Виконт де Бражелон или десять лет спустя. Александр Дюма ЧАСТЬ I

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 30.
АКЦИИ «ПЛАНШЕ И К°» ПОДНИМАЮТСЯ

Во время переезда Монк говорил с д’Артаньяном только в тех случаях, когда нельзя было этого избежать. Например, когда француз медлил приняться за скудный обед, состоявший из соленой рыбы, сухарей и джина, Монк звал его:

– К столу, сударь.

И больше ни слова. Д’Артаньян в трудных обстоятельствах обыкновенно говорил мало, поэтому и из молчаливости Монка он сделал неблагоприятный для себя вывод. Располагая досугом, он ломал себе голову, стараясь отгадать, каким образом Атос увиделся с Карлом II, как составили они план этой поездки, как, наконец, Атос пробрался в лагерь Монка? И бедный лейтенант мушкетеров вырывал из усов по волоску каждый раз, как задумывался над тем, что, вероятно, Атос и был тем самым человеком, который сопровождал Монка в знаменитую ночь его похищения.

Через двое суток Кейзер, исполнявший все приказания Монка, пристал к берегу в месте, указанном генералом. Это было устье речки, на берегу которой Атос занял дом.

Вечерело. Солнце, как раскаленный стальной щит, скрылось до половины за синей линией горизонта. Фелука подымалась по реке, вначале еще довольно широкой. Но нетерпеливый Монк приказал пристать, и Кейзер высадил его вместе с д’Артаньяном на илистый берег, заросший тростником.

Д’Артаньян, решивший повиноваться, следовал за Монком, как медведь, идущий на цепи за хозяином. Но это оскорбляло его гордость, и он ворчал про себя, что не стоит служить королям, что даже лучший из них никуда не годится.

Монк шел быстро. Казалось, он не мог еще поверить, что снова находится на английской земле. Но вдали уже виднелись домики моряков и рыбаков, рассеянные на набережной жалкого порта.

Вдруг Д’Артаньян вскричал:

– Боже мой! Горит дом!

Монк поднял взгляд. Действительно, в одном из домов начинался пожар.

Горел сарай, стоявший возле дома, и пламя уже начало лизать крышу. Свежий вечерний ветерок помогал огню.

Оба путешественника, ускорив шаг, услышали страшный крик и, подойдя ближе, увидели солдат, которые размахивали оружием и грозили кулаками кому-то в горевшем доме. Увлеченные своим гневом, они не заменили фелуки.

Монк остановился и первый раз выразил свою мысль словами.

– Ах, – сказал он, – может быть, это уже не мои солдаты, а Ламберта.

В его словах прозвучали печаль, опасение, упрек, прекрасно понятые д’Артаньяном. В самом деле, во время отсутствия генерала Ламберт мог дать сражение, победить, рассеять приверженцев парламента и занять ту самую позицию, которую занимала армия Монка, лишенная своего предводителя. Из этой догадки, передавшейся от Монка к д’Артаньяну, мушкетер сделал такой вывод: «Случится одно из двух: либо Монк угадал, и тогда здесь никого нет, кроме ламбертистов, то есть его врагов, которые примут меня великолепно, будучи обязаны мне победою; либо нет никакой перемены, и Монк, обрадовавшись, что нашел лагерь на прежнем месте, не будет мстить мне слишком сурово».

Погруженные в размышления, наши путешественники шли вперед, пока не очутились среди группы моряков, которые уныло смотрели на горевший дом, не смея ничего сказать из страха перед солдатами. Монк спросил одного из моряков:

– Что здесь случилось?

– Сударь, – отвечал моряк, не узнав в Монке генерала, потому что тот завернулся в плащ, – в этом доме жил иностранец, и солдаты заподозрили его. Они захотели войти к нему под «предлогом того, что его надо отвести в лагерь; но он их не испугался и заявил, что убьет первого, кто попробует переступить порог его дома. Какой-то смельчак кинулся вперед, и француз уложил его на месте пистолетным выстрелом.

– А, это француз? – улыбнулся д’Артаньян, потирая руки. – Отлично!

– Почему отлично? – спросил моряк.

– Нет, нет, я ошибся, я не то хотел сказать. Продолжайте!

– Другие солдаты разъярились, как львы, дали выстрелов сто по этому дому, но француз был защищен стеной. Когда пробуют подойти к двери, стреляет его лакей, и очень метко! А когда подходят к окну, натыкаются на пистолет его господина. Смотрите, вон лежат уже семь человек убитых.

– А, храбрый мой соотечественник! – вскричал д’Артаньян. – Погоди, погоди! Я иду к тебе на помощь, мы вдвоем мы сладим с этой дрянью!

– Позвольте, сударь, – сказал Монк. – Погодите.

– А долго ли ждать?

– Дайте мне задать еще один вопрос.

Монк повернулся к моряку и с волнением, которое не мог скрыть, несмотря навею свою твердость, спросил:

– Друг мой, чьи это солдаты?

– Чьи? Разумеется, этого бешеного Монка.

– Так здесь не было сражения?

– К чему сражаться? Армия Ламберта тает, как снег в апреле. Все бегут к Монку, офицеры и солдаты. Через неделю у Ламберта не останется и пятидесяти человек.

Рассказ моряка был прерван новым залпом по горевшему дому. В ответ из дома раздался пистолетный выстрел, уложивший самого смелого из нападающих. Солдаты пришли в еще большую ярость.

Пламя поднималось все выше, и над домом вились клубы дыма и огня. Д’Артаньян не мог более удержаться.

– Черт возьми! – сказал он Монку, враждебно взглянув на него. – Вы генерал, а позволяете вашим солдатам жечь дома и убивать людей! Вы на все это смотрите спокойно, грея руки у огня. Черт возьми! Вы не человек!

– Потерпите! – молвил Монк с улыбкой.

– Терпеть! Терпеть до тех пор, пока совсем изжарят этого неведомого храбреца?

И Д’Артаньян бросился к дому.

– Стойте, – повелительно сказал Монк и сам направился туда же. В это время к дому подошел офицер я крикнул осажденному:

– Дом – горит. Через час ты превратишься в пепел. Время еще есть. Если ты скажешь нам все, что знаешь о генерале Монке, мы подарим тебе жизнь. Отвечай или, клянусь святым Патриком…

Осажденный не отвечал. Он, вероятно, заряжал свой пистолет.

– Скоро к нам придет подкрепление, – продолжал офицер, – через четверть часа около дома будет сто человек.

Француз спокойно произнес:

– Я буду отвечать, если все уйдут; я хочу свободно уйти отсюда и один пойти в лагерь. Иначе убейте меня здесь.

– Черт возьми, – воскликнул Д’Артаньян, – да ведь это голос Атоса!

Ах, канальи!

И шпага его сверкнула, выхваченная из ножен.

Монк остановил его, вышел вперед и сказал звучным голосом:

– Что здесь делается? Дигби, что это за пожар? Что за крики?

– Генерал! – вскричал Дигби, роняя шпагу.

– Генерал! – повторили солдаты.

– Что же тут удивительного? – спросил Монк спокойным, неторопливым тоном.

Потом, когда все смолкло, он продолжал:

– Кто поджег дом?

Солдаты опустили головы.

– Как! Я спрашиваю, и мне не отвечают! – возмутился Монк. – Я обвиняю, и никто не оправдывается! И еще не потушили пожара!

Солдаты тотчас бросились за ведрами, бочками.

Крючьями и принялись тушить огонь так же усердно, как прежде разжигали, но Д’Артаньян уже приставил Лестницу к стене дома и закричал:

– Атос! Это я, Д’Артаньян! Не стреляйте в меня, дорогой друг.

Через минуту он прижал графа к своей груди. Между тем Гримо с обычным хладнокровием разобрал укрепления в нижнем этаже и, открыв дверь, спокойно стал на пороге, скрестив руки. Но, услышав голос д’Артаньяна, он не мог удержаться от возгласа изумления.

Потушив пожар, смущенные солдаты подошли к генералу во главе с Дигби.

– Генерал, – сказал Дигби, – простите нас. Мы сделали все это из любви к вам, боясь, что вы исчезли.

– С ума вы сошли! Исчез! Разве такие люди, как я, исчезают? Разве я не могу отлучиться, не сказав никому о моих намерениях? Уж не считаете ли вы меня обыкновенным горожанином? Разве можно атаковать? осаждать дом и угрожать смертью дворянину, моему другу и гостю, только потому, что на него пало подозрение? Клянусь небом, я прикажу расстрелять всех, кого этот храбрый дворянин не отправил еще на тот свет!

– Генерал, – смиренно произнес Дигби, – нас было двадцать восемь человек. Восемь из них погибли!

– Я позволяю графу де Ла Фер присоединить к этим восьмерым двадцать остальных, – сказал Монк, подавая Атосу руку. – Идите все в лагерь. Дигби, вы просидите месяц под арестом.

– Генерал!..

– Это научит вас в другой раз действовать только по моим приказаниям.

– Мне приказал лейтенант…

– Лейтенанту не следовало давать вам таких приказаний. Он будет арестован вместо вас, если действительно поручил вам сжечь этого дворянина.

– Это не совсем так, генерал: он приказал доставить его в лагерь, но граф не хотел идти.

– Я не хотел, чтобы ограбили мой дом, – произнес Атос, выразительно глядя на Монка.

– И хорошо сделали. В лагерь!

Солдаты ушли, опустив головы.

– Теперь, когда мы одни, – обратился Монк к Атосу, – скажите мне, граф, почему вы непременно хотели остаться здесь? Ваша фелука так близко…

– Я ждал вас, генерал. Не вы ли назначили мне свиданье через неделю?

Красноречивый взгляд д’Артаньяна показал Монку, что два друга, храбрые и честные, не сговаривались похитить его. Монк уже знал это.

– Сударь, – сказал Монк д’Артаньяну, – вы были совершенно правы. Позвольте мне сказать несколько слов графу де Ла Фер.

Д’Артаньян воспользовался свободной минутой, чтобы подойти к Гримо поздороваться.

Монк попросил у Атоса позволения войти в его комнату. Она была еще полна обломков и дыма. Более полусотни пуль влетели в окно и избороздили стены. В комнате стоял стол с чернильницей и принадлежностями для письма. Монк взял перо, написал одну строчку, подписал свое имя, сложил бумагу, запечатал перстнем и отдал послание Атосу.

– Граф, – сказал он, – будьте так добры отвезти это письмо королю Карлу Второму. Поезжайте тотчас же, если ничто не удерживает вас.

– А бочонки? – спросил Атос.

– Рыбаки, которые привезли меня сюда, перетащат их я вам на фелуку.

Постарайтесь уехать не позже, чем через час.

– Хорошо, генерал.

– Господин Д’Артаньян! – крикнул Монк в окно.

Д’Артаньян поднялся в комнату.

– Обнимите вашего друга и проститесь с ним. Он возвращается в Голландию.

– В Голландию! – вскричал Д’Артаньян. – А я?

– Вы свободны и можете тоже ехать, но я очень прошу вас остаться. Неужели вы откажете мне?

– О нет! Я к вашим услугам, генерал.

Д’Артаньян быстро простился с Атосом. Монк наблюдал за ними обоими.

Потом он сам проследил за приготовлениями к отъезду, за отправкой бочонков на фелуку и, когда она отплыла, взял смущенного и расстроенного д’Артаньяна под руку и повел его в Ньюкасл. Идя под руку с Монком, Д’Артаньян шептал про себя: «Ну-ну, кажется, акции „Планше и К°“ поднимаются!»

Глава 31.
ОБЛИК МОНКА ОБРИСОВЫВАЕТСЯ

Хотя Д’Артаньян теперь больше рассчитывал на успех, однако он не совсем понимал положение дел. Обильную пищу для размышлений давала ему поездка Атоса в Англию, союз короля с Атосом и странное сплетение его собственной жизни с жизнью графа де Ла Фер. Лучше всего, казалось ему, предоставить себя судьбе. Была допущена неосторожность: хотя д’Артаньяну вполне удалось желаемое, хорошего из этого ничего не вышло. Все погибло, значит, теперь уже нечего было терять.

Д’Артаньян прошел с Монком в лагерь. Возвращение генерала произвело впечатление чуда, так как все считали его погибшим. Но суровое лицо и ледяной вид Монка словно спрашивали у обрадованных офицеров и восхищенных солдат о причине такого ликования. Лейтенант встретил Манка и рассказал ему, какое беспокойство причинило всем его отсутствие.

– Но о чем же вы беспокоились? – спросил Монк. – Разве я обязан во всем давать вам отчет?

– Но, генерал, овцы без пастуха могут испугаться.

– Испугаться! – повторил Монк своим твердым и могучим голосом. – Вот так слово!.. Черт возьми! Если у моих овец нет зубов и когтей, так я не хочу быть их пастухом. Вы испугались!..

– За вас, генерал!

– Занимайтесь лучше своим делом. Если у меня нет такого ума, какой бог дал Оливеру Кромвелю, то у меня есть свой ум, данный мне, и я им доволен, как бы мал он ни был.

Офицер не возражал, и все решили, что Монк совершил какой-нибудь важный подвиг или просто испытывал их. Очевидно, они мало знали своего осторожного и терпеливого генерала. Монк, если он был таким же искренним пуританином, как его союзники, должен был горячо благодарить своего святого за освобождение из ящика д’Артаньяна.

Пока все это происходило, наш мушкетер не переставал повторять про себя: «Дай бог, чтобы Монк был не так самолюбив, как я. Если бы кто-нибудь засадил меня в ящик, под решетку, и повез таким образом, как теленка, через море, я сохранил бы такое неприятное воспоминание о своем жалком положении в ящике, так сердился бы на того, кто запер меня туда, так опасался, чтобы он не смеялся над моим путешествием в ящике, что… Черт возьми! Я воткнул бы ему в горло кинжал в награду за его решетку и пригвоздил бы его к настоящему гробу в память о фальшивом, в котором я лежал два дня».

Д’Артаньян был искренен, говоря это; наш гасконец отличался большой чувствительностью. По счастью, Монк был поглощен другими мыслями. Он ни словом не обмолвился о минувшем своему смущенному победителю, напротив, оказывал ему полное доверие, водил с собой на рекогносцировки, чтобы добиться одобрения д’Артаньяна, которое ему, вероятно, очень хотелось получить. Д’Артаньян вел себя как искуснейший льстец: он восхищался тактикой Монка, порядком в его лагере и весело трунил над Ламбертом, который, говорил он, совершенно напрасно затруднял себя созданием лагеря на двадцать тысяч человек, тогда как ему хватило бы и десятины земли для капрала и пятидесяти гвардейцев, которые, возможно, останутся ему верны.

Тотчас по возвращении Монк согласился на свидание, О котором просил Ламберт накануне и на которое лейтенанты Монка ответили отказом под предлогом, что генерал болен. Это свидание не было ни продолжительным, ни интересным. Ламберт спросил об образе мыслей своего противника. Монк ответил, что согласен с мнением большинства. Ламберт спросил: не лучше ли кончить распрю союзом, чем сражением? Монк попросил неделю на размышление. Ламберт не посмел отказать ему в этой просьбе, хотя, отправляясь в поход, хвастался, что сразу уничтожит армию Монка.

Когда за этим свиданием, которого нетерпеливо ждали Приверженцы Ламберта, не последовало ни мира, ни сражения, мятежная армия Ламберта (как и предвидел д’Артаньян) предпочла парламент, хоть и «усеченный», пышным, но бесплодным замыслам своего генерала.

Вспоминались сытные лондонские обеды, эль и херес, которыми горожане потчевали солдат, своих друзей. Солдаты Ламберта с ужасом смотрели на черный походный хлеб, на мутную воду Твида, слишком соленую для питья, слишком пресную для пищи, и думали: «Не лучше ли вам будет на той стороне? Не для Монка ли жарится говядина в Лондоне?»

С тех пор только и говорили что о побегах из армии Ламберта. Солдаты давали увлечь себя силе тех начал, которые наравне с дисциплиной неизменно объединяют между собой членов любого отряда, сформированного с любой целью. «» Монк защищал парламент, Ламберт на него нападал. Желания поддерживать парламент у Монка было не более, чем у Ламберта, но он написал его на своих знаменах, и потому противной партии поневоле пришлось написать на своих лозунг восстания, резавший слух пуритан. Поэтому солдаты стекались от Ламберта к Монку, как грешники от Вельзевула к богу.

Монк подсчитал: если в день будет по тысяче дезертиров, то Ламберт продержится двадцать дней. Но при падении всякого тела скорость и сила тяжести всегда возрастают: в первый день было сто беглецов, во второй пятьсот, в третий тысяча. Монк думал уже, что дошло до среднего числа; нос тысячи число беглецов перескочило на две, потом на четыре, и через неделю Ламберт, чувствуя, что не может уже принять боя, если ему предложат драться, благоразумно решил ночью снять лагерь, вернуться в Лондон, чтобы опередить Монка, составив себе там крепкую армию из остатков военной партии.

Но Монк, ничего не боясь, – победоносно двинулся прямо на Лондон, вбирая в свою армию всех тех, кто сам плохо знал, к какой партии он принадлежит. Монк стал лагерем в Барнете, в четырех милях от столицы. Парламент ликовал, воображая, что нашел в нем покровителя. Народ ждал, когда знаменитый полководец покажет себя, чтобы судить о нем. Даже д’Артаньян не мог разобраться в его тактике. Он наблюдал и восхищался. Монк не мог войти в Лондон с готовым решением, не вызвав там междоусобной войны. Он медлил.

Вдруг, вопреки ожиданию, Монк прогнал из Лондона военную партию и занял город именем парламента.

Потом, когда граждане исполнились возмущения против Монка, когда даже солдаты стали обвинять своего начальника, он, убедившись, что сила на его стороне, объявил «охвостью» парламента, что пора ему сложить с себя полномочия и уступить место настоящему, а не шутовскому правительству.

Монк объявил об этом, опираясь на пятьдесят тысяч шпаг, к которым в тот же вечер с бурным ликованием присоединилось пятьсот тысяч жителей славного города Лондона.

И вот в ту минуту, когда народ, после шумных празднеств и пирушек на улицах, задумался над тем, кому передать власть, вдруг узнали, что из Гааги отплыл корабль, на котором находится Карл II.

– Господа, – заявил Монк своим офицерам, – я отправляюсь навстречу законному королю. Кто любит меня, пусть следует за мной!

Слова его были встречены бурными возгласами.

Услышав их, д’Артаньян задрожал от радости.

– Черт возьми! – сказал он Монку. – Вот это смело!

– Вы поедете со мной?

– Непременно, генерал!.. Но скажите мне, прошу вас, что написали вы в письме, отправленном с Атосом, то есть с графом де Ла Фер?.. Помните… в день нашего приезда?

– От вас у меня нет тайн, – ответил Монк. – Я написал только: «Жду ваше величество через шесть недель в Дувре».

– Ну, тогда я не скажу, что это смело, а скажу, что это тонко разыграно.

– Вы в этих делах знаток, – отвечал Монк.

Это был единственный намек генерала на его путешествие в Голландию.

Глава 32.
АТОС И Д’АРТАНЬЯН ОПЯТЬ ВСТРЕЧАЮТСЯ В ГОСТИНИЦЕ «ОЛЕНИЙ РОГ»

Английский король с величайшей пышностью въехал в Дувр, потом в Лондон. Он вызвал братьев, привез с собой сестру и мать. Англия так долго была предоставлена самой себе, то есть тирании, власти людей жалких и безрассудных, что возвращение Карла II, которого англичане, впрочем, знали только как сына человека, которому они отрубили голову, было праздником для всех трех королевств. Ликующие крики народа так поразили молодого короля, что он прошептал на ухо своему младшему брату, Джону Йоркскому:

– Право, мы, должно быть, сами виноваты, что долго не возвращались в страну, где нас так любят.

Короля окружала великолепная свита. Прекрасная погода благоприятствовала торжеству. Карл точно помолодел и был весел; он казался совершенно другим. Все ему улыбалось, даже солнце. Среди этой праздничной и шумной толпы придворных льстецов, по-видимому, забывших, что они сопровождали на эшафот отца нового короля, человек в костюме лейтенанта мушкетеров с улыбкой на тонких умных губах смотрел то на оравшую толпу, то на Карла II: король притворялся растроганным и усердно кланялся дамам, бросавшим букеты под ноги его лошади.

– Неплохо быть королем! – сказал себе этот человек, поглощенный созерцанием окружающего, и, глубоко задумавшись, остановился на дороге, пропустив всю свиту. – Вот король, усыпанный золотом и брильянтами, как Соломон, пестреющий цветами, как, весенний луг: он пригоршнями будет черпать из сундуков, где его верноподданные, прежде поголовно изменявшие ему, накопили кучу золота. Теперь его забрасывают букетами так, что он может утонуть в них; а если б он явился сюда два месяца назад, на него посыпалось бы столько же пуль и ядер. Право же, неплохо быть королем!

Шествие двигалось вперед. Волна криков отхлынула вслед за королем по направлению к дворцу; однако мушкетера все еще сильно толкали.

– Черт возьми! – продолжал наш философ. – Все эти люди наступают мне на ноги и не ставят меня ни во что, потому что они англичане, а я француз. Если спросить у них: «Кто такой д’Артаньян?» – они ответят: «Не знаем!» Но если им сказать: «Вот король! Вот Монк!» – они сейчас же до полной хрипоты будут кричать во всю глотку: «Да здравствует король! Да здравствует Монк!» Однако, – продолжал он, лукаво и немного свысока поглядывая на спешащую толпу, – подумайте немножко, добрые люди, что совершил Карл Второй, что совершил Монк, и припомните кстати, что сделал незнакомец, именуемый д’Артаньяном. Правда, вы не знаете, что он сделал, вы не знаете его самого, что, может быть, мешает вам правильно судить.

Но… какая важность! Это не мешает Карлу Второму быть великим королем, хотя он провел двенадцать лет в изгнании, а Монку – великим полководцем, хотя он съездил в Голландию в ящике. Ну, если уж признано, что один великий король, а другой – великий полководец, то будем кричать: «Ура королю Карлу Второму! Ура генералу Монку!»

И его голос слился с тысячью голосов, на минуту заглушив все другие.

Чтобы подчеркнуть свою преданность, он снял шляпу и размахивал ею.

Кто-то схватил его за руку, как раз когда он с величайшим жаром проявлял свои верноподданнические чувства.

– Атос! – воскликнул д’Артаньян. – Вы здесь!

Друзья обнялись.

– Вы здесь, – продолжал мушкетер, – и не в королевской свите, любезный граф? Как! Вы – герой праздника – не едете возле его величества, восстановленного короля, по левую сторону, как Монк по правую? Признаюсь, я не понимаю ни вас, ни короля, который вам стольким обязан.

– Вы всегда шутите, любезный д’Артаньян, – отвечал Атос. – Неужели вы никогда не бросите этой дурной привычки?

– Почему же вы не в свите?

– Я не в свите потому, что не хочу этого.

– А почему вы не хотите?

– Потому что я не курьер, не посланник, и не представитель короля французского, и мне не следует быть зовите иностранного короля.

– Черт возьми! Вы, однако, были при покойном короле, отце его…

– То было другое дело: он шел на смерть.

– Однако ваши услуги Карлу Второму…

– Я сделал только то, что должен был сделать. Вы знаете, я не люблю блеска. Пусть король Карл Второй оставит меня в покое и в тени, раз я ему не нужен; это то, чего я прошу.

Д’Артаньян вздохнул.

– Что с вами? – спросил Атос. – Можно подумать, что счастливое возвращение короля в Лондон огорчает вас, друг мой? А ведь вы сделали для его величества, по крайней мере, столько же, сколько и я.

– Не правда ли? – спросил д’Артаньян со своим смехом гасконца. – Не правда ли, и я много сделал для его величества, хотя этого и не подозревают?

– Да, да! – отвечал Атос. – И король знает это, поверьте мне, друг мой.

– Знает! – повторил мушкетер с – горечью. – Черт возьми, я в этом не сомневался, но сейчас постарался забыть!

– Но он не забудет, уверяю вас!

– Выговорите так только затем, чтобы утешить меня, Атос!

– В чем же?

– Черт возьми! А мои издержки? Я разорился, мой друг, совершенно разорился из-за восстановления этого принца, который сейчас проскакал на буланой лошадке.

– Король не знает, что вы разорились, друг мой, но он знает, что многим обязан вам.

– Что мне в этом, Атос, подумайте! Я вам отдаю попранную справедливость: вы сделали все, что могли. Но ведь именно я привел к благополучному концу все ваши замыслы, хотя с первого взгляда кажется, что я мешал их успеху. Следите за ходом моих рассуждений: все ваши доводы и вся ваша кротость, наверное, не убедили бы генерала Монка; а я так жестоко обошелся с ним, что доставил вашему принцу случай щегольнуть благородством.

Только из-за моего счастливого промаха он смог проявить великодушие; а за великодушие Монк заплатил Карлу, возвратив ему трон.

– Все это, друг мой, сущая правда, – отвечал Атос.

– И что же? Хотя это сущая правда, однако, любезный друг, я ворочусь домой, обласканный Монком, который называет меня беспрестанно «любезным капитаном», хотя я ему вовсе не любезен и не капитан, любимый королем, который уже забыл мое имя; я человек, проклинаемый солдатами, которых я соблазнил обещаниями крупной награды, осуждаемый славным Планше, у которого я взял часть его состояния.

– Как так? При чем тут Планше?

– А вот при чем. Монк воображает, что он призвал этого разодетого, улыбающегося, обожаемого короля; вы воображаете, что поддержали его; я думаю, что доставил ему победу; народу кажется, что он отвоевал его; сам он воображает, что достиг цели переговорами. Все это неправда: Карл Второй, король Англии, Шотландии и Ирландии, восстановлен французским лавочником по имени Планше, живущим на Ломбардской улице. Вот что значит величие! Суета сует! – как говорит Писание.

Атос невольно улыбнулся.

– Любезный д’Артаньян, – сказал он, дружески пожимая руку мушкетера, – неужели вы перестали быть философом? Неужели вас не утешает мысль, что вы спасли мне жизнь, подоспев так счастливо с Монком, когда эти окаянные приверженцы парламента хотели сжечь меня живьем?

– Вы отчасти сами заслужили такое наказание, дорогой граф.

– За что? За спасение миллиона, принадлежавшего его величеству королю Карлу?

– Какого миллиона?

– Да, ведь вы ничего не знаете о нем, друг мой!

Но не сердитесь на меня; это была не моя тайна. Слово «Remember!», которое сказал Карл Первый на эшафоте…

– И которое значит помни!..

– Именно так. Слово это значило: «Помните, что в нью-каслских погребах спрятан миллион и что это золото принадлежит моему сыну».

– А, теперь понимаю!.. Понимаю также, – и это всего хуже, – что каждый раз, как Карл Второй вспоминает обо мне, он говорит самому себе:

«Этот человек чуть не заставил меня потерять корону. К счастью, я был великодушен, благороден, полон присутствия духа». Вот что думает обо мне и о короле молодой дворянин а черном поношенном платье, который в Блуаском замке оросил меня со шляпой в руке впустить его в кабинет короля французского.

– Д’Артаньян, д’Артаньян! – сказал Атос, кладя руку на плечо мушкетера. – Вы несправедливы.

– Я имею право на это.

– Нет, вы не знаете будущего.

Д’Артаньян пристально посмотрел на друга и расхохотался.

– Признаюсь, любезный Атос, – заметил он, – у вас попадаются великолепные выражения. Я слыхал такие только от вас и от кардинала Мазарини.

Атос сделал протестующий жест.

– Извините, друг мой, если я оскорбил вас, – продолжал д’Артаньян с улыбкой. – Будущее! Как хороши снова, которые много обещают! Как приятно жевать их, когда нечего есть! Черт возьми! Я слышал пропасть многообещающих слов. Когда же я услышу хоть одно слово, которое исполняет обещание! Но оставим это, – молвил д’Артаньян. – Что вы делаете здесь, любезный Атос? Вы казначей короля?

– Как! Казначей? Почему?

– А как же? У короля есть миллион, стало быть, ему нужен казначей. У французского короля ровно ничего нет; однако у него есть суперинтендант финансов, господин Фуке. Впрочем, надо признать, что зато у господина Фуке есть несколько миллиончиков.

– О, наш миллион давно уже истрачен, – сказал Атос и рассмеялся, в свою очередь.

– Понимаю: он пошел на бархат, атлас, брильянты, на перья всяких сортов и цветов. Все это семейство очень нуждалось в портных и белошвейках.

Помните, Атос, сколько мы тратили на одежду во времена сражений под Ла-Рошелью, перед тем как вступить на конях в город, Две или три тысячи ливров. Но ведь на королевское платье нужно ткани больше, тут истратишь миллион… Скажите, по крайней мере, Атос, если вы и не казначей, то все-таки вы имеете вес при дворе?

– Клянусь честью, сам не знаю, – отвечал Атос просто.

– Неужели не знаете?

– Нет, я после Дувра не видал короля.

– А, он забыл и вас! Черт возьми! Недурно!

– У его величества столько дел!

– О! – вскричал д’Артаньян, со свойственной ему одному тонкой усмешкой, – Клянусь честью, я начинаю снова любить монсеньера Джулио Мазарини. Как! Король не видал вас, Атос?

– Нет.

– И вы не сердитесь?

– За что? Вы, кажется, думаете, любезный д’Артаньян, что я поступил таким образом ради короля? Да я совсем не знаю его. Я защищал отца, который олицетворял для меня священное начало, и я склонился в сторону сына опять-таки из приверженности тому же принципу. Я сделал все это ради его отца, который был достойный рыцарь, благороднейший человек, вы помните?

– Правда, человек прекрасный и добрый. Жил скверно, но умер хорошо.

– Так поймите же, любезный д’Артаньян, покойному королю я поклялся в последнюю минуту его жизни честно сохранить тайну о сокровище, которое я должен был передать его сыну, чтобы помочь ему в случае надобности. Молодой принц приехал ко мне. Он рассказал мне про свою бедность, видя во мне только живое воспоминание о своем отце. Я исполнил для Карла Второго только то, что обещал Карлу Первому, не больше. Стало быть, какое мне дело, благодарен он или нет! Не ему, а себе оказал я услугу, сняв с себя ответственность.

– Я всегда говорил, – произнес д’Артаньян со вздохом, – что бескорыстие – бесподобная вещь.

– Ну так что же, дорогой друг, – заметил Атос, – вы точно в таком же положении, как я. Если я правильно понял ваши слова, вас тронуло несчастье молодого принца. Вы поступили во много раз благороднее, чем я: вы ничем не были обязаны сыну погибшего короля, а я должен был исполнить свой долг. Вы-то не должны были платить ему цену той драгоценной капли крови, какую он уронил на мое чело с помоста своего эшафота. Вас побуждало только сердце, благородное доброе сердце, которое таится под вашим наружным скептицизмом, под вашими язвительными насмешками. Вы употребили на это деньги вашего преданного слуги, может быть, ваши собственные, – я даже в этом уверен, – и в довершение всего ваши жертвы не признаются!

Что за беда? Вы хотите возвратить деньги Планше?.. Понимаю ваше желание, друг мой: неприлично дворянину, заняв деньги у своего подчиненного, не отдать ему капитала вместе с процентами. Знаете что, я продам замок Ла Фер или, ради этого много, какую-нибудь маленькую ферму. Вы расплатитесь с Планше, и, будьте уверены, в моих амбарах останется довольно хлеба для нас обоих и для Рауля. Таким образом, любезный друг, вы будете обязаны только самому себе, и – я знаю вас хорошо – вам очень приятно будет думать: «Я возвратил корону королю Англии». Не так ли, друг мой?

– Атос, Атос, – протянул д’Артаньян в раздумье, – я уже говорил вам, что, когда вы станете аббатом, я буду слушать ваши проповеди. Если вы скажете мне, что есть ад, черт возьми, я стану бояться огня и сковородки. Вы лучше меня, вернее сказать, вы лучший из людей. А за собой я признаю только одно достоинство: я не завистлив. Все остальные пороки найдутся во мне с избытком.

– А я не знаю никого, кто бы мог сравниться с д’Артаньяном, – возразил Атос. – Но мы незаметно пришли К дому, где я живу. Не хотите ли вы зайти ко мне, дорогой друг?

– О, да это, кажется, гостиница «Олений рог»! – вскричал д’Артаньян.

– Признаюсь, мой друг, я нарочно выбрал ее. Люблю старых знакомых; мне приятно сидеть на том самом месте, на которое я опустился, истомленный усталостью, убитый отчаянием, когда вы воротились вечером тридцать первого января.

– Открыв убежище замаскированного палача? Да, то был страшный день!

– Так войдем же, – предложил Атос.

Они вошли в зал, который прежде был общим. И в гостинице, и в этом общем зале произошли большие перемены. Прежний хозяин разбогател, закрыл гостиницу и превратил зал в бакалейный склад. Остальные комнаты он сдавал внаймы приезжим.

С невыразимым волнением д’Артаньян узнал всю мебель комнаты, расположенной в первом этаже; узнал обивку стен, занавески, даже географическую карту, которую Портос так любовно изучал на досуге.

– Прошло одиннадцать лет! – воскликнул д’Артаньян. – Черт возьми! А мне кажется, что целое столетие!

– А мне – один день, – сказал Атос. – Понимаете ли, друг мой, какую я испытываю радость при мысли, что вы здесь со мною, что я жму вату руку, что могу далеко отбросить шпагу и кинжал и без опасения приняться за эту бутылку хереса. Моя радость была бы еще полнее, если б наши два друга сидели с нами у стола, а Рауль, милый мой Рауль, стоял на пороге и смотрел на нас своими большими, блестящими, ласковыми глазами.

– Да, да, – сказал д’Артаньян с волнением, – это правда. Я вполне согласен с вами, особенно с вашей первой мыслью: приятно смеяться, сидя на том самом месте, где мы содрогались, ежеминутно ожидая, что Мордаунт появится в дверях.

В эту минуту дверь отворилась, и д’Артаньян, как он ни был храбр, не мог не вздрогнуть.

Атос понял его и улыбнулся:

– Это наш хозяин, он несет мне какое-то письмо.

– Да, милорд, – сказал трактирщик, – я действительно принес письмо вашей милости.

– Благодарю, – кивнул Атос и взял письмо, не взглянув на него. – Скажите, любезный хозяин: вы не узнаете моего гостя?

Старик поднял голову и внимательно посмотрел на д’Артаньяна.

– Нет, не узнаю.

– Он один из тех друзей, о которых я вам говорил; он останавливался здесь со мною одиннадцать лет назад.

– Здесь перебывало столько иностранцев! – вздохнул старик.

– Но мы были здесь тридцатого января тысяча шестьсот сорок девятого года, – прибавил Атос, думая этим указанием расшевелить ленивую память трактирщика.

– Может статься, – отвечал он, – но это было так давно!

Он поклонился и вышел.

– Благодарю! – сказал д’Артаньян. – Вот, совершай подвиги и перевороты, вырубай шпагою свое имя на камнях или на меди; если кое-что крепче, тверже и беспамятнее железа, меди и камня: это старый череп разбогатевшего трактирщика. Он не узнает меня! А я так узнал бы его…

Атос, улыбаясь, распечатал письмо.

– А! – обрадовался он. – Письмо от Парри.

– Ого! – проговорил д’Артаньян. – Читайте, друг мой, читайте! В нем, верно, есть свежие новости.

Атос покачал головой и прочел:

«Любезный граф, его величество король с величайшим сожалением заметил, что вы не находились при нем сегодня во время его торжественного въезда. Король приказал мне написать вам об этом и просить, чтобы вы вспомнили о нем. Его величество ждет вас сегодня вечером в Сент-Джемсском дворце от девяти до одиннадцати часов.

С истинным почтением имею честь быть вашим покорнейшим слугою

Парри».

– Видите, любезный д’Артаньян, не надо сомневаться в доброте королей.

– Не сомневайтесь, вы правы, – отвечал д’Артаньян.

– Ах, милый, дорогой друг, простите меня, – сказал Атос, от которого не ускользнул оттенок горечи в словах д’Артаньяна. – Неужели я невольно оскорбил своего лучшего товарища?

– Что вы, Атос! Я даже провожу вас до дворца, разумеется до ворот; кстати прогуляюсь.

– Вы войдете вместе со мною, друг мой. Я хочу сказать его величеству…

– Не надо! – вскричал д’Артаньян с непритворной гордостью. – Нехорошо просить милостыню; но нет хуже, чем просить ее через других. Пойдемте, друг мой, прогулка мне будет очень приятна; по дороге я покажу вам дом генерала Монка, который приютил меня. Славный домик! Знаете ли, выгоднее быть генералом в Англии, чем маршалом во Франции.

И он увел Атоса, огорченного притворной веселостью своего друга.

Весь город был в радостном возбуждении. Двое друзей каждое мгновение сталкивались с энтузиастами, которые расспрашивали их, намереваясь покричать: «Да здравствует добрый король Карл!» Д’Артаньян отвечал ворчанием, Атос улыбкой. Так дошли они до дома Монка, который, как мы уже говорили, надо было миновать, чтобы достичь Сен-Джемсского дворца.

Дорогой Атос и д’Артаньян разговаривали мало, должно быть потому, что им надо было переговорить о слитком многом. Атос думал, что, если он заговорит, д’Артаньяну покажется, что слова его звучат радостью, которая оскорбит мушкетера, д’Артаньян, со своей стороны, молчал из опасения, что в словах его проявится горечь, которая смутит Атоса. Радость одного и обида другого словно соперничали в молчании. Наконец первым заговорил д’Артаньян, у которого слова всегда вертелись на кончике языка.

– Помните ли, Атос, – произнес наконец он, – то место в записках д’Обинье, где этот преданный слуга – гасконец, как я, бедный, как я, – я чуть не сказал: храбрый, как я, – рассказывает про скупость Генриха Четвертого? Отец мой часто говорил мне, я хорошо помню, что господин д’Обинье лгун. Однако посмотрите, как вся нисходящая линия великого Генриха похожа на него в этом отношении.

– Помилуйте, д’Артаньян! Французские короли скупы? – воскликнул Атос.

– Вы сума сошли, друг мой!

– О, вы никогда не видите недостатков в других, потому что у вас самого их нет. Но Генрих Четвертый в самом деле был скуп. Людовик Тринадцатый, сын его, тоже был скуп; мы с вами знаем об этом кое-что, не так ли! У Гастона Орлеанского этот порок дошел до предела; за это его ненавидели все служившие у него. Бедная Генриетта была скупа поневоле. Она обедала не каждый день и топила у себя в комнатах не каждую зиму, и она подала пример своему сыну, Карлу Второму, внуку великого Генриха Четвертого, который скуп вдвойне, и как мать и как дед. Что, хорошо я вывел родословную скупости?

– Д’Артаньян, друг мой, вы очень строги к Бурбонам.

– Ах, я забыл еще самого лучшего из них… другого внука беарнца, Людовика Четырнадцатого, моего бывшего повелителя. Этот тоже, я думаю, скуп: он не хотел дать миллиона своему брату Карлу! Ну-ну, вижу, что вы начинаете сердиться… Кстати, мы подошли к моему дому или, лучше сказать, к дому моего друга Монка.

– Дорогой д’Артаньян, я не сержусь, но вы меня огорчаете. В самом деле, всегда грустно, когда человек не занимает того положения, на какое имеет право по своим заслугам: ваше имя должно так же блистать, как имена самых знаменитых воинов и дипломатов. Разве Люини, Беллегарды и Бассомпьеры больше вас заслужили богатство и славу? О, вы правы, друг мой, тысячу раз правы!

Д’Артаньян вздохнул и ввел друга в дом генерала Монка.

– Позвольте, – сказал он, – я оставлю дома свой и кошелек. Если в толпе хваленые лондонские жулики, славящиеся даже в Париже, обокрадут меня, отнимут последнее, то мне не на что будет вернуться во Францию…

С веселым сердцем выехал я из Франции и еще веселее возвращаюсь, потому что вся моя старая ненависть к Англии воскресла и еще усилилась.

Атос не отвечал.

– Так подождите, любезный друг, минутку, я пойду посмотрю. Знаю, что вы спешите получить награду, но поверьте, мне также не терпится разделить вашу радость… Хоть издали… Подождите меня.

Д’Артаньян почти уже прошел сени, когда полусонный, полулакей, исполнявший у Монка должность привратника и сторожа, остановил нашего мушкетера и произнес по-английски:

– Извините, милорд д’Артаньян.

– Это еще что такое? Уж не выгоняет ли меня и генерал? Только этого недоставало.

Эти слова, сказанные по-французски, нисколько не подействовали на того, к кому относились: привратник говорил только по-английски, с примесью самого грубого шотландского наречия. Но они больно кольнули Атоса, Потому что, казалось, Белова д’Артаньяна начинали оправдываться.

Англичанин протянул письмо д’Артаньяну со словами:

– От генерала.

– Отлично, так и есть, он выгоняет меня, – сказал гасконец. – Читать ли письмо, Атос?

– Вы, наверное, ошибаетесь, – отвечал Атос. – Или на свете нет честных людей, кроме вас и меня?

Д’Артаньян пожал плечами и распечатал письмо; между тем невозмутимый англичанин поднес фонарь, чтоб посветить нашему мушкетеру.

– Что с вами? – спросил Атос, видя, что д’Артаньян изменился в лице.

– Прочтите сами.

Атос взял бумагу и прочитал:

«Господин д’Артаньян, король очень сожалеет, что вы не провожали его в собор св. Павла. Его величество говорит, что ему очень недоставало вас, – так же как и мне, любезный капитан. Есть только одно средство исправить дело. Его величество ждет меня в девять часов в Сент-Джемсском дворце. Не хотите ли быть там в одно время со мною? Король назначает этот час для вашей аудиенции».

Письмо было подписано Монком.

Глава 33.
АУДИЕНЦИЯ

– Ну что? – воскликнул Атос с ласковым упреком, прочтя д’Артаньяну письмо Монка.

– Что? – повторил мушкетер, покраснев от радости и немного от стыда, так как слишком поторопился обвинить короля и Монка. – Простая вежливость, она ни к чему не обязывает, но, конечно, все-таки вежливость.

– Мне не верилось, что молодой король так неблагодарен, – сказал Атос.

– Надо признаться, у него еще не было времени забыть прошлое, – отвечал д’Артаньян. – Но до сих пор все оправдывало мое мнение.

– Согласен, дорогой друг, согласен. Вот вы опять развеселились. Вы не поверите, как я рад.

– Значит, – сказал д’Артаньян, – король принимает Монка в девять часов, а меня примет в десять. Это, наверное, большая аудиенция, из тех, которые мы называем в Лувре раздачей святой воды. Пойдемте, друг мой, авось и нам перепадет капелька.

Атос ничего не ответил, и оба направились к Сент-Джемсскому дворцу, вокруг которого еще теснилась толпа, стремившаяся увидеть в окнах тени придворных и силуэт короля. Было восемь часов, когда два друга вошли в дворцовую галерею, битком набитую придворными и просителями. Все украдкой поглядывали на их простые костюмы иностранного покроя, на их благородные и выразительные лица. Атос и д’Артаньян, окинув взглядом толпу, продолжали свою беседу.

Вдруг в конце галереи послышался шум: вошел генерал Монк, а за ним человек двадцать офицеров, искавших его улыбки. Ведь еще вчера он был владыкой Англии; предполагали, что человека, восстановившего Стюартов, ожидает блистательное будущее.

– Господа, – сказал Монк, обернувшись, – прошу вас, не забудьте, что я теперь уже ничего не значу. Недавно я командовал главной армией республики; теперь эта армия принадлежит королю, я передал в его руки всю власть, которою пользовался вчера.

Глубочайшее изумление выразилось на всех лицах; кружок льстецов и просителей около Монка начал редеть и мало-помалу слился с толпою. Монк собирался ждать короля, так же как все другие. Д’Артаньян не мог не заметить этого графу де Ла Фер, хмурившему брови.

Вдруг дверь кабинета Карла II отворилась, и появился молодой король; перед ним шли двое придворных.

– Здравствуйте, господа, – начал он. – Здесь ли генерал Монк?

– Я здесь, ваше величество! – ответил старый солдат.

Карл поспешно подошел к нему и с искренним порывом сжал его руки.

– Генерал, – сказал король громко, – я сейчас подписал патент: вы герцог Олбермельский, и я хочу, чтобы по богатству и могуществу вы стояли выше всех в королевстве, где, за исключением благородного Монтроза, никто не сравнится с вами по верности, храбрости и таланту. Господа, герцог назначается главнокомандующим нашими сухопутными и морскими силами; поздравьте его с этим званием.

В то время как все столпились вокруг генерала, принимавшего поздравления со своим обычным бесстрастием, д’Артаньян шепнул Атосу:

– Когда подумаешь, что это герцогство, это командование сухопутными и морскими силами, словом, все это величие лежало в ящике длиной в шесть футов и шириною в три…

– Друг мой, – возразил Атос, – еще более крупные знаменитости помещаются в ящиках еще меньших, из которых уже нельзя выйти.

Вдруг Монк заметил обоих французов, стоявших в стороне в ожидании, когда толпа поредеет. Он тотчас подошел к ним и застал их в разгаре философских рассуждений.

– Вы говорили обо мне? – спросил он с улыбкою.

– Милорд, – ответил Атос, – мы говорили также о боге.

Монк задумался, потом весело предложил:

– Поговорим немножко о короле, если позволите; ведь, кажется, вам назначена аудиенция?

– В девять часов, – сказал Атос.

– В десять часов, – продолжил д’Артаньян.

– Войдем скорее в этот кабинет, – отозвался Монк, делая знак двум своим товарищам, чтобы они прошли впереди него, на что ни один, ни другой не хотели согласиться.

Король во время этого истинно французского спора вышел на середину галереи.

– Ах, вот и мои французы! – воскликнул он с беспечной веселостью, уцелевшей, несмотря на все его бедствия. – Французы – мое утешение!

Атос и д’Артаньян поклонились.

– Герцог, проводите их в мой рабочий кабинет. Я сейчас приду, господа, – прибавил король по-французски.

И он поспешно отпустил весь двор, чтобы скорее вернуться к своим французам, как он их называл.

– Шевалье д’Артаньян, – сказал он, входя в кабинет, – я очень рад вас видеть.

– Государь, я в восторге оттого, что могу приветствовать ваше величество в Сент-Джемсском дворце.

– Сударь, вы хотели оказать мне чрезвычайно важную услугу, и я обязан вам за нее благодарностью. Если б я не боялся захватить права нашего главнокомандующего, то предложил бы вам достойное вас звание при моей особе.

– Ваше величество, – возразил д’Артаньян, – я оставил службу короля французского и обещал ему, что не буду служить другому королю.

– Очень жаль, – сказал Карл. – Я желал бы сделать для вас как можно больше; вы нравитесь мне.

– Ваше величество…

– Посмотрим, – продолжал Карл с улыбкою, – не удастся ли мне заставить вас изменить слову. Герцог, помогите мне. Если б вам предложили, я хочу сказать, если б я предложил вам должность главного начальника своих мушкетеров?

Д’Артаньян поклонился еще ниже, чем первый раз.

– Я бы имел несчастье отказать вашему величеству, – сказал он. – У дворянина нет ничего, кроме честного слова, а мое слово, как я уже имел честь сообщить, дано французскому королю.

– Так не будем говорить об этом, – заметил король, поворачиваясь к Атосу.

Д’Артаньяна вновь охватило горестное разочарование.

«Я предвидел это, – прошептал мушкетер. – Слова!

Слова! Святая вода! Король всегда умеет предложить вам именно то, чего вы заведомо не можете принять, и показаться великодушным, ничем не рискуя! Дурак, трижды дурак я, что надеялся!»

Между тем Карл взял Атоса за руку.

– Граф, – произнес он, – вы мне были вторым отцом? За услугу, которую вы мне оказали, ничем нельзя оплатить. Но мне все же хочется наградить вас. Отец мой пожаловал вас орденом Подвязки; орден этот имеют не все государи в Европе. Королева-регентша наградила вас орденом Святого Духа, и это не менее знаменитый орден. Я жалую вам знаки Золотого Руна, которые прислал мне французский король; он получил к своей свадьбе два патента на этот орден от испанского короля, своего тестя. Но за это я попрошу у вас услуги.

– Ваше величество, – заговорил Атос в смущении, – вы жалуете мне знаки Золотого Руна! Во Франции она есть только у короля.

– Я хочу, чтобы и у себя на родине, и всюду вы были равны всем знаменитейшим людям, которых отличают государи, – сказал Карл, снимая цепь с груди. – Я уверен, граф, что отец одобрил бы меня из могилы!

«Однако странно, – думал д’Артаньян в то время, когда друг его на коленях принимал знаменитый орден, – странно и удивительно, что дождь счастья всегда лил на всех окружающих, а на меня никогда не попадало ни капли. О, если б я был завистлив, клянусь честью, мне пришлось бы рвать на себе волосы».

Атос встал, Карл нежно обнял его.

– Генерал! – сказал король Монку.

Потом остановился, улыбнулся и продолжал:

– Извините, я хотел сказать: герцог… Я ошибаюсь только потому, что слово «герцог», по-моему, слишком коротко… Я все ищу титула подлиннее.

Я желаю, чтобы вы были как можно ближе к трону и чтобы я мог называть вас, как короля Людовика, братом! Нашел! Вы будете почти моим братом: я жалую вам звание вице-короля Ирландии и Шотландии, любезный герцог… Теперь уж я не ошибусь.

Герцог пожал руку короля, но по обыкновению без излишнего восторга.

Однако эта последняя милость тронула его сердце. Карл проявлял великодушие мудро, с тем чтобы дать герцогу время высказать какое-нибудь желание, но дарованные Монку милости превзошли все то, что он мог пожелать.

– Черт возьми! – пробормотал д’Артаньян про себя. – Дождь льет ливмя!

Можно сойти с ума!

Он казался таким жалким и грустным, что король не мог сдержать улыбки. Монк хотел проститься с Карлом II.

– Как, вы уже уходите, мой верный друг? – спросил король у герцога.

– Если ваше величество позволит… Я очень устал от впечатлений этого дня. Мне нужно отдохнуть.

– Но, – сказал король, – вы не уйдете без господина д’Артаньяна, надеюсь?

– Почему же? – спросил старый воин.

– Вы сами знаете почему.

Монк взглянул на короля с удивлением.

– Простите, ваше величество, – пробормотал он, – я никак не могу понять…

– Возможно. Но если вы забыли, так господин д’Артаньян помнит.

Лицо мушкетера выразило удивление.

– Позвольте спросить, герцог, – сказал король, – вы живете вместе с господином д’Артаньяном?

– Да, ваше величество: я имел честь предложить ему квартиру.

– Это и не могло быть иначе… Пленник всегда неразлучен с победителем.

Монк покраснел.

– Да, правда, – согласился он, – я действительно пленник господина д’Артаньяна.

– Разумеется, Монк, потому что вы еще не выкупили себя. Но не беспокойтесь: я вырвал вас из рук господина д’Артаньяна, я же заплачу и выкуп.

В глазах д’Артаньяна блеснула радость. Гасконец начал понимать.

Карл подошел к нему.

– Генерал не очень богат, – начал он, – и не может заплатить вам за себя столько, сколько он стоит. Я, разумеется, богаче. Но теперь, когда он герцог и почти король, возможно, что и я уже не в состоянии буду заплатить за него. Господин д’Артаньян, будьте снисходительны. Сколько я должен вам?

Д’Артаньян несказанно обрадовался такому обороту дела, но не выдал своего восторга.

– Ваше величество, вы напрасно беспокоитесь, – ответил он. – Когда я имел счастье захватить господина Монка, он был только генералом; стало быть, мне следует получить выкуп за генерала. Пусть генерал отдаст мне свою шпагу, и я буду считать, что мне уплатили сполна. Только шпага генерала стоит столько же, сколько он сам.

– Odds fish[7], как говаривал отец мой! – воскликнул Карл II. – Вот благородная речь благородного человека, не правда ли, герцог?

– По чести так, ваше величество.

И он обнажил шпагу.

– Сударь, – сказал он д’Артаньяну, – вот шпага, которую вы просите. У многих клинки бывали получше; но мой никогда ни перед кем не склонялся, хотя он очень прост.

Д’Артаньян с гордостью взял шпагу, которая только что возвела короля на престол.

– Ого! – вскричал Карл II. – Как! Шпага, вернувшая мне трон, удалится из Англии? И не будет в числе наших государственных драгоценностей? Нет, клянусь душою, этого не случится! Капитан д’Артаньян, я даю двести тысяч ливров за эту шпагу: если мало, скажите…

– Да, ваше величество, этого мало, – ответил д’Артаньян с неподражаемой серьезностью. – Прежде всего, я не хотел бы продавать ее; но вы желаете, а желание вашего величества для меня закон. Я повинуюсь. Но из уважения к славному воину, который слышит меня, я должен оценить ее, по крайней мере, наполовину дороже. Я прошу триста тысяч за шпагу или готов даром отдать ее вашему величеству.

И, взяв шпагу за острие, он протянул ее королю.

Карл II громко рассмеялся.

– Вот благородный человек и веселый товарищ! Не так ли, герцог? Он нравится мне, и я люблю его. Вот, шевалье д’Артаньян, – прибавил он, возьмите это.

Он подошел к столу, взял перо и написал чек на триста тысяч ливров.

Д’Артаньян взял чек, с важностью повернулся к Монку и произнес:

– Я взял за шпагу слишком мало, я это знаю; но верьте мне, герцог, я скорее умру, чем прослыву стяжателем.

Король опять захохотал, как счастливейший человек во всем государстве.

– Вы еще повидаетесь со мною до отъезда, шевалье, – сказал он. – Мне нужно будет запастись веселостью, если мои французы уезжают.

– Ваше величество! Моя веселость не то, что шпага герцога. Я отдам ее даром, – отвечал д’Артаньян, вполне довольный.

– И вы, граф, – прибавил Карл, оборачиваясь к Атосу, – и вы тоже еще придете ко мне. Я должен дать вам важное поручение. Вашу руку, герцог.

Монк пожал руку королю.

– Прощайте, господа, – сказал Карл французам, подавая им руку, которую они поочередно поцеловали.

– Ну так что же? – спросил Атос, когда они вышли из дворца. – Теперь вы довольны?

– Тeс… – отвечал д’Артаньян в радостном волнении. – Ведь я еще не вернулся от казначея… По дороге мне на голову еще может свалиться кирпич.

Глава 34.
НЕУДОБСТВА БОГАТСТВА

Как только приличие позволило ему явиться за деньгами, д’Артаньян, не теряя времени, отправился к королевскому казначею.

Тут он имел удовольствие променять клочок бумаги, исписанный весьма плохим почерком, на огромное количество золотых, только что вычеканенных монет с изображением короля Карла II.

Д’Артаньян всегда умел владеть собою, но в этом случае он не мог скрыть радости, которую читатель поймет, если захочет быть снисходительным к человеку, отовсюду не видавшему столько свертков золотых монет, которые лежали в порядке, поистине ласкающем глаз. Казначей положил все эти свертки в мешки и на каждый мешок наложил печать с английским гербом; такую милость казначеи оказывают не всякому. Потом он бесстрастно и с той учтивостью, какую он обязан был проявить к человеку, пользовавшемуся дружбой короля, сказал:

– Возьмите ваши деньги, сударь.

«Ваши деньги»! От этих слов в душе д’Артаньяна задрожали струнки, о существовании которых он раньше и не подозревал.

Он приказал положить мешки на тележку и вернулся домой в глубоком раздумье. Человек, у которого триста тысяч ливров, не может не морщить лба; на каждую сотню тысяч ливров по одной морщине – это еще ничего.

Д’Артаньян заперся в своей комнате, не обедал, никого не впускал к себе; зажег лампу, положил заряженный пистолет на стол и всю ночь напролет бодрствовал, обдумывая, как бы сделать, чтобы эти красивые золотые монеты, попавшие в его сундук из королевской казны, не перешли в карманы какого-нибудь ловкого вора.

Лучшим средством, какое пришло в голову гасконцу, било немедля запереть свое сокровище замками, столь прочными, чтобы никакая рука не сломала их, чтобы никакой обычный ключ их не открыл. Д’Артаньян вспомнил, что англичане слывут мастерами в механике и в деде всяческой охраны; он решил назавтра же пойти на поиски механика, который мог бы продать ему добротный сундук или несгораемый шкаф. Ему недолго пришлось искать. Некто Вилл Джобсон, обитающий на Пиккадилли, выслушал его распоряжения, понял его затруднения и обещал сделать ему надежный замок, который освободит его от всякого страха за будущее.

– Я дам вам, – сказал он, – совершенно новый механизм. При первой сколько-нибудь серьезной попытка открыть ваш замок незаметно приподнимается маленькая пластина, маленькая пушечка столь же незаметно выплюнет хорошенькое медное ядрышко весом в полфунта, которое свалит наземь неудачника, не без оглушительного грохота, разумеется. Что вы об этом думаете?

– Клянусь, это воистину здорово! – воскликнул д’Артаньян. – Маленькое медное ядрышко мне очень по душе. А каковы условия, господин механик?

– Пятнадцать дней на работу и пятнадцать тысяч ливров в уплату. С доставкой, – ответствовал мастер.

Д’Артаньян нахмурился. Пятнадцать дней – это совершенно достаточная отсрочка для того, чтобы все жулики Лондона сделали ненужным приобретение каких бы то ни было замков. Что же касается пятнадцати тысяч ливров – это слишком высокая плата за то, что небольшая осторожность доставила бы ему бесплатно.

– Я подумаю, – сказал он, – спасибо.

И он почти бегом возвратился домой; никто еще не трогал его сокровище.

На следующий день Атос зашел проведать своего друга и нашел его таким встревоженным, что не мог скрыть своего удивления.

– Как, – сказал Атос, – вы богаты и не веселы! А вы так мечтали о богатстве…

– Друг мой, удовольствия, к которым мы не привыкли, беспокоят нас больше, чем привычные горести. Дайте мне совет, прошу вас. У вас ведь всегда есть деньги. Когда имеешь капитал, что надо с ним делать?

– Это зависит от владельца.

– Что вы делаете со своими деньгами, чтоб не превратиться ни в скупца, ни в мота? Ведь скупость сушит душу, а расточительность топит ее… не так ли?

– Фабриций не сказал бы умнее. Признаться, мои деньги никогда не были мне в тягость.

– Скажите же: вы отдаете их под проценты?

– Нет. Вы знаете, что у меня довольно приличный дом, и он составляет главную часть моего состояния.

– А доходы вы прячете?

– Нет.

– Что вы думаете о тайнике где-нибудь в стене?

– Я никогда не пользовался тайниками.

– Так у вас есть доверенный, которому вы отдаете свои капиталы, и он платит вам изрядные проценты?

– Нет.

– Так куда же идут доходы?

– Я трачу все, что получаю; излишков у меня нет, дорогой Д’Артаньян.

– А, вот что! Вы живете как вельможа, и пятнадцать – шестнадцать тысяч ливров в год проходят у вас сквозь пальцы? Притом на вас лежат разные обязанности: вы непременно должны принимать…

– Но, мне кажется, вы точно такой же вельможа, как я, мой друг, и ваших денег вам только-только хватит.

– Триста тысяч ливров!.. Тут две трети лишних!

– Извините, но мне показалось, будто вы говорили… мне послышалось… я вообразил, что у вас есть компаньон…

– Ах, черт возьми! Правда! – вскричал Д’Артаньян, покраснев. – У меня есть Планше! Клянусь честью, я забыл о Планше… Вот и отходит часть моих денег. Жаль, сумма была круглая, и цифра выглядела славно. Правда ваша, Атос, я вовсе не так уж богат. Какая у вас память!

– Да, порядочная, слава богу!

– Добрый Планше не прогадал, – пробормотал д’Артаньян. – Неплохое предприятие, черт возьми! Ну, давши слово – держись!

– Сколько придется на его долю?

– О, – сказал Д’Артаньян, – он славный малый, и я рассчитаюсь с ним на совесть; не забудьте, ведь я много хлопотал, много издержал, все это надо внести в счет.

– Друг мой, я не сомневаюсь в вас, – проговорил Атос спокойно, – и нисколько не боюсь за добряка Планше. Его деньги сохраннее в ваших руках, чем в его собственных. Но теперь, когда вам уже нечего здесь делать, уедем поскорее. Поблагодарите его величество – ив путь! Через неделю мы увидим башни собора Парижской богоматери.

– Да, мой друг, мне самому очень хочется уехать, и я сейчас же пойду проститься с королем.

– А я, – сказал Атос, – пойду повидаться со знакомыми, и потом я к вашим услугам.

– Одолжите мне вашего Гримо.

– Извольте!.. Зачем он вам?

– Он нужен мне для очень простого дела, которое не затруднит его: я попрошу его покараулить мои пистолеты, которые лежат на столе, вот здесь, возле этих сундуков.

– Хорошо, – отвечал Атос хладнокровно.

– И он никуда не уйдет?

– Он останется здесь с пистолетами.

– Тогда я пойду к королю. До свиданья!

Д’Артаньян явился в Сент-Джемсский дворец, где Карл II, писавший в это время письма, заставил его ждать целый час.

Д’Артаньян прогуливался вдоль галереи от дверей до окон и обратно; вдруг в передней промелькнул плащ, очень похожий на плащ Атоса. Не успел Д’Артаньян посмотреть, кто там, как его позвали к королю.

Карл II, потирая руки, принял изъявления благодарности мушкетера.

– Шевалье, – сказал он, – вы напрасно так благодарите меня. Я не заплатил и четверти настоящей цены за историю с ящиком, в который вы запрятали нашего храброго генерала… я хочу сказать, нашего милого герцога Олбермеля.

И король громко расхохотался.

Д’Артаньян не счел нужным прерывать его величество и скромно молчал.

– Кстати, – продолжал Карл, – действительно ли любезный Монк простил вам?

– Да, надеюсь…

– О, но шутка была жестокая… odds fish! Закупорить, как селедку в бочонок, первое лицо английского королевства! На вашем месте я не был бы так спокоен, шевалье.

– Но…

– Монк называет вас своим другом, я знаю… Но по глазам его видно, что память у него хорошая. И к тому же он очень горд, об этом говорят его высокие брови! Знаете, большая supercilium[8].

«Обязательно выучу латынь», – подумал Д’Артаньян.

– Послушайте! – весело продолжал король. – Я должен устроить ваше примирение; я сумею взяться за дело так, что…

Д’Артаньян закусил ус.

– Разрешите сказать откровенно вашему величеству?

– Говорите, шевалье.

– Ваше величество очень пугаете меня… Если вы пожелаете уладить это дело, то я человек погибший: герцог велит убить меня.

Король снова расхохотался: от его смеха страх д’Артаньяна перешел в ужас.

– Ваше величество, сделайте милость, обещайте, что позволите мне самому уладить это дело; и если я больше не нужен вам…

– Нет, шевалье. Вы хотите ехать? – спросил Карл с веселостью, вселявшей в мушкетера все большее и большее беспокойство.

– Если ваше величество ничего не хочет приказать мне…

Карл стал почти серьезен.

– У меня есть к вам просьба. Повидайтесь с моей сестрой Генриеттой.

Она знает вас?

– Нет, ваше величество. Но такой старый солдат, как я, – скучное зрелище для веселой и молодой принцессы.

– Я хочу, чтоб сестра моя знала вас, чтоб она в случае надобности могла положиться на вас.

– Все, что вам дорого, для меня священно.

– Хорошо!.. Парри! Добрый Парри!.. Войди сюда.

Боковая дверь отворилась, и вошел Парри. Увидев д’Артаньяна, он очень обрадовался.

– Что делает Рочестер? – спросил король.

– Он на канале с дамами, – отвечал Парри.

– А Бекингэм?

– Там же.

– Очень хорошо. Ты отведешь господина д’Артаньяна к Виллье, – так зовут герцога Бекингэма, шевалье, – и попросишь его представить господина д’Артаньяна леди Генриетте.

Парри поклонился королю и улыбнулся д’Артаньяну.

– Шевалье, – продолжал король, – это ваша прощальная аудиенция. Можете ехать, когда вам будет угодно.

– Благодарю, ваше величество.

– Но только помиритесь с Монком…

– Непременно!

– Вы знаете, что я предоставил корабль в ваше полное распоряжение?

– Ваше величество осыпаете меня милостями, но я не допущу, чтобы офицеры вашего величества беспокоились ради меня.

Король потрепал д’Артаньяна по плечу.

– Вы никому не причиняете хлопот, шевалье, я отправлю во Францию посла, которому, я думаю, вы охотно будете спутником, потому что коротко знакомы с ним.

Д’Артаньян взглянул на короля с изумлением.

– Посол мой – некий граф де Ла Фер… тот самый, которого вы называете Атосом, – прибавил король, оканчивая разговор, как и начал, взрывом веселого смеха. – Прощайте, шевалье, прощайте! Любите меня, как я вас люблю!

Спросив знаком у Парри, не ждет ли его кто-нибудь в соседнем кабинете, король прошел туда, оставив д’Артаньяна в величайшем изумлении от такой страны ной аудиенции.

Старик дружески взял его под руку и повел в сад.

Глава 35.
НА КАНАЛЕ

Вдоль наполненного мутной зеленоватой водой канала с мраморными берегами, изъеденными временем и поросшими густой травой, величественно скользила длинная лодка под балдахином, украшенная флагами с английским гербом и устланная коврами, бахрома которых свисала до самой воды. Восемь гребцов, плавно налегая на весла, медленно подвигали ее вперед; она плыла так же грациозно, как лебеди, которые, заслышав шум, издали смотрели на это великолепие, невиданное в их старом приюте. В лодке сидели четыре музыканта игравших на лютне и на гитаре, два певца и несколько придворных в одеждах, расшитых золотом и драгоценными камнями. Придворные приятно улыбались, чтобы угодить прелестной леди Стюарт, внучке Генриха IV, дочери Карла I, сестре Карла II, которая сидела в этой лодке на почетном месте под балдахином.

Мы уже знаем юную принцессу: мы видели ее в Лувре с матерью, когда у них не было ни дров, ни хлеба, когда ее кормили коадъютор и парламент.

Она, так же как и братья, провела юность в лишениях; потом она внезапно очнулась от этого долгого страшного сна на ступенях трона среди придворных и льстецов.

Так же как и Мария Стюарт после выхода из тюрьмы, она наслаждалась жизнью, свободой, властью и богатством.

Генриетта, сформировавшись, стала замечательной красавицей. Красота ее расцвела еще пышнее, когда Стюарты опять вступили на престол.

Несчастье отняло у нее блеск гордости, но благоденствие вернуло его снова. Она вся сияла в своей радости и преуспеянии, подобно тем оранжерейным цветам, что, случайно оставленные на одну ночь, первым осенним заморозкам, повесили головки, но назавтра, согретые воздухом, в котором родились, раскрываются с еще невиданной пышностью.

Лорд Виллье Бекингэм (сын того самого лорда Бекингэма, который играет столь значительную роль в первых частях нашего повествования), красивый молодой человек, томный с женщинами, веселый с мужчинами, и Вильмот Рочестер, весельчак и с мужчинами и с женщинами, стояли в лодке перед Генриеттой, наперерыв стараясь вызвать у нее улыбку.

Прелестная молодая принцесса, прислонясь к бархатной, вышитой золотом подушке и опустив руку в воду, лениво слушала музыкантов, не слыша их, и прислушивалась к болтовне обоих придворных, делая виду что вовсе не слушает их.

Леди Генриетта, соединившая в себе очарование французских и английских красавиц, никогда еще не любила и была очень жестока, когда принималась кокетничать. Улыбка – это наивное свидетельство благосклонности у девушек – не освещала ее лица, и когда она поднимала глаза, то смотрела так пристально на того или другого кавалера, что они, при всей своей дерзости и привычке угождать дамам, невольно смущались.

Между тем лодка все подвигалась вперед. Музыканты выбились из сил, да и придворные устали не меньше их. Прогулка казалась, вероятно, слишком однообразною принцессе, потому что она вдруг, нетерпеливо приподняв голову, произнесла:

– Ну довольно! Пора домой!

– Ах, – сказал Бекингэм, – как мы несчастны: нам не удалось развеселить ваше высочество.

– Матушка ждет меня, – отвечала Генриетта, – откровенно признаться, мне скучно.

Произнеся эти жестокие слова, принцесса попыталась успокоить взглядом обоих молодых людей, которые казались задетыми за живое подобной откровенностью. Взгляд ее произвел ожидаемое действие, и оба лица просветлели; но сразу же, видимо, решив, что сделала слишком много для простых смертных, царственная кокетка передернула плечиками и повернулась спиной к своим красноречивым собеседникам, словно бы погруженная в мысли и мечтания, в которых им, конечно же, не могло быть никакого места.

Бекингэм яростно закусил губу, потому что он в самом деле был влюблен в леди Генриетту и, как влюбленный, принимал всерьез каждое ее слово.

Рочестер тоже прикусил губу; но так как ум всегда господствовал у него над чувством, он сделал это только затем, чтобы удержаться от злобного смеха.

Принцесса смотрела на берег, на траву, на цветы, отвернувшись от придворных. Вдруг она увидела издали д’Артаньяна и Парри.

– Кто там идет? – спросила она.

Оба кавалера повернулись с быстротой молнии.

– Это Парри, – отвечал Бекингэм, – всего только Парри.

– Извините, – возразил Рочестер, – но мне кажется, с ним кто-то еще.

– Да, это во-первых, – томно проговорила принцесса, – а во-вторых, что значат эти слова «всего только Парри», скажите, милорд?

– Они значат, – отвечал обиженный Бекингэм, – что верный Парри, блуждающий Парри, вечный Парри – не очень важная птица.

– Вы ошибаетесь, герцог. Парри, блуждающий Парри, как вы его назвали, вечно блуждал, служа нашему семейству, и мне всегда очень приятно видеть этого старика.

Леди Генриетта следовала привычке всех хорошеньких и кокетливых женщин: от капризов переходила к досаде. Влюбленный уже покорился ее капризу; теперь придворный должен был сносить ее досаду. Бекингэм поклонился и ничего не ответил.

– Правда, ваше высочество, – сказал Рочестер, тоже кланяясь, – правда, что Парри – образец верного слуги. Но он уже немолод, а мы смеемся, только когда видим веселых людей. Разве старик может быть веселым?

– Довольно, милорд, – сказала Генриетта сухо. – Этот разговор мне неприятен.

Потом, словно говоря сама с собой, прибавила:

– Странно и непонятно, до чего друзья моего брата мало уважают его слуг!

– Ах, ваше высочество, – вскричал Бекингэм, – вы пронзили мне сердце кинжалом, выкованным вашими руками.

– Что значит эта фраза, составленная по образцу французских мадригалов? Я не понимаю ее.

– Она значит, ваше высочество, что вы сами, вы, добрая, снисходительная, милостивая, вы иногда смеялись, – извините, я хотел сказать, улыбались, слушая несвязную болтовню доброго Парри, за которого теперь вступаетесь так горячо.

– О, милорд! Если я до такой степени забывалась, то вы напрасно напоминаете мне об этом, – отвечала леди Генриетта с досадой. – Добрый Парри, кажется, хочет говорить со мной. Рочестер, прошу вас, прикажите пристать к берегу.

Рочестер тотчас передал приказание принцессы; минуту спустя лодка остановилась.

– Сойдем на берег, – сказала Генриетта, ища руки Рочестера, хотя Бекингэм стоял ближе к ней и предлагал ей свою.

Рочестер, не скрывая своей гордости, которая поразила бедного Бекингэма прямо в сердце, провел принцессу по мостику, который гребцы перекинули с лодки на берег.

– Куда вы желаете идти, ваше высочество? – спросил Рочестер.

– Вы видите, милорд: к доброму Парри, который все блуждает, как говорил лорд Бекингэм. Он ищет меня глазами, ослабевшими от слез, пролитых над нашими несчастиями.

– Боже мой, – сказал Рочестер, – как ваше высочество печальны! Мы в самом деле кажемся вам смешными безумцами!

– Говорите за себя, милорд, – заметил Бекингэм с досадой. – Что касается меня, я до такой степени неприятен ее высочеству, что вовсе для нее не существую.

Ни Рочестер, ни принцесса не отвечали ему; Генриетта только ускорила шаги. Бекингэм остался позади и, воспользовавшись уединением, принялся грызть свой платок так беспощадно, что в три приема разорвал его в клочки.

– Парри, добрый Парри, – проговорила принцесса своим чарующим голосом, – поди сюда. Я вижу, что ты меня ищешь, я жду тебя.

– Ах, ваше высочество, – сказал Рочестер, – если Парри не видит вас, то человек, сопровождающий его, превосходный проводник для слепого. Посмотрите, какие у него огненные глаза: точно фонари маяка.

– Да, и они освещают прекрасное лицо воина, – отвечала принцесса, решившая противоречить каждому слову.

Рочестер поклонился.

– Это одна из тех мужественных физиономий, какие можно видеть только во Франции, – прибавила принцесса с настойчивостью женщины, уверенной в безнаказанности.

Рочестер и Бекингэм переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «Что с ней сделалось?»

– Герцог Бекингэм, – бросила Генриетта, – узнайте, зачем пришел Парри. Ступайте!

Молодой человек принял это приказание как милость, ободрился и побежал навстречу Парри, который вместе с д’Артаньяном не спеша двигался по направлению к принцессе. Парри шел медленно потому, что был стар. Д’Артаньян шел медленно и с достоинством, как должен был идти Д’Артаньян, владеющий третью миллиона, – то есть без чванства, но и без застенчивости. Когда Бекингэм, спешивший исполнить приказание принцессы, которая, пройдя несколько шагов, села на мраморную скамью, подошел к Парри, тот узнал его а сказал:

– Не угодно ли вам, милорд, исполнить желание его величества короля?

– Какое, господин Парри? – нахмурился молодой вельможа, немного смягчая тон в угоду принцессе.

– Его величество поручает вам представить этого господина ее высочеству леди Генриетте.

– Кого же? Кто этот господин? – спросил Бекингэм высокомерно?

Д’Артаньяна, как известно, легко было взбесить; тон герцога Бекингэма не понравился ему, он пристально взглянул на придворного, и две молнии сверкнули под его бровями. Однако он овладел собой и произнес спокойно:

– Я шевалье д’Артаньян, милорд.

– Извините, сударь, но я узнал только ваше имя, не более.

– Что это значит?

– Это значит, что я вас не знаю.

– Я счастливее вас, сударь, – сказал Д’Артаньян. – Я имел честь знать ваше семейство и особенно покойного герцога Бекингэма, вашего знаменитого отца.

– Моего отца!.. Да, я начинаю припоминать… Вас зовут шевалье Д’Артаньян?

Д’Артаньян поклонился.

– Может быть, вы один из тех французов, которые тайно сносились с моим отцом?

– Да, милорд, один из тех французов.

– Позвольте сказать вам, сударь: странно, что отец мой до самой смерти не слыхал больше о вас.

– Это правда, но он слышал обо мне в минуту смерти. Я передал ему через камердинера королевы Анны Австрийской предупреждение о грозившей ему опасности; к несчастью, предупреждение явилось слишком поздно.

– Все равно, – кивнул Бекингэм, – теперь я понимаю. Вы хотели оказать услугу отцу и потому ищете покровительства сына.

– Во-первых, милорд, я не ищу ничьего покровительства, – отвечал Д’Артаньян флегматично. – Его величество король Карл Второй, которому я имел счастье оказать некоторые услуги, – надо вам сказать, что услуги королям – главное занятие всей моей жизни, – король Карл Второй, которому угодно быть ко мне милостивым, пожелал, чтобы я представился сестре его, принцессе Генриетте, так как впоследствии я могу быть ей полезен.

Король знал, что вы теперь при ее высочестве, к послал меня к вам вместе с Парри. Вот и все. Я у вас ровно ничего не прошу, и если вам не угодно представить меня принцессе, то я, к моему прискорбию, обойдусь без вас и осмелюсь представиться сам.

– Надеюсь, – сказал Бекингэм, любивший, чтобы последнее слово оставалось за ним, – вы все же не откажетесь от объяснения, на которое вы сами вызвали меня?

– Я никогда не отказываюсь от объяснений, – отвечал д’Артаньян.

– Если вы находились в тайных сношениях с отцом моим, то должны знать некоторые подробности.

– Много времени прошло с тех пор, как кончились эти отношения, и вас тогда еще на свете не было. Не стоит тревожить старые воспоминания из-за нескольких несчастных брильянтовых подвесок, которые я получил из его рук и привез во Францию.

– Ах, сударь, – обрадовался Бекингэм, протягивая д’Артаньяну руку, так это вы! Это вас так упорно искал отец мой! Вы многого могли ждать от нас!

– Ждать! Тут я мастер. Я всю жизнь свою ждал!

Между тем принцесса, которой наскучило дожидаться, пока незнакомец подойдет к ней, поднялась со скамьи и направилась к разговаривавшим.

– По крайней мере, – сказал Бекингэм д’Артаньяну, – вы недолго будете ждать услуги, которую требуете от меня.

Он повернулся и, поклонившись леди Генриетте, начал:

– Его величество король, брат ваш, желает, чтобы я представил вашему высочеству шевалье д’Артаньяна.

– Дабы вы имели, ваше высочество, в случае необходимости, твердую опору и верного друга, – прибавил Парри.

Д’Артаньян поклонился.

– Больше вам нечего сказать, Парри? – спросила принцесса старого слугу, улыбаясь д’Артаньяну.

– Король желает еще, чтобы вы, ваше высочество, свято сохранили в памяти имя и заслуги господина д’Артаньяна, которому его величество, как он сам изволит говорить, обязан своим возвращением в Англию.

Бекингэм, принцесса и Рочестер переглянулись с удивлением.

– Это тоже маленькая тайна, – сказал д’Артаньян, – и я, вероятно, не стану хвастать ею перед сыном короля Карла Второго, как я не хвастал, говоря с вами, герцог, брильянтовыми подвесками.

– Ваше высочество, – заметил Бекингэм, – шевалье во второй раз напоминает мне о происшествии, которое столь меня интересует, что я попрошу у вас позволения похитить господина д’Артаньяна на минуту и переговорить с ним наедине.

– Извольте, милорд, – отвечала принцесса, – но, смотрите, не удерживайте его долго и возвратите мне поскорее друга, столь преданного моему брату.

Я она подала руку Рочестеру.

Бекингэм отошел с д’Артаньяном.

– Ах, шевалье, – начал герцог, – расскажите мне всю историю с брильянтами; никто не знает ее в Англии, даже сын того, кто был ее героем.

– Милорд, один человек в мире имел право рассказать эту историю, как вы выражаетесь: то был ваш отец. Он счел нужным молчать; прошу позволения последовать его примеру.

И д’Артаньян поклонился с видом человека, на которого не подействуют никакие убеждения.

– Если так, сударь, – сказал Бекингэм, – простите мою нескромность; и если я когда-нибудь поеду во Францию…

Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Принцессу; но она, казалось, вовсе не думала о нем, увлеченная разговором с Рочестером. Бекингэм вздохнул.

– Что же? – спросил д’Артаньян.

– Я говорил, что если я когда-нибудь поеду во Францию…

– Вы поедете туда, милорд, – сказал д’Артаньян с улыбкой, – я вам ручаюсь.

– А почему?

– О, я хороший пророк, и когда я предсказываю, редко ошибаюсь. Итак, если вы поедете во Францию…

– Осмелюсь ли я попросить у вас – чья драгоценная дружба возвращает троны королям, – осмелюсь ли я попросить у вас частицу того участия, какое вы оказывали моему отцу?

– Милорд, – отвечал д’Артаньян, – поверьте, я буду польщен, если вы пожелаете вспомнить, что вы виделись со мной здесь. А теперь разрешите…

И он повернулся к принцессе:

– Ваше высочество, вы – французская принцесса, и потому я надеюсь видеть вас в Париже. Счастливейшим днем моей жизни будет тот, когда вы пожелаете дать мне какое-нибудь приказание, доказав тем, что вы не забыли совета вашего августейшего брата.

И он поклонился принцессе, которая царственным движением подала ему руку для поцелуя.

– Ах, что надо сделать, чтобы заслужить у вашего высочества такую милость? – прошептал Бекингэм.

– Спросите у шевалье д’Артаньяна, – отвечала принцесса, – он скажет вам.

Глава 36.
КАКИМ ВОЛШЕБСТВОМ Д’АРТАНЬЯН ИЗВЛЕК ИЗ СОСНОВОГО ЯЩИКА КОТТЕДЖ

Слова короля о самолюбии Монка очень встревожили д’Артаньяна. Лейтенант всю жизнь умел выбирать врагов, и когда ими оказывались люди непреклонные и непобедимые, значит, он сам того хотел. Но взгляды сильно меняются с возрастом: каждый год приносит перемену в образе мыслей. Образ мыслей – это волшебный фонарь, в котором глаз человека каждый раз меняет оттенки. Так что с последнего дня какого-либо года, когда вы видели все белым, до первого дня следующего, когда все кажется вам черным, достаточно промежутка в одну ночь.

Когда д’Артаньян выехал из Кале со своими десятью головорезами, его так же мало страшила встреча с Голиафом, Навуходоносором или Олоферном, как стычка с рекрутами или спор с трактирной хозяйкой. Он походил на голодного ястреба, налетающего на барана. Голод ослепляет. Но когда д’Артаньян насытился, когда он разбогател, победил, совершил исключительно трудный подвиг, тогда он потерял охоту рисковать и стал учитывать все возможные неудачи.

Возвращаясь с аудиенции, он думал только об одном: как бы не задеть такого сильного человека, как Монк, человека, которого старался, не задевать сам Карл II, хотя он и был королем. Едва утвердившись на престоле, король еще нуждался в покровительстве и, конечно, рассуждал д’Артаньян, не откажет этому покровителю в удовольствии сослать д’Артаньяна, заточить его в Миддлсекскую башню или утопить во время переправы из Дувра в Булонь. Короли всегда с готовностью оказывают своим вице-королям услуги такого сорта.

Впрочем, если Монк вздумает мстить, он обойдется и без короля. Королю пришлось бы только простить ирландскому вице-королю его действия против д’Артаньяна. Сказанных со смехом слов: te absolve[9] или сделанной каракулями пометки на пергаменте: «Король Карл» было бы совершенно достаточно, чтобы успокоить совесть герцога Олбермеля. Щедрая фантазия бедняги д’Артаньяна рисовала ему картину верной гибели, если слова эти будут произнесены или написаны.

Притом же наш предусмотрительный мушкетер чувствовал, что в этом случае он останется совсем одинок: дружба Атоса не поможет. Если бы дело шло об ударах шпагой, мушкетер мог положиться на своего товарища; но д’Артаньян слишком хорошо знал Атоса и был уверен, что при щекотливых отношениях с королем можно будет все свалить на несчастный случай, который позволит оправдать Монка или Карла II, причем Атос непременно станет защищать честность и благородство оставшихся в живых и только поплачет над могилою друга, сочинив великолепную эпитафию.

– Решительно, – заключил гасконец, обдумав все это, – необходимо попасть в милость к Монку и убедиться, что он равнодушен к случившемуся.

Если, боже упаси, он все еще сердится и не забыл обиду, то я отдам свои деньги Атосу и останусь в Англии, сколько будет нужно, чтобы хорошенько изучить генерала; а потом, – у меня глаз острый и ноги проворные, – если я увижу малейший признак враждебности, я убегу и спрячусь у. милорда Бекингэма, который кажется мне славным малым. В благодарность за гостеприимство я расскажу ему всю историю с брильянтами. Она может повредить только репутации старой королевы, ну, а она, выйдя замуж за подлого скрягу Мазарини, сможет сознаться, что в молодости любила красавца Бекингэма. Черт возьми! Монку не победить меня! Притом же у меня явилась новая мысль.

Известно, что д’Артаньян отнюдь не был беден идеями.

Во время своего монолога д’Артаньян внутренне весь собрался, словно застегнулся на все пуговицы, а ничто так не подстегивало его воображения, как эта готовность к бою, какому бы то ни было.

Весьма возбужденный, д’Артаньян вошел в дом герцога Олбермельского.

Его ввели к вице-королю с поспешностью, доказывавшей, что его считают своим человеком. Монк сидел в своем рабочем кабинете.

– Милорд, – сказал д’Артаньян с простодушным видом, который хитрый гасконец умел принимать в совершенстве, – я пришел просить у вас совета.

Монк, столь же собранный душевно, сколь его антагонист был собран мысленно, отвечал:

– Говорите, дорогой мой.

Лицо его казалось еще простодушнее лица д’Артаньяна.

– Милорд, прежде всего обещайте мне снисходительность и молчание.

– Обещаю все, что вам угодно. Но скажите же, в чем дело.

– Вот что, милорд: я не совсем доволен его величеством королем.

– В самом деле? Чем же именно вы недовольны, любезнейший лейтенант?

– Его величество иногда шутит очень нескромно над своими верными слугами, а шутка, милорд, такое оружие, которое больно ранит нашу братию военных.

Монк всеми силами старался не выдать своих мыслей; но д’Артаньян следил так внимательно, что заметил на его лице едва приметную краску.

– Но я, – отвечал Монк самым естественным тоном, – отнюдь не враг шуток, любезный господин д’Артаньян. Мои солдаты скажут вам, что в лагере я частенько не без удовольствия слушал сатирические песни, которые залетали из армии Ламберта в мою. Генералу построже они бы, наверное, резали слух.

– Ах, милорд, – сказал д’Артаньян, – я знаю, что вы совершенство.

Знаю, что вы выше всех человеческих слабостей Но шутки шуткам рознь.

Есть такие, что прямо бесят меня.

– Нельзя ли узнать, какие именно, дорогой мой?

– Те, которые обращены против моих друзей или против людей, уважаемых мною.

Монк слегка вздрогнул, и д’Артаньян подметил его движение.

– Каким образом, – спросил Монк, – булавка, царапающая другого, может колоть вам кожу? Ну-ка расскажите.

– Милорд, я все объясню вам одной фразой: дело шло о вас.

Монк подошел к д’Артаньяну.

– Обо мне?

– Да, и вот чего я не мог объяснить себе. Быть может, я плохо знаю характер короля. Как у короля достает духу смеяться над человеком, оказавшим ему такие услуги? Чего ради он хочет стравить вас, льва, со мной, мухой?

– Но я совсем не вижу, чтобы он имел намерение стравить нас, – ответил Монк.

– Да, да, он хочет! Король должен был дать мне награду и мог наградить меня как солдата, не сочиняя истории с выкупом, которая задевает вас.

– Да она вовсе не задевает меня, уверяю вас, – отвечал Монк с улыбкой.

– Вы не гневаетесь на меня, понимаю. Вы меня знаете, милорд, я умею хранить тайны так крепко, что скорей могила выдаст их, чем я. Но все-таки… Понимаете, милорд?

– Нет, – упрямо отвечал Монк.

– Если кто-нибудь другой узнает тайну…

– Какую тайну?

– Ах, милорд! Эту злополучную тайну про Ньюкасл.

– А! Про миллион графа де Ла Фер?

– Нет, милорд, нет! Покушение на вашу свободу.

– Оно было превосходно исполнено, и тут не о чем говорить. Вы воин храбрый и хитрый, вы соединяете качества Фабия и Ганнибала. Вы применили к делу ваши оба качества – Мужество и хитрость. Против этого тоже ничего не скажешь, я должен был позаботиться о своей защите.

– Я это знаю, милорд. Этого я и ждал от вашего беспристрастия, и если б ничего не было, кроме похищения, так черт возьми! Но обстоятельства этого похищения…

– Какие обстоятельства?

– Вы ведь знаете, милорд, что я имею в виду.

– Нет же, клянусь вам!

– Ах… Право, это трудно выговорить!

– Что ж такое?

– Этот проклятый ящик!

Монк заметно покраснел.

– О, я совсем забыл про него!

– Сосновый, – говорил д’Артаньян, – с отверстиями для носа и рта. По правде сказать, милорд, все остальное еще куда ни шло, но ящик!..

Ящик!.. Решительно, это скверная шутка!

Монк смутился. Д’Артаньян продолжал:

– Однако нет ничего удивительного, что я сделал это, я, солдат, искавший счастья. Легкомыслие моего поступка извиняется важностью предприятия, и, кроме того, я осторожен и умею молчать.

– Ах, – вздохнул Монк, – верьте, господин д’Артаньян, я хорошо вас знаю и ценю по заслугам.

Д’Артаньян не спускал глаз с Монка и видел, что происходило в душе генерала, пока он говорил.

– Но дело не во мне, – сказал мушкетер.

– Так в ком же? – спросил Монк, начинавший уже терять терпение.

– В короле, который не умеет молчать.

– А если он будет говорить, – так что за беда? – пробормотал Монк.

– Милорд, – сказал д’Артаньян, – умоляю вас, не притворяйтесь со мной. Ведь я говорю совершенно откровенно. Вы имеете право сердиться, как бы вы ни были снисходительны. Черт возьми! Человеку, столь важному, как вы, человеку, играющему скипетрами и коронами, как фокусник шарами, не следует попадать в ящик! Ведь вы не цветок, не окаменелость! Понимаете ли, от этого лопнут со смеху все ваши враги, а у вас их, должно быть, не перечесть, так как вы благородны, великодушны, честны. Половина рода человеческого расхохочется, когда представит себе вас в ящике. А ведь смеяться таким образом над вторым лицом в королевстве – совсем неприлично.

Монк совершенно растерялся при мысли, что его представят лежащим в ящике. Насмешка, как и предвидел д’Артаньян, подействовала на генерала так, как никогда не действовали ни опасности войны, ни жгучее честолюбие, ни страх смерти.

«Отлично, – подумал гасконец, – я спасен, потому что он испугался».

– О, – начал Монк, – что касается короля, то не бойтесь, любезный господин д’Артаньян. Король не станет шутить с Монком, клянусь вам!

Д’Артаньян заметил молнию, блеснувшую в его главах и тотчас же исчезнувшую.

– Король добр и благороден, – продолжал Монк, – и не пожелает зла тому, кто сделал ему добро.

– Ну еще бы, разумеется! – воскликнул д’Артаньян. – Я совершенно согласен с вашим мнением насчет сердца короля, но только не насчет его головы: он добр, но чересчур легкомыслен.

– Король не поступит легкомысленно с Монком, поверьте мне.

– Значит, вы спокойны, милорд?

– С этой стороны – совершенно.

– Но не с моей?

– Я уже, кажется, сказал вам, что полагаюсь на вашу честность и умение молчать.

– Тем лучше, но, однако, вспомните еще одно…

– Что же?

– Ведь я не один: у меня были товарищи, и еще какие!

– Да, я знаю их.

– К несчастью, и они вас знают.

– Так что же?

– А то, что они там, в Булони, ждут меня.

– И вы боитесь?

– Боюсь, что в мое отсутствие… Черт возьми! Если б я был с ними, так поручился бы за их молчание!

– Не правду ли я говорил вам, что опасность грозит не со стороны его величества, хоть он и любит шутить, а от ваших же товарищей, как вы сами признаете… Сносить насмешки короля – это еще возможно, но со стороны каких-то бездельников… Черт возьми!

– Да, понимаю, это невыносимо. Вот почему я вам и говорю: не думаете ли вы, что мне надо ехать во Францию как можно скорее?

– Если вы находите, что ваше присутствие…

– Остановит этих бездельников?.. О, я в этом уверен.

– Но ваше присутствие не помешает слухам распространяться, если они уже пущены.

– О, тайна еще не разглашена, милорд, ручаюсь вам. Во всяком случае, верьте, я твердо решился…

– На что?

– Проломить голову первому, кто заикнется о ней, и первому, кто услышит ее. Потом я вернусь в Англию искать убежища у вас и, может быть, просить службы.

– Возвращайтесь!

– К несчастью, милорд, я здесь никого не знаю, кроме вас, и если я не найду вас или вы, в своем величии забудете меня…

– Послушайте, господин д’Артаньян, – отвечал Монк, – вы прелюбезный человек, чрезвычайно умный и храбрый. Вы достойны пользоваться всеми земными благами. Поезжайте со мной в Шотландию, и, клянусь вам, я так хорошо устрою вас в моем вице-королевстве, что все станут завидовать вам.

– Ах, милорд, сейчас это невозможно. Сейчас на мне лежит священная обязанность: я должен охранять вашу славу. Я должен помешать какому-нибудь глупому шутнику омрачить блеск вашего, имени перед современниками, даже, быть может, перед потомством!

– Перед потомством!

– А как же! Для потомства подробности этого происшествия должны остаться тайной. Представьте себе, что эта несчастная история с сосновым ящиком разойдется по свету, – что подумают? Подумают, что вы восстановили королевскую власть не из благородных побуждений, не по собственному движению сердца, а вследствие условия, заключенного между вами обоими в Шевенингене. Сколько бы я ни рассказывал, как было все на деле, мне не поверят: скажут, что и я урвал кусочек и уписываю его.

Монк нахмурил брови.

– Слава, почести, честность! – прошептал он. – Пустые звуки!

– Туман, – прибавил д’Артаньян, – туман, сквозь который никто ясно не может видеть.

– Если так, поезжайте во Францию, любезный друг, – сказал Монк. – Поезжайте, и чтобы вам было приятнее и удобнее вернуться в Англию, примите от меня на память подарок…

«Давно бы так!» – подумал д’Артаньян.

– На берегу Клайда, – продолжал Монк, – у меня есть домик под сенью деревьев; у нас это называется коттедж. При доме несколько сот арканов земли. Примите его от меня!

– Ах, милорд…

– Вы будете там как дома; это как раз такое убежище, о каком вы сейчас говорили.

– Как! Вы хотите обязать меня такою благодарностью! Но мне совестно!

– Нет, – сказал Монк с тонкой улыбкой, – не вы будете благодарны мне, а я вам.

Он пожал руку мушкетеру и прибавил:

– Я велю написать дарственную.

И вышел.

Д’Артаньян посмотрел ему вслед и задумался: он был тронут.

«Вот наконец, – подумал он, – честный человек. Только больно чувствовать, что он делает все это не из приязни ко мне, а из страха. О, я хочу, чтобы он полюбил меня!»

Потом, поразмыслив еще, он прошептал: «А впрочем, на что мне его любовь? Ведь он англичанин!»

И вышел, слегка утомленный этим поединком.

«Вот я и помещик, – подумал он. – Но, черт возьми, как разделить этот коттедж с Планше? Разве отдать ему землю, а себе взять дом, или пусть он возьмет дом, а я возьму… Черт возьми! Монк не позволит мне подарить лавочнику дом, в котором он жил! Он слишком горд! Впрочем, к чему говорить Планше об этом? Не деньгами компании приобрел я эту усадьбу, а своим умом: стало быть, она принадлежит мне одному».

И он пошел к графу де Ла Фер.

Глава 37.
КАК Д’АРТАНЬЯН УЛАДИЛ С ПАССИВОМ ОБЩЕСТВА, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЗАВЕСТИ СВОЙ АКТИВ

«Решительно, – признался д’Артаньян самому себе, – я в ударе. Та звезда, что светит один раз в жизни каждого человека, что светила Иову и Иру, самому несчастному из иудеев и самому бедному из греков, наконец взошла и для меня. Но на этот раз я не буду безрассуден, воспользуюсь случаем, – пора взяться за ум».

В этот вечер он весело поужинал со своим другом Атосом, ни словом не обмолвившись о полученном подарке. Но во время ужина он не удержался, чтобы не расспросить друга о посевах, уборке хлеба, о сельском хозяйстве. Атос отвечал охотно, как всегда. Он уже подумал, что Д’Артаньян хочет стать помещиком, и не раз пожалел о прежнем живом нраве, об уморительных выходках своего старого приятеля. Д’Артаньян между тем на жире, застывшем в тарелке, чертил цифры и складывал какие-то весьма круглые суммы.

Вечером они получили приказ, или, лучше сказать, разрешение выехать.

В то время как графу подавали бумагу, другой посланец вручил д’Артаньяну кипу документов с множеством печатей, какими обыкновенно скрепляется земельная собственность в Англии. Атос заметил, что Д’Артаньян просматривает акты, утверждавшие передачу ему загородного домика генерала. Осторожный Монк или, как сказали бы другие, щедрый Монк превратил подарок в продажу и дал расписку, что получил за дом пятнадцать тысяч ливров.

Посланец уже ушел, а Д’Артаньян все еще читал.

Атос с улыбкой смотрел на него. Д’Артаньян, поймав его улыбку, спрятал бумаги в карман.

– Извините, – улыбнулся Атос.

– Ничего, ничего, любезный друг! – сказал лейтенант. – Я расскажу вам…

– Нет, не говорите ничего, прошу вас. Приказы – вещь священная; получивший их не должен говорить ни слова ни брагу, ни отцу. А я люблю вас более, чем брата, более всех на свете…

– За исключением Рауля?

– Я буду еще больше любить Рауля, когда характер его определится, когда он проявит себя… как вы, дорогой ДРУГ.

– Так вам, говорите, тоже дано приказание, и вы ничего не скажете мне о нем?

– Да, друг мой.

Гасконец вздохнул.

– Было время, – произнес он, – когда вы положили бы эту секретную бумагу на стол и сказали бы: «Д’Артаньян, прочтите эти каракули Портосу и Арамису».

– Правда… То было время молодости, доверчивости, благодатное время, когда нами повелевала кровь, кипевшая страстями!..

– Атос, сказать ли вам?

– Говорите, друг мой.

– Об этом упоительном времени, об этой благодатной поре, о кипевшей крови, обо всех этих прекрасных вещах я вовсе не жалею. Это то же самое, что школьные гиды… Я всюду встречал глупцов, которые расхваливали это время задач, розог, краюх черствого хлеба… Странно, я никогда не любил этих вещей, и хоть я был очень деятелен, очень умерен (вы это знаете, Атос), очень прост в одежде, однако расшитый камзол Портоса нравился мне куда больше моего, поношенного, не защищавшего меня зимой от ветра, а летом от зноя. Знайте, друг мой, мне как-то не внушает доверия человек, предпочитающий плохое хорошему. А в прежнее время у меня все было плохое; каждый месяц на моем теле и на моем платье появлялось раной больше и оказывалось одним экю меньше в моем тощем кошельке. Из этого дрянного времени, полного треволнений, я не жалею ни о чем, ни о чем, кроме нашей дружбы… потому что у меня есть сердце, – и, как ни странно, это сердце не иссушил ветер нищеты, который врывался в дыры моего плаща или в рапы, нанесенные моему несчастному телу шпагами разных мастеров!..

– Не жалейте о нашей дружбе, – сказал Атос, – она умрет только вместе с нами. Дружба, собственно, составляется из воспоминаний и привычек; и если вы сейчас усомнились в моей дружбе к вам, потому что я не могу рассказать вам о поручении, с которым меня посылают во Францию…

– Я?.. Боже мой!.. Если бы вы знали, милый друг, как безразличны мне теперь все поручения в мире! – И он пощупал бумаги в своем объемистом кармане.

Атос встал из-за стола и позвал хозяина, намереваясь расплатиться.

– С тех пор как я дружу с вами, – сказал д’Артаньян, – я еще ни разу не расплачивался в трактирах. Портос платил часто, Арамис иногда, и почти всегда после десерта вынимали кошелек вы. Теперь я богат и хочу попробовать, приятно ли платить.

– Пожалуйста, – отвечал Атос, кладя кошелек и карман.

После этого друзья двинулись в порт, причем в пути Д’Артаньян часто оглядывался на людей, несших дорогое его сердцу золото.

Ночь набросила темный покров на желтые воды Темзы; раздавался грохот бочек и блоков, предшествующий снятию с якоря, что столько раз заставлял биться сердца мушкетеров, когда опасность, таимая морем, была весомее грозной из всех опасностей, с какими им неминуемо предстояло встретиться. Они должны были плыть на большом корабле, ждавшем их в Гревсенде. Карл II, всегда очень предупредительный в мелочах, прислал яхту и двенадцать солдат шотландской гвардии, чтобы отдать почести послу, отправляемому во Францию.

В полночь яхта перевезла пассажиров на корабль, а в восемь часов утра корабль доставил посла и его друга в Булонь.

Пока граф де Ла Фер с Гримо хлопотали о лошадях, чтобы отправиться прямо в Париж, д’Артаньян поспешил в гостиницу, где, согласно приказанию, должны были ждать его воины. Когда д’Артаньян вошел, они завтракали устрицами и рыбой, запивая еду ароматической водкой. Все они были навеселе, но ни один еще не потерял головы.

Радостным «ура!» встретили они своего генерала.

– Вот и я, – приветствовал их д’Артаньян. – Кампания кончена. Я привез каждому обещанную награду.

Глаза у всех заблестели.

– Бьюсь об заклад, что у самого богатого из вас нет даже и ста ливров в кармане.

– Правда, – ответили все хором.

– Господа, – сказал д’Артаньян, – вот мой последний приказ. Торговый трактат заключен благодаря тому, что нам удалось захватить первейшего знатока финансового дела в Англии. Теперь я могу сказать вам, что мы должны были схватить казначея генерала Монка.

Слово «казначей» произвело некоторое впечатление на воинов д’Артаньяна. Он заметил, что только Менвиль не вполне верит ему.

– Этого казначея, – продолжал д’Артаньян, – я привез в нейтральную страну, Голландию. Там им был подписан трактат. Затем я сам отвез казначея обратно в Ньюкасл. Он остался вполне доволен: в сосновом ящике ему было спокойно, переносили его осторожно, и я выхлопотал у него для вас награду. Вот она.

Он бросил внушительного вида мешок на скатерть.

Все невольно протянули к нему руки.

– Постойте, друзья мои! – закричал д’Артаньян. – Если есть доходы, то есть и издержки!

– Ого! – пронесся гул голосов в зале.

– Мы оказались в положении, опасном для глупцов.

Скажу яснее: мы находимся между виселицей и Бастилией.

– Ого! – повторил хор.

– Это нетрудно понять. Следовало объяснить генералу Монку, каким образом исчез его казначей. Для этого я подождал благоприятной минуты-восстановления короля Карла Второго, с которым мы друзья…

Армия отвечала довольными взглядами на гордый взгляд д’Артаньяна.

– Когда король был восстановлен, я возвратил Монку его казначея, правда, немного поизмятого, но все же полого и невредимого. Генерал Монк простил мне, да, он простил, но сказал следующие слова, которые я прошу вас зарубить себе на носу: «Сударь, шутка недурна, но я вообще не любитель шуток. Если когда-нибудь хоть слово вылетит (вы понимаете, господин Менвиль? – прибавил д’Артаньян), если когда-нибудь хоть слово вылетит из ваших уст или из уст ваших товарищей о том, что вы сделали, то у меня в Шотландии и в Ирландии есть семьсот сорок одна виселица: все они из дуба, окованы железом и еженедельно смазываются маслом. Я подарю каждому из вас по такой виселице, и заметьте хорошенько, господин д’Артаньян (заметьте то же и вы, любезный господин Менвиль), что у меня останется еще семьсот тридцать для моих мелких надобностей. Притом…»

– Ага! – сказало несколько голосов. – Это еще не все?

– Остается пустяк: «Господин д’Артаньян, я отправлю королю французскому указанный трактат и попрошу его посадить предварительно в Бастилию и потом переслать ко мне всех тех, кто принимал участие в этой экспедиции: король, конечно, исполнит мою просьбу».

Все вскрикнули от ужаса.

– Погодите! – продолжал д’Артаньян. – Почтенный генерал Монк забыл только одно: он не знает ваших имен, я один знаю их, а ведь я-то уж не выдам вас, вы понимаете! Зачем мне выдавать вас! И вы сами, наверное, не так глупы, чтобы доносить на себя. Не то король, чтобы нет тратиться на ваше содержание и прокорм, отошлет вас в Шотландию, где стоит семьсот сорок одна виселица. Вот и все, господа. Мне нечего прибавить к тому, что я имел честь сказать вам. Надеюсь, вы меня хорошо поняли? Не так ли, господин Менвиль?

– Вполне, – отвечал Менвиль.

– Теперь о деньгах, – сказал д’Артаньян. – Закройте дверь поплотнее.

Сказав это, он развязал мешок, и со стола на пол посыпалось множество блестящих золотых экю. Каждый сделал невольное движение, чтобы подобрать их.

– Тихо! – воскликнул д’Артаньян. – Пусть никто не нагибается. Я оделю вас справедливо.

И он действительно поступил так, дав каждому пятьдесят из этих блестящих экю, и получил столько же благословений, сколько роздал монет.

– Ах, – вздохнул он, – если бы вы могли остепениться, стать добрыми и честными гражданами…

– Трудно! – сказал один голос.

– А для чего это надо? – спросил другой.

– Для того, чтобы, снова отыскав вас, я мог при случае угостить новым подарком…

Он сделал знак Менвилю, который слушал все это с недоверчивым видом.

– Менвиль, пойдемте со мной. Прощайте, друзья мои; советую вам держать язык за зубами.

Менвиль вышел вслед за д’Артаньяном под звуки радостных восклицаний, смешанных со сладостным звоном золота в карманах.

– Менвиль, – сказал д’Артаньян, когда они оказались на улице, – вы не поверили мне, но, смотрите, не попадите впросак. Вы, кажется, не очень боитесь виселиц генерала Монка и даже Бастилии его величества короля Людовика Четырнадцатого. Но тогда бойтесь меня. Знайте, если у вас вырвется хоть одно слово, я зарежу вас, как цыпленка. Мне дано отпущение грехов папою.

– Уверяю вас, что я ровно ничего не знаю, любезный господин д’Артаньян, и вполне верю всему, что вы сказали нам.

– Теперь я вижу, что вы умный малый, – усмехнулся мушкетер. – Ведь я знаю вас уже двадцать пять лет. Вот вам еще пятьдесят золотых экю; вы видите, как я ценю вас. Получайте.

– Благодарю, – отвечал Менвиль.

– С этими деньгами вы действительно можете стать местным человеком, сказал д’Артаньян серьезно. – Стыдно вам: ваш ум и ваше имя, которое вы не смеете носить, покрыты ржавчиной дурной жизни. Станьте порядочным человеком, Менвиль, и вы проживете год на эти экю. Денег довольно: вдвое больше офицерского жалованья. Через год приходите повидаться со мною, и – черт возьми! – я сделаю из вас что-нибудь!

Менвиль, подобно своим товарищам, поклялся, что будет нем, как могила. Однако кто-нибудь из них все же рассказал, как было дело. Без сомнения, не те девять человек, которые боялись виселицы; да и не Менвиль; должно быть, и даже вернее всего, сам д’Артаньян; он, как гасконец, был несдержан на язык. Если не он, так кто же другой? Как объяснить, что мы знаем тайну соснового ящика с отверстиями, знаем ее так точно, что могли сообщить мельчайшие подробности? А подробности эти проливают совсем новый и неожиданный свет на главу английской истории, которую наши собратья историки до сих пор оставляли в тени.

Глава 38.
ИЗ КОЕЙ ЯВСТВУЕТ, ЧТО ФРАНЦУЗСКИЙ ЛАВОЧНИК УЖЕ УСПЕЛ ВОССТАНОВИТЬ СВОЮ ЧЕСТЬ В СЕМНАДЦАТОМ ВЕКЕ

Рассчитавшись с товарищами и преподав им свои советы, д’Артаньян думал только о том, как бы скорее добраться до Парижа. Атос тоже торопился домой, чтобы отдохнуть. Каким бы спокойным ни остался человек после всех перипетий дороги, любой путешественник рад увидеть в конце дня, даже если день был прекрасен, что приближается ночь, неся с собою немножко отдыха. Друзья ехали из Булони в Париж рядом, но, погруженные каждый в свои мысли, беседовали о таких незначительных предметах, что мы не считаем нужным рассказывать о них читателю. Размышляя каждый о своих делах и рисуя каждый по-своему картины будущего, они погоняли коней, стараясь таким способом уменьшить расстояние до Парижа.

Атос и д’Артаньян подъехали к парижской заставе вечером, на четвертый день после отъезда из Булони.

– Куда вы поедете, любезный друг? – спросил Атос. – Я направляюсь к себе домой.

– А я к своему компаньону Планше.

– Мы увидимся?

– Да, если вы будете в Париже: ведь я остаюсь здесь.

– Нет, повидавшись с Раулем, которого я жду у себя дома, я тотчас отправляюсь в замок Ла Фер.

– Ну, так прощайте, дорогой друг.

– Нет, скажем лучше: «до свидания». Почему бы не поселиться вам в Блуа, вместе со мной? Вы теперь свободны, богаты. Хотите, я куплю вам славное именьице около Шеверни или Брасье? С одной стороны у вас будут чудесные леса, которые соединяются с Шамборскими, а с другой – изумительные болота. Вы любите охоту, и, кроме того, вы поэт, любезный друг.

Вы найдете там фазанов, дергачей и диких уток; я уж не говорю о закате солнца и о прогулках в лодке, которые пленили бы Немврода или самого Аполлона. До покупки имения вы поживете в замке Ла Фер, и мы будем гонять сорок в виноградниках, как делал некогда король Людовик Тринадцатый. Это – хорошее занятие для таких стариков, как мы.

Д’Артаньян взял Атоса за руки.

– Милый граф, – сказал он, – я не говорю вам ни да, ни нет. Позвольте мне остаться в Париже, пока я устрою свои дела и освоюсь с мыслью, одновременно гнетущей и восхищающей меня. Видите ли, я разбогател и, пока не привыкну к богатству, буду самым несносным существом: ведь я знаю себя. О, я еще не совсем поглупел и не хочу показаться дураком такому другу, как вы, Атос. Платье прекрасно, оно все раззолочено, но слишком ново и жмет под мышками.

Атос улыбнулся.

– Хорошо, – согласился он. – Но, кстати, по поводу этого платья, хотите я дам вам совет?

– Очень рад.

– Вы не рассердитесь?

– Помилуйте.

– Когда богатство приходит к человеку поздно и неожиданно, он должен, чтоб не испортиться, либо стать скупым, то есть тратить немного больше того, сколько тратил прежде, либо стать мотом, то есть наделать достаточно долгов, чтобы превратиться снова в бедняка.

– Ваши слова очень похожи на софизм, любезнейший философ.

– Не думаю. Хотите стать скупым?

– Нет, нет… Я уже был скуп, когда не был богат. Надо испробовать другое.

– Так сделайтесь мотом.

– И этого не хочу, черт возьми. Долги пугают меня. Кредиторы напоминают мне чертей, которые поджаривают несчастных грешников на сковородках, а так как терпенье не главная моя добродетель, то мне всегда хочется поколотить этих чертей.

– Вы самый умный из известных мне людей, и вам советы вовсе не нужны.

Глупы те, которые воображают, что могут вас научить чему-нибудь. Но мы, кажется, уже на улице Сент-Оноре?

– Да.

– Посмотрите, вон там, налево, в этом маленьком белом доме, моя квартира. Заметьте, в нем только два этажа. Первый занимаю я; второй снимает офицер, который по делам службы бывает в отсутствии месяцев восемь или девять в году. Таким образом, я здесь живу как бы в своем доме, с той разницей, что не трачусь на его содержание.

– Ах, как вы умеете устраиваться, Атос. Какая щедрость и какой порядок! Вот что хотел бы я в себе соединить. Но что поделаешь. Это дается от рождения, опыт здесь ни при чем.

– Льстец!.. Прощайте, милый друг, прощайте! Кстати, поклонитесь от меня почтеннейшему Планше. Он по-прежнему умен?

– И умен и честен. Прощайте, Атос!

Они расстались. Разговаривая, Д’Артаньян не спускал глаз с лошади, которая везла в корзинах, под сеном, мешки с золотом. На колокольне Сен-Мери пробило девять часов вечера; служащие Планше запирали лавку.

Под навесом на углу Ломбардской улицы Д’Артаньян остановил проводника, который вел лошадь. Подозвав одного из служащих Планше, он приказал ему стеречь не только лошадей, но и проводника. Потом он вошел к Планше, который только что отужинал и с некоторым беспокойством поглядывал на календарь: он имел привычку по вечерам зачеркивать истекший день.

В ту минуту, как Планше, по обыкновению, со вздохом вычеркивал отлетевший день, на пороге показался Д’Артаньян, звеня шпорами.

– Боже мой! – вскричал Планше.

Почтенный лавочник не мог ничего больше выговорить при виде своего компаньона. Д’Артаньян стоял согнувшись, с унылым видом. Гасконец хотел подшутить над Планше.

«Господи боже мой! – подумал лавочник, взглянув на гостя. – Как он печален!»

Мушкетер сел.

– Любезный господин Д’Артаньян, – сказал Планше в страшном волнении.

– Вот и вы! Здоровы ли вы?

– Да, ничего себе, – отвечал Д’Артаньян со вздохом.

– Вы не ранены, надеюсь?

– Гм!

– Ах, я понимаю, – прошептал Планше, еще более встревоженный. – Экспедиция была тяжелая?

– Да.

Планше вздрогнул.

– Мне хочется пить, – жалобно вымолвил мушкетер, поднимая голову.

Планше бросился к шкафу и налил д’Артаньяну большой стакан вина. Д’Артаньян взглянул на бутылку и спросил:

– Что это за вино?

– Ваше любимое, сударь, – отвечал Планше, – доброе старое анжуйское винцо, которое раз чуть не отправило нас на тот свет.

– Ах, – сказал Д’Артаньян с печальной улыбкой, – ах, добрый мой Планше! Придется ли мне еще когда-нибудь пить хорошее вино?

– Послушайте, – заговорил Планше, бледнея и с нечеловеческим усилием превозмогая дрожь, – послушайте, я был солдатом, значит, я храбр. Не мучьте меня, любезный господин Д’Артаньян: наши деньги погибли, не так ли?

Д’Артаньян помолчал несколько секунд, которые показались бедному Планше целым веком, хотя за это время он успел только повернуться на стуле.

– А если б и так, – сказал Д’Артаньян, медленно кивая головою, – то что сказал бы ты мне, друг мой?

Планше из бледного стал желтым. Казалось, он проглотил язык; шея у него налилась кровью, глаза покраснели.

– Двадцать тысяч ливров! – прошептал он. – Все-таки двадцать тысяч!

Д’Артаньян уронил голову, вытянул ноги, опустил руки: он походил на статую безнадежности. Планше испустил вздох из самой глубины души.

– Хорошо, – сказал он, – я все понимаю. Будем мужественны. Все кончено, не так ли? Слава богу, что вы спасли свою жизнь.

– Разумеется, жизнь кое-что значит, но все-таки я совсем разорен.

– Черт возьми, – вскричал Планше. – Если даже и разорены, то не надо отчаиваться. Вы вступите в товарищество со мною, мы станем торговать вместе и делить барыши, а когда не станет барышей, разделим миндаль, изюм и чернослив и съедим вместе последний кусочек голландского сыру.

Д’Артаньян не мог дольше скрывать правду.

– Черт возьми! – воскликнул он почти со слезами. – Ты молодчина, Планше! Но скажи, ты не притворялся? Ты не видел там, на улице, под навесом, лошадь с мешками?

– Какую лошадь? С какими мешками? – спросил Планше, сердце которого сжалось при мысли, что д’Артаньян сошел с ума.

– Черт возьми! С английскими мешками! – сказал Д’Артаньян, сияя от восторга.

– Боже мой! – прошептал Планше, заметив радостный блеск в глазах своего товарища.

– Глупец! – вскричал Д’Артаньян. – Ты думаешь, что я помешался. Черт возьми! Никогда еще голова моя не была такой ясной, никогда не было мне так весело. Пойдем за мешками, Планше, за мешками!

– За какими мешками?

Д’Артаньян подвел Планше к окну.

– Видишь там, под навесом, лошадь с корзинами?

– Да.

– Видишь, твой приказчик разговаривает с проводником?

– Да, да.

– Хорошо. Если это твой приказчик, то ты знаешь, как его зовут. Позови его!

– Абдон! – закричал Планше в окно.

– Веди сюда лошадь, – подсказал д’Артаньян.

– Веди сюда лошадь! – крикнул Планше громовым голосом.

– Дай десять ливров проводнику, – распорядился д’Артаньян громким повелительным голосом, точно командуя во время сражения. – Двух приказчиков для первых двух мешков и двух для второй пары. Огня, черт возьми!

Живо!

Планше бросился вниз по ступенькам, как будто за ним гнался сам дьявол. Через минуту приказчики поднимались по лестнице, кряхтя под своей ношей. Д’Артаньян отослал их спать, тщательно запер двери и сказал Планше, который, в свою очередь, начинал сходить с ума:

– Теперь примемся за дело.

Он разостлал на полу одеяло и высыпал на него содержимое первого мешка. Планше высыпал содержимое второго. Потом д’Артаньян вспорол ножом третий. Когда Планше услышал пленительный звон золота и серебра, увидел, что из мешка сыплются блестящие монеты, трепещущие, как рыбы, выброшенные из сети, когда почувствовал, что стоит по колено в золоте, голова у него закружилась, он пошатнулся, как человек, пораженный молнией, и тяжело упал на огромную кучу денег, которая со звоном рассыпалась.

Планше от радости лишился чувств. Д’Артаньян плеснул ему в лицо белым вином. Лавочник тотчас пришел в себя.

– Боже мой! Боже мой! – твердил Планше, отирая усы и бороду.

В те времена, как и теперь, лавочники носили бравые усы и бороду, как ландскнехты; только купанье в деньгах, очень редкое в ту пору, совсем вывелось теперь.

– Черт возьми! – воскликнул д’Артаньян. – Тут сто тысяч ливров для вас, милый компаньон. Извольте получить свою долю, если угодно. А я возьму свое.

– Славная сумма!.. Чудесная сумма, господин д’Артаньян.

– Полчаса тому назад я жалел о доле, которую должен отдать тебе, сказал д’Артаньян, – но теперь не жалею. Ты славный человек, Планше. Ну, разочтемся как следует: говорят, денежка счет любит.

– Ах, расскажите мне сначала всю историю! – попросил Планше. – Она, должно быть, еще лучше денег.

– Да, – согласился д’Артаньян, поглаживая усы, – да, может быть. И если когда-нибудь историк попросит у меня сведений, то почерпнет из верного источника. Слушай, Планше, я все тебе расскажу.

– А я тем временем пересчитаю деньги. Извольте начинать, мой дорогой господин.

– Итак, – сказал д’Артаньян, переведя дух.

– Итак, – сказал Планше, захватив первую пригоршню золота.

Глава 39.
ИГРА МАЗАРИНИ

В тот самый вечер, когда наши друзья приехали в Париж, в одной из комнат Пале-Рояля, обтянутой темным бархатом и украшенной великолепными картинами в золоченых рамах, весь двор собрался перед постелью Мазарини, который пригласил короля и королеву на карточную игру.

В комнате стояли три стола, разделенные небольшими ширмами. За одним из столов сидели король и обе королевы. Король Людовик XIV занял место против своей молодой супруги и улыбался ей с выражением непритворного счастья. Анна Австрийская играла с кардиналом, и невестка помогала ей, когда не улыбалась мужу. Кардинал лежал в постели, похудевший, истомленный. За него играла графиня де Суасон, и он беспрестанно заглядывал ей в карты; глаза его выражали любопытство и жадность.

Мазарини приказал Бернуину нарумянить себя; но румянец, ярко выделяясь на щеках, еще более подчеркивал болезненную бледность остальной части лица и желтизну лоснившегося лба. Только глаза кардинала блестели, и на эти глаза больного человека король, королевы и придворные поглядывали с беспокойством.

В действительности же глаза синьора Мазарини были звездами, более или менее блестящими, по которым Франция XVII века читала свою судьбу каждый вечер и каждое утро.

Монсеньер не выигрывал и не проигрывал; он не был, следовательно, ни весел, ни грустен. Это был застой, в каком не захотела оставить его Анна Австрийская, полная сострадания к нему; но, чтобы привлечь внимание больного к какому-нибудь громкому делу, надо было выиграть или проиграть. Выиграть было опасно, потому что Мазарини сменил бы свое безразличие на уродливое лицемерие; проиграть было опасно, потому что пришлось бы плутовать, а принцесса, следя за игрою своей свекрови, наверняка пожаловалась бы на нее за доброе расположение к Мазарини.

Пользуясь затишьем, придворные болтали между собою. Мазарини, когда не был в дурном настроении, был добродушным человеком, и он, никому не мешавший никого оговаривать, поскольку люди платили, не был настолько тираном, чтобы запретить разговаривать, поскольку при этом тратили деньги.

Так что придворные болтали между собою.

За другим столом младший брат короля, Филипп, герцог Анжуйский, любовался в зеркальной крышке табакерки своим прекрасным лицом. Любимец его, шевалье де Лоррен, опершись о кресло герцога, слушал с тайной завистью графа де Гиша, другого любимца Филиппа. Граф высокопарным слогом повествовал о разных похождениях отважного короля Карла II. Точно волшебную сказку, он рассказывал историю его тайных скитаний по Шотландии и говорил об опасностях, окружавших короля, когда враги преследовали его по пятам: Карл проводил ночи в дуплах деревьев, а днем голодал и сражался.

Мало-помалу судьба несчастного короля так захватила внимание слушателей, что игра приостановилась даже за королевским столом, и молодой король, притворяясь рассеянным, задумчиво слушал эту одиссею, живо, во всех подробностях передаваемую графом де Гишем.

Графиня де Суасон прервала де Гиша.

– Признайтесь, граф, – улыбнулась она, – что вы немножко приукрашиваете ваш рассказ.

– Графиня, я, как попугай, передаю то, что сообщили мне англичане. К стыду своему должен признаться, что я точен, как копия.

– Карл Второй умер бы, если б перенес все это.

Людовик XIV поднял свою гордую голову.

– Графиня, – сказал он серьезным голосом, в котором сквозила еще юношеская застенчивость, – кардинал может подтвердить, что во время моего несовершеннолетня дела Франции шли очень плохо… И если б в то время я был бы постарше и мог взяться за оружие, мне часто приходилось бы воевать, чтобы добыть себе ужин.

– По счастью, – проговорил кардинал, первый раз нарушивший молчание, – вы преувеличиваете, ваше величество, и ужин всегда был готов вовремя для вас и для ваших слуг.

Король покраснел.

– О, – некстати вскричал Филипп со своего места, продолжая глядеться в зеркало, – я помню, что раз в Мелюне ни для кого не было ужина; король скушал две трети куска хлеба, а мне отдал остатки.

Все гости, увидев, что Мазарини улыбнулся, засмеялись. Королям льстят так же напоминанием минувших бедствий, как и надеждою на будущее счастье.

– И все же французская корона всегда крепко держалась на головах королей, – поспешно прибавила Анна Австрийская, – а английская корона упала с головы Карла Первого. И когда возмущение угрожало французскому трону, когда он колебался, – иногда ведь бывает, что трон колеблется, так же как случаются землетрясения, – всякий раз славная победа возвращала нам спокойствие.

– С новыми лаврами для короны, – добавил Мазарини.

Граф де Гиш умолк. Король принял равнодушный вид, а Мазарини обменялся взглядом с королевой Анной Австрийской, как бы благодаря ее за помощь.

– Все равно, – сказал Филипп, приглаживая волосы, – мой кузен Карл не хорош лицом, но очень храбр и дрался, как немецкий рейтар. И если еще будет так же драться, то непременно выиграет сражение… как при Рокруа…

– Но у него нет войска, – заметил шевалье де Лоррен.

– Союзник его, король голландский, даст ему войско. О, я послал бы ему солдат, если бы был королем Франции.

Людовик XIV вспыхнул. Мазарини притворился, что поглощен игрою.

– Теперь, – продолжал граф де Гиш, – судьба несчастного принца свершилась. Он погиб, если Монк обманул его. Тюрьма, может быть смерть, довершит его несчастья, начавшиеся с изгнания, битв и лишений.

Мазарини нахмурил брови.

– Правда ли, что его величество Карл Второй покинул Гаагу? – спросил Людовик XIV.

– Совершенная правда, ваше величество, – отвечал граф. – Отец мой получил письмо, в котором его уведомляют об этом отъезде со всеми подробностями. Известно даже, что король сошел на берег в Дувре. Рыбаки вилели, как он направился в порт. Но все дальнейшее – пока тайна.

– Как бы я хотел знать, что было дальше! – с жаром вскричал Филипп Анжуйский. – Вы, верно, знаете, братец?

Людовик XIV опять покраснел – в третий раз в продолжение часа.

– Спросите у кардинала, – отвечал он таким голосом, что Мазарини, Анна Австрийская и все гости посмотрели на него.

– Это значит, сын мой, – сказала Филиппу с улыбкой Анна Австрийская, – что король не любит говорить о государственных делах вне совета.

Филипп покорно выслушал замечание и, улыбаясь, низко поклонился брату, потом матери.

Но Мазарини заметил, что в дальнем углу комнаты составляется группа и что герцог Анжуйский, граф де Гиш и шевалье де Лоррен, лишенные возможности рассуждать громко, могут потихоньку сказать больше, чем нужно. Он бросал на них недоверчивые и беспокойные взгляды, намекая Анне Австрийской, что надо прервать это тайное совещание, как вдруг Бернуин вошел в дверь, за кроватью кардинала, и шепнул ему на ухо:

– Посол от его величества английского короля.

Мазарини не мог скрыть своего удивления, которое тотчас же заметил король. Не желая быть нескромным и в то же время показаться лишним, Людовик XIV немедленно встал и, подойдя к кардиналу, простился с ним.

Гости поднялись; послышался шум отодвигаемых стульев и столов.

– Устроите так, чтобы все постепенно разошлись, – сказал Мазарини тихо Людовику XIV, – и соблаговолите остаться у меня еще несколько минут.

Я кончаю дело, о котором теперь же, сегодня вечером, желал бы переговорить с вашим величеством.

– И с королевами? – спросил Людовик.

– Да, и с герцогом, – отвечал кардинал.

С этими словами он приподнялся на своей постели, и полог, спустившись, закрыл ее. Кардинал, однако, не забыл о заговорщиках, которые стояли в углу комнаты.

– Граф де Гиш, – позвал он слабым голосом, в то время как за опущенным пологом Бернуин подавал ему халат.

– Я здесь, – отвечал граф, подходя.

– Сыграйте за меня, вы очень счастливы. Выиграйте мне побольше у этих господ.

– Извольте, монсеньер.

Молодой человек сел за столом, откуда король перешел к королевам и заговорил с ними.

Между графом и несколькими придворными завязалась крупная игра.

Филипп Анжуйский разговаривал о модах с шевалье де Лорреном, а за пологом кровати уже не было слышно шелеста шелковой одежды кардинала.

Мазарини вслед за Бернуином вышел в соседнюю комнату

Глава 40.
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДЕЛО

Перейдя в свой кабинет, кардинал увидел там графа де Ла Фер, который ждал его, внимательно рассматривая картину Рафаэля, висевшую над поставцом, украшенным серебром и золотом.

Кардинал вошел легко и бесшумно, как тень, и тотчас взглянул на графа, желая, как всегда, по выражению лица собеседника угадать характер разговора.

Но на этот раз он ошибся. Он ровно ничего не прочел на лице Атоса и не заметил даже того почтения, которое привык видеть всегда и у всех.

Атос был одет в черное платье, скромно вышитое серебром. Он носил знаки Подвязки, Золотого Руна и Святого Духа – трех высших орденов; соединенные вместе, они бывали только у королей или у артистов на сцене.

Мазарини долго, но безуспешно старался вспомнить, как зовут стоявшего перед ним человека.

– Мне доложили, – вымолвил он наконец, – что ко мне приехал посол из Англии.

Он сел, отпустив Бернуина и Бриенна, собиравшегося в качестве секретаря вести протокол.

– Действительно, господин кардинал, я прислан его величеством королем английским.

– Для англичанина вы говорите по-французски удивительно чисто, – приветливо сказал Мазарини, посматривая на ордена и стараясь поймать взгляд посла.

– Я не англичанин, я француз, господин кардинал, – отвечал Атос.

– Вот как! Английский король избирает французов в посланники? Это хорошее предзнаменование… Ваше имя, сударь?

– Граф де Ла Фер, – отвечал Атос без того глубокого поклона, какого требовали и сан и гордость всемогущего министра.

Мазарини пожал плечами, как бы говоря: «Не знаю этого имени». Потом спросил:

– И вы приехали сказать мне?..

– Я приехал от его величества короля английского объявить королю французскому…

Мазарини нахмурил брови.

– Объявить королю французскому, – невозмутимо продолжал Атос, – о счастливом возвращении его величества короля Карла Второго на отцовский престол.

Эта деталь не ускользнула от хитрого кардинала. Мазарини слишком хорошо знал людей и увидел в холодной, почти высокомерной учтивости Атоса признак неприязни, редко встречающейся в атмосфере придворных теплиц.

– У вас, верно, есть верительные грамоты? – спросил Мазарини сухо и с досадой.

– Есть, монсеньер.

Слово «монсеньер» с трудом слетело с уст Атоса; казалось, оно жгло его губы.

– Покажите их.

Атос достал депешу из вышитой бархатной сумки, висевшей у него на груди под камзолом.

Мазарини протянул руку.

– Извините, господин кардинал, – сказал Атос. – Депеша адресована королю.

– Если вы француз, сударь, вы должны знать, что значит первый министр при французском дворе.

Атос отвечал:

– Да, были времена, когда я знал, что значит первые министры, но давно уже решил всегда обращаться прямо к королю.

– В таком случае, – бросил Мазарини, начинавший сердиться, – вы не увидите ни министра, ни короля.

И Мазарини встал. Атос положил депешу в сумку, сдержанно поклонился и направился к двери. Его хладнокровие взбесило Мазарини.

– Какие странные дипломатические приемы! – вскричал он. – Неужели еще не кончились те времена, когда господин Кромвель присылал к нам своих молодчиков вместо поверенных в делах? Вам недостает, сударь, только круглой шляпы и Библии за поясом.

– Сударь, – сухо возразил Атос, – мне никогда не случалось, подобно вам, вести переговоры с Кромвелем, я встречал его посланцев только со шпагой в руках. Поэтому я не знаю, как он сносился с первым министром.

Скажу только о его величестве Карле Втором; когда он пишет его величеству королю Людовику Четырнадцатому, то это не значит, что он пишет его преосвященству кардиналу Мазарини. В этом различии я вовсе не вижу никакого дипломатического приема.

– А! – воскликнул Мазарини, поднимая голову и ударяя себя рукой по лбу. – А! Вспомнил!

Атос с удивлением посмотрел на него.

– Да, да… – продолжал кардинал, рассматривая гостя. – Конечно… Я узнаю вас, сударь! Diavolo![10] Теперь я уже не удивляюсь!

– Разумеется, – отвечал с улыбкой Атос. – Это я удивляюсь, что вы, при своей превосходной памяти, до сих пор не узнали меня.

– Вы, по обыкновению, непокорны, строптивы… Как бишь вас зовут?

Позвольте… название какой-то реки… Потамос… Нет, острова… Наксос… Нет, – per Jove[11], – название горы… Атос! Да, именно так!

Очень рад, что вижу вас на этот раз не в Рюэйле, где вы с вашими проклятыми товарищами содрали с меня изрядный выкуп!.. Фронда!.. Все еще Фронда!.. Проклятая Фронда!.. Ну и закваска!.. Но скажите, почему ваша ненависть ко мне сохранилась дольше, чем моя к вам? Вам-то уж не на что пожаловаться: ведь вы не только вышли сухим из воды, но даже с лентою ордена Святого Духа на шее…

– Господин кардинал, – возразил Атос, – позвольте мне не входить в рассуждения о подобных вещах… Мне дано поручение. Угодно вам помочь мне исполнить его?

– Меня удивляет одно, – с насмешкой сказал Мазарини, радуясь, что все припомнил. – Как это вы, господин… Атос, вы, фрондер, приняли на себя поручение к Мазарини, как попросту называли меня прежде…

И Мазарини рассмеялся. Но кашель мешал ему, и хохот его скоро перешел в хрип.

– Я принял поручение к королю французскому, господин кардинал, – спокойно отвечал Атос (он считал, что все преимущества на его стороне, и был сдержан).

– Во всяком случае, господин фрондер, – сказал Мазарини весело, после короля дело, за которое вы взялись…

– Дело, которое мне поручили, господин кардинал.

Я не ищу дел.

– Допустим. Дело это, говорю я, все равно пройдет через мои руки…

Не будем терять дорогого времени… Скажите мне условия.

– Я имел честь сообщить вам, что мне неизвестно содержание письма, в котором изложена воля его величества короля Карла Второго.

– Право, вы меня смешите своим бесстрастием, господин Атос… Видно, что вы водились с тамошними пуританами… Я знаю вашу тайну лучше вас, и вы напрасно не оказываете уважения человеку дряхлому и больному, который много поработал в жизни и храбро сражался за свои идеи, так же как вы за ваши… Вы ничего не хотите сказать мне? Хорошо! Не хотите отдать мне письма? Бесподобно!.. Пойдемте в мою спальню: там вы увидите короля, и при короле я… Но еще одно слово: кто пожаловал вам знаки Золотого Руна? Помню, что вы кавалер ордена Подвязки, но о Золотом Руне я не знал…

– Недавно испанский король по случаю бракосочетания его величества Людовика Четырнадцатого прислал королю Карлу Второму патент на орден Золотого Руна. Карл Второй передал патент мне, вписав мое имя.

Мазарини поднялся и, опираясь на руку Бернуина, прошел в свою спальню как раз в ту минуту, когда там доложили о приезде принца.

Действительно, принц Конде, первый принц крови, победитель при Рокруа, Лане и Нордлингене, явился к монсеньеру Мазарини в сопровождении своих дворян. Он приветствовал короля, когда первый министр отодвинул полог своей кровати.

Атос увидел Рауля, пожимавшего руку графу де Гишу, и ответил улыбкой на почтительный поклон сына.

Он увидел также, как вспыхнуло от радости лицо кардинала, когда тот заметил на столе перед собой груду золота. Граф де Гиш выиграл эти деньги, играя за Мазарини по его просьбе.

Кардинал забыл посла, посольство и принца; он думал только о деньгах.

– Как! Это мой выигрыш? – вскричал он.

– Да, почти пятьдесят тысяч экю, – ответил граф де Гиш, вставая. Вернуть ли вам карты или угодно, чтобы я продолжал?

– Верните! Верните! Вы неосторожны. Пожалуй, еще проиграете весь мой выигрыш!

– Господин кардинал! – сказал принц Конде, кланяясь.

– Здравствуйте, ваше высочество, – отвечал министр небрежно. – Очень любезно, что приехали навестить больного друга.

– Друга! – пробормотал про себя граф де Ла Фер, который не поверил своим ушам, услышав такое определение. – Друзья?! Мазарини и Конде?!

Кардинал угадал мысли фрондера; он улыбнулся и прибавил, обращаясь к королю:

– Имею честь представить вашему величеству графа де Ла Фер, посла его величества короля английского… Государственное дело, господа! – прибавил он, обращаясь к гостям, которые по его знаку вышли все, с принцем Конде во главе.

Рауль, взглянув в последний раз на графа де Ла Фер, вышел вслед за принцем. Филипп Анжуйский и королева, казалось, совещались, остаться ли им.

– Тут дело семейное, – вдруг сказал Мазарини, останавливая их. – Граф де Ла Фер привез королю послание, в котором Карл Второй, восстановленный на престоле, предлагает сочетать браком брата короля с принцессой Генриеттой, внучкой Генриха Четвертого… Не угодно ли вам, граф, вручить письмо его величеству?

Атос стоял в изумлении. Каким образом министр мог знать содержание бумаги, с которой он ни на секунду не расставался?

Но, вполне владея собою, Атос подал депешу молодому королю, который, покраснев, взял ее. Торжественное молчание воцарилось в спальне кардинала. Оно нарушалось только тихим звоном золота, которое Мазарини желтой, сухой рукой укладывал в ларчик, пока король читал письмо,

Глава 41.
РАССКАЗ

Лукавый кардинал сообщил почти все, и послу ничего не оставалось прибавить. Однако весть о реставрации Карла II поразила короля. Он повернулся к графу, с которого не спускал глаз с самого его появления, и спросил:

– Не откажите, сударь, рассказать нам подробности о положении дел в Англии. Вы приехали прямо оттуда, вы француз, и ордена на вашей груди показывают, что вы человек знатный и заслуженный.

– Граф де Ла Фер – старинный слуга вашего величества, – сказал кардинал королеве-матери.

Анна Австрийская была забывчива, как королева, видевшая много бурь и много ясных дней. Она взглянула на Мазарини, кривая улыбка которого не предвещала ничего хорошего; потом перевела вопросительный взгляд на Атоса.

Кардинал продолжал:

– Граф был мушкетером во времена Тревиля и служил покойному королю…

Граф очень хорошо знает Англию, куда он ездил несколько раз в разное время… Вообще он замечательный человек…

В словах кардинала таился намек на воспоминания, которых Анна Австрийская так боялась. Англия напоминала ей о ее ненависти к Ришелье и любви к Бекингэму; мушкетер эпохи Тревиля вызвал в ее памяти былые победы, волновавшие ее сердце в молодости, и опасности, чуть не стоившие ей трона.

Слова эти произвели большое впечатление: члены королевской семьи замолкли, внимательно прислушиваясь. С различными чувствами думали они о тех таинственных временах; юноши уже не застали их, а старики считали их навсегда забытыми.

– Говорите, граф, – произнес наконец Людовик XIV, который раньше других преодолел смущение, подозрительность и воспоминания, всеми овладевшие.

– Да, говорите, – прибавил Мазарини, которому ядовитый выпад против Анны Австрийской возвратил бодрость и веселость.

– Ваше величество, – сказал граф, – судьба короля Карла Второго изменилась, словно чудом. Чего не могли сделать люди, то свершил бог.

Мазарини закашлялся и заворочался в своей постели.

– Король Карл Второй, – продолжал Атос, – выехал из Гааги не как изгнанник или завоеватель, а как настоящий король, который вернулся из дальнего путешествия, встреченный всеобщими благословениями.

– Это действительно чудо, – заметил Мазарини. – Если верить рассказам, Карл Второй, встреченный теперь благословениями, выехал из Англии под звуки выстрелов.

Король промолчал. Герцог Филипп, который был моложе и легкомысленнее короля, не мог не улыбнуться. Мазарини был доволен этой улыбкой, показывавшей, что его шутку оценили.

– В самом деле, это изумительно, – сказал король. – Но бог, когда он покровительствует королям, пользуется людьми для исполнения своих намерений. Кому же больше всего обязан Карл Второй возвращением престола?

– Но, – перебил кардинал, не считаясь с самолюбием короля, – неужели вы не знаете, что он обязан генералу Монку?

– Разумеется, знаю, – отвечал Людовик решительным голосом, – но я спрашиваю посла о причинах, побудивших генерала Монка изменить свое поведение.

– Ваше величество, вы коснулись самого существенного вопроса, – отвечал Атос. – Если б не чудо, о котором я имел честь доложить вам, Монк, вероятно, остался бы непобедимым врагом короля Карла Второго. Бог вложил странную, дерзкую и остроумнейшую мысль в голову одного человека, а другую мысль, честную и смелую, – в голову другого. Соединившись, эти две мысли произвели такую перемену во взглядах генерала Монка, что из смертельного врага он стал другом низложенного короля.

– Вот именно это я и хотел знать, – сказал король. – Но кто же эти два человека?

– Два француза.

– О, я очень рад.

– А мысли? Меня больше интересуют мысли, чем люди, – прибавил Мазарини.

– Правда, – прошептал король.

– Вторая мысль, честная и смелая, по менее важная, заключалась в решении добыть миллион, спрятанный покойным королем Карлом Первым в Ньюкасле, и на это золото купить помощь Монка.

– Ого! – пробормотал Мазарини, пораженный словом «миллион». – Но ведь Ньюкасл был занят Монком?

– Именно так, господин кардинал, потому-то и я назвал эту идею смелой. Дело состояло вот в чем: надо было вступить в переговоры с Монком, а если он отвергнет предложения, которые будут ему сделаны, добыть для Карла Второго эту сумму, действуя на порядочность, а не на верноподданнические чувства генерала Монка… Так все и было, несмотря на некоторые препятствия; генерал оказался человеком честным и отдал золото.

– Мне кажется, – сказал король нерешительно и задумчиво, – что король Карл Второй ничего не знал об этом миллионе, когда был в Париже.

– А я думаю, – прибавил кардинал насмешливо, – что его величество король английский знал о существовании этих денег, но предпочитал иметь два миллиона вместо одного.

– Ваше величество, – отвечал Атос твердо, – король Карл Второй находился в такой крайней бедности во Франции, что не мог нанять почтовых лошадей; в таком отчаянии, что несколько раз помышлял о смерти. Он и не подозревал, что золото спрятано в Ньюкасле, и если б один дворянин, подданный вашего величества, храни гель этой тайны, не рассказал ему о ней, Карл Второй жил бы до сих пор в самом жестоком забвении.

– Перейдем к мысли, странной, дерзкой и остроумной, – перебил Мазарини, предчувствуя поражение. – Что это за мысль?

– Вот она: генерал Монк был единственным препятствием к восстановлению Карла Второго на престоле, и один француз вздумал устранить это препятствие.

– Ого! Да этот француз – просто злодей, – сказал Мазарини, – и мысль не настолько хитра, чтобы помешать повесить или колесовать его на Гревской площади по приговору парламента.

– Вы ошибаетесь, монсеньер, – сухо заметил Атос. – Я не говорил, что этот француз намеревался убить генерала Монка, а только – что он хотел устранить его. Каждое слово во французском языке имеет определенное значение, и дворяне хорошо понимают его. Впрочем, была война, и того, кто служит королю против врагов его, судит не парламент, а бог. Французский дворянин задумал овладеть Монком и исполнил свое намерение.

Король оживился, слушая рассказ о таких подвигах. Юный брат короля ударил кулаком по столу, воскликнув:

– Вот молодец!

– И Монка похитили? – спросил король. – Но генерал находился в своем лагере…

– А француз был один.

– Удивительно! – воскликнул Филипп.

– Да, правда, удивительно! – повторил король.

– Ну! Два львенка спущены с цепи! – прошептал Мазарини. И прибавил вслух, не думая скрывать своей досады:

– Я не знал всех этих подробностей. Ручаетесь ли вы за их достоверность?

– Разумеется, ручаюсь, господин кардинал, потому что сам был очевидцем этих событий.

– Вы?

– Да, монсеньер.

Король невольно подошел к Атосу; герцог Филипп стал возле Атоса с другой стороны.

– Рассказывайте, граф, рассказывайте! – воскликнули оба в один голос.

– Ваше величество, француз похитил генерала Монка и привез к королю Карлу Второму в Голландию… Король освободил Монка, и генерал из чувства благодарности возвратил Карлу Второму престол, – за который столько храбрецов сражались без успеха.

Герцог Филипп в восторге захлопал в ладоши. Людовик XIV, более осторожный, спросил:

– И это все правда?

– Совершеннейшая, ваше величество.

– Один из моих дворян знал тайну о существовании миллиона и сохранил ее?

– Да.

– Кто он?

– Ваш покорный слуга, – просто ответил Атос.

Ропот восхищения был наградой Атосу. Даже сам Мазарини поднял руки к небу.

– Сударь, – сказал король, – я постараюсь найти средства вознаградить вас.

Атос вздрогнул.

– Не за честность: награда за честность оскорбила бы вас. Я должен наградить вас за участие в восстановлении на престоле брата моего Карла Второго.

– Разумеется, – подтвердил Мазарини.

– Успех этого дела радует все наше семейство! – прибавила Анна Австрийская.

– Позвольте, – сказал Людовик XIV. – Правда ли, что один человек пробрался к Монку в его лагерь и похитил его?

– У этого человека было десять помощников, но это были лишь жалкие наемники.

– И больше никого?

– Никого.

– Кто же он?

– Господин д’Артаньян, отставной лейтенант мушкетеров вашего величества.

Анна Австрийская покраснела. Мазарини пожелтел от стыда. Людовик XIV стал мрачен; пот выступил на его бледном лице.

– Что за люди! – прошептал он.

И он невольно бросил на кардинала взгляд, который испугал бы Мазарини, если б тот в это время не зарылся головой в подушку.

– Сударь! – воскликнул молодой герцог Анжуйский, кладя свою белую, женственную руку на плечо Атосу. – Скажите этому храбрецу, прошу вас, что брат короля французского будет пить за его здоровье завтра с сотней лучших французских дворян.

Сказав эти слова, юный герцог заметил, что в припадке восторга смял свою манжетку. Он с величайшим старанием расправил ее.

– Поговорим о деле, ваше величество, – вмешался Мазарини, который никогда не приходил в восторг и не носил манжет.

– Хорошо, – отвечал Людовик XIV. – Сообщите нам о цели вашего посольства, граф, – сказал он, обращаясь к Атосу.

Атос торжественно предложил руку леди Генриетты Стюарт молодому принцу у брату короля.

Совещание длилось час, после чего отворили дверь придворным. Они как ни в чем не бывало заняли прежние места, точно в этот вечер в их обычных занятиях не было никакого перерыва.

Атос оказался около Рауля. Отец и сын пожали друг другу руки.

Глава 42.
МАЗАРИНИ СТАНОВИТСЯ МОТОМ

Пока Мазарини старался оправиться от охватившей его внезапно тревоги, Атос и Рауль успели обменяться несколькими словами в углу комнаты.

– Ты давно в Париже, Рауль? – спросил граф.

– С тех пор, как вернулся принц.

– Здесь я не могу говорить с тобой, за нами наблюдают. Но я сейчас еду домой и там жду тебя: приезжай, как только освободишься.

Рауль поклонился.

К ним подошел принц. У него был ясный и глубокий взгляд, как у благородных хищных птиц. Чертами лица он тоже напоминал птицу. Орлиный нос принца Конде был прямым продолжением его плоского лба; придворные насмешники, безжалостные даже к гению, уверяли, что у наследника знаменитого дома Конде не человеческий нос, а орлиный клюв.

Его проницательный взгляд и повелительное выражение лица обыкновенно смущали тех, с кем он разговаривал, больше, чем величественная осанка или красота, если бы ими обладал победитель при Рокруа. Огонь так быстро вспыхивал в его выпуклых глазах, что всякое одушевление походило у него на гнев.

Все при дворе уважали принца; многие трепетали перед ним.

Людовик Конде подошел к Раулю и графу де Ла Фер с явным намерением заговорить с первым и получить поклон от второго.

Никто не умел кланяться с таким благородным изяществом, как граф де Ла Фер. В его поклоне не было и следа угодливости, обычной в поклонах придворных. Зная себе цену, Атос кланялся принцам, как равным, искупая неизъяснимой приветливостью независимость манер, оскорбительную для их гордости.

Принц хотел заговорить с Раулем. Атос опередил его.

– Если бы виконт де Бражелон, – сказал он, – не был покорнейшим слугою вашего высочества, я просил бы его представить меня вам…

– Я имею честь говорить с графом де Ла Фер? – спросил принц.

– С моим отцом, – прибавил Рауль, покраснев.

– Одним из честнейших людей Франции, – продолжал принц, – одним из первых дворян, нашего государства… Я так много слышал о вас хорошего, что часто желал видеть вас в числе своих друзей.

– Такую честь, – отвечал Атос, – может оправдать лишь мое уважение и преданность вашему высочеству.

– Виконт де Бражелон отличный офицер, – сказал принц. – Видно, что он прошел хорошую школу. Ах, граф, какие в ваше время у полководцев были солдаты!..

– Ваше высочество совершенно правы, – но теперь солдаты могут похвастаться полководцами.

Этот комплимент, не похожий на лесть, очень понравился человеку, которого вся Европа считала героем и который пресытился похвалами.

– Очень жаль, граф, что вы оставили службу, – произнес принц Конде. Скоро королю придется вести войну с. Голландией или с Англией. Представится много случаев отличиться такому человеку, как вы, знающему Англию, как Францию.

– Могу сказать вашему высочеству, что я, кажется, не ошибся, оставив службу, – отвечал Атос с улыбкой. – Франция и Англия будут отныне жить в мире, как две сестры, если верить моему предчувствию.

– Вашему предчувствию?

– Да, прислушайтесь к тому, о чем говорят за столом кардинала.

В это время кардинал приподнялся на постели и подозвал знаком брата короля.

– Ваше высочество, – сказал Мазарини, – прикажите взять это золото.

И он указал на огромную кучу тусклых и блестящих монет, которую выиграл граф де Гиш.

– Оно мое? – вскричал герцог Анжуйский.

– Здесь пятьдесят тысяч экю… Они ваши…

– Вы дарите их мне?

– Я играл для вашего высочества, – отвечал кардинал все более и более слабеющим голосом, как будто усилие, которое он сделал, чтобы подарить деньги, истощило все его силы, телесные и умственные.

– Боже мой! – прошептал Филипп вне себя от радости. – Какой счастливый день!

Он проворно сгреб деньги со стола и положил в кармины… Более трети кучки осталось еще на столе.

– Шевалье, – обратился Филипп к своему любимцу де Лоррену, – поди сюда.

Тот подошел.

– Возьми, – приказал герцог, указывая на оставшиеся деньги.

Эту необычную сцену все присутствующие приняли как трогательный семейный праздник. Кардинал вел себя как отец французских принцев: оба принца выросли под его крылом. Никто не счел щедрости первого министра гордостью или даже дерзостью, как нашли бы в наше время.

Придворные только завидовали… Король отвернулся.

– Никогда еще не было у меня таких денег, – весело сказал Филипп, проходя со своим любимцем к выходу, чтобы уехать. – Никогда! Какие они тяжелые, эти сто пятьдесят тысяч ливров!

– Но почему господин кардинал подарил вдруг герцогу столько денег? шепотом спросил принц Конде у графа де Ла Фер. – Верно, он очень болен?

– Да, ваше высочество, болен. У него, как вы могли заметить, скверный вид.

– Но ведь он умрет от этого! Сто пятьдесят тысяч ливров! Непостижимо!

Скажите, граф, почему он их подарил? Найдите причину.

– Прошу ваше высочество не спешить с выводами. Вот герцог Анжуйский идет к нам вместе с шевалье де Лорреном. Послушайте, о чем они говорят.

Шевалье говорил герцогу вполголоса:

– Неестественно, что кардинал подарил столько денег вашему высочеству… Осторожнее, ваше высочество, не растеряйте… Чего же хочет от вас кардинал?

– Слышите? – сказал Атос на ухо принцу. – Вот ответ на ваш вопрос.

– Скажите же, ваше высочество, – нетерпеливо спрашивал де Лоррен, стараясь угадать по тяжести денег, оттягивающих его карман, какая сумма досталась на его долю.

– Это свадебный подарок, любезный шевалье!

– Как?

– Да, я женюсь, – продолжал герцог Анжуйский, не замечая, что он в эту минуту проходил мимо принца и Атоса, которые низко поклонились ему.

Де Лоррен бросил на молодого герцога такой странный и полный ненависти взгляд, что граф де Ла Фер вздрогнул.

– Вы женитесь? Вы! – повторил де Лоррен. – Это невозможно! Неужели вы решитесь на такую глупость?

– Не я решаюсь на эту глупость, а меня принуждают к ней, – отвечал герцог Анжуйский. – Но пойдем скорей, повеселимся на эти деньги.

Провожаемый поклонами придворных, он вышел со своим приятелем, радостно улыбаясь.

– Так вот в чем секрет! – тихо сказал принц Атосу. – Он женится на сестре Карла Второго?

– По-видимому, да.

Принц Конде задумался на минуту, глаза его блеснули.

– Вот оно что, – медленно произнес он, словно разговаривая с самим собою, – значит, шпаги долго еще но будут выниматься из ножен!..

И он вздохнул.

Один Атос слышал этот вздох и угадал все, что он в себе таил: подавленные честолюбивые стремления, разрушенные мечты, обманутые надежды…

Принц вскоре стал прощаться. Король тоже собрался уходить. Атос сделал Раулю знак, подтверждавший его прежнее приглашение.

Мало-помалу спальня опустела. Мазарини остался один, терзаемый своими страданиями, которых уже не скрывал.

– Бернуин! – произнес он слабым голосом.

– Что угодно, монсеньер?

– Позвать Гено!.. Поскорее!.. Мне кажется, я умираю, – сказал кардинал.

Испуганный Бернуин побежал в переднюю, отдал приказ, и верховой, поскакавший за доктором, обогнал карету короля Людовика XIV на улице Сент-Оноре.

Глава 43.
ГЕНО

Приказание кардинала было спешное, и Гено не заставил себя ждать.

Он нашел больного в постели, с посиневшим лицом, распухшими ногами, с судорогами в желудке. У кардинала был жестокий приступ подагры. Он мучился ужасно и проявлял нетерпение, как человек, не привыкший к страданиям. Увидев Гено, он воскликнул:

– Ну, теперь я спасен!

Гено был человек очень ученый и очень осторожный, который не нуждался в критике Буало, чтобы заслужить подобную репутацию. Когда он встречался с болезнью, закрадись она хоть в тело самого короля, он обращался с больным без всякой пощады. Он не сказал, таким образом, Мазарини, как ждал министр: «Врач пришел, прощай болезнь». Напротив, осмотрев больного с весьма мрачным видом, он воскликнул только:

– О!

– В чем дело, Гено? И что за лицо у вас?

– У меня такое лицо, какое должно быть, чтобы лечить ваш недуг. У вас очень серьезная болезнь, монсеньер.

– Подагра… О да, подагра.

– С осложнением, монсеньер.

Мазарини приподнялся на локте и спросил с беспокойством:

– Неужели я болен опаснее, чем думаю?

– Господин кардинал, – ответил Гено, садясь у постели, – вы много потрудились в своей жизни, вы много страдали.

– Но я еще, кажется, не стар. Подумайте, мне только пятьдесят два года.

– О господин кардинал, вам гораздо больше… Сколько лет продолжалась Фронда?

– Зачем вы спрашиваете об этом?

– Из медицинских соображений.

– Да почти десять лет.

– Хорошо. Считайте каждый год Фронды за три года… Выходит тридцать лет, значит, лишних двадцать. Двадцать и пятьдесят два – семьдесят два года. Стало быть, вам семьдесят два года, а это уже старость.

Говоря это, он щупал пульс больного. Пульс показался ему таким плохим, что он тотчас прибавил, несмотря на возражения Мазарини:

– Если считать каждый год Фронды за четыре года, то вам будет восемьдесят два.

Мазарини, побледнев, спросил еле слышным, голосом:

– Вы говорите серьезно?

– Да, к сожалению, – отвечал медик.

Кардинал дышал так тяжело, что даже неумолимый доктор сжалился бы над ним.

– Болезни бывают разные, – промолвил Мазарини. – С некоторыми можно справиться.

– Это правда, монсеньер. И по отношению к человеку такого ума и мужества, как ваше высокопреосвященство, не следует прибегать к уверткам.

– Не правда ли? – воскликнул Мазарини почти весело. – Ибо в конечном счете для чего существует власть, сила воли? Для чего существует талант, ваш талант, Гено? И чему в конце концов служат наука и искусство, если больной, обладающий всем этим, не может избежать угрожающей ему опасности?

Гено пытался вставить слово, но Мазарини, не дав ему открыть рта, продолжал:

– Вспомните, что я самый послушный из ваших больных. Я слепо повинуюсь вам…

– Знаю, знаю, – кивнул Гено.

– Так я выздоровею?

– Господин кардинал, ни сила, ни воля, ни могущество, ни гений, ни наука не могут остановить болезни, которую бог насылает на свое создание. Когда болезнь неизлечима, она убивает, и тут ничего не поделаешь.

– Так моя болезнь… смертельна? – спросил Мазарини.

– Да, монсеньер.

Кардинал упал в изнеможении, как человек, раздавленный огромной тяжестью. Но у Мазарини была закаленная душа и мощный ум.

– Гено, – сказал он, приподнимаясь, – вы позволите мне проверить ваше решение? Я соберу ученейших врачей всей Европы и посоветуюсь с ними… Я хочу жить с помощью каких бы то ни было лекарств!

– Вы напрасно думаете, – отвечал Гено, – что я один решился бы произнести приговор такой драгоценной жизни, как ваша. Я опрашивал ученейших медиков Европы и Франции… двенадцать человек.

– И что же?

– Они считают, что болезнь ваша смертельна; в моем портфеле протокол консультации, подписанный ими. Если вам угодно прочесть эту бумагу, вы увидите, сколько неизлечимых болезней мы нашли у вас. Во-первых…

– Не нужно! Не нужно! – вскричал Мазарини, отталкивая бумагу. – Не нужно, Гено! Я сдаюсь!

И глубокая тишина, во время которой кардинал собирался с духом и силами, последовала за бурной взволнованностью предыдущей сцены.

– Есть еще кое-что, – промолвил Мазарини, – есть знахари, шарлатаны.

В моей стране те, от кого отказываются врачи, пробуют свой последний шанс у площадных лекарей, которые десять раз убьют, но сто раз спасут жизнь.

– Разве вы не заметили, ваше преосвященство, что я в течение последнего месяца сменил, по крайней мере, десяток лекарств?

– Да… И что же?

– А то, что я истратил пятьдесят тысяч ливров, чтобы купить у всех этих плутов их секреты. Список исчерпан, мои средства тоже. Вы не излечены, а без моего искусства вы были бы мертвы.

– Это конец, – промолвил тихо кардинал. – Это конец.

Он бросил мрачный взгляд на все свои богатства.

– Надо расстаться со всем этим! – прошептал он. – Я умираю, Гено? Я умер!

– О, нет еще! – вымолвил доктор.

Мазарини схватил его за руку.

– Когда же? – спросил он, глядя расширившимися глазами прямо в лицо невозмутимого медика.

– Таких вещей не говорят, монсеньер.

– Обыкновенным людям – нет. Но мне… Каждая минута моей жизни стоит сокровищ!.. Скажи мне, Гено!

– Нет, нет, монсеньер…

– Я так хочу, скажи! О, дай мне хоть месяц, и за каждый из этих тридцати дней я заплачу тебе по сто тысяч ливров!

– Бог дает вам дни, а не я, – отвечал Гено. – Бог даст вам не больше двух недель.

Кардинал тяжело вздохнул и упал на подушку прошептав:

– Спасибо, Гено, спасибо.

Затем, когда медик собрался уходить, он приподнялся и сказал, устремив на него пламенный взгляд:

– Никому ни слова! Ни слова!

– Я знаю эту тайну уже два месяца: вы видите, я умел хранить ее.

– Ступайте, Гено, я позабочусь о вас. Велите Бриенну прислать мне чиновника, которого зовут Кольбером. Ступайте.

Глава 44.
КОЛЬБЕР

Кольбер был недалеко. Весь вечер он не выходил из соседнего коридора, разговаривая с Бернуином и Бриенном, и обсуждал с обычной ловкостью придворного человека все события и новости, вскипающие, как пузыри, на поверхности каждого события. Пора нарисовать в нескольких словах портрет одного из любопытнейших людей того времени, и нарисовать его с такой правдивостью, с какой могли сделать это живописцы той эпохи. Кольбер был человеком, на которого историк и моралист имеют равные права.

Кольбер был тринадцатью годами старше Людовика XIV, будущего своего владыки. Человек среднего роста, скорее худой, чем полный, с глубоко сидящими глазами, плоским лицом, черными жесткими и столь редкими волосами, что с молодости принужден был носить скуфейку. Взгляд у него был строгий, даже суровый. С подчиненными он был горд, перед вельможами держался с достоинством человека добродетельного. Всегда надменный, даже тогда, когда, будучи один, смотрел на себя в зеркало. Вот отличительные черты внешности Кольбера.

Что же до его ума, то все расхваливали его глубокое умение составлять счета и его искусство получать доходы там, где могли быть одни убытки.

Кольбер додумался до того, чтобы содержать гарнизоны в пограничных городах, не платя жалованья солдатам и предоставляя им существовать за счет контрибуции. Столь ценные качества подсказали Мазарини мысль после смерти своего управляющего Жубера назначить на его место Кольбера. Мало-помалу Кольбер выдвинулся при дворе, несмотря на свое незнатное происхождение: дед его был виноторговцем; отец тоже торговал, сначала вином, а потом сукном и шелковыми материями.

Кольбер, которого прочили в купцы, служил приказчиком у лионского торговца; потом он бросил лавку, уехал в Париж и поступил в контору господина Битерна, прокурора суда. Тут-то и научился он искусству составлять счета и еще более трудному искусству запутывать их. Твердость Кольбера принесла ему очень большую пользу.

В 1648 году двоюродный брат Кольбера, покровительствовавший ему, устроил его на службу к Мишелю Летелье, который был тогда министром.

Однажды министр послал Кольбера с поручением к Мазарини.

Кардинал в то время отличался цветущим здоровьем, в тяжелые годы Фронды еще не засчитывались ему втрое и вчетверо. Он жил в Седане, где его очень беспокоила одна придворная интрига, в которой Анна Австрийская готова была предать его.

Интригу эту затеял Летелье. Он получил письмо от Анны Австрийской, драгоценное для него и очень опасное для Мазарини. Но так как он всегда (и очень искусно) вел двойную игру, стараясь то мирить, то ссорить между собой всех своих противников, то и тут он решил показать письмо Анны Австрийской кардиналу, чтобы обеспечить себе его благодарность.

Послать письмо было легко; получить его обратно было гораздо труднее.

Летелье посмотрел кругом, заметил мрачного худого чиновника, который, нахмурив брови, писал бумаги, и решил, что он лучше всякого жандарма исполнит его поручение.

Кольбер поехал в Седан с приказанием показать кардиналу Мазарини письмо и привезти его назад к Летелье.

Он с особенным вниманием выслушал приказ, заставил повторить его два раза и задал вопрос: что важнее – показать письмо или привезти его обратно?

Летелье отвечал:

– Важнее привезти письмо назад.

Кольбер отправился в путь, спешил, не щадя себя, и вручил Мазарини сначала письмо от Летелье, уведомлявшее кардинала о драгоценной посылке, а потом само письмо королевы.

Мазарини, читая письмо Анны Австрийской, густо покраснел, ласково улыбнулся Кольберу и отпустил его.

– А когда будет ответ? – почтительно спросил Кольбер.

– Завтра.

– Завтра утром?

– Да.

На другой день, с семи часов утра, Кольбер был уже на месте. Мазарини заставил его ждать до десяти. Кольбер, которому пришлось сидеть в передней, и не подумал обидеться. Когда настала его очередь, он вошел, Мазарини отдал ему запечатанный пакет, на ко – тором была надпись: «Господину Мишелю Летелье».

Кольбер посмотрел на конверт с особенным вниманием; кардинал ласково улыбнулся ему и подтолкнул его к двери.

– А письмо ее величества королевы-матери? – спросил Кольбер.

– Оно в пакете со всем прочим.

– Очень хорошо, – сказал Кольбер и, зажав шляпу между колен, начал распечатывать пакет.

Мазарини вскрикнул.

– Что это вы делаете? – спросил он грубо.

– Распечатываю конверт, монсеньер.

– Вы что, не верите мне, господин педант? Видана ли подобная дерзость?

– О монсеньер, не гневайтесь на меня! Могу ли я не верить вашему слову?

– Так что же?

– Я не верю исправности вашей канцелярии. Что такое письмо? Клочок бумаги! Разве нельзя забыть лоскуток бумаги? Ах! Взгляните сами, господин кардинал, я не ошибся!.. Ваши чиновники забыли этот клочок бумаги.

Письма королевы нет в пакете.

– Вы наглец и ничего не понимаете! – закричал Мазарини с гневом. Убирайтесь и ждите моих приказаний!

Сказав это с чисто итальянской живостью, он вырвал пакет из рук Кольбера и вернулся в свой кабинет.

Но гнев его не мог продолжаться вечно, и Мазарини одумался. Каждое утро, отворяя дверь своего кабинета, Мазарини видел лицо дежурившего у дверей Кольбера, который смиренно, но упорно просил у него письмо королевы-матери.

Мазарини не выдержал и наконец отдал письмо. Возвращая драгоценную бумагу, кардинал произнес строжайший выговор, в продолжение которого Кольбер только рассматривал, разглаживал, даже нюхал бумагу, буквы и подпись, как будто имел дело с отъявленным мошенником. Мазарини еще больше разбранил его, а бесстрастный Кольбер, убедившись, что письмо настоящее, ушел, не сказав ни слова, точно глухой.

За это он получил после смерти Жубера место управляющего делами кардинала: Мазарини, вместо того чтобы разгневаться, восхитился им и пожелал сам иметь такого верного слугу.

Кольбер сумел скоро заслужить милость Мазарини и стать для него необходимым. Чиновник знал все его счета, хотя кардинал никогда ни слова не говорил ему о них. Этот секрет очень крепко связывал их друг с другом; вот почему Мазарини, готовясь перейти в иной мир, хотел спросить его совета, как распорядиться имуществом, которое он оставлял на земле.

Расставшись с Гено, кардинал позвал Кольбера, предложил ему сесть и сказал:

– Потолкуем, господин Кольбер, и серьезно, потому что я болен и могу умереть.

– Человек смертей, – произнес Кольбер.

– Я всегда помнил об этом, господин Кольбер, и трудился, предвидя это… Вы знаете, я скопил кое-что…

– Да, монсеньер.

– Какой приблизительно сумме, по-вашему, равно мое состояние?

– Сорок миллионов пятьсот шестьдесят тысяч двести ливров девять су и восемь денье, – ответил Кольбер.

Кардинал испустил глубокий вздох, с изумлением взглянул на Кольбера, но позволил себе улыбнуться.

– Это деньги явные, – сказал Кольбер в ответ на улыбку кардинала.

Кардинал привскочил на постели.

– Что это значит? – воскликнул он.

– Я хочу сказать, что, кроме этих сорока миллионов пятисот шестидесяти тысяч ливров, у вас есть еще тринадцать миллионов, о которых никому не известно.

– Уф! – пробормотал Мазарини. – Вот человек!

В эту минуту голова Бернуина показалась в дверях.

– Что случилось? – спросил Мазарини. – Почему мне мешают?

– Ваш духовник пришел: его пригласили сегодня вечером, – отвечал камердинер. – Он сможет прийти еще раз не раньше, как послезавтра.

Мазарини взглянул на Кольбера; тот взял шляпу и произнес:

– Я приду позже, господин кардинал.

Мазарини колебался.

– Нет, нет, – сказал он, – вы мне так же необходимы, как и он. Притом ведь вы – мой второй духовник… и что я скажу одному, то может слышать другой. Останьтесь!

– А тайна исповеди? Ваш духовник может не согласиться.

– Об этом не беспокойтесь, пройдите за кровать.

– Я могу подождать в другой комнате.

– Нет, нет, вам полезно будет слышать исповедь честного человека.

Кольбер поклонился и прошел за кровать.

– Привести духовника, – сказал Мазарини, опуская полог кровати.

Глава 45.
ИСПОВЕДЬ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Монах вошел спокойно, не удивляясь шуму и движению во дворце, вызванным болезнью кардинала.

– Пожалуйте, преподобный отец, – произнес Мазарини, бросив последний взгляд за полог кровати, – пожалуйте! Помогите мне, отец мой!

– Это мой долг, – отвечал монах.

– Сядьте поудобнее, я хочу принести вам полную исповедь: вы отпустите мне грехи, и я буду чувствовать себя спокойнее.

– Вы не так больны, монсеньер, чтобы подробная исповедь была неотложна… И она крайне утомит вас. Будьте осторожны.

– Вы думаете, это надолго, преподобный отец?

– Как можно думать иначе, если прожита такая большая жизнь, ваше преосвященство.

– О, это верно… Да, рассказ может быть долгим.

– Милосердие божье велико, – прогнусавил театинец.

– Ах, – сказал Мазарини, – боюсь, что я совершил много дел, за которые господь может покарать.

– Так ли? – простодушно спросил монах, отстраняя от лампы свое тонкое лицо, заостренное, как у крота. – Все грешники таковы: сначала забывают, а потом вспоминают, когда уже поздно.

– Грешники или рыбаки?[12]– спросил Мазарини. – Не намекаете ли вы на мое происхождение? Ведь я – сын рыбака.

– Гм, – пробормотал монах.

– Это мой первый грех, преподобный отец. Я велел составить генеалогию, выводящую мой род от древних римских консулов: Генанпя Мацерина Первого, Мацерина Второго и Прокула Мацерина Третьего, о котором говорит хроника Гаоландера… От Мацерина до Мазарини так близко, что сходство имен соблазнительно. Уменьшительная форма имени Мацерин значит «худенький». А теперь, преподобный отец, слову Мазарини с полным основанием можно придать значение «худой» в увеличительной степени, худой, как Лазарь.

И он показал монаху свои руки и ноги, иссушенные лихорадкой.

– Что вы родились в семействе рыбаков, в этом еще нет ничего плохого… Ведь и святой Петр был рыбаком; если вы кардинал, то он глава церкви. Далее!

– Тем более что я пригрозил Бастилией одному авиньонскому аббату, Бонне, который хотел опубликовать генеалогию дома Мазарини, такую удивительную…

– Что ей никто бы не поверил?..

– О преподобный отец, если б причина была в этом, мой грех был бы очень тяжкий… грех гордыни…

– То был излишек ума, и за это никого нельзя упрекнуть. Далее!

– На чем мы остановились? Да, на гордыне… Я хочу все распределить по смертным грехам.

– Мне нравятся точные разделения.

– Очень рад. Надо вам сказать, что в тысяча шестьсот тридцатом году… увы, тридцать один год тому назад…

– Вам тогда было двадцать девять лет.

– Пылкий возраст. Я изображал из себя солдата и в Испании участвовал в перестрелках, чтобы показать, что езжу верхом не хуже любого офицера.

Правда, надо добавить, что благодаря мне между испанцами и французами был заключен мир. Этим немного искупается мой грех.

– Не вижу греха в желании показать, что мастерски ездишь верхом. Это очень хорошо, и вы принесли честь монашескому званию. Как христианин – я хвалю, что вы остановили пролитие крови; как монах – горжусь мужеством, проявленным моим товарищем.

Мазарини скромно кивнул головою.

– Правда, – сказал он, – но последствия…

– Какие последствия?

– О, смертный грех гордыни всегда влечет за собою неисчислимые последствия… С той минуты, как я очутился между двух армий, понюхал пороху, проехал по фронту, я стал презирать генералов!

– А!

– Вот где зло!.. И с тех пор я не мог найти ни одного сносного.

– По правде сказать, у нас и не было замечательных полководцев, – заметил монах.

– О! – вскричал Мазарини. – У нас был принц Конде… Я долго мучил его!

– О нем нечего жалеть: у него достаточно славы и богатства.

– Хорошо, а Бофор, которого я заставил так сильно страдать в Венсенской башне?

– А! Но ведь он был мятежником, и безопасность государства требовала, чтобы вы принесли эту жертву… Далее!

– Кажется, я все сказал о гордыне. Есть другой грех, который я даже не смею назвать…

– Я дам ему название. Говорите!

– Вы, вероятно, слышали о моих близких отношениях с ее величеством королевой-матерью… Злые языки…

– Злые языки просто глупы… Для блага государства и ради молодого короля вы должны были жить в добром согласии с королевой… Далее, далее!

– Вы сняли с меня тяжелое бремя, уверяю вас, – сказал Мазарини.

– Все это сущая безделица… Переходите к серьезным вещам.

– Честолюбие, преподобный отец.

– Честолюбие – причина всех великих даяний, монсеньер.

– Я домогался тиары…

– Быть папой – значит быть первым из христиан. Почему не могли вы этого желать?

– Заявляли печатно, что для этой цели я даже продал Камбре испанцам.

– Вы, может быть, сами заказывали эти пасквили, чтобы проявить милосердие к авторам?

– В таком случае, преподобный отец, я дышу свободнее. Теперь остаются только мелкие грехи.

– Говорите.

– Страсть к игре в карты.

– Ну, она, конечно, носит несколько светский характер, но держать открытый дом обязывало вас звание.

– Я любил выигрывать…

– Кто же играет с намерением проиграть?

– Я иногда немного плутовал.

– Вы хотели обыграть партнера. Далее!

– Если так, преподобный отец, то у меня на совести уже не осталось ничего. Дайте же мне отпущение грехов, и душа моя, когда господь призовет ее, возлетит прямо на небо…

Монах сидел неподвижно.

– Чего вы ждете, преподобный отец? – спросил Мазарини.

– Конца вашей исповеди.

– Я кончил.

– О нет! Вы ошибаетесь.

– Право, не знаю!

– Припомните хорошенько!

– Я припомнил все, что мог.

– Тогда я помогу вашей памяти.

– Извольте.

Монах кашлянул несколько раз.

– Вы ничего не сказали ни о скупости, которая тоже смертный грех, ни об этих миллионах…

– О каких миллионах, преподобный отец?

– О тех, которыми вы обладаете, монсеньер.

– Преподобный отец, эти деньги мои. Зачем же говорить вам о них?

– Видите ли, наши мнения на этот счет расходятся. Вы думаете, что эти деньги принадлежат вам, а я полагаю, что они принадлежат отчасти и другим.

Мазарини поднес холодную руку ко лбу, с которого струился пот.

– Как так? – пробормотал он.

– А вот как. Вы нажили значительное состояние на службе королю?

– Значительное… гм!.. Но не чрезмерное…

– Все равно. Откуда получали вы доходы?

– От государства.

– Государство – это король.

– Что вы хотите этим сказать, преподобный отец? – спросил Мазарини с дрожью.

– Ваши аббатства дают вам не меньше миллиона в год. С кардинальским и министерским жалованьем вы получаете более двух миллионов ежегодно.

– О!

– За десять лет это составляет двадцать миллионов – двадцать миллионов, отданные в рост по пятидесяти процентов, приносят за десять лет еще двадцать миллионов.

– Для монаха вы прекрасно считаете.

– С тех пор, как в тысяча шестьсот сорок четвертом году вы изволили перевести наш орден в монастырь близ Сен-Жермен-де-Пре, я веду счета нашего братства.

– Да и мои тоже, как я замечаю.

– Надо знать понемногу обо всем, монсеньер.

– Так говорите же!

– Я полагаю, что с такою огромною ношей вам будет трудно войти в узкие врата рая…

– Так я буду осужден?

– Да, если не возвратите денег.

Мазарини испустил жалобный вздох.

– Возвратить! Но кому?

– Хозяину этих денег, королю.

Вздохи Мазарини перешли в стоны.

– Дайте отпущение! – сказал он.

– Невозможно, монсеньер. Возвратите деньги!

– Но раз вы отпускаете мне все грехи, почему вы не хотите отпустить этого?

– Потому что, отпуская его, я сам совершу грех, которого король никогда мне не простит.

Монах встал с сокрушенным видом и вышел так же торжественно, как вошел.

– Боже мой! – простонал Мазарини. – Кольбер, подите сюда! Я очень болен, друг мой.

Глава 46.
ДАРСТВЕННАЯ

Кольбер появился из-за занавесок.

– Вы слышали? – спросил Мазарини.

– Увы!

– Прав ли он? Разве все мои деньги – дурно приобретенная собственность?

– Монах – плохой судья в финансовых делах, монсеньер, – отвечал холодно Кольбер. – Однако невозможно, чтобы за вами, ваше преосвященство, с вашими идеями в области теологии, была какая-либо вина. Она всегда находится, когда умирают.

– Умереть – это и есть главная вина, Кольбер.

– Это верно, монсеньер. Так перед кем же вы все-таки виноваты, по мнению этого театинца?

– Перед королем.

Мазарини пожал плечами.

– Словно я не спас его государство и его финансы!

– Здесь нечего возразить, монсеньер.

– Не правда ли? Значит, я законно заработал награду, вопреки моему исповеднику?

– Вне всякого сомнения.

– И я могу сберечь для моей семьи, столь нуждающейся, немалую часть из всего, что я заработал?

– Я не вижу к этому никаких препятствий, монсеньер.

– Я был совершенно уверен, советуясь с вами, Кольбер, что услышу мудрое мнение, – радостно заметил Мазарини.

Кольбер с обычной строгостью поджал губы.

– Господин кардинал, – прервал Кольбер Мазарини, – надо хорошенько посмотреть, нет ли в словах монаха ловушки.

– Ловушки?.. Почему? Он честный человек.

– Он думал, ваше преосвященство, что вы умираете, раз послали за ним… Мне показалось, он говорил вам: «Отделите данное вам королем от того, что вы сами взяли… «Припомните хорошенько, не сказал ли он чего-нибудь подобного. Это похоже на монаха.

– Возможно.

– Если это так, то я думаю, монсеньер, что монах вынуждает вас…

– Возвратить все?.. Это невозможно!.. Вы говорите то же самое, что и мой духовник!

– Но если возвратить не все, а только долю его величества, это сопряжено с большой опасностью. Вы искусный политик и, верно, знаете, что теперь у короля в казне нет и полутораста тысяч ливров наличных денег.

– Я не суперинтендант королевских финансов: у меня своя казна… Разумеется, я готов для блага короля… оставить ему сколько-нибудь… Но я не хочу обездолить мое семейство. Это не мое дело, – сказал Мазарини с торжеством, – это дело суперинтенданта Фуке, все счета которого я дал вам проверить в течение последних месяцев.

Кольбер поджал губы при одном лишь упоминании имени Фуке.

– У его величества, – пробормотал он сквозь зубы, – есть лишь те деньги, которые копит Фуке; а ваши деньги, монсеньер, будут для него лекарством. Оставить часть – значит опозорить себя и оскорбить короля; это значит признать, что эта часть была приобретена незаконным путем.

– Господин Кольбер!..

– Я думал, что монсеньеру угодно выслушать мое мнение.

– Да, но вы не знаете всех подробностей.

– Я все знаю, господин кардинал. Вот уже десять лет, как я просматриваю все столбцы цифр, какие только пишутся во Франции; и если мне стоило большого труда вбить их себе в голову, зато они сидят там крепко, и я могу рассказать, сколько тратится денег от Шербура до Марселя, начиная с ведомства умеренного Летелье и кончая тайными расходами расточительного Фуке.

– Так вы хотите, чтобы я пересыпал все мои деньги в королевские сундуки! – насмешливо вскричал Мазарини, у которого подагра вырвала несколько тяжелых вздохов. – Король, конечно, не упрекнет меня, но он будет смеяться надо мною, растрачивая мои миллионы, и будет прав!

– Вы не поняли меня, монсеньер! У меня и в мыслях не было, чтобы король тратил ваши деньги.

– Но вы ясно дали это понять, советуя отдать ему мне мое имущество.

– Ах, монсеньер, – сказал Кольбер, – ваша болезнь так поглощает все ваши мысли, что вы совершенно забыли о характере его величества Людовика Четырнадцатого.

– Как так?

– Характером, если осмелюсь сказать правду, он очень похож на вас; основа его – гордость. Простите, монсеньер» высокомерие, хотел я сказать. У королей нет гордости – эта черта слишком свойственна роду человеческому.

– Вы правы.

– А если я прав, так вам, монсеньер, остается только отдать все деньги королю, притом сейчас же.

– Почему? – спросил Мазарини с величайшим любопытством.

– Потому, что король не примет всего.

– Не примет!.. Но у него нет денег, а честолюбие мучит его.

– Согласен…

– Он желает моей смерти.

– Монсеньер…

– Да, чтоб получить мое наследство, Кольбер. Да, он желает моей смерти ради наследства. А я еще стану помогать ему!

– Вот именно! Если дарственная будет написана в известной форме, он непременно откажется.

– Не может быть!

– Уверяю вас! Молодой человек, который еще ничего не совершил, который жаждет прославиться, и горит желанием управлять государством один, не примет ничего готового: он захочет создавать сам. Этот принц, монсеньер, не удовольствуется дворцом Пале-Рояль, который оставил ему в наследство Ришелье, ни дворцом Мазарини, который так великолепно построен по вашему велению, ни Лувром, где обитали его предки, ни Сен-Жерменским дворцом, где родился он сам. Все, что будет исходить не от него, он станет презирать, предсказываю вам это.

– Вы ручаетесь, что король, если я подарю ему мои сорок миллионов…

– Непременно откажется, если вы кое-что добавите при этом.

– Что же именно?

– Именно то, что монсеньер пожелает мне продиктовать.

– Но какая же мне от этого выгода?

– Огромная. Перестанут несправедливо обвинять вас в скупости, в которой авторы пасквилей упрекали знаменитейшего мужа нашего века.

– Ты прав, Кольбер. Пойди от моего имени к королю и отдай ему мое завещание.

– То есть дарственную?

– А если он примет?

– Тогда вашему семейству останется тринадцать миллионов – порядочная сумма.

– В таком случае ты либо предатель, либо глупец.

– Ни то, ни другое, монсеньер… Вы очень боитесь, мне кажется, что король примет деньги? Опасайтесь скорее, что он не возьмет их.

– Если он не примет, я отдам ему мои запасные тринадцать миллионов…

Да, отдам!.. Ох, боль опять начинается… Я сейчас потеряю сознание…

Ах, я очень болен, Кольбер… Знаешь ли, я очень близок к смерти.

Кольбер вздрогнул.

Кардинал действительно чувствовал себя очень плохо: пот тек с него ручьями на страдальческое ложе, и ужасающая бледность этого залитого влагой лица являла зрелище, какое самый очерствелый врач не мог бы видеть без сострадания. Кольбер был, безусловно, очень взволнован, ибо покинул комнату, призвав Бернуина к изголовью умирающего, и вышел в коридор.

Там, расхаживая взад и вперед с задумчивым выражением, придающим даже какое-то благородство его грубым чертам, опустив плечи, вытянув шею, с полуоткрытыми губами, с которых время от времени слетали бессвязные обрывки беспорядочных мыслей, он набирался смелости для шага, какой намерен был предпринять, тогда как в десяти шагах от него, отделенный одною лишь стеною, его господин задыхался в страшных муках, вырывавших у него жалобные крики, не думая более ни о сокровищах земли, ни о радостях рая, но лишь обо всех ужасах ада.

Пока Гено, призванный опять к кардиналу, старался помочь ему всевозможными средствами, Кольбер, сжимая обеими руками свою большую голову, обдумывал текст дарственной, которую надо было заставить кардинала подписать, как только страдания дадут ему хоть маленькую передышку. Казалось, стоны кардинала и посягательства смерти на этого представителя прошлого подстрекали ум молодого мыслителя.

Кольбер прошел к Мазарини, как только сознание вернулось к больному, и убедил его продиктовать следующую дарственную:

«Готовясь предстать перед владыкой небесным, прошу короля, земного моего властелина, принять от меня обратно богатства, которыми он в своей доброте наградил меня. Семейство мое будет счастливо, что они переходят в столь знаменитые руки. Опись моего имущества уже изготовленная, будет представлена его величеству по первому его требованию или при последнем вздохе преданнейшего его слуги

кардинала Мазарини»

Кардинал вздохнул и подписал, Кольбер запечатал пакет и отвез его в Лувр, где находился король.

Потом он вернулся домой, потирая руки, как работник, уверенный, что день не пропал даром.

Глава 47.
КАК АННА АВСТРИЙСКАЯ ДАЛА ЛЮДОВИКУ ЧЕТЫРНАДЦАТОМУ ОДИН СОВЕТ, А Г-Н ФУКЕ – СОВСЕМ ИНОЙ

Слухи о тяжелом состоянии кардинала распространились быстро и привлекли в Лувр столько же посетителей, сколько и известие о женитьбе брата короля, герцога Анжуйского, о которой уже было объявлено официально.

Едва успел Людовик XIV вернуться во дворец и обдумать все виденное и слышанное в этот вечер, как слуга доложил ему, что толпа придворных, которая утром присутствовала при его вставании, опять явилась к его отходу ко сну. Этот знак почтения придворные оказывали обычно кардиналу, мало заботясь о том, нравится ли это королю.

Но у министра, как мы уже сказали, был сейчас тяжелый приступ подагры, и раболепство придворных тотчас обратилось к трону.

Придворные куртизаны обладают великолепным инстинктом чуять все события заранее. Они владеют высшими познаниями: они дипломаты, чтобы находить грандиозные развязки запутанных обстоятельств; они полководцы, чтобы угадывать исход битв; они врачи, чтобы лечить болезни.

Людовик XIV, которому его мать преподала эту аксиому среди многих других, понял, что его преосвященство монсеньер кардинал Мазарини очень болен.

Анна Австрийская, проводив молодую королеву в ее покои и освободившись от тяжелой парадной прически, прошла в кабинет к сыну, где тот, в мрачном одиночестве, с растерзанным сердцем, переживал один из тех немых и ужасных приступов королевского гнева, которые, разражаясь, чреваты бурными последствиями, но у Людовика XIV, благодаря его удивительному самообладанию, они превращались в легкие грозы.

Смотрясь в зеркало, Людовик говорил себе:

– Король… Король только по названию, а не в действительности!..

Призрак, пустой призрак!.. Безжизненная статуя, которой кланяются одни льстецы! Когда же ты поднимешь свою бархатную руку и сожмешь шелковые пальцы? Когда ты раскроешь не для вздоха и не для улыбки свой рот, осужденный на бессмысленное молчание мраморных изваяний дворцовых галерей?

Он провел рукой по лбу; желая освежиться, подошел к окну и увидел нескольких всадников, разговаривавших между собою, и небольшую группу любопытных. Всадники составляли отряд ночной стражи, а для собравшейся кучки народа король – вечный предмет любопытства, вроде носорога, крокодила или змеи.

Король ударил себя по лбу и воскликнул:

– Король французский! Какой титул! Народ французский! Какая масса людей!.. И вот я возвращаюсь в Лувр, лошади мои еще не остыли, а в ком я возбудил любопытство? Двадцать человек смотрят на меня… Что я говорю, двадцать? Нет и двадцати человек, интересующихся французским королем.

Нет даже десяти солдат на страже моего дворца: солдаты, народ, стража все в Пале-Рояле. Почему я, король, не могу получить этого?

– Потому, что в Пале-Рояле сосредоточено все золото, то есть вся сила человека, желающего царствовать, – ответил голос из-за портьеры в дверях кабинета.

Людовик быстро повернулся, узнав голос Анны Австрийской. Он вздрогнул и подошел к матери.

– Надеюсь, ваше величество, – сказал он, – вы не обратили внимания на пустые слова, вызванные уединением и скукою.

– Я обратила внимание только на одно, сын мой: вы жаловались.

– Я? О нет! – сказал Людовик XIV. – Нет, уверяю вас, нет, вы ошиблись.

– А что же вы делали?

– Я вообразил, что стою перед учителем и сочиняю ответ на заданную тему.

– Сын мой, – сказала Анна Австрийская, покачав головой, – вы напрасно не верите моим словам. Придет день, и может быть скоро, когда вам необходимо будет вспомнить закон: «В золоте заключено все могущество, и только тот король, кто всемогущ».

– Однако, – продолжал король, – вашим намерением ведь не было порицать богачи! века?

– О нет, – живо отозвалась Анна Австрийская – Нет, сир. Те, кто богат в наш век, под вашим владычеством, богат потому, что вы сами этого хотели, и у меня нет к ним ни злобы, ни зависти; они наверняка достойно послужили вашему величеству, если ваше величество дозволили им вознаградить самих себя. Вот что хотела я выразить словами, за которые, мне сдается, вы упрекаете меня.

– Богу не угодно, мадам, чтобы я когда-либо в чем-нибудь упрекнул свою мать.

– Притом же, – продолжала Анна Австрийская, – земное богатство недолговечно. Существуют страдания, болезни, смерть, и никто, – прибавила она с болезненной улыбкой, словно имея в виду себя, – не уносит богатства и величия с собой в могилу. Поэтому молодые пожинают то, что посеяли для них старики.

Людовик внимательно слушал слова королевы, старавшейся его утешить.

– Ваше величество, – сказал он, пристально взглянув на мать, – мне кажется, вы хотите прибавить еще что-то.

– Нет, ничего, сын мой. Но вы, верно, заметили сегодня вечером, что господин кардинал серьезно болен?

Людовик взглянул на мать, ища признаков волнения в ее голосе, грусти на ее лице. Лицо Анны Австрийской казалось расстроенным, но скорее от личных причин; может быть, ее беспокоили собственные болезни.

– Да, – сказал король, – господин кардинал очень болен.

– Великую потерю понесет государство, если господь отзовет его высокопреосвященство. Не так ли, сын мой? – спросила Анна Австрийская.

– Да, конечно, ваше величество, государство понесет непоправимую утрату, – отвечал король, покраснев. – Но, кажется, болезнь господина кардинала неопасна, и он еще не стар.

Едва успел король договорить, как камердинер приподнял портьеру и появился на пороге с бумагой в руке, ожидая, чтобы король позвал его.

– Что такое? – спросил Людовик.

– Письмо от господина кардинала Мазарини.

– Дайте.

Он взял письмо и хотел его распечатать, как вдруг послышался сильный шум в галерее, в передних и во дворе.

– О! – проговорил Людовик, видимо разгадавший причину поднявшегося шума. – Я говорил, что во Франции один король! Я ошибся: во Франции их целых два!

В эту минуту дверь распахнулась, и суперинтендант финансов Фуке предстал перед Людовиком XIV. Это он был причиной суматохи в галерее, это его лакеи шумели в передних, это его лошади проскакали по двору. Его появление вызвало тот особый гул голосов, которому завидовал Людовик XIV.

– Это не король, – заметила Анна Австрийская сыну, – а всего лишь очень богатый человек.

Горечь, звучавшая в словах королевы, выдавала ее ненависть. Но Людовик оставался совершенно хладнокровным. На лбу его не появилось ни малейшей морщинки.

Он приветливо кивнул головою Фуке, продолжая распечатывать письмо, поданное камердинером. Фуке заметил это движение и спокойно, с почтительной любезностью, подошел к Анне Австрийской, чтобы не помешать королю.

Людовик, однако, не начинал читать бумагу.

Он слушал, как Фуке говорил королеве комплименты, восторгаясь красотой ее рук. Лицо Анны Австрийской прояснилось; она почти улыбалась.

Фуке заметил, что король, забыв о письме, смотрит на него и слушает.

Он тотчас изменил позу и, продолжая разговор с королевой, повернулся лицом к королю.

– Вы знаете, господин Фуке, – сказал Людовик XIV, – что монсеньер очень плох?

– Знаю, ваше величество, – отвечал Фуке. – В самом деле, господин кардинал очень плох. Я был у себя в имении в Во, когда получил настолько тревожное известие, что тотчас все бросил.

– Вы выехали из Во сегодня вечером?

– Полтора часа тому назад, ваше величество, – отвечал Фуке, взглянув на свои часы, осыпанные брильянтами.

– Полтора часа! – повторил король, умевший лучше скрывать свой гнев, чем удивление.

– Понимаю, государь. Вы сомневаетесь в моих словах, ваше величество; но я приехал так скоро в Париж действительно чудом. Мне прислали из Англии три пары удивительных лошадей; я велел расставить их через каждые четыре лье и попробовал их сегодня вечером. Они пробежали расстояние от Во до Лувра в полтора часа; как видите, ваше величество, меня не обманули.

Королева улыбнулась с тайной завистью. Фуке постарался предупредив ее неудовольствие:

– Такие лошади, государыня, созданы не для подданных, а для королей, потому что короли ни в чем не должны уступать никому.

Король поднял голову.

– Однако же вы, как мне кажется, не король, господин Фуке, – сказала Анна Австрийская.

– Поэтому-то лошади только и ждут знака его величества, чтобы занять место в конюшнях Лувра. Если я попробовал их, то только из опасения поднести его величеству недостаточно ценную вещь.

Король густо покраснел.

– Вы знаете, господин Фуке, – заметила королева, – что при французском дворе нет обычая, чтобы подданные дарили что-нибудь королю.

Людовик посмотрел на нее.

– Я надеялся, – сказал Фуке взволнованно, – что моя преданность его величеству, мое постоянное усердие послужат противовесом требованиям этикета. Я, впрочем, предлагал не подарок, а дань почтения.

– Благодарю, господин Фуке, – любезно сказал король. – Благодарю за ваше намерение, я действительно люблю хороших лошадей, но я не богат; вы знаете это лучше всех, потому что заведуете моими финансами. Как бы я ни хотел, я не могу купить таких дорогих лошадей.

Фуке бросил надменный взгляд в сторону королевы-матери, которая, казалось, была в восторге от того ложного положения, в каком оказался министр, и отвечал:

– Роскошь – это добродетель королей, сир. Это роскошь делает их похожими на бога; это из-за роскоши они стоят выше прочих людей. Роскошью король вскармливает своих подданных и их честь. В нежном тепле роскоши королей рождается роскошь частных лиц, источник богатств для народа. Его величество, приняв в дар этих коней несравненной красоты, задевает самолюбие коневодов нашей страны – Лимузен, Периге, Нормандия: такое соревнование полезно для них… Но король молчит, и следовательно, я осужден.

Между тем Людовик XIV все еще вертел в руках письмо Мазарини, не глядя на него. Наконец его взгляд остановился на нем» и, прочитав первую строчку, король вскрикнул.

– Что с вами, сын мой? – спросила Анна Австрийская, подходя к королю.

– Письмо как будто от кардинала, – сказал король, продолжая читать. Да, действительно от кардинала!

– Что, ему хуже?

– Прочтите сами, – предложил король, передавая листок королеве.

Анна Австрийская, в свою очередь, прочла письмо. По мере того как она читала, в ее глазах загоралась радость, которую она тщетно старалась скрыть от взглядов Фуке.

– О! Да это дарственная! – воскликнула королева.

– Дарственная? – переспросил Фуке.

– Да, – отвечал король суперинтенданту финансов. – Господин кардинал, чувствуя приближение смерти, передает мне свое состояние.

– Сорок миллионов! – продолжала королева. – Ах, сын мой! Какой благородный поступок со стороны кардинала! Он пресекает все дурные слухи. Эти сорок миллионов, медленно собранные, вольются сразу в королевскую казну: вот верный подданный и истинный христианин.

Прочитав еще раз бумагу, королева возвратила ее Людовику, который вздрогнул, услышав названную королевой огромную сумму. Фуке, отступивший на несколько шагов, молчал.

Король посмотрел на него и подал ему письмо. Суперинтендант поклонился и сказал, едва взглянув на бумагу:

– Да, я вижу, это дарственная.

– Надо ответить, сын мой, – сказала Анна Австрийская, – ответить сейчас же.

– Как ответить, ваше величество?

– Поехать к кардиналу.

– Но ведь не прошло и часа, как я вернулся от его высокопреосвященства, – возразил король.

– Так напишите ему, сын мой.

– Написать! – с отвращением воскликнул король.

– Но, мне кажется, – продолжала Анна Австрийская, – человек, предлагающий такое сокровище, имеет право на немедленную благодарность.

Потом, повернувшись к Фуке, она спросила:

– Не так ли, господин Фуке?

– Подарок стоит того, государыня, – ответил Фуке со сдержанностью, не ускользнувшей от внимания короля.

– Так примите и поблагодарите, сын мой, – сказала королева настойчиво.

– А что думает господин Фуке?

– Вы хотите знать мое мнение, государь?

– Да.

– Поблагодарите, но не принимайте подарка, ваше величество, – проговорил Фуке.

– А почему? – спросила королева.

– Вы сами сказали, государыня: короли не могут или не должны принимать подарков от своих подданных.

Король молча выслушал эти противоречивые советы.

– Сударь, – возразила Анна Австрийская, – вы не только не должны отговаривать короля от принятия этих денег, но даже обязаны, по вашему званию, разъяснить его величеству, что эти сорок миллионов – для него богатство.

– Именно потому, что эти сорок миллионов – богатство, я должен сказать королю: «Ваше величество, если неприлично королю принять от подданного шестерку лошадей ценою в двадцать тысяч ливров, то еще неприличнее принять целое состояние от другого подданного, не всегда разборчивого по части средств, которыми это состояние создано».

– Вам не подобает, сударь, учить короля, – сказала Анна Австрийская.

– Доставьте ему сами сорок миллионов, которых вы хотите лишить его.

– Король получит их, когда пожелает, – произнес с поклоном суперинтендант финансов.

– Да, изнурив народ налогами, – ответила Анна Австрийская.

– А разве не из народа выжаты сорок миллионов, указанные в дарственной? Его величество хотел знать мое мнение, и я высказал его. Если король пожелает моего содействия, я готов усердно служить ему.

– Примите, примите, сын мой, – опять повторила Анна Австрийская. – Вы выше толков и пересудов.

– Откажитесь, ваше величество, – сказал Фуке. – Пока король жив, у него одна преграда – совесть, один судья – его воля. Но после смерти его судит потомство, которое оправдывает или обвиняет его.

– Благодарю, ваше величество, – сказал Людовик, почтительно кланяясь королеве. – Благодарю, – прибавил он, прощаясь с Фуке.

– Вы примете? – спросила Анна Австрийская.

– Я подумаю, – ответил король, взглянув на Фуке.

Глава 48.
АГОНИЯ

Отослав дарственную королю, кардинал приказал в тот же день перевезти себя в Венсен. Король и двор отправились за ним туда же. Последние лучи этого светила были еще так ярки, что побеждали блеск других огней. Болезнь усилилась, как и предсказывал Гено; кардинал боролся уже не с подагрой, а со смертью. Не менее смерти мучил его страх, что король примет предложенный ему подарок, хотя Кольбер продолжал утверждать, что король возвратит деньги.

Чем долее не возвращалась дарственная, тем чаще Мазарини думал, что ради сорока миллионов стоило кое-чем рискнуть, особенно такою сомнительною вещью, как душа. В качестве Кардинала и первого министра Мазарини был почти что атеистом и, уж во всяком случае, материалистом.

Он оглядывался на дверь при каждом скрипе, воображая, что к нему возвращается его несчастная дарственная; но, обманувшись в надежде, опять со вздохом откидывался на постели и чувствовал боль еще сильнее, после того как на минуту забывал о ней.

Анна Австрийская отправилась вслед за кардиналом; хотя сердце ее и очерствело к старости, она не могла отказать умирающему в изъявлении скорби – в качестве женщины, по словам одних, в качестве государыни, по словам других. Она заранее, если можно так выразиться, облекла в траур свое лицо, и весь двор подражал ей.

Людовик, не желая показывать, что происходило в его душе, совершенно не выходил из своей комнаты, где с ним сидела одна его кормилица. Чем более приближался час его независимости, тем более скромным и терпеливым он становился, тем более уходил в себя, как все сильные люди, имеющие определенную цель и собирающиеся с силами для решительной минуты.

Кардинал тайно соборовался. Верный своей привычке все скрывать, он боролся с очевидностью и, лежа в постели, принимал гостей, как будто у него было временное недомогание. Гено, с своей стороны, никому ничего не говорил; когда ему надоедали расспросами, он отвечал только:

– Кардинал еще не стар и полон сил. Но судьба неотвратима. Если суждено человеку умереть, то он непременно умрет.

Он ронял слова скупо и осторожно, и особенно тщательно взвешивали их два человека: король и кардинал.

Мазарини, несмотря на предсказания Гено, все еще хранил надежду, или, лучше сказать, так мастерски играл свою роль, что самые тонкие хитрецы, утверждая, что кардинала обманывают надежды, сами казались обманутыми кардиналом.

Людовик, не видевший кардинала уже два дня, неотступно думал о сорока миллионах, которые так терзали Мазарини. Он тоже не знал истинного состояния здоровья первого министра.

Сын Людовика XIII, следуя отцовским традициям, до сих пор был столь мало королем, что, страстно жаждая королевской власти, он жаждал ее с тем страхом, какой всегда сопровождает неизвестность.

Приняв тайно от всех определенное решение, он попросил свидания у Мазарини. Анна Австрийская, не отходившая от больного, первая услышала о желании короля и передала его встревожившемуся кардиналу.

С какой целью Людовик XIV просит у него свидания? Для того чтобы возвратить деньги, как полагал Кольбер? Или чтобы поблагодарить за подарок и оставить их у себя, как думал сам Мазарини? Чувствуя, что неизвестность убьет его, умирающий не колебался ни минуты.

– Буду счастлив видеть его величество! – воскликнул он, делая знак Кольберу, который сидел у постели больного и сразу его понял. – Ваше величество, – продолжал Мазарини, обращаясь к королеве, – не откажите уверить короля в полной искренности моих слов.

Анна Австрийская встала. Ее тоже волновала судьба этих сорока миллионов, о которых все сейчас втайне думали.

Когда она вышла, Мазарини с трудом приподнялся и сказал секретарю:

– Ах, Кольбер, какие ужасные дни!.. Два убийственных дня! И ты видишь: бумага не возвращается.

– Терпение, – отвечал Кольбер.

– Ты с ума сошел! Говорить мне о терпении! О Кольбер, ты смеешься надо мною; я умираю, а ты советуешь мне ждать!

– Монсеньер, – сказал Кольбер с обычным хладнокровием, – не может быть, чтобы вышло не так, как я предсказывал. Король желает видеть вас; это значит, что он лично возвратит вам дарственную.

– Ты думаешь?.. А я уверен, что он хочет поблагодарить меня.

В эту минуту вернулась Анна Австрийская: по дороге к сыну она встретила в передней нового лекаря, предлагавшего свои услуги для спасения кардинала. Анна Австрийская принесла один порошок на пробу.

Но Мазарини ждал не этого; он даже не взглянул на порошок.

– Ах, ваше величество, – сказал он, – не в лекарстве дело! Два дня тому назад я предложил королю небольшой подарок. До сих пор, вероятно из деликатности, его величество не хотел говорить о нем; но настала минута для объяснений, и я умоляю вас, государыня, сказать мне: решился ли король на что-нибудь в этом деле?

Королева хотела ответить. Мазарини остановил ее.

– Говорите правду! Ради всего святого-правду! Не льстите умирающему несбыточной надеждой!

В эту минуту он поймал взгляд Кольбера, говоривший, что он собирается сделать неверный шаг.

– Я знаю, – отвечала Анна Австрийская, взяв кардинала за руку, – вы великодушно предложили королю не небольшой подарок, как вы говорите из скромности, а огромную сумму. Знаю, как вам будет тяжело, если король…

Умирающий Мазарини слушал ее с большим вниманием, чем десять здоровых людей.

– Если король… – пробормотал он.

– Если король, – продолжала Анна Австрийская, – не примет дара, который вы ему предлагаете от души.

Мазарини откинулся на подушку с отчаянием человека, отказавшегося от всякой борьбы. У него хватило сил и присутствия духа бросить на Кольбера один из тех взглядов, которые стоят десяти длинных поэм.

– Не правда ли, – прибавила королева, – вы сочли бы отказ короля за оскорбление?

Мазарини метался в постели, не произнося ни слова. Королева не поняла или притворялась, что не понимает его.

– Поэтому, – сказала она, – я постаралась помочь королю добрым советом. Нашлись люди, завидующие той славе, какою покроет вас этот великодушный поступок. Они старались внушить королю, что ему не следует принимать вашего подарка; но я боролась за вас, и так удачно, что, кажется, вам не придется перенести горечи отказа.

– Ах, – прошептал Мазарини, обращая на нее мутный взгляд, – вот услуга! Я ни на минуту не забуду ее в те немногие часы, которые мне остается прожить!

– Надо признаться, что эта услуга стоила мне большого труда.

– Ах, проклятье! Я думаю!

– Что с вами?

– Горю! Горю!

– Вы очень мучаетесь?

– Как в аду!

Кольбер готов был провалиться сквозь землю.

– Вы думаете, – спросил Мазарини у королевы, – вы думаете, что его величество… – он остановился на секунду, – что его величество придет поблагодарить меня?

– Да, – ответила королева.

Мазарини пронзил Кольбера огненным взглядом.

В эту минуту доложили о появлении короля в передних, полных посетителей. Кольбер воспользовался суматохой и исчез в проходе за кроватью кардинала. Анна Австрийская стоя ждала сына. Людовик XIV, войдя в дверь, устремил глаза на умирающего. Кардинал не пожелал даже повернуться к королю, от которого он уже ничего не ожидал.

Камердинер придвинул кресло к кровати. Людовик XIV поклонился королеве, кардиналу и сел. Королева тоже села.

Король оглянулся. Камердинер понял его взгляд и подал знак придворным, которые тотчас удалились. В спальне воцарилась тишина. Молодой король, всегда робевший перед тем, кто был его учителем в юности, чувствовал еще больше почтения к нему в торжественную минуту смерти. Поэтому он не решался начать разговор сам, сознавая, что теперь каждое слово должно иметь особенное значение, не только для этого, но и для потустороннего мира.

Кардинала в это время мучила только одна мысль – о дарственной. Причиной его истерзанного вида и угрюмого взгляда были не страдания, а томительное ожидание: вот сейчас король поблагодарит его и убьет сразу всякую надежду на возвращение денег.

Мазарини первый нарушил молчание.

– Ваше величество тоже переехали в Венсен? – опросил он.

Король кивнул головой.

– Вы оказали лестную милость умирающему, – продолжал Мазарини, – я умру спокойнее.

– Надеюсь, – отвечал король, – что я пришел не к умирающему, а к больному, который может выздороветь.

Мазарини покачал головой.

– Последнее посещение, – сказал он, – да, последнее!

– Если бы это было так, – отвечал король, – я пришел бы в последний раз попросить совета у руководителя, которому я всем обязан.

Анна Австрийская была женщиной: она не могла сдержать слез. Людовик тоже казался растроганным, но более всех был взволнован Мазарини, хотя совсем по иной причине. Наступило молчание. Королева отерла слезы. Король успокоился.

Мазарини пожирал короля глазами, чувствуя, что наступает решительная минута.

– Я говорил, – продолжал король, – что многим обязан вашему преосвященству. Главная цель моего посещения, господин кардинал, – поблагодарить вас от души за последнее доказательство дружбы, которое я получил.

Щеки кардинала ввалились, рот раскрылся, и он едва сдержал такой тяжелый вздох, какого не издавал за всю жизнь.

– Ваше величество, – сказал он, – я всего лишу мое бедное семейство, разорю всех моих родственников. Это мне вменят в вину, но зато никто не скажет, что я отказался пожертвовать всем ради моего короля.

Анна Австрийская опять заплакала.

– Любезный кардинал, – возразил король с такою серьезностью, какой, при его молодости, нельзя было от него ожидать. – Мне кажется, вы плохо поняли меня.

Мазарини приподнялся на локте.

– Никто не собирается разорять ваше семейство и обирать ваших родственников… Нет, этого никогда не будет!

«Король расчувствуется и станет щедрым, – подумала королева. – Мы не дадим ему отступить; подобный удачный случай никогда более не представится».

Мазарини подумал: «О, он, верно, возвратит мне какие-нибудь крохи из этих миллионов; постараемся вырвать у него кусок побольше».

– Ваше величество, – сказал он вслух, – семейство у меня большое, и племянницы мои подвергнутся лишениям, когда меня не будет на свете.

– О, не беспокойтесь, – поспешно возразила королева, – не беспокойтесь о своем семействе. Самыми драгоценными нашими друзьями будут ваши друзья. Племянницы ваши будут моими дочерьми, сестрами короля; он осыплет милостями всех тех, кого вы любите.

«Слова! – подумал Мазарини, знавший лучше всех, чего стоят обещания королей.

Людовик угадал мысль умирающего.

– Успокойтесь, любезный господин Мазарини, – сказал он с печальной и насмешливой улыбкою. – Лишившись вас, племянницы ваши потеряют свое главное сокровище, но они все же останутся богатейшими наследницами во Франции. Вы предложили мне их приданое…

У кардинала захватило дух.

– Но я возвращаю его им, – продолжал король, подавая умирающему дарственную, мысль о которой в продолжение двух дней терзала Мазарини.

– А! Что я вам говорил, господин кардинал? – прошептал за кроватью голос, легкий, как ветерок.

– Ваше величество возвращает мне дарственную! – вскричал Мазарини, пришедший от радости в такое волнение, что он даже забыл свою роль благодетеля.

– Ваше величество возвращает сорок миллионов! – воскликнула королева, до того пораженная, что забыла свою роль убитой горем женщины.

– Да, ваше величество, да, господин кардинал, – сказал король, разрывая бумагу, которую Мазарини все еще не решался взять. – Да, я уничтожаю акт, который разоряет целую семью. Состояние, нажитое кардиналом у меня на службе, принадлежит ему, а не мне.

– Но, ваше величество, подумали ли вы, – возразила Анна Австрийская, – что у вас в казне нет и десяти тысяч экю?

– Дорогая матушка, я совершил свой первый королевский поступок и надеюсь, что он послужит хорошим началом моего царствования.

– О, вы правы! – вскричал Мазарини. – Это поступок поистине величественный, поистине великодушный.

И он принялся тщательно разглядывать один за другим клочки бумаги, упавшие к нему на кровать, желая убедиться, что разорван действительно подлинник, а не копия. Наконец он нашел клочок со своей подписью и, узнав ее, от радости чуть не в обмороке откинулся на подушки.

Анна Австрийская, не в силах скрыть своего огорчения, подняла глаза и руки к небу.

– Ах, ваше величество! – повторял Мазарини. – Как вас будут благословлять, как вас будут любить в моем семействе. Perbacco[13], если кто-нибудь из моих родственников подаст вам повод к неудовольствию, нахмурьте только брови – я тотчас встану из могилы.

Но эта выходка не произвела ожидаемого впечатления. Мысль Людовика обратилась на другие, более важные предметы. Анна Австрийская, чувствуя себя не в силах скрыть досаду по поводу великодушия сына и лицемерия кардинала, встала и вышла из комнаты, не заботясь о том, что выдает свои чувства.

Мазарини все понял и, боясь, как бы Людовик XIV не переменил своего решения, вдруг разразился стонами, чтобы отвлечь внимание в другую сторону. Так поступил позже Скапен в замечательной комедии Мольера, которую осмеливался порицать мрачный и ворчливый Буало.

Понемногу все же стоны стихли, а когда Анна Австрийская вышла, они совсем прекратились.

– Господин кардинал, не желаете ли вы подать мне какой-нибудь совет?

– спросил король.

– Ваше величество, – отвечал Мазарини, – вы уже сейчас воплощение мудрости и благоразумия, я не говорю о вашем великодушии: сегодняшний ваш поступок превосходит все, что совершили древние и современные великие люди.

Король холодно принял эти похвалы.

– Вы ограничиваетесь одной благодарностью, – сказал он. – Но неужели ваша опытность, которая гораздо более известна, чем моя мудрость, благоразумие и великодушие, не подсказывают вам дружеского совета, полезного мне в будущем?

Мазарини задумался на минуту.

– Ваше величество так много сделали для меня, вернее, для моего семейства.

– Не будем говорить об этом, – ответил король.

– И я хочу дать вам кое-что взамен сорока миллионов, от которых вы так великодушно, истинно по-королевски отказались.

Людовик XIV показал жестом, что вся эта лесть тяготит его.

– Я хочу, – продолжал Мазарини, – дать вам один совет, да, совет, который драгоценнее сорока миллионов. Выслушайте его.

– Слушаю.

– Приблизьтесь, ваше величество, потому что я слабею. Ближе, ближе!

Король наклонился к больному.

– Ваше величество, – сказал Мазарини так тихо, что, казалось, лишь могильное дыхание долетало до напряженного слуха короля, – ваше величество, никогда не берите себе первого министра!

Людовик выпрямился в изумлении. Совет походил на исповедь. Эта искренняя исповедь Мазарини действительно была драгоценнее всех сокровищ.

Наследство, завещанное кардиналом молодому королю, состояло только из шести слов, но эти шесть слов, как сказал Мазарини, стоили, по крайней мере, сорока миллионов. Людовик на минуту смутился. А у Мазарини был такой вид, словно он сказал самую обыкновенную вещь.

– Кроме вашего семейства, вы никого мне не поручаете? – спросил король.

За пологом кровати послышался шорох.

Мазарини понял.

– Да, да, – сказал он, – я хочу рекомендовать вашему величеству одного человека, умного, честного, очень искусного…

– Как его зовут?

– Вы почти не знаете его имени. Это господин Кольбер, управляющий моими делами. Испытайте его, – убежденно продолжал Мазарини, – все его предсказания оправдываются. У него верный взгляд, он ни разу не ошибся ни в оценке событий, ни в людях, что еще более удивительно. Я многим обязан вашему величеству, но думаю, что отблагодарю вас, если оставлю вам господина Кольбера.

– Хорошо, – сказал Людовик XIV рассеянно; он вовсе не знал имени Кольбера и принимал воодушевленные слова кардинала за бред умирающего.

Мазарини упал на подушки.

– А теперь прощайте, ваше величество… Прощайте! – прошептал Мазарини. – Я устал, я должен еще совершить» трудный путь, прежде чем я предстану перед новым своим властелином. Прощайте, ваше величество.

Молодой король, чувствуя, что на глаза навертываются слезы, наклонился к кардиналу, который уже казался трупом, а затем поспешно вышел.

Примечания

1. Вне стен города (лат).
2. Equinoxe – равноденствие (лат.).
3. Не знаю вас (лат.).
4. в глубине души (лат.).
5. «Я вас!» (лат.) – угроза, с которой разгневанный Нептун в «Энеиде» Вергилия обращается к непокорным ветрам.
6. Здесь покоится почтенный Петр Вильгельм Скотт, каноник достославного монастыря Ньюкасла. Скончался 14 февраля 1208 года. Да почиет в мире (лат.).
7. Человек со странностями, оригинал (англ.).
8. Supercilium (лат.) – имеет двойное значение: бровь и надменность.
9. «Освобождаю тебя» (лат.) – формула отпущения грехов.
10. Дьявол! (итал.)
11. Клянусь Юпитером (итал.).
12. Игра слов. pecheur – грешник, pecheur – рыбак.
13. Черт возьми (итал.).