла мимо Гейни, она приближалась к Греберу. Ее походка была нетороплива, у нее была широкая крепкая грудь, открытое загорелое лицо и гладко причесанные на пробор темные волосы. Позади нее высилось небо, бледное, полное неясного мерцания. Но он видел в эту минуту совершенно отчетливо только ее, все другое словно расплывалось в тумане – она одна была вполне реальна, и это была жизнь, женщина несла ее на своих сильных плечах, она несла ее как дар, и жизнь была большая и добрая, а позади были пустыня и убийство.

Проходя мимо, женщина взглянула на Гребера.

– Здравствуйте, – приветливо сказала она.

Гребер кивнул. Он не мог слова вымолвить. Он слышал за собой ее удаляющиеся шаги, и опять перед ним возникла поблескивающая пустыня, а сквозь поблескивание он видел, как темная фигура Гейни заворачивает за угол. И вот улица уже пуста.

Гребер оглянулся. Женщина спокойно и беззаботно удалялась. «Почему же я не бегу? – недоумевал он. – Я еще успею это сделать». Но он уже знал, что не сделает этого. «Женщина меня видела, – соображал он дальше, – она меня узнает, сейчас уже нельзя». Совершил бы он то, что задумал, если бы она не появилась? Не нашел ли бы другое оправдание? На это он не мог ответить.

Вот и перекресток, где Гейни свернул. Но он уже исчез. Только дойдя до следующего угла, Гребер опять его увидел. Гейни стоял посреди мостовой. С ним разговаривал какой-то эсэсовец, и дальше они пошли вместе. Из ворот вышел почтальон. Немного поодаль стояли два велосипедиста со своими машинами. Искушение миновало. Греберу показалось, будто он вдруг проснулся. Он огляделся. «Что ж это было? – спрашивал он себя. – Черт! А ведь я чуть было его не прикончил! Откуда это? Что со мной творится? Что-то вдруг вырывается наружу…» Он двинулся дальше. «Придется последить за собой, – думал он. – А я воображал, что спокоен. Нет, я не спокоен. Все у меня в душе запутаннее, чем я думал. Придется последить за собой, а то я еще бог весть каких глупостей натворю!»

Он купил в киоске газету, остановился и принялся читать сообщение Главного командования. До сих пор он газет не читал. Во время отпуска он и слышать не хотел ни о каких сводках. Оказалось, что отступление продолжается. На карте, напечатанной в газете, он нашел тот пункт, где должен был стоять теперь его полк. Но не мог определить точно, ибо в сообщении Командования упоминались только армейские группы; все же он высчитал, что полк отошел примерно на сто километров к западу.

Гребер словно оцепенел. Все время отпуска он почти не вспоминал о своих однополчанах. Память о них точно камнем канула на дно его души. Теперь она всплыла на поверхность.

Ему казалось, что какое-то серое одиночество поднимается с земли. Безликое и безгласное одиночество. В сообщении указывалось, что в секторе, где находилось его подразделение, велись тяжелые бои; но серое одиночество было беззвучно и бесцветно, как будто и краски, и даже напряжение самой борьбы давно заглохли в этом одиночестве. Вставали тени, бескровные и пустые; они шевелились и смотрели на него, сквозь него, и когда они снова падали, то были серыми, как взрытая земля, и земля была как они, словно и она шевелилась и врастала в них. Высокое сияющее небо над ним выцветало от серого дыма этого бесконечного умирания, которое словно поднималось из земли и затемняло даже солнце. «Предательство, – с горечью думал он, – их предали, предали и замарали, их борьба и смерть переплелись с убийством и злом, ложью и насилием, они обмануты, их во всем обманули, даже в этой их несчастной, отважной, жалкой и бесцельной смерти».

Женщина с мешком, который она несла, прижав к животу, толкнула Гребера.

– Вы что, слепой, что ли? – сердито крикнула она.

– Нет, – отозвался Гребер, не двинувшись с места.

– Тогда чего же вы стоите на самой дороге?

Гребер ничего не ответил. Он вдруг понял, почему пошел за Гейни: его толкало то же смутное, неопределенное ощущение, которое он так часто испытывал на поле боя, тот вопрос, на который он не смел себе ответить, то издавна гнетущее отчаяние, от которого он постоянно уклонялся; и вот они, наконец, настигли его и поставили перед испытанием, и теперь он знал, что это такое, и уже не хотел уклоняться. Напротив, он хотел ясности, и был к ней готов. «Польман… – мелькнуло у него. – Фрезенбург посылал меня к нему. Я об этом позабыл. Я с ним поговорю. Мне нужно поговорить с кем-нибудь, кому я доверяю».

– Болван, – сказала женщина с тяжелым мешком и потащилась дальше.

Одна половина домов на Янплац была разрушена, другая уцелела. Только кое-где зияли проемы пустых окон. В уцелевших домах продолжалась повседневная жизнь, женщины убирали и готовили; а на другой стороне фасады домов обвалились, открывая остатки комнат, где со стен свисали лохмотья обоев, напоминавшие изодранные знамена после проигранного сражения.

Дом, где жил Польман, оказался в числе разбомбленных. Верхние этажи обрушились и завалили вход. Казалось, там уже никто не живет. И Гребер хотел было повернуть обратно, когда заметил среди щебня узенькую утоптанную тропку. Он пошел по ней и вскоре увидел более широкую и расчищенную, которая вела к уцелевшему черному ходу. Гребер постучал. Никто не ответил. Он постучал опять. Через несколько мгновений до него донесся шорох. Звякнула цепочка, и дверь осторожно приоткрылась.

– Господин Польман? – спросил он.

Старик выглянул из-за двери.

– Да. Что вам угодно?

– Я Эрнст Гребер. Ваш бывший ученик.

– Вот как. А что вам угодно?

– Повидать вас. Я здесь в отпуску.

– Я больше не преподаю… – отрезал Польман.

– Знаю.

– Хорошо. Тогда вы знаете и то, что мое увольнение было мерой наказания. Я больше не принимаю учеников, да и права не имею.

– Я уже не ученик, а солдат; я приехал из России и привез вам привет от Фрезенбурга. Он просил меня зайти к вам.

Старик испытующе смотрел на Гребера. – Фрезенбург? Он еще жив?

– Десять дней назад был жив.

Польман опять окинул его изучающим взглядом и, помолчав, сказал:

– Хорошо, войдите. – Он отступил, пропуская гостя. Гребер последовал за ним. Они прошли коридор, который вел к подобию кухни, затем еще один короткий коридор. Польман вдруг ускорил шаг, открыл какую-то дверь и сказал уже гораздо громче: – Входите. А я думал, вы из полиции.

Гребер удивленно взглянул на него. Потом понял. Он не обернулся. Вероятно, Польман говорил так громко, желая успокоить кого-то. В комнате горела небольшая керосиновая лампа под зеленым абажуром. Разбитое окно так завалило щебнем, что ничего не было видно. Польман остановился посреди комнаты.

– Теперь я узнаю вас, – сказал он. – На улице свет слишком резок. А я выхожу редко и уже отвык. Здесь у меня нет дневного света, только лампа. Но керосину мало, и приходится подолгу сидеть в темноте. Электропроводка разрушена.

Гребер всмотрелся в своего бывшего учителя. Он бы не узнал Польмана, так тот постарел. Затем оглядел каморку, и ему представилось, что он попал в какой-то другой мир. Причиной тому была не только тишина, царившая в этой неожиданно открывшейся перед ним комнате, освещенной керосиновой лампой – после яркого солнечного блеска на улице она казалась катакомбой, – тут действовало еще и другое: коричневые и золотистые ряды книг на полках вдоль стен, пюпитр для чтения, гравюры и, наконец, сам старик с белыми волосами и морщинистым лицом; оно было восковым, как у заключенного, просидевшего много лет в тюрьме.

Польман заметил взгляд Гребера. – Мне повезло, – сказал он. – Я сохранил всю свою библиотеку.

Гребер повернулся к нему. – А я уже давно не видел книг. За последние годы я читал очень немногое.

– Вероятно, и возможности у вас не было. Ведь книги не потащишь с собой в ранце.

– Но их не потащишь с собой и в голове. Они совсем не подходят к тому, что делается кругом. А тех, которые подходят, читать не хочется.

Польман на миг устремил свой взгляд в мягкий зеленый сумрак лампы.

– Зачем вы пришли ко мне, Гребер?

– Мне Фрезенбург сказал, чтобы я вас проведал.

– А вы хорошо его знаете?

– Это был единственный, человек на фронте, которому я всецело верил. Он посоветовал мне навестить вас и поговорить по душам. Вы, мол, скажете мне правду.

– Правду? О чем же?

Гребер посмотрел на старика. Когда-то он учился у Польмана в школе, но, казалось, это было бесконечно давно; и все-таки на один миг ему почудилось, будто он опять ученик, и учитель спрашивает Гребера о его жизни, – и будто сейчас вот решится его судьба – в этой тесной полузасыпанной каморке, где столько книг и где перед ним изгнанный учитель его юных лет. И книги, и учитель как бы воплощали в себе то, что когда-то было в прошлом – добро, терпимость, знание, а щебень, заваливший окно, – то, во что настоящее превратило это прошлое.

– Я хочу знать, в какой степени на мне лежит вина за преступления последних десяти лет, – сказал Гребер. – И еще мне хотелось бы знать, что я должен делать.

Польман с изумлением посмотрел на него. Потом встал и подошел к книжным полкам. Он взял одну из книг, раскрыл и снова поставил на место, даже не заглянув в нее. Затем опять обернулся к своему гостю: – А вы знаете, какой вы мне сейчас задали вопрос?

– Знаю.

– Нынче за гораздо более невинные вещи отрубают голову.

– А на фронте убивают совсем ни за что, – сказал Гребер.

Польман отошел от книжных полок и сел. – Вы разумеете под преступлением войну?

– Я разумею все, что привело к ней. Ложь, угнетение, несправедливость, насилие. А также войну. Войну, как мы ее ведем – с лагерями для рабов, с концентрационными лагерями и массовыми убийствами гражданского населения.

Польман молчал.

– Я видел кое-что, – продолжал Гребер, – и многое слышал. Я знаю, что война проиграна и что мы все еще сражаемся только ради того, чтобы правительство, нацисты и те, кто всему виной, еще какое-то время продержались у власти и совершили еще большие преступления!

Польман снова изумленно посмотрел на Гребера.

– И вы все это знаете? – спросил он.

– Теперь знаю. А сначала не знал.

– И вам приходится опять ехать на фронт?

– Да.

– Это ужасно!

– Еще ужаснее ехать, когда все это знаешь и, быть может, уже становишься прямым соучастником. Я буду теперь соучастником, да?

Польман молчал. – Что вы имеете в виду? – шепотом проговорил он через минуту.

– Вы знаете, что. Вы же воспитывали нас в духе религии. В какой мере я стану соучастником, если я знаю, что не только война проиграна, но мы должны ее проиграть, чтобы было покончено с убийством, рабством, концлагерями, эсэсовцами и штурмовиками, массовым уничтожением и бесчеловечными зверствами – если я это знаю и все-таки через две недели вернусь на фронт и буду опять сражаться за прежнее?

Лицо Польмана вдруг померкло, стало серым. Только глаза еще сохраняли свой цвет – какой-то особенный, прозрачно-голубой. Эти глаза напомнили Греберу другие, где-то им уже виденные, но где – он не мог вспомнить.

– Вам необходимо туда ехать? – наконец спросил Польман.

– Я не могу уклониться. Меня повесят или расстреляют.

Гребер ждал ответа.

– Христианские мученики не подчинялись насилию, – нерешительно сказал Польман.

– Мы не мученики. Но скажите, с чего начинается соучастие? – спросил Гребер. – С какой минуты то, что принято называть геройством, становится убийством? Когда перестаешь верить, что оно оправдано? Или, что оно преследует разумную цель? Где тут граница?

Польман с мукой в глазах посмотрел на него. – Разве я могу вам ответить на ваш вопрос? Я взял бы на себя слишком большую ответственность. Я не могу решить этот вопрос за вас.

– Значит, каждый должен решать его сам?

– Думаю, что да. А как же иначе?

Гребер молчал.

«Зачем я настаиваю, – говорил он себе. – Сижу здесь почему-то как судья, а не обвиняемый! Зачем-я мучаю этого старика и требую его к ответу и за то, чему он когда-то меня учил, и за то, чему я потом сам научился? Да и нужен ли мне еще его ответ? Разве я только что сам себе не ответил?»

Гребер посмотрел на Польмана. Он представил себе, как изо дня в день этот старик сидит в своей каморке при свете тусклой лампы или в темноте, точно в катакомбах древнего Рима, изгнанный из школы, каждую минуту ожидая ареста, и напрасно ищет утешения в своих книгах.

– Вы правы, – сказал Гребер. – Когда спрашиваешь другого – это все-таки попытка уклониться от решения. Да я, вероятно, и не ждал от вас настоящего ответа, на самом деле я спрашивал себя. Но иногда удается спросить себя, только когда спросишь другого.

Польман покачал головой.

– Нет, вы имеете право спрашивать. Соучастие! – вдруг сказал он. – Что вы в этом понимаете? Вы были юны, и вас отравили ложью, когда вы еще ни о чем не могли судить! А мы – мы видели и мы дали всему этому свершиться! Что тут виной? Душевная вялость? Равнодушие? Ограниченность? Эгоизм? Отчаяние? Но как могла так распространиться эта чума? Да разве я каждый день не размышляю об этом?

Гребер вдруг вспомнил, на чьи глаза похожи глаза Польмана: такие же были у того русского, которого он расстреливал. Он встал. – Мне пора. Спасибо вам, что вы меня впустили и разговаривали со мной.

Он взялся за фуражку. Польман как будто проснулся. – Вы уходите, Гребер? Что же вы надумали?

– Не знаю. У меня впереди еще две недели на размышления. Это немало для того, кто привык считать жизнь по минутам.

– Приходите опять! Приходите еще раз перед отъездом; Обещаете?

– Обещаю.

– Ведь ко мне теперь заходят немногие, – пробормотал Польман.

Гребер заметил, что между книгами, неподалеку от заваленного щебнем окна, стоит чья-то фотография. На ней был снят молодой человек его лет в форме. Он вспомнил, что у Польмана был сын. Но в такие времена о сыновьях лучше не спрашивать.

– Кланяйтесь Фрезенбургу, если будете писать ему, – сказал Польман.

– Хорошо. Вы ведь с ним говорили так же, как сейчас со мной? Верно?

– Да.

– Если бы вы раньше так со мной говорили!

– Вы думаете, Фрезенбургу стало от этого легче?

– Нет, – отозвался Гребер, – труднее.

Польман кивнул. – Я ничего вам не сказал. Но я не хотел отделаться одним из тех ответов, которые являются пустыми отговорками. Таких ответов немало. Каждый из них очень гладок и убедителен, но каждый – это, в сущности, уклонение от ответа.

– И даже те ответы, которые дает церковь?

Польман нерешительно помолчал. – Даже те ответы, которые дает церковь. Но церкви повезло. С одной стороны, она говорит: «Люби своего ближнего» и «Не убий», а наряду с этим: «Отдавайте кесарево – кесарю, а божие – богу». Тут открывается большой простор.

Гребер улыбнулся. Он опять уловил те саркастические нотки, которые звучали у Польмана раньше. Польман это заметил.

– Вы улыбаетесь, – сказал он. – И вы так спокойны? Почему вы не кричите?

– Я кричу, – возразил Гребер. – Только вы не слышите.

Он стоял перед выходом. Свет вонзался огненными копьями ему в глаза. Белая штукатурка поблескивала. Медленно брел он через площадь. Он чувствовал себя, как подсудимый, который после долгой и запутанной судебной волокиты наконец выслушал приговор, но ему уже почти все равно – оправдан он или осужден. Все кончилось, он сам хотел суда, это и было то, что он решил додумать до конца во время отпуска. И теперь он твердо знал, к чему пришел: к отчаянию, и он уже не уклонялся от него.

Гребер посидел некоторое время на скамье – она стояла у самого края воронки, вырытой бомбой. Он чувствовал слабость, полную опустошенность и даже не мог бы сказать – безутешна его печаль или нет. Ему просто не хотелось больше думать. Да и думать было уже не о чем. Он откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза, почувствовал солнечное тепло на своем лице. Больше он ничего не чувствовал. Сидел неподвижно, спокойно дышал и отдавался безличному, утешительному теплу, которое не знает ни правых, ни виновных.

Потом открыл глаза. Площадь лежала перед ним, освещенная солнцем, четко очерченная. Он увидел высокую липу, стоявшую перед рухнувшим домом. Она была совершенно цела и своим стволом и зелеными ветвями, точно гигантская простертая рука, тянулась от земли к свету и облакам. Небо между облаками было ярко-голубое. Все блестело и сверкало, словно после дождя, во всем чувствовалась глубина и сила, это было бытие, бытие мощное, явное и открытое, без вопросов, без скорби и отчаяния. Греберу казалось, что он очнулся от кошмарного сна, бытие всей своей силой обрушилось на него, все в себе растворило, оно было как ответ без слов, по ту сторону всех мыслей и вопросов – ответ который он слышал еще в те дни и ночи, когда смерть касалась его своим крылом и когда после судорог, оцепенения и конца всему жизнь вдруг снова горячо врывалась в него, как спасительный инстинкт, и заливала мозг своей нарастающей волной.

Он встал и прошел мимо липы, среди развалин и домов. И внезапно понял, что ждет. Все в нем ждало. Он ждал вечера, как под неприятельским огнем ждут перемирия.

14

– У нас есть сегодня отменный шницель по-венски, – заявил Марабу.

– Хорошо, – отозвался Гребер. – Дайте. И все, что вы к нему посоветуете. Мы полагаемся на вас.

– Вино прикажете то же самое?

– То же самое или, пожалуй, другое. Мы предоставляем выбор вам.

Кельнер, довольный, убежал. Гребер откинулся на спинку стула и посмотрел на Элизабет. Ему чудилось, будто он с разрушенного огнем участка фронта перенесен в уголок укрытой от войны мирной жизни. Все пережитое днем, казалось, отступило уже в далекое прошлое. Остался только отблеск того мгновения, когда жизнь подошла к нему вплотную и, как бы прорвавшись между камнями мостовой и сквозь груды развалин, вместе с деревьями потянулась к свету зелеными руками. «Еще две недели жизни мне осталось! И надо хватать ее, как липа – лучи света».

Марабу вернулся.

– Что вы скажете насчет бутылки Иоганнисбергера Каленберга? – спросил он. – У нас есть еще небольшой запас. После нее шампанское покажется просто сельтерской. Или…

– Давайте Иоганнисбергер.

– Отлично, ваша честь. Вы действительно знаток. Это вино особенно подходит к шницелю. Я подам к нему еще зеленый салат. Он подчеркнет букет. Вино это словно прозрачный родник.

«Обед приговоренного к смерти, – говорил себе Гребер. – Еще две недели таких обедов!» Он подумал это без горечи. До сих пор он не загадывал о том, что будет после отпуска. Отпуск казался бесконечным; слишком многое произошло и слишком многое еще предстояло. Но сейчас, после того, как он прочел сообщение Главного командования и побывал у Польмана, он понял, как короток на самом деле этот отпуск.

Элизабет посмотрела вслед Марабу.

– Спасибо твоему другу Рейтеру, – сказала она. – Благодаря ему мы стали знатоками!

– Мы не только знатоки, Элизабет. Мы больше. Мы искатели приключений, искатели мирных зон. Война все перевернула. То, что раньше служило символом безопасности и отстоявшегося быта, сегодня – удивительное приключение.

Элизабет рассмеялась. – Это мы так смотрим.

– Время такое. Уж на что мы никак не можем пожаловаться, так это на скуку и однообразие.

Гребер окинул Элизабет взглядом. Она сидела перед ним в красиво облегавшем ее фигуру платье. Волосы были забраны под маленькую шапочку; она походила на мальчика.

– Однообразие, – сказала она. – Ты, кажется, хотел прийти сегодня в штатском?

– Не удалось. Негде было переодеться. – Гребер намеревался это сделать у Альфонса, но после дневного разговора он уже туда не вернулся.

– Ты мог переодеться у меня, – сказала Элизабет.

– У тебя? А фрау Лизер?

– К черту фрау Лизер. Я уже и об этом думала.

– Надо послать к черту очень многое, – сказал Гребер. – Я тоже об этом думал.

Кельнер принес вино и откупорил бутылку; но не налил. Склонив голову набок, он прислушивался.

– Опять начинается! – сказал он. – Очень сожалею, господа.

Ему незачем было пояснять свои слова. Через мгновение вой сирен уже заглушил все разговоры.

Рюмка Элизабет зазвенела.

– Где у вас ближайшее бомбоубежище? – спросил Гребер Марабу.

– У нас есть свое, тут же в доме.

– Оно не только для гостей, живущих в отеле?

– Вы тоже гость. Убежище очень хорошее. Получше, чем на фронте. У нас тут квартируют офицеры в высоких чинах.

– Хорошо. А как же насчет шницелей по-венски?

– Их еще не жарили. Я сейчас отменю. Ведь вниз я не могу их подать. Сами понимаете.

– Конечно, – отозвался Гребер. Он взял из рук Марабу бутылку и наполнил две рюмки. Одну он предложил Элизабет. – Выпей. И выпей до дна.

Она покачала головой. – Разве нам не пора идти?

– Еще десять раз успеем. Это только первое предупреждение. Может, ничего и не будет, как в прошлый раз. Выпей, Элизабет. Вино помогает победить первый страх.

– Позволю себе заметить, что ваша честь правы, – сказал Марабу. – Жалко пить наспех такое тонкое вино; но сейчас – особый случай.

Он был бледен и улыбался вымученной улыбкой.

– Ваша честь, – обратился он к Греберу, – раньше мы поднимали глаза к небу, чтобы молиться. А теперь – поднимаем, чтобы проклинать. Вот до чего дожили!

Гребер бросил быстрый взгляд на Элизабет. – Пей! Торопиться некуда. Мы еще успеем выпить всю бутылку.

Она поднесла рюмку к губам и медленно выпила, в этом движении была и решимость, и какая-то бесшабашная удаль. Поставив рюмку на стол, она улыбнулась.

– К черту панику, – заявила она. – Нужно отучиться от нее. Видишь, как я дрожу.

– Не ты дрожишь. Жизнь в тебе дрожит. И это не имеет никакого отношения к храбрости. Храбр тот, кто имеет возможность защищаться. Все остальное – бахвальство. Наша жизнь, Элизабет, разумнее нас самих.

– Согласна. Налей мне еще вина.

– Моя жена… – сказал Марабу, – знаете, наш сынишка болен. У него туберкулез. Ему одиннадцать. Убежище у нас плохое. Жене тяжело носить туда мальчугана. Она очень болезненная. Весит всего пятьдесят три килограмма. Это на Зюдштрассе, 29. А я не могу ей помочь. Я вынужден оставаться здесь.

Гребер взял рюмку с соседнего столика, налил и протянул кельнеру. – Нате! Выпейте и вы. Есть такое старинное солдатское правило: коли ничего не можешь сделать, постарайся хоть не волноваться. Вам это может помочь?

– Да ведь это только так говорится.

– Правильно. Мы же не мраморные статуи. Выпейте.

– Нам на службе не разрешается…

– Это особый случай. Вы сами сказали.

– Слушаюсь. – Кельнер посмотрел вокруг и взял рюмку. – Позвольте тогда выпить за ваше повышение!

– За что?

– За ваше повышение в чин унтер-офицера.

– Спасибо. У вас зоркий глаз.

Кельнер поставил стакан. – Я не могу пить сразу, да еще такое тонкое вино. И даже в таком особом случае, как сегодня.

– Это делает вам честь. Возьмите рюмку с собой.

– Спасибо вам.

Гребер опять налил себе и Элизабет. – Я делаю это не для того, чтобы показать, какие мы храбрые, – сказал он, – а потому, что при воздушных налетах лучше доgивать все вино, какое у тебя есть. Неизвестно, найдешь ли ты его потом.

Элизабет окинула взглядом его мундир. – А тебя, не могут поймать? В убежище полным-полно офицеров.

– Нет, Элизабет.

– Почему же?

– Потому что мне все равно.

– Разве, если все равно, человека не поймают?

– Во всяком случае – меньше шансов. А теперь пойдем – первый страх миновал.

Часть подвала, где помещался винный погреб, была бетонирована, потолок укрепили стальными подпорками и помещение приспособили под бомбоубежище. Расставили стулья, кресла, столы и диваны, на полу положили два-три потертых ковра, стены аккуратно выбелили. Было тут и радио, а на серванте стояли стаканы и бутылки. Словом – бомбоубежище-люкс.

Гребер и Элизабет нашли свободные места у стены, где дощатая дверь отделяла убежище от винного погребка. За ними потянулась толпа посетителей. Среди них очень красивая женщина в белом вечернем платье. У нее была совсем голая спина, на левой руке сверкали драгоценности. Потом крикливая блондинка с рыбьим лицом, несколько мужчин, две-три старухи и группа офицеров. Появился также кельнер вместе со своим юным помощником. Они занялись откупориванием бутылок.

– Мы тоже могли бы взять с собой наше вино, – сказал Гребер.

Элизабет покачала головой.

– Впрочем, ты права. К чему нам этот бутафорский героизм…

– Таких вещей не надо делать, – сказала она. – Они приносят несчастье.

«Она права, – подумал Гребер и сердито покосился на кельнера, который ходил с подносом среди, публики. – Это вовсе не храбрость: это недостойное легкомыслие. Опасность – дело слишком серьезное. Насколько оно серьезно, примешь только, когда видел много смертей».

– Второй сигнал, – сказал кто-то рядом. – Летят сюда.

Гребер придвинул-свой стул вплотную к стулу Элизабет.

– Мне страшно, – сказала она. – Несмотря на хорошее вино и все благие намерения.

– Мне тоже.

Он обнял ее за плечи и почувствовал, как напряжено ее тело. В душе Гребера вдруг поднялась волна нежности. Элизабет вся подобралась, точно животное, почуявшее опасность; тут не было никакой позы, да она и не стремилась к ней, мужество было ее опорой, сама жизнь напряглась в ней при вое сирен, который теперь стал другим и возвещал смерть, и она не старалась это скрыть от себя.

Гребер заметил, что спутник блондинки уставился на него. Тощий лейтенант, почти без подбородка. Блондинка хохотала, сидевшие за соседним столиком восхищались ею.

Бомбоубежище слегка содрогнулось. Донесся приглушенный рокот взрыва. Разговор на миг оборвался, затем возобновился – более громкий, с напускным оживлением. Последовали еще три взрыва, один за другим, все ближе.

Гребер крепко держал Элизабет. Блондинка уже не смеялась. Вдруг тяжелый удар потряс подвал. Мальчик поставил поднос и вцепился в витые деревянные колонки буфета.

– Спокойствие! – крикнул резкий голос. – Это далеко отсюда!

Стены дрогнули, и в них что-то захрустело. Свет начал мигать, как в плохо освещенном фильме, что-то оглушительно треснуло, мрак и свет, судорожно раскачиваясь, перемешались, и в сиянии этих коротких вспышек отдельные группы за столиками казались невероятно замедленными кадрами киносъемки.

Вначале женщина с голой спиной еще сидела; при следующем попадании и вспышке она уже стояла, при третьем забилась в темный угол, а потом какие-то люди держали ее, она кричала, свет погас совсем, и в громе, рождавшем сотни отголосков, закон земного тяготения перестал действовать, и подвал словно поплыл по воздуху.

– Свет погас, Элизабет! – крикнул Гребер. – Только свет погас. Это взрывная волна. Где-то испортилась проводка. В гостиницу не было попадания.

Девушка прижалась к нему.

– Свечей! Свечей! – крикнул кто-то. – Должны же у них быть свечи! Какого дьявола, где свечи? У кого есть карманный фонарь?

Вспыхнуло несколько спичек. В просторном гудящем подвале они казались блуждающими огоньками. Они освещали только лица и руки, точно тела от грохота уже распались и вокруг парили только руки и лица.

– Какого дьявола, неужели у ресторана нет запасного движка? Где кельнер?

Круги света плыли вверх и вниз, взбегали на стены, качались из стороны в сторону. На миг появилась голая спина женщины в вечернем туалете, мелькнули браслеты и темный раскрытый рот – потом все словно подхватил черный ветер, а голоса вокруг звучали не громче, чем писк полевых мышей, вспугнутых глухим урчанием разверзающихся бездн; потом донесся вой, он бешено и нестерпимо нарастал, как будто гигантская стальная планета неслась прямо на бомбоубежище. Все покачнулось. Световые круги опрокинулись и погасли. Подвал уже не плыл; чудовищный треск как будто все взломал и подбросил вверх. Греберу почудилось, что он взлетел к потолку. Он обхватил Элизабет обеими руками. Но ее точно хотели вырвать у него. Тогда он кинулся на нее, повалил на пол, надвинул ей на голову кресло и стал ждать – сейчас рухнет потолок.

Что-то раскалывалось, звенело, шелестело, лопалось, трещало, как будто ударила гигантская лапа и рванула убежище за собою в пустоту, и пустота выдирала желудки и легкие из человеческих тел и выдавливала кровь из жил. Казалось, вот-вот навалится последний грохочущий громом мрак, и все задохнутся.

Но он не навалился. Вместо этого вдруг загорелся свет, крутящийся вихрем мгновенный свет, точно из земли встал столб пламени. Вспыхнул белый факел, это была женщина, и она кричала: – Горю! Горю! Помогите! Помогите!

Она подпрыгивала и размахивала руками, при каждом взмахе сыпались искры, сверкали драгоценности, искаженное ужасом лицо озарялось резким светом, – потом на нее обрушились голоса и мундиры, кто-то бросил ее на пол, а она извивалась и кричала, кричала среди воя сирен, лая зениток и гула разрушения, кричала пронзительным, нечеловеческим голосом, а потом – глухо, отрывисто, из-под мундиров, скатертей и подушек; в подвале снова стало темно, и, казалось, она кричит из могилы.

Гребер держал голову Элизабет обеими руками, судорожно прижимал ее к себе, закрыв рукавом ей уши, пока пожар и крики не затихли, сменившись жалобным плачем, темнотой и запахом горелого мяса, материи и волос.

– Врача! Позовите врача! Где тут врач?

– Что?

– Ее надо отправить в больницу! Проклятие! Ничего не видно! Нужно ее вынести!

– Сейчас? – спросил кто-то. А куда?

Все смолкли и прислушались. Снаружи бесновались зенитки. Однако взрывы прекратились.

– Улетели! Кончилось!

– Не вставай, – шепнул Гребер, наклонясь к Элизабет. – Бомбежка кончилась. Но ты лежи. Здесь тебя не затопчут. Не вставай.

– Надо подождать. Может налететь еще волна, – проговорил кто-то тягуче и наставительно. – На улице небезопасно. Осколки.

Из двери потянулся луч света; кто-то вошел с электрическим карманным фонарем. Женщина, лежавшая на полу, снова начала кричать. – Нет! Нет! Тушите! Тушите пожар!

– Никакого пожара нет. Это карманный фонарь.

В сумраке чуть дрожал движущийся круг света. Лампочка была очень слабая.

– Сюда! Подите же сюда! Кто вы? Кто там с фонарем?

Свет быстро описал дугу, метнулся к потолку, скользнул обратно и озарил накрахмаленный пластрон сорочки, полу фрака, черный галстук и смущенное лицо.

– Я обер-кельнер Фриц. Зал ресторана разрушен. Мы больше не можем вас обслуживать. Не соблаговолят ли господа уплатить по счетам…

– Что?

Фриц все еще освещал себя фонарем. – Налет кончился. Я захватил с собой фонарь и счета…

– Что? Возмутительно!

– Ваша честь, – беспомощно отозвался Фриц на голос из темноты. – Обер-кельнер отвечает перед дирекцией собственным карманом.

– Возмутительно! – рычал мужской голос из темноты. – Что мы, жулики? Не освещайте еще вдобавок свою дурацкую физиономию! Идите-ка лучше сюда! Немедленно! Тут есть пострадавшие!

Фрица снова поглотила темнота. Световой круг скользнул по стене, по волосам Элизабет, затем по полу, достиг наваленных кучей мундиров и остановился.

– Господи! – сказал какой-то человек без мундира, в свете фонаря он казался мертвенно бледным.

Человек откинулся назад. Освещены были теперь только его руки. Световой круг, дрожа, скользнул по ним, Обер-кельнер, видно, тоже дрожал. Мундиры полетели в разные стороны.

– Господи! – повторил человек без мундира.

– Не смотри туда, – сказал Гребер. – Такие случаи бывают. Это всегда может произойти. Налет тут ни при чем. Но тебе нельзя оставаться в городе. Я отвезу тебя в деревню, которую не бомбят, есть такая. И как можно скорее. Я там знаю кое-кого. Они, наверно, не откажутся взять тебя. Мы можем там жить. И ты будешь в безопасности.

– Носилки, – сказал человек, стоявший на коленях. – Разве в гостинице нет носилок?

– Кажется, есть, господин… господин… – Обер-кельнер Фриц никак не мог определить его чин: мундир лежал на полу в общей куче, подле женщины. Сейчас это был человек в помочах, с саблей на боку и с командирским голосом.

– Прошу прощения, что я заговорил о счетах, – сказал Фриц. – Я не знал, что есть пострадавшие.

– Живо! Ступайте за носилками. Нет, подождите, я сам пойду с вами. Как там, на улице? Пройти можно?

– Да.

Человек поднялся, надел мундир и вдруг стал майором. Луч света исчез, а вместе с ним, казалось, исчез и луч надежды. Женщина жалобно скулила.

– Ванда! – бормотал расстроенный мужской голос. – Ванда, что же нам делать? Ванда!

– Давайте выходить отсюда, – сказал кто-то.

– Отбоя еще не было, – наставительно пояснил тягучий голос.

– К черту ваш отбой! Почему нет света? Дайте свет! Нам нужен врач… морфий…

– Ванда, – начал опять расстроенный голос. – Что мы теперь скажем Эбергардту? Что…

– Нет, нет, не надо света, – закричала женщина. – Не надо света… – Но свет вернулся. Теперь это была керосиновая лампа. Ее нес майор. Два кельнера во фраках следовали за ним с носилками.

– Телефон не действует, – сказал майор. – Порваны провода. Давайте носилки.

Он поставил лампу на пол.

– Ванда! – начал опять расстроенный голос. – Ванда!

– Уйдите! – сказал майор. – Потом. – Он стал на колени подле женщины, а затем поднялся. – Так, с этим покончено. Скоро вы сможете спать. У меня еще был полный шприц на всякий случай. Осторожно! Осторожно поднимайте и кладите на носилки! Придется ждать на улице, пока не раздобудем санитарную машину. Если раздобудем.

– Слушаюсь, господин майор, – покорно ответил Фриц.

Носилки, покачиваясь, выплыли из подвала. Черная безволосая обожженная голова перекатывалась с боку на бок. Тело прикрыли скатертью.

– Она умерла? – спросила Элизабет.

– Нет, – отозвался Гребер. – Поправится. Волосы опять отрастут.

– А лицо?

– Зрение не утрачено. Глаза не повреждены. Все заживет. Я видел очень много обожженных. Бывает и хуже.

– Как это могло случиться?

– Вспыхнуло платье. Она подошла слишком близко к горящим спичкам. А больше никто не пострадал. Это прочное убежище. Выдержало прямое попадание.

Гребер отодвинул кресло, которым пытался защитить голову Элизабет, при этом он наступил на осколки бутылки и увидел, что дощатая дверь в винный погреб разломана. Стеллажи покосились, кругом валялись бутылки, по большей части разбитые, и вино растекалось по полу, словно темное масло.

– Минутку, – сказал он Элизабет и взял свою шинель. – Я сейчас. – Он вошел в винный погреб и тут же вернулся. – Так, а теперь пойдем.

На улице стояли носилки с женщиной. Два кельнера, вызывая машину, свистели, засунув в рот пальцы.

– Что скажет Эбергардт, – вопрошал ее спутник все тем же расстроенным голосом. – Боже мой, вот проклятое невезение! Ну, как мы ему объясним!..

«Эбергардт – это, видимо, муж», – подумал Гребер и обратился к одному из свистевших лакеев:

– Где кельнер из погребка?

– Который? Отто или Карл?

– Низенький такой, старик, похож на аиста.

– Отто, – кельнер посмотрел на Гребера. – Отто погиб. Потолок обрушился. Люстра упала на него. Отто погиб.

Гребер помолчал.

– Я еще должен ему, – сказал он. – За бутылку вина.

Кельнер провел рукой по лбу. – Можете отдать деньги мне, сударь. Какое было вино?

– Бутылка Иоганнисбергера, подвалов Каленберга.

– Высший сорт?

– Нет.

Кельнер зажег фонарик, вытащил из кармана прейскурант и показал Греберу.

Гребер заплатил. Кельнер сунул деньги в бумажник. Гребер был уверен, что он их не сдаст.

– Пойдем, обратился он к Элизабет.

Они начали пробираться между развалинами. Южная часть города горела. Небо было серо-багровое, ветер гнал перед собою космы дыма.

– Надо посмотреть, уцелела ли твоя квартира, Элизабет.

Она покачала головой. – Успеется. Давай посидим где-нибудь на воздухе.

Они добрались до площади, где находилось бомбоубежище, в котором они были в первый вечер. Вход тускло дымился, словно он вел в подземный мир. Они сели на скамью в сквере.

– Ты голодна? – спросил Гребер. – Ведь ты ничего не ела.

– Неважно. Сейчас я не могу есть.

Он развернул шинель. Что-то звякнуло. Гребер извлек из кармана две бутылки.

– Даже не представляю, что я тут схватил. Вот это как будто коньяк.

Элизабет изумленно посмотрела на него. – Откуда ты взял?

– Из винного погреба. Дверь была открыта. Десятки бутылок разбились. Будем считать, что и эти постигла та же участь.

– Ты просто стащил?

– Конечно. Если солдат проворонит открытый винный погреб, значит, он тяжело болен. Я мыслю и действую как практик, так уж меня воспитали. Десять заповедей – не для военных.

– Ну, это-то конечно, – Элизабет взглянула на него. – И многое другое – тоже. Кто вас знает, какие вы!

– Уж ты-то знаешь, пожалуй, больше, чем следует.

– Кто вас знает, какие вы! – повторила она. – Ведь здесь вы – не вы. Вы

– такие, какие бываете там. Но кто знает, что там происходит.

Гребер вытащил из другого кармана еще две бутылки. – Вот эту можно открыть без штопора. Шампанское. – Он раскрутил проволоку.

– Надеюсь, у тебя нет возражений морального порядка и ты выпьешь?

– Возражений нет. Теперь уже нет.

– Мы ничего не празднуем. Следовательно, вино не принесет нам несчастья. Мы пьем его просто потому, что нам хочется пить, и у нас больше ничего нет под рукой. И, пожалуй, еще потому, что мы живы.

Элизабет улыбнулась. – Можешь не объяснять. Я уже все поняла. Но объясни, мне другое; почему ты за одну бутылку заплатил, раз ты эти четыре взял так?

– Тут разница. Это было бы злостным уклонением от уплаты. – Гребер осторожно начал вытаскивать пробку. Он не дал ей хлопнуть. – Придется пить прямо из бутылки. Я тебе покажу, как это делается.

Наступила тишина. Багровые сумерки разливались все шире. Все предметы казались нереальными в этом необычном свете.

– Посмотри-ка вон на то дерево, – вдруг сказала Элизабет. – Ведь оно цветет.

Гребер взглянул на дерево. Взорвавшаяся бомба почти вырвала его из земли. Часть корней повисла в воздухе, ствол был расколот, некоторые ветви оторваны; и все-таки его покрывали белые цветы, чуть тронутые багровыми отсветами.

– Дом, стоявший рядом, сгорел дотла. Может быть, жар заставил их распуститься, – сказал Гребер. – Это дерево опередило здесь все деревья, а ведь оно повреждено больше всех.

Элизабет поднялась и подошла к дереву. Скамья, на которой они сидели, стояла в тени, и девушка вышла в трепетные отсветы пожарища, как выходит танцовщица на освещенную сцену. Свет окружил ее, словно багровый вихрь, и засиял позади, точно какая-то гигантская средневековая комета, возвещавшая гибель вселенной или рождение запоздалого спасителя.

– Цветет… – сказала Элизабет. – Для деревьев сейчас весна, вот и все. Остальное их не касается.

– Да, – отозвался Гребер. – Они нас учат. Они все время нас учат. Днем – та липа, сейчас – вот это дерево. Они продолжают расти и дают листья и цветы, и даже когда они растерзаны, какая-то их часть продолжает жить, если хоть один корень еще держится за землю. Они непрестанно учат нас и они не горюют, не жалеют самих себя.

Элизабет медленным шагом вернулась к нему. Ее кожа поблескивала в странном свете без теней, лицо на миг волшебно преобразилось, как будто и в ней жила тайна распускающихся лепестков, грозного разрушения и непоколебимого спокойствия роста. Затем она ушла из света, словно из луча прожектора, и снова он ощутил ее в тени подле себя, теплую, живую, ощутил ее тихое дыхание. Он потянул ее к себе, вниз, и дерево вдруг стало очень высоким, дерево достигло багрового неба, а цветы оказались совсем близко, и сначала было дерево, потом земля, и она круглилась и стала пашней, и небом, и девушкой, и он ощутил себя в ней, и она не противилась.