В тылу врага. Прасковья Дидык

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Предисловие

Подвиг советского народа в Великой Отечественной войне еще полностью не раскрыт, не показан нашей литературой. Художественная беллетристика создала, правда, немало книг. Но эпопеи все нет и нет. Читатель часто спрашивает: а когда же, кто из советских писателей напишет «Войну и мир* о подвигах советского народа в годы Великой Отечественной войны? Видимо, все же общество должно накопить большой подготовительный материал, факты, характеры, эскизы, наброски.

Мемуарная литература о Великой Отечественной войне стала появляться еще в боевые годы. Много над этим потрудились бывшие партизаны, документальные книги которых широко известны не только в нашей стране, но и за рубежом. Но в этой области сделано еще далеко не все. В особенности мало книг о подвигах фронтовиков, людей разного рода оружия.

Предлагаемая читателю документальная повесть разведчицы-парашютистки Прасковьи Дидык восполняет в какой-то мере этот пробел. Правда, книга написана не в чисто мемуарном жанре — повествование ведется от третьего лица. Такой литературный прием закономерен. Мы помним его по книгам Дмитрия Фурманова-Клычкова, Николая Островского-Корчагина; им же пользовался и Макаренко в своих документальных книгах о колониях бывших беспризорных. Правда, о Великой Отечественной войне мы как-то больше привыкли читать прямые мемуары, написанные от первого лица.

Воины, партизаны откровенно, не стесняясь, говорят о самих себе, о своих боевых товарищах, боевых коллективах, в рядах которых они сражались. Здесь мы встретились с документальной, но уже творчески преображенной формой письма. Но разница эта чисто литературная. Задумываясь над записками разведчицы Прасковьи Дидык, читатель все же невольно будет подходить к ним как к мемуарам, описаниям боевой жизни «бывалого человека». А советская литература бывалых люден имеет свою традицию. Эта традиция освещена пытливым вниманием крупнейших русских художников слова. Само название «литература бывалых людей» дал ей Алексей Максимович Горький, отметивший водной из своих статей, как важна в нашей советской литературе особая струя литературы бывалых людей. И Горький помогал ей развиваться, подпирал ее своим могучим плечом. Он радовался появлению каждого нового произведения, в котором раскрывались подвиги жизни простых людей из народа. Крупный русский писатель-психолог и яркий беллетрист Вересаев на склоне жизни также отдавал предпочтение невыдуманной литературе. В начале томика своих «невыдуманных рассказов» он писал: «Чем старше я становлюсь, тем все более привлекают меня рассказы о действительно случившемся в жизни и тем меньше я могу читать произведения своих коллег-писателей. Слишком много они пихают в них извести, единственное назначение которой тонким слоем спаивать кирпичи». Все мы, советские мемуаристы, люди лишь подвозящие кирпичи фактов на строительную площадку литературной эпопеи с подвиге советского народа — спасителя своей Родины и Европы от мрака фашизма.

Итак, перед нами записки девушки-молдаванки; ушедшей на фронт добровольцем, сначала в медсанбат, а потом ставшей разведчицей-парашютисткой. Советский читатель уже знаком с действиями разведчика Кузнецова по замечательной книге Героя Советского Союза Медведева. Но многообразный, яркий подвиг этих скромных и мужественных героев еще остается скрытым.

Правда, в последнее время тема разведчиков широко эксплуатируется писателями третьего сорта, которые, наспех создавая дешевые, низкопробные произведения так называемого приключенческого жанра, только дискредитируют тему развесистой клюквой, недостойной советской литературы. Появление записок Прасковьи Герасимовны Дидык, показывающих разведку не со стороны, а как бы изнутри самим разведчиком глубокого тыла врага, несомненно обрадует читателя. В этом прелесть книги. Ведь это факт, что безыскусно написанные документальные книги, мемуары читаются советским читателем всегда охотно, может быть, именно благодаря своей безыскусной простоте. В этих произведениях есть не только правда фактов, что предопределено уже самим жанром, но и правда человеческих чувств и переживаний. Именно это достоинство и ставит их в разряд художественных произведений, именно это и создает им популярность в народе. Читатель книги, конечно, сразу поймет, что Мариана Флоря, о которой повествуется в этих записках, и ее автор Прасковья Дидык — по существу в большинстве случаев одно и то же лицо и забудет на первых же страницах эту наивную скромность, в которой право же нет и доли ханжества—порока некоторых наших литературных произведений. Может быть, он догадается и о том, что уж очень много необычного выпало на долю советской девушки, если она решила рассказать о самом сокровенном от третьего лица, как бы отрекаясь от самой себя. Ну, что ж, это дело автора и право автора. Положа руку на сердце, хочется сказать не только ей, но и читателю: не стоило бы нам, фронтовикам, партизанам, разведчикам, людям, совершавшим небывалые дела в истории нашего народа, прятаться от своей собственной славы, особенно женщине-фронтовику, подвиг которой высоко оценен партией и правительством. Народ всегда поймет своих героев и не назовет их нескромными.

Мы в Советском Комитете ветеранов войны, созданном лишь два года назад, уже предприняли ряд изданий мемуарного порядка. Коллективная книга «Партизанские были», авторами которой являются около 30 человек рядовых партизан,— лишь первый шаг в этом направлении. Хорошо делает Молдавское издательство, выпуская подобного рода книги. Вместо того, чтобы увлекаться, как некоторые литературные торгаши, низкопробной, так называемой приключенческой (а по существу — уголовно-детективной) литературой, во много раз полезнее записки разведчицы П. Дцдык или выпущенные несколько ранее мемуары командира 2-го Молдавского партизанского соединения Я. Шкрябача «Дорога в Молдавию», или «Слово о сыновьях» 3. Главан — матери одного из молодогвардейцев Краснодона. Уверен, что короткую документальную повесть П. Дидык, так же полюбит читатель, в особенности каша молодежь. Она, затаив дыхание, будет вместе с ней прыгать с парашютом, вслед за ней попадает в тыл врага с портативной рацией на плече. И ее первые шаги на Полтавщине, где вместе с маленькой сельской подпольной организацией она ведет разведку для фронта и совершает диверсии, прочтут, затаив дыхание, и уже более зрелые действия под Краковом, где советские разведчики работают в тылу у врага умно, осторожно и четко. Все это ново, свежо, интересно.

Книга написана просто, безыскусно. В ней, кажется, нет никаких ярких красок, но читается она залпом. В ней есть еще неопытные описания, пересказы случившегося, но есть и такие страницы, которые по своей психологической глубине, напряженности действия и умело построенному диалогу, могли бы украсить художественное произведение и опытных наших беллетристов.

В записках разведчицы Дидык, ярко и увлекательно рассказывающих о сделанном советской патриоткой в годы войны, зреет начинающий писатель, которому мы от всей души пожелаем успеха.

А дальше пусть свое слово скажет читатель, которому мы и рекомендуем эту хорошую патриотическую книгу.

Герой Советского Союза Петр ВЕРШИГОРА

Прасковья Дидык

Часть 1

ГРОЗНЫЕ ДНИ

В воздухе пахло гарью. По вечерам зарево большого пожара застилало еще недавно такое ласковое небо зловещими багровыми сполохами.

У ворот домов, на перекрестках улиц собирались группами озабоченные люди, тревожно прислушивались к глухим раскатам отдаленной артиллерийской стрельбы.

Не слышно было песен и шуток. Измученные налетами фашистской авиации, жители города делились невеселыми новостями.

Утром ушли на фронт квартировавшие в городке воинские части. Более сведущие говорили, что это пехотный полк; днем его место в старых казармах заняла новая войсковая часть, прибывшая из Кишинева.

В городе ходили слухи о том, что на побережье Днестра будут возведены неприступные для немцев укрепления, что город с прилегающими к нему в радиусе 25 километров селами превращается в “укрепрайон”, что отсюда Красная Армия начнет контрудар по фашистам…

Толком, однако, никто ничего не знал.

Местные “стратеги”, передавая друг другу новости “из самых верных источников”, строили, всяк на свой лад, планы разгрома фашистских орд.

Люди старшего поколения, ветераны первой империалистической, хорошо знавшие немцев, делали более точные прогнозы.

– Сунул рыло в чужой огород – пеняй на себя, – говорил сторож студенческого общежития дед Харлампий. Этот семидесятипятилетний с красивой бородой старикан встречался, как он говорил, с германцем не только в окопах четырнадцатого года.

– Я, брат, ихнего плена тоже хлебнул. Так что знаю этот характер. Это их собачья повадка нападать исподтишка. Но только в России они себе клыки обломают…

Жители маленького молдавского городка, как и весь советский народ, твердо верили в то, что наглые захватчики будут с позором изгнаны с советской земли. Они верили в победу над гитлеровцами и ковали эту победу. По призыву родной Ленинской партии коммунистов они уходили на фронт или в партизанские отряды, вставали за станки, заменяя ушедших на фронт, рыли окопы…

Молодежь осаждала райком комсомола, военкомат, требуя, настаивая, умоляя направить в действующую армию.

…Перед райвоенкомом стояла худенькая невысокая девушка с большими пушистыми косами.

– Я с утра ожидаю в вашей приемной…

Военный поднял утомленное лицо с покрасневшими от бессонных ночей веками.

– Слушаю вас.

Девушка, стоя навытяжку, неумело держала руки “по швам” и, запинаясь от волнения, говорила:

– Прошу зачислить меня добровольцем на фронт! Я студентка педтехникума… Флоря моя фамилия… На фронте могу быть полезна как медсестра… Недавно курсы окончила… Училась шесть месяцев, сейчас в санитарной дружине работаю, на нашем вокзале… Прошу, очень прошу не отказать!…

Она умолкла и замерла в ожидании ответа, который решал ее судьбу…

Комиссар не спешил с ответом. Он смотрел на юное лицо, непокорную светлую прядку на лбу, и в его взгляде можно было прочесть боль и обиду за разрушение счастье сотен вот таких же юных существ, как эта девушка. Мариана по-своему поняла его и встрепенулась: “Неужели откажет?”

– Садитесь! – комиссар жестом указал на стул. – Сколько же вам? Похоже – не очень много… – Глаза его, строго, по-военному подтянутого человека, потеплели в улыбке. – Не кажется ли тебе, что возраст твой для тяжелого воинского труда да еще на фронте, ну, как бы сказать,… маловат?

– Да нет же, – возразила девушка. – Не белоручка ж я. Дома всякую работу делаю. И потом не одна я. Много моих одногодков ушло на фронт… Не смотрите, что я ростом маленькая. Мне уже восемнадцать лет исполнилось, девятнадцатый пошел…

Комиссар вздохнул, устало потер пальцами седые виски.

– Да, – сказал он, – армии сейчас нужны люди… Могут быть полезны и такие, как вы – молодые патриоты. – Он записал фамилию в блокнот. – Хорошо. Ждите повестку!…

Вышла Мариана Флоря из военкомата, как-то сразу повзрослев. Вот она уж не просто студентка-выпускница, а почти воин, медицинская сестра…

Вечерело. Пять раз в этот день бомбили фашисты мирный молдавский городок. Зенитки местного гарнизона не в состоянии были отразить мощные бомбовые удары противника. И вот сейчас догорали лесопильный склад, больница, несколько жилых домов.

В городе была введена светомаскировка. Улицы, покрытые копотью и обломками разрушенных зданий, опустели. В вечернем сумраке гулко раздавались шуги одиноких прохожих, спешивших после дежурства домой, да слышались тихие окрики патрулей.

Мариана подошла к старому парку. Отсюда совсем недалеко было до общежития. Девушка опустилась на скамейку.

Большой и тенистый, знакомый до мелочей, любимый парк обступил Мариану. Сколько счастливых часов проведено здесь, на берегу Днестра. Захватив с собой конспекты лекций, студенты веселой гурьбой приходили сюда по утрам готовиться к сдаче зачетов, экзаменов, обдумывали дипломные работы.

…Утренние лучи майского солнца ласково пригревали открытые головы. Трава, покрытая серебристым налетом ночной росы, переливалась в лучах солнца тысячами блестящих капелек. Здесь они занимались, спорили. А когда начинало припекать по-летнему – спускались к реке и бросались в быстрые, прохладные волны Днестра.

В старом парке хорошо было мечтать, делиться заветными думами с подругой, мысленно рисовать картины предстоящей работы в школе, встречи с первыми своими учениками…

Когда же спускались короткие сумерки, что греха таить, тень пушистых деревьев укрывала от посторонних взглядов не одну парочку влюбленных.

И вот чья-то злобная воля смяла светлые мечты, обуглила траву, замутила родной Днестр…

Мариана вскочила со скамьи, крепко сжала в кулаки маленькие руки:

– Никогда, никогда не хозяйничать вам на нашей земле, поганцы, – погрозила сна в сторону доносившегося с запада прерывистого гула самолетов. – Все пойдем, все. Стеной станем, а не пропустим, тебя, змея, в наш большой, чистый дом… – Мариана не замечала, что разговаривает вслух, а по ее щекам текут слезы.

Девушка не имела представления о фронте, не знала, как будет себя там чувствовать. И все же она радовалась, что у нее и ее подруг есть специальность, которая может принести пользу в эти тяжелые для Родины дни.

Студентки Молдавского педагогического техникума недавно окончили шестимесячные курсы по подготовке медицинских сестер и теперь были зачислены в местную санитарную дружину. Они ходили с повязкой на рукаве, с большой сумкой, украшенной ярким красным крестом. Никто из них не представлял, что их медицинские знания понадобятся так скоро. Уже на второй день войны пришлось дежурить на привокзальном пункте и в других местах.

На площади, примыкавшей к вокзалу, в ожидании поездов собрались, казалось, все жители города – женщины, старики, матери с грудными детьми, школьники…

Люди стояли и сидели под открытым небом, под палящими лучами солнца. Одни держали в руках узелки с продовольствием, другие сидели на чемоданах и мешках с тем немногим скарбом, что могли взять с собой.

Вслед за прибывавшими на станцию поездами налетали фашистские самолеты. Они обрушивали смертоносный груз на здание вокзала, расстреливали с бреющего полета ожидавших эвакуации жителей, представлявших заманчивую, безопасную цель…

Люди бросались в разные стороны. Матери прижимали детей к груди, пытались укрыть их от осколков бомб собственным телом. Старики хватали узлы, но не будучи в состоянии тащить их, бросали, чтобы тут же упасть сраженными вражеской пулей…

Грохот рвущихся бомб, вопли перепуганных насмерть людей, стоны раненых, надрывный плач детей – все смешалось в сплошной гул. Рушились здания. Пыль густой пеленой стояла над головами…

Мариана впервые увидела столько смертей, впервые ощутила всем существом страшную, нечеловеческую жестокость врага. В первое мгновение она растерялась и в страхе бросилась под защиту здания. Но чей-то спокойный, внушительный голос остановил ее:

– Куда, сестрица? Там раненые.

– Да, да, я сейчас, я так… – невпопад ответила она и стремглав выбежала на площадь. Плотно сжав губы, пересиливая сотрясавшую все тело дрожь, Мариана наклонялась над ранеными, молча перевязывала, оказывала первую помощь. И не казалось странным, что именно в эти страшные минуты в душе потрясенной Марианы мгновенно созрело бесповоротное решение уйти на фронт…

Зенитки, наконец, отогнали фашистские самолеты. Голоса командиров и красноармейцев понемногу приводили людей в чувство, возвращали им самообладание. Когда подошел кишиневский поезд, вся масса ожидавших эвакуации хлынула к перрону. Только одна женщина оставалась неподвижно сидеть на своем узле. Она прижимала к обнаженной груди что-то завернутое в одеяло, прикладывалась ухом к нему, прислушивалась. Пышные волосы ее спутались и в беспорядке падали на плечи и лицо. Но женщина не делала никаких движений, чтобы поправить их. Она сидела неподвижно, словно окаменев. Свисток паровоза, раздавшийся у самого вокзала, вывел женщину из оцепенения. Она поднялась и, пошатываясь, пошла за толпой к перрону. Узел так и остался лежать на земле, но она пи разу не повернула головы, по-прежнему прижимала к груди самое драгоценное, что, видимо, у нее осталось на всем свете, – ребенка.

У входа в вагон женщину так сжали, что ребенок оказался у нее где-то под мышкой. Свободной рукой она хваталась то за стенку, то за чью-то спину, из ее больших черных глаз беспрерывно катились крупные слезы.

Попав в вагон, она начала лихорадочно развязывать сверток. Залитое слезами лицо женщины вдруг расцвело в счастливой улыбке. В вагоне удивленно переглянулись.

– Свихнулась, видно, бедняжка, – послышался чей-то голос.

– Ну-ка, помогите. А ты, милая, дай сюда ребеночка, а сама посиди вон здеся, отдохни, – строго распорядилась пожилая женщина, вздевая на нос очки.

Молодая мать опустилась на колени, развернула пеленки, тихонько подхватила одной рукой худенькие с нежно розовыми пяточками ножки, приподняла кверху, заботливо подвернула сухой край пеленки.

– Крошка моя ненаглядная, – зашептала она, целуя маленькое хрупкое тельце. – Счастливая ты, в рубашке родилась…

– С ней, кажись, все в порядке, – сказала бабка, взглядывая из-под очков.

– Думала, пропало дитя, – заговорила молодая, успокаиваясь. – Слава богу, отдышалась. С каким нетерпением ждали мы его с мужем…

– А я, грешным делом, подумала, что неладно с рассудком у тебя, дочка. Что ж… ничего удивительного. Времечко-то какое? Все может случиться… – говорила бабка, усаживаясь на свой узел.

Мариана отчетливо вспомнила, как вместе со всеми замирала от страха при налетах, и, преодолевая противную слабость в ногах, бежала на крик, перевязывала, приводила в чувство, помогала ослабевшим взобраться в вагон. Сердце разрывалось от жалости к тем, кому уже нельзя было помочь…

– Стой, кто идет! – прозвучало в ночной тишине. Оклик патрульного отвлек Мариану от тяжелых воспоминаний… – Прошу пройти на ту сторону, здесь хождение запрещено.

Девушка вспомнила, что днем здесь упала бомба и не разорвалась. Теперь этот участок оцеплен. Она молча перешла дорогу.

Когда Мариана вошла в общежитие, был уже поздний час. Но девушки не спали. Побледневшие, осунувшиеся за эти дни, они вздрагивали от каждого стука, скрипа дверей.

А ведь совсем недавно в этой комнате кипела молодая студенческая жизнь. Люба спорила с Верой о кинофильме “Дети капитана Гранта”; Маруся затыкала уши, чтобы не слышать, как Лина разучивает на гитаре новую песню; Устя, собираясь на танцы, часами вертелась у зеркала, а Ваня терпеливо ждал ее в коридоре. Все это теперь казалось таким далеким, словно с тех пор прошла целая вечность.

Долго в ту ночь не могли уснуть девушки. Мариана рассказала им о посещении военкомата и своем решении уйти на фронт.

– Своими руками буду стрелять в них. Разве это люди? Хуже собак бешеных, чертовы фашисты.

Только под утро смолк в комнате горячий шепот. Но спать так и не пришлось: началась бомбежка.

Это была последняя ночь, которую Мариана провела в общежитии. На второй день ее зачислили в часть медсестрой. Началась незнакомая, суровая солдатская жизнь. Мариану Флоря часто приглашали в качестве переводчицы в штаб. Однажды ночью, когда допрашивали румынского офицера, в кабинет вошел майор. Он присел к столу, внимательно стал следить за допросом. На гимнастерке его блестел орден Красной Звезды. Пленный все чего-то жался. Он хватался то за живот, то за голову, стараясь увильнуть от прямых ответов.

– Отправьте его, пусть подумает. Потом заговорит, – вмешался майор.

Когда пленного увели, майор обратился к Мариане:

– Давно переводчиком работаете? Из вас бы неплохой контрразведчик вышел…

– Я не переводчик, я медсестра. Это так… – смутилась девушка. – Здесь много румынских пленных, и вот я иногда помогаю.

– Интересно, – сказал майор задумчиво и стал делать какие-то пометки в записной книжке. Затем внимательно расспросил Мариану, кто она, откуда, как попала в армию. Но очередной налет прервал их разговор.

На следующее утро стало известно, что майор прибыл отбирать людей для выполнения каких-то специальных заданий.

– Как фамилия той девушки, молдаванки, что вчера допрашивала румынского капитана? – спрашивал в это время майор у начальника дивизионной разведки.

– Какая из них? У нас пять молдаванок…

– Маленькая, с большими светлыми косами…

– А-а-а! Мариана Флоря! Она у нас смелая, бегает по передовой во весь рост. “Я, говорит, маленькая, меня не заметят”. Старательный работник.

– Как вы посмотрите на такую кандидатуру для нашей работы?

– Да, она, пожалуй, подошла бы. Девушка исполнительная и серьезна не по годам…

** *

Мариана и впрямь была любимицей в части. Уважали ее красноармейцы за смелость, за то, что в беде никогда не оставляла товарища. Бывало, под огнем проползет, перевяжет, притащит раненого.

Неудивительно, что прощались с Марианой в части не без сожаления и грусти. А подруги не удержались от слез: когда-то увидятся вновь?

Спустя несколько дней Флоря была уже далеко от своей части. Она сидела за длинным столом и старательно выстукивала точки и тире. Все ее мысли были теперь заняты одним – освоить хорошо рацию и азбуку Морзе.

Что будет потом, она не знала. Но ей очень хотелось, чтобы это “потом” наступило скорее. Она стремилась снова на фронт, поближе к родным днестровским берегам, и не сомневалась, что раньше или позже ступит на свободную от фашистов землю родной Молдавии.

Преподаватели школы были довольны успехами девушки. В самом деле, в несколько дней она усвоила месячную программу. И никто, кроме дневального, не знал, что Мариана после занятий просиживает за ключом до глубокой ночи. Эти успехи окрыляли Мариану, и она училась еще усерднее. Несколько раз командир беседовал с ней. Девушка начала догадываться, что ее готовят для серьезного задания. С этой мыслью Мариана однажды постучалась в дверь кабинета начальника.

– Войдите. Что случилось, Флоря? – спросил майор Петров.

– Разрешите обратиться с просьбой.

– Слушаю вас, – майор внимательно посмотрел на Мариану. За другим столом черноусый капитан перелистывал какие-то бумаги.

– Говорят, теперь требуются радисты для партизанских отрядов. Отправьте меня…

– Любопытно, – сказал капитан, отрываясь от бумаг. Он окинул Мариану взглядом. – Мне такое заявление нравится, признаться. Сколько же вам лет?

– Восемнадцать исполнилось, значит, можно считать девятнадцать, – выпалила Мариана.

– М-да-а… Девятнадцатый, говорите, пошел. Маловато. М-да-а… маловато. – Капитан поднялся из-за стола, сунул руки в карманы галифе и стал прохаживаться по кабинету, все повторяя свое “м-да”. Мариане почему-то не понравился капитан, и она с раздражением проговорила:

– Не моя вина, что молода… Я хочу служить Родине и прошу направить меня на фронт или в партизанский отряд, или… – что-то перехватило у нее горло. Мариана сделала над собой усилие. “Не хватало еще разреветься здесь, как маленькой”, – подумала она, стиснув зубы. Детски обиженное и в то же время упрямое выражение лица тронуло капитана. Он остановился перед девушкой и весело сказал:

– Ух ты, какая сердитая. Это хорошо. Солдату злость нужна. Только учти, лес – не дом. Придется прыгать с парашютом. К тому же ночью. А горячиться не надо, – капитан улыбнулся, повел девушку к стулу, усадил.

– Вот так. Отдохни.

Он разговаривал с ней, как с девочкой. Мариана действительно понятия не имела о жизни партизан в лесу. Она бывала в молдавских Кодрах. Но то прогулки. А ночью бывать в лесу не приходилось. Но девушка и не думала отступать.

– Я не боюсь. На передовой, думаете, легче было? Не могу я сидеть больше здесь, когда народ воюет.

– Да вы и впрямь героем выглядите. Ну-ка, посмотрим вашу боевую характеристику.

Майор протянул капитану папку – личное дело Марианы Флоря, и тот углубился в чтение.

– Ну вот и познакомились. Молдаванка, значит? Так, так… Румынский знаете?

– Раз знаю молдавский, значит, разберусь в румынском тоже, – сразу повеселев, ответила девушка.

– Отлично. Думаю, что ваша просьба будет принята во внимание. – Капитан поднялся, давая этим понять, что разговор окончен.

На следующий день Мариану вызвали к начальнику школы. Там был и вчерашний ее собеседник.

– Итак, продолжим наш разговор. Садитесь, – капитан предложил ей стул. Сегодня он казался более приветливым, и большие, закрученные кверху черные усы не пугали, как вчера. Мариана почувствовала себя увереннее.

– Командование решило удовлетворить вашу просьбу. Хотим поручить вам весьма ответственное дело, капитан говорил медленно, поглядывая то на девушку, то на майора.

– Я готова выполнить любое задание, – сказала Мариана, вставая.

– Сидите, сидите. Верю, что готова. Иначе и быть не может. Я и не представлял себе, чтобы комсомолка отказалась выполнять задание партии…

– Меня пошлют в отряд?

– Нет, не в лес к партизанам, а вообще, в тыл противника. Возможно, в большой промышленный город или в села, занятые фашистами. И там придется действовать не день и не два, а месяцы. Придется на время забыть, кто ты в действительности, расстаться со своим именем…

Мариана напряженно слушала.

– Тебе придется приспособиться к тем условиям, в которых будешь работать, – продолжал капитан, незаметно переходя на дружеский тон. – Без этого нельзя быть разведчиком. А армии нашей нужно все знать о противнике. Идет война. Большая война. И она требует больших усилий всего нашего народа на всех участках… Запомни, что разведка – один из самых ответственных, самых тяжелых, рискованных участков. Разведка – это глаза и уши армии. Ты столкнешься с трудными загадками. Их невозможно предугадать, и ты должна будешь сама справиться с ними – не столько силой физической, сколько смекалкой, ловкостью, изворотливостью. Словом, умом. Ясно, дочка?

– Постараюсь все выполнять, как нужно.

– Ну, тогда, значит, готовься. Прежде всего – готовь свои нервы, – капитан крепко пожал ей руку.

Мариана теперь уже знала, что скоро пойдет выполнять свое “большое задание”, так она называла его про себя. Ее ожидают большие испытания. Хватит ли мужества? Не струсит ли она?

– Нет, не струшу, – горячо шептала Мариана в подушку. – Не боялась же ночевать на винограднике, взлетать высоко на качелях… Да, но качели – не парашют. А вдруг он не раскроется. Что тогда?

Всю ночь она не могла уснуть. Лишь под утро забылась чуткой дремотой, сразу же увидела себя в самолете и испуганно вскрикнула…

***

Мариана прибыла в город Н, представилась новому начальнику.

– Отправитесь в Молдавию, – сообщил он.

– В Молдавию?… – Мариана не смогла скрыть волнения.

– Да. В Молдавию, – подтвердил полковник, – Я понимаю вас – увидеть родные края теперь не каждому удается…

Перед мысленным взором Марианы, как живые, возникли курчавые виноградники, сады, родное село и доброе лицо матери… Она покраснела и не могла выговорить ни слова. В последнее время Мариана много слышала о зверствах гитлеровцев на оккупированной территории, о страшной участи некоторых партизанских семей. Ей представилась такая картина: оккупанты ловят ее. обнаруживают рацию, арестовывают мать, избивают, мучают, а она, Мариана, бессильна ей помочь…

Девушка тряхнула головой, чтобы отогнать ужасное видение.

– Я просила бы вас послать меня в другие места. Понимаете, не в Молдавию, хотя мне очень хотелось бы…

– Почему? Вам не подходит наше предложение? Что вас смущает?

– В нашей работе, сами понимаете, всякое может случиться. А я… я не имею право рисковать жизнью родных. Ведь из-за меня может погибнуть мать, – ответила девушка, опустив глаза.

– Вот оно что. Так и сказали бы сразу. Причина заслуживает внимания… Однако разведчик сильнее, когда Он знает язык, обычаи.

– Я говорю по-украински. Может, туда бы?

– Хорошо. Подумаем.

** *

Мариана стала готовиться для переброски на оккупированную немцами территорию Украины. Начались горячие дни. Мариана подробно изучала район действия, свою новую роль, проверяла рацию.

В спутники ей или, как выражались разведчики, в напарники, предназначался сорокапятилетний железнодорожник Петр Афанасьевич Кравченко. По документам Мариана значилась его племянницей. Нужно было хорошо познакомиться, привыкнуть друг к другу.

…Наконец подготовка окончилась. Ночь вылета была звездной. Молодая луна уже закатилась. Поэтому небо казалось очень высоким. Из его бездонной глубины вниз смотрели тысячи ярких звезд, словно подсматривали чьи-то глаза.

На аэродроме царило оживление. Летчики любят такую погоду. Мимо Марианы и дяди Пети, которые сидели в ожидании команды, сновали люди: то гражданские, то летчики с большими, как бы стеклянными планшетами.

То тут, то там, в разных концах аэродрома раздавалась короткая команда: “Винт”, “Есть винт”, “Готово”. Из темноты доносился рев моторов.

“Бомбить, наверно, полетел или десант повез”, – подумала Мариана и не то от ночной прохлады, не то от мысли, что приближается ее вылет за линию фронта, съежилась. Но вот к ним подошел инструктор Павлик, как всегда бодрый, веселый. Мариана невольно подумала; “Вот счастливый. Никогда не унывает”.

Погода как по заказу, – сказал Павлик. – Скоро и вам карету подадут. Как настроеньице?

– Как перед балом, – ответил дядя Петя.

Мариана улыбнулась шутке своего скороиспеченного “дяди”, радуясь в душе его бодрому настроению.

– Прекрасно. Бал начнется через часок. Ты, дивчинко, смотри не вздумай затяжной сделать. Помнишь, как тогда? – крикнул Павлик и исчез в темноте.

О, она хорошо помнила свой первый прыжок. Это было в тот день, когда прибыли на аэродром для сдачи экзаменов по парашютному делу.

…У- 2 набрал необходимую высоту. Послышалась команда “Приготовиться”. Мариана должна была выбраться на крыло. Но она мешкала. Ее словно что-то приковало к кабинке. Самолет сделал круг над поляной, на которой было выложено большое белое “Т”. Мариана снова услышала: “пошел”. Это означало, что надо прыгать. Но она медлила. Летчик заметил нерешительность девушки и, набрав высоту, повторил круг. Мариана вылезла кое-как на крыло, при взгляде вниз ее охватил ужас. Пальцы намертво прикипели к фюзеляжу. Летчику, однако, было знакомо такое состояние новичка. Он спокойно и плавно накренил самолет и скомандовал “пошел”.

Мариана полетела кувырком. Но… парашют не открывался. Земля надвигалась с сумасшедшей скоростью. Еще несколько секунд и… Но тут над ее головой взвился белый купол. Величаво покачиваясь, он спустил свой легкий груз на землю. А к месту приземления уже мчалась “скорая помощь”.

Радехонька, что благополучно окончился ее первый прыжок, Мариана ловко вскочила на подножку подоспевшей санитарной машины. У большого автобуса, что служил полевым кабинетом начальнику, она спрыгнула и с подчеркнутой храбростью поднесла руку к козырьку и хотела отрапортовать. Но не тут-то было. Разгневанный начальник Борис Петрович Меркулов не дал ей и рта раскрыть.

– Кто позволил это лихачество в воздухе? Почему сделали затяжной? – почти крикнул он.

– Затяжной? – изумилась Мариана. – Я, я… – ее перебил прибежавший летчик.

– Товарищ майор! Разрешите доложить. Она не виновата. Растерялась с непривычки… Ну, повезло девчонке. А я уж думал все, убьется насмерть.

– Вот как… – майор сразу остыл. – Тогда молодец. Счастливо отделалась. А я подумал, самовольничает…

Снова из темноты вынырнул Павлик, отвлек ее от воспоминаний.

– Товарищи! На посадку. Пора…

** *

Самолет поднялся в воздух и взял курс на запад. Дядя Петя примостился на лавочке и все поглаживал свои рыжеватые, прокуренные махоркой усы. Он держался спокойно, уверенно и этим спокойствием заражал окружающих.

“Хорошо, что у меня такой надежный товарищ”, – думала Мариана и старалась держаться так же бодро.

Но вот послышался голос штурмана:

– Приближаемся к фронту. Будьте готовы к прыжку, если самолет будет обнаружен и подбит.

Петр Афанасьевич вздрогнул:

– К фронту, говорите, подходим? Значит, мы его никак не обходим? – в его голосе сквозил такой панический страх, что девушке показалось, будто этого человека подменили.

– Прыгать на линию огня? – все спрашивал дядя Петя.

Мариану неприятно поразила эта неожиданность.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Еще ничего не случилось, а он уже труса празднует. Что же будет там? – возмутилась она. Но тут же подумала: “А тебе самой не страшно? Помнишь, как ты обругала на аэродроме двух парней, которые хвастались, что прыжок с парашютом, мол, плевое дело. Разве не ты им ответила: “Только хвастун может говорить, что прыгать с самолета пустяковое дело”. А сейчас, разве мне не страшно? Страшно, конечно, но в панику я не бросаюсь, вот в чем дело”.

Она взглянула в окошко. За ним зияла бездонная пропасть. Черные тучи пронизывало красное зарево. То тут, то там вспыхивали языки пламени. Шли над лилией фронта.

Еще немного времени, и зарево передовой осталось позади. Разведчики летели в полной темноте. И хотя они знали, что самолет идет над селами и деревнями, нигде не заметили ни одного огонька.

– Ишь как соблюдает маскировку немчура, – проговорил дядя Петя, тоже выглянув в окошко. Он, видимо, справился с собой, и у Марианы отлегло от сердца.

Самолет начал разворачиваться, потом как будто застыл в воздухе… Нет, он кружил, разыскивая место, которое на карте у разведчиков было обведено красным кружком. Мариана нашла ощупью руку дяди Пети, пожала ее – пора…

– Приближаемся к цели, – сообщил Павлик, прорванный “толкачом”. В его обязанности входило помогать нерешительным прыгать со всеми вместе.

Над кабиной пилота загорелась лампочка – единственная светлая точка в окружающем мраке.

– Приготовиться, – прозвучал голос штурмана. Павлик подошел к Мариане, помог встать – на ней был груз, пожалуй, тяжелее ее самой… Дядя Петя сам поднялся, и, придерживаясь одной рукой за стенку, двинулся к дверце самолета.

– Больше веры в себя и все будет в порядке! – приободрял Павлик, нагибаясь к Мариане. Он был очень высок. Часто на аэродроме, когда он становился рядом, она умоляла шутя: “Садитесь, прошу вас, вы прямо Гулливер”. В ответ он громко смеялся и опускался на корточки. Теперь однако было не до шуток.

– Когда в третий раз вспыхнет лампочка, прыгайте! Ну вот, пошел! – и он легонько тронул плечо Марианы. – Вперед…

Выбросившись из самолета, Мариана через несколько секунд почувствовала резкий толчок; казалось, кто-то сильно рванул парашют вверх, к самолету. То был динамический удар – важный момент для парашютиста. “Есть толчок, значит парашют послушно раскрылся… – вспомнился Мариане инструктаж на сборе парашютистов. – Теперь главное – приземлиться правильно, где надо”. Над головой у нее покачался в темном небе раскрытый купол; даже в темноте казалось, что это плывет по ветру огромный цветок. Девушка удобнее устроилась на лямках и оглянулась.

– Вот вы где! – вырвалось у нее при виде второго парашюта, который плыл невдалеке.

“Молодец, дядя Петя, – подумала Мариана, – прыгнул сразу за мной. Только бы хорошо приземлиться, остальное зависит от нас!”.

Тут она заметила, что парашют сносит в сторону. Внизу послышался гудок.

Что это? Неужели железная дорога? Так и есть. Внизу огоньки…

Мариана лихорадочно подтягивает стропы, стремясь уйти подальше от этой западни. Хоть бы еще немного отнесло. Она поворачивается то лицом, то спиной к ветру. Маневрировать приходится очень быстро, время измеряется секундами. Немцы ведь расставляют патрули по железной дороге через каждые пятьдесят метров. Надо быть готовой ко всему. Мариана решительно отстегнула ножные ремни и повисла на широком опоясывавшем ее ремне. Ухватилась обеими руками за стропы, поджала ноги. Приземлилась, упав в какие-то кусты, оказавшиеся кукурузными стеблями. Поезд гудел где-то в стороне. Девушка перевела дух. Первая опасность миновала.

“Ох, спасибо тебе, Павлик, за науку. Не сдобровать бы мне сейчас без нее”, – благодарно подумала Мариана об инструкторе по парашютному делу.

Она высунула голову из кукурузных зарослей и осмотрелась. Дяди Пети не было… Где-то он, бедняга, приземлился…

Зарыла парашют, лопаткой сгребла сухую землю, заровняла место. Подумала было спрятать и остальной груз, но оглядела местность и, не заметив никакого ориентира, решила взять все с собой до встречи с напарником.

Мариана вышла из кукурузы. Под ногами чувствовалась жесткая стерня. Девушка часто останавливалась, через каждые две-три минуты повторяла условный сигнал-пароль. Но вокруг было тихо. Только изредка спросонья вскрикнет птица или прошуршит потревоженная ящерица. Это был тыл врага, и девушке чудилось в каждом шорохе, в каждом дуновении ветерка что-то враждебное. Затаив дыхание, она прислушивалась. Затем, присев, долго и напряженно вглядывалась в темноту – не идет ли кто. Но поле было мертвым.

Встретились они с Петром Афанасьевичем уже перед рассветом. Увидев его, Мариана сразу повеселела. Теплее на душе стало от мысли, что она не одна. Но дядя Петя пришел с пустыми руками. Без рюкзака, без оружия, а главное – без сумки с комплектом радиопитания. Это удивило и обеспокоило Мариану. Все же она искренне обрадовалась и крепко пожала руку напарника.

– Вы все спрятали, чтобы легче двигаться? – спросила девушка, ласково глядя на дядю Петю. Ведь теперь на занятой врагом земле этот человек был для нее самым близким, самым родным.

Тот молчал.

– У вас хороший ориентир? Не потеряете направление? – спросила Мариана, уже подозревая что-то неладное.

И действительно, случилось то, чего Мариана не могла и предположить.

– Эх, какой там ориентир! Пропали мы с тобой, дочка, – дядя Петя безнадежно махнул рукой, присел в сырую стерню и обхватил руками колена.

У Марианы похолодело в груди.

– Что такое? Где батареи, автомат? Что вы сделали с парашютом? – вскрикнула она.

– Не шуми, милая. Слишком молода, чтобы кричать на меня. А насчет амуниции… Как завидел я, что лечу на железную дорогу, сразу пробудился, как от спячки. Посмотрел вниз и понял: там мне и могила. Ну, и побросал, значит, все, что на мне нацеплено было. Пусть меня лучше фрицы поймают, в чем мать родила. Все же шанс на жизнь какой-то останется. А ты, я вижу, бодришься?

В темноте Мариана не видела его лица, но в голосе уловила ядовитые нотки и вздрогнула, как от прикосновения змеи.

– Перестаньте паясничать! Скажите лучше, что вы решили? Может, отправитесь в гестапо и доложите, что вот, мол, мы, советские парашютисты, прибыли сюда разведкой заниматься, но решили сдаться и просим вас не обижать… Так?

– Не говори глупостей! Я советский человек и никогда не продам свою Родину. Но… и подыхать, как собака, или висеть на столбе тоже не охота. Вот я и решил и тебе советую – давай вернемся назад. Какой из нас тут толк? А там еще пользу можем принести.

Мариана вскочила, голос зазвенел от гнева:

– Гадина, вот кто ты, а не советский человек. Такое доверие, оказали, а вы? Предатель… А еще туда же старшим шел.

– Предатель? Да ты что? За такие слова, знаешь…

– Трус – то же, что и предатель. Жаль, не разглядели вовремя… А ну, руки вверх!

Петр Афанасьевич растерялся. Он не ожидал такого поворота.

– Доченька! Я ведь, я…

Молчать!… Жаба в болоте тебе “доченька”…

– Пожалей старика. Грешен я, не проверил своих сил, не знал, что нервишки у меня никуда не годятся.

– Зачем же тогда согласился? Насильно никто ведь не заставлял?

– Не знал себя, видать… Не приходилось такое переживать. Сам же я попросился. А оно, выходит, что человек смел, пока не видит своими глазами смерть, – оправдывался Кравченко.

– Не человек, а тварь, – прервала его Мариана. – Такое дело доверили, а он о своей шкуре печется.

– Родину ты лучше не трожь, а не то… Я за себя не ручаюсь. Нервы мои израсходовались – вот она причина-то проклятая.

“Что делать? Оставить его – опасно, – думала Мариана. Попадет в лапы первому встречному немцу, – выдаст с головой… Скоро рассвет. А ну, как найдет кто-нибудь парашют или батареи, что тогда? Не миновать беды… Нет, его от себя нельзя отпускать”. Ну, нечего отсиживаться. Пошли… Куда же идти? Тут на каждом шагу рискуешь головой!

– Куда велю, туда и пойдете.

Так начался первый день разведчицы в тылу у врага. Вокруг царила мертвая тишина, каждый шорох настораживал. Но все же это была своя земля. “А в своем доме и стены помогают”, – вспомнилось Мариане. Она шала, что на оккупированной гитлеровцами территории находились сотни и тысячи советских граждан, готовых прийти на помощь Красной Армии. Многие из них искали связи с партизанами, помогали им, укрывали. Ей рассказывали, что люди, заслышав в ночи звук советского самолета, не сбросившего бомбы, выходят встречать парашютистов. И все-таки надо быть очень осторожной. А дядя Петя, как назло, то громко чихал, то кашлял. Он часто спотыкался, ему все мерещились немцы…

– Кто-то перешел дорогу, – испуганно шепнул он, останавливаясь. Остановилась и Мариана. Они притаились на кювете. Долго длились минуты ожидания. Мариана не выдержала:

– Что вы панику зря поднимаете? Возьмите, наконец, себя в руки. Предупреждаю, чтобы это было в последний раз…

Они разулись и в одних чулках двинулись дальше. Мариана шла, согнувшись под тяжестью груза. В одной руке она держала наготове браунинг. Впереди шел дядя Петя. Он как-то семенил и был похож на наказанного мальчишку.

Наступил рассвет. Парашютисты двигались уже около четырех часов. Стороной обошли первое селение. По всем расчетам, от места приземления их разделяло примерно восемь-девять километров. Компас показывал, что держались они нужного направления.

– Утром пойдем на встречу с “Тополем”, – предупредила Мариана своего напарника, невольно занимая место старшего. – Но смотрите, если и там струсите, первый же фашист, который нас заметит, арестует наверняка. Тогда уж, действительно, не миновать того, чего вы страшитесь.

– Ладно, не беспокойтесь! Будь по-твоему, – ответил он, оправившись немного от первых приступов страха

На востоке загорелась утренняя заря. Парашютисты свернули с дороги и укрылись в зарослях кукурузы.

– Отдохнем немного и сориентируемся…

Дядя Петя растянулся на земле, а Мариана присела на рюкзак и задумалась. Не верилось, что только вчера она была среди своих, расхаживала свободно, разговаривала громко, не боясь, что ее услышат. А сейчас надо глядеть в оба, остерегаться каждого кустика. Да еще с напарником повезло, как утопленнику… “Забрали б лучше его обратно и дело с концом”, – подумала девушка, с отвращением взглянув на бледное лицо Кравченко.

– Надо двигаться дальше, пока окончательно не рассвело.

Кравченко неохотно повиновался.

К селу, раскинувшемуся в широкой долине, подошли уже утром. Кое-где над хатами дымились трубы. Прохладный ветерок доносил острый запах горелого кизяка.

– Укройтесь вон тут, за кустом, и ждите, пока я разыщу какую-нибудь яму или другое подходящее место, – приказывала Мариана.

Дядя Петя не заставил себя долго просить и сразу вытянулся на жухлой, покрытой инеем траве.

– Смотри, не заблудись, упаси бог, – напутствовал он девушку, заботясь не то о себе, не то о ней. В его словах звучала неподдельная тревога.

Мариана смягчилась. “Может, он все же преодолеет страх”, – с надеждой подумала она. Вслух сказала:

– Не беспокойтесь. Только не подымайтесь и не демаскируйтесь. Я вас найду.

Вернулась она спустя полчаса.

Они закопали мешок с батареями. Затем Мариана набрала немного глины в мешок. В другом месте зарыла рацию, гранаты, автомат. Пистолет она вложила в небольшую сумку, которую спрятала в мешке с глиной. Покончив с этим, разведчица раскрыла карту.

Вот и две церкви: одна в середине села, другая в северной части. Северо-западнее Диканьки находилось другое село – Васильково.

– Приземлились мы неплохо. Находимся сейчас недалеко от цели, – сказала Мариана. – Теперь надо связаться с центром, дать знать о себе и можно приступать к выполнению задания.

Старик вдруг вскочил и, видимо, позабыв, где находится, громко заговорил:

– Ну, что мы здесь можем сделать? Подумай сама, кругом немцы…

“Он предатель или свихнулся?” – Мариана сурово приказала:

– Ложитесь, немедленно ложитесь и разговаривайте шепотом, идиот…

Старик послушно припал к земле.

Наступил день, суливший бог весть какие неожиданности. Требовалось разумно обдумать каждый шаг, каждый поступок, а тут – на тебе. Мариана не знала, как поступить со своим напарником или как его назвать теперь.

– Ну что мне теперь с вами делать? Вы знаете права разведчика в тылу у врага. Прежде, чем вы попытаетесь меня предать, я пристрелю вас, и концы в воду…

– Я не предатель, клянусь, – взмолился дядя Петя. – Говорю, нервы у меня никуда не годятся. Прости ты меня, дочка. Видно, не помощник я тебе. Об одном прошу, оставь меня здесь. Устроюсь где-нибудь в селе или потихоньку перейду линию фронта.

– Значит, бороться здесь, когда уже приземлились, страшно, нервы не выдерживают, а переходить линию фронта не страшно?

– Страшно, дочка, но не хочу тебе мешать…

Ей странно и неприятно было видеть, как по изборожденному морщинами лицу Кравченко текли слезы. Мариана поняла, что от старика проку не будет и решилась.

– Ладно, идите. Устройтесь возле какой-нибудь солдатки и ждите наших. Но зарубите себе на носу: к фронту ни шагу. Не с вашей храбростью туда соваться. И постарайтесь забыть обо всем прежнем. Имейте в виду – за вами будут следить наши люди. Если что замечу – разыщу из-под земли.

С запада подул ветерок. Запах дыма напомнил, что село давно проснулось, что пора двигаться. Мариана протянула дяде Пете измазанную глиной руку:

– До свиданья.

– Прощай, дочка.

– До свиданья, говорю. Не вздумайте оставаться здесь. Ну, идите…

Кравченко поплелся на восток. Мариана несколько минут глядела ему вслед. Еще вчера вечером на аэродроме и ночью в самолете он, вооруженный, с парашютом на груди, шутил, строил большие планы. Будучи много старше ее, Петр Афанасьевич казался смелым товарищем, надежной опорой. И только иногда, когда Мариана ловила его на хвастовстве, настораживалась: “Цыплят по осени считают”.

А вот сейчас он шагает по-стариковски согнувшийся, с непокрытой головой. Руки как-то нескладно висят вдоль туловища. И этот неуверенный шаг… босиком по крапиве и то лучше пройдешь. Ничего уж не могло в нем выдать парашютиста, и все же он опасливо озирался по сторонам. Мариана со злостью подумала:

“Вот такой попадает в руки гестапо, струсит и вы даст, как пить дать. Как изменился за ночь человек, вчера еще такой бравый, а сегодня – мокрая курица. Черт его знает, что у него на уме, как бы не напакостил.

Она подумала – не перенести ли груз на другое место? Но менять планы было уже поздно. Наступил день. Из села потянулись подводы, люди. Кто с лопатой, кто с сапой на плече. Босые, с покрасневшими от холода ногами девочки выгоняли на луг тощих коров. Две женщины в поношенных фуфайках, низко повязанные платками, направлялись за глиной.

Разведчица решила дождаться их, порасспросить. Правда, небезопасно это. Ну, да сейчас война, народ сдвинулся с места. Кого не встретишь в дороге?

Мариана умышленно нагнулась, будто собиралась поднять мешок с глиной, и услышала за спиной:

– Подожди, пособим, – заговорила одна из женщин. Она помогла взвалить мешок на спину. – Что так рано за хозяйство принялась?

– А откуда ты, девонька? Вроде не из наших будешь, – вступила в разговор другая. Она бросила лопату в яму и присела на корточки.

– Хиба ж зараз людина знае соби мисце? – заговорила Мариана по-украински, стараясь придать своей речи мягкий полтавский акцент. – Эвакуирована я…

– Так ты что с этими эвакуировалась? – прервала ее сидящая в яме.

По тому, с какой ненавистью она произнесла слово “этими”, легко было догадаться: она имеет в виду немцев.

Мариане хотелось броситься в объятия этих незнакомых, но близких ей, чистых душой советских женщин. Однако разведчица не имела права рисковать. Требовалось хорошо проверить – кто как относится к “новому порядку” прежде, чем довериться хотя бы в самой малости. Повернувшись спиной, чтобы женщины не разглядели ее лица, Мариана бросила коротко, но многозначительно:

– Да. Эвакуировалась.

– Хм! Вот как! Вакуировалась? – передразнила женщина.

– Нашла себе друзей, дуреха, – в тон ей сказала вторая. – Да только в нашем селе они не дюже держатся. Слышь! Не дюже…

Женщины презрительно отвернулись, и Мариана услышала громкое “тьфу”. Было ясно, что “дуреха” – это она, Мариана. Но именно это ее обрадовало больше чем если бы эти женщины – первые, кого встретила Мариана на оккупированной врагом территории, сказали ей что-нибудь льстивое, приятное. Сразу стало легче Люди не сломлены духом. Они ненавидят врагов и их прислужников. Они ее, Марианины, друзья.

А ей сейчас, как никогда, нужны свои люди. Кто ей знает, что еще может выкинуть дядя Петя. Мариана решила остановиться пока здесь.

Она вошла в село. По развалинам гулял ветер, поднимал смрад пожарищ и едкую пыль. Многие хаты зияли провалами выбитых окон и дверей. Нигде ни поросенка, ни птицы домашней, чем были так богаты украинские села до войны. Все говорило о том, что здесь прошли гитлеровцы.

Девушка вздохнула, передвинула мешок с одной плеча на другое и пошла дальше. Минула хату, другую Незаметно приглядывалась, стараясь разобраться, есть ли где немцы и много ли их.

Вот на дороге стоит машина. Возле нее возится солдат.

“Фриц”, – мелькнула догадка. Сердце заколотилось Это первый гитлеровец, которого Мариана видит здесь. Там, на фронте, она издали наблюдала их, когда ходила в разведку. Видела пленных, но все они выглядели иначе, чем вот этот молодой невысокого роста немец, в коротенькой куртке, опоясанный широким ремнем, в сапогах с короткими голенищами. Он по-хозяйски копается в моторе и напевает.

– Точно у себя дома, сволочь! Погоди, бисова душа скоро запоешь по-другому, волком выть будешь… – думала Мариана, проходя мимо него.

…Проволока тянется по земле. На заборах, воротах, на стенах домов мелом и краской выведены цифры, знаки. Все это о чем-то говорит разведчице. Еще в школе она наизусть выучила значение всех этих значков, цифр Глаз отмечает марки автомобилей, даже след шин.

Так прочитала Мариана первую страничку из жизни оккупированного села.

У третьей хаты она остановилась. Хотела было зайти, но двор показался слишком чистым, и девушка прошла дальше. Еще несколько хат осталось позади. Около полуразрушенной хибарки, еле видневшейся из-за бурьяна, одиноко возилась у глиняной печки старуха. Мариана шагала уверенно. На груди под вышитой рубашкой у нее хранились в узелке “документы”: справка с печатью. Среди немецких букв пауком проступала черная свастика; несколько марок и пожелтевшая фотография пожилой женщины с крестиком на груди. Эту женщину Мариана для всех называла матерью…

В документе значилось, что Диденко Мариана Григорьевна, украинка, 1923 года рождения, жительница села Россоши, Россошанского района, Воронежской области, проживает в городе Харькове.

Бумага была выдана немецкой комендатурой города Харькова, и сам комендант никогда б не догадался, что не его подпись стоит на справке. Мариана была уверена в своих документах. Но у разведчиков есть закон: “Старайся, чтобы тебя меньше проверяли”. И она стремилась свято соблюдать это правило.

Несколько секунд Мариана наблюдала за движениями женщины, потом подошла ближе.

– Добрый день, бабуся. Чи не даете трохи воды?

Женщина медленно повернулась всем своим сгорбленным телом, и в лицо Марианы глянули ее глаза, полные глубокой скорби.

Она приблизилась к Мариане и, приложила ко лбу ладонь ребром, спросила:

– Ты чья будешь, дочка?

– Сиротка я. Дядю своего разыскиваю. Один он у меня остался и того потеряла. Сил нет больше искать его. Думаю, на время наняться куда-нибудь на работу, – поспешила представиться девушка. – Изголодалась я…

– Ох, правда твоя, донько. Сколько народу нынче осиротело – страшно подумать, – сказала старуха, припоминая что-то. Спохватившись, она добавила:

– Чего же мы стоимо? Ци ж окаянные, – старуха кивнула куда-то в сторону головой, – с самого ранку шныряют по дворам. Все молодых ищут, отправляют, их, как, прости господи, скот в свою проклятую Неметчину, все им мало, чтоб им повылазило… Да ты заходь до хаты, – пригласила старуха, вытирая глаза фартуком.

В хате она выпрямилась и теперь выглядела далеко не старой… Голос, взгляд, движения доказывали, что она значительно моложе, чем кажется. Видно, какое-то горе до срока состарило ее.

– Вы одни живете, бабуся? – осмелилась спросить Мариана, оглядывая неподметенный пол хаты.

– Теперь одна. Тяжко обидели разбойники окаянные и меня, старуху, осиротили. Последнюю дочку, Марусю, увезли. Вот уже второй месяц, как нет моей голубки. Всего шестнадцатый годок миновал горемычной, а где она – один господь знает. Только и живу надеждой – авось весточку о себе подаст. А сыновья все на фронте. Воюют. Даст бог, вернутся к старухе-матери. Не век же этим антихристам здесь оставаться…

Хозяйка еще раз внимательно оглядела гостью.

– А ты, лышенько, как убереглась? Не угнали тебя?

“Ну и старуха, прямо агитатор?”, – подумала Мариана и спросила:

– А вы, бабуся, не боитесь так говорить?

– Чего ж мне теперь бояться? Да и они за сумасшедшую принимают.

У Марианы полегчело на душе: она попала к хорошим, советским людям. Это все, что ей требовалось после бессонной ночи и тяжелой истории с Кравченко.

Они не успели больше ни о чем поговорить. В дом вбежала, запыхавшись, девушка. Ее большие серые глаза были широко раскрыты, длинные черные косы разметались по спине.

– Облава! – крикнула она. – Они уже у криницы…

Тут девушка заметила незнакомку и запнулась.

Хозяйка подала ей знак, указывая на Мариану, а сама вышла, бормоча что-то… Девушка схватила Мариану за руку и потащила к деревянной лестнице.

– Полезай наверх, на чердак, живо, – шепнула она, – скорее!…

Видно было, что ей не впервые приходится прятаться на чердаке этой полуразрушенной хаты. Как только Мариана вслед за ней добралась до трубы, девушка схватила ее за руку, и обе зарылись в солому.

– Будем здесь сидеть пока бабка не подаст знак выходить, – объяснила Мариане девушка. – Иначе не успеешь и охнуть, как очутишься в ихней проклятой Германии.

Когда девушки подымались по лестнице, Мариана заметила, как хозяйка, растрепанная, страшная, простерлась ничком на пороге избы и начала что-то невразумительное бормотать.

Через несколько минут послышались шаги, раздался грубый, пропитый голос:

– Ну, тут никого. Одна сумасшедшая старуха живет…

Девушка зашептала на ухо Мариане:

– Это про нашу бабку так говорят. Полицай водит гестаповцев по домам. Выискивают, где еще какая девушка или парень уцелели. Но народ уже разобрался, теперь друг друга выручают. Не знаю только, успели ли предупредить тетю Ганну. Сегодня эта облава, как с неба свалилась. А так мы заранее разнюхиваем.

В то же мгновенье откуда-то послышались крики, ругань, рыдания.

– Боже мой, это она, Галина, не успела значит спрятаться. Я узнаю голос тети Ганны. Бедная Галя, что теперь с нею будет?!

Девушка тихо заплакала, уткнувшись Мариане в плечо.

– Если бы у ее матери были марки или золото, – шептала она, – тогда можно еще выручить, а так… И когда только закончится эта напасть…

Мариана видела, что и девушка и бабка ненавидят фашистов лютой ненавистью. Они принимают близко к сердцу не только свою, но и чужую беду. Вот и ее укрыли от облавы, и соседей спасают как могут. Она уже не сомневалась в них.

“В одиночку трудно бороться, – размышляла Мариана. – Надо организовать хорошую группу и начать действовать. Не давать фашистам покоя… Скорее бы связаться с “Тополем”. Вместе придумали бы, что дальше делать”.

Внизу щелкнула дверная задвижка.

– Убрались аспиды. На этот раз пронесло. Слышишь, бабка вошла в дом? – встрепенулась девушка. – Можно сходить и нам.

По лестнице медленно подымалась хозяйка. Растрепанная, худая, с запавшими глазами, она действительно была похожа на умалишенную.

– Спускайтесь, только на улицу не выходите. Могут вернуться проклятущие.

Девушки сошли вниз. Бабка сказала, обращаясь к Мариане:

– Закуси чего-нибудь. Небось, наголодалась в дороге. Леся, подай миску, – обратилась она к девушке, ухватом доставая чугунок из печи.

– Фасолька белая, больше ничего, – говорила она, пододвигая полную миску. – Кушайте и за здоровье моей Маруси, а я постерегу.

Леся села, пододвинула миску ближе к Мариане, и обе принялись за еду. За сутки Мариана здорово проголодалась. Но больше всего ей сейчас хотелось спать. Продолжительный перелет, прыжок, неприятности с напарником – все это страшно утомило ее. Однако нужно было держаться, не подавать виду даже здесь, среди своих людей. Она черпала деревянной ложкой разваренную фасоль, а в голове теснились тревожные мысли и было над чем подумать в эти минуты.

Бабка решила, что Мариана стесняется, как это обычно бывает в селе.

– Ты, ясонько, ешь, – уговаривала она. А то так стесняючись и с голоду недолго пропасть. Вон какие черные круги под глазами.

Перекрестившись, она уселась на лавочку, все время поглядывая в окно.

– Спасибо вам, тетенька, – сказала Мариана и про себя подумала: “Этот человек может мне во многом помочь”. – Я помою посуду, – спохватилась она, увидев, что бабка принялась убираться.

– Да ты, доню, устала, отдохни лучше.

– Ничего, я не устала, привыкшая я, бабусю.

Она проворно перемыла посуду и сложила ее на деревянную полочку. Старуха одобрительно посмотрела на девушку.

– Видно, работящая дивчина, – проговорила она, обращаясь к Лесе. – Натальци подошла бы…

“Что это за Наталка?” – подумала Мариана. Но спросить не решилась. Как бы не оттолкнуть старуху неуместным любопытством. Она подмела хату и стала собираться в дорогу.

– Так, говоришь, наниматься будешь?

– Думаю, бабуся. Но пока хочу дядька своего разыскать. Говорили люди, будто встречали его в городе, на железной дороге… Он у нас путеец.

– Что ж, поищи. А не найдешь, возвращайся к нам, пристроим куда-нибудь. Кто же о тебе, сиротке, позаботится?

– Спасибо, бабуся. Если позволите, я обязательно к вам загляну, – низко поклонилась Мариана, стоя уже на пороге. Но хозяйка остановила ее.

– Давай-ка опусти платок на глаза пониже. Олеся, там за печкой белая хустынка, подай ее мне. – Взяв тряпку, она повернулась к Мариане.

– Возьми да перевяжи себе руку и старайся не попадаться им на глаза. Обходи десятой дорогой… Пригожая ты, как заметят – не миновать беды.

Разведчица не могла сдержать улыбки. “До чего же мозговитая тетушка;”, – с восхищением подумала она. А вслух сказала:

– Спасибо вам большое, что как ридна ненька приголубили…

Провожать “сиротку” вышли на порог старуха и Олеся. Мариана не выдержала, обняла эту милую женщину, расцеловала ее, помахала рукой Олесе и вышла за поваленные ворота.

** *

Покинув эту гостеприимную хату, Мариана почувствовала острую боль за этих двух женщин, за всех советских людей, что попали под пяту оккупантов. Подвергаясь ежечасно смертельной опасности, они сумели согреть душу ей, совсем чужой, незнакомой – как назвала ее бабуся – “сироте”. И таких людей надеются покорить фашисты? Да не бывать этому вовеки!

Как хорошо было рядом с этой умной старухой, с этой доброй девушкой. Какое сердечное тепло излучают они. Как же горько должно быть Олесе жить, крадучись в своем же селе, где еще так недавно все они – и те две, что за глиной пришли, и Олеся, и эта старушка – все люди чувствовали себя счастливыми хозяевами своей судьбы…

Мариане вспомнился сад у родного дома. В летние вечера в нем собиралась молодежь – товарищи ее и сестер. Веселый, звонкий смех, звуки гитары, песни разносились по широкой улице.

Родители усаживались на крылечке и подолгу слушали. Как они гордились своими детьми и их друзьями…

“Да разве только у них дома было хорошо? Каждый колхозный дом был полная чаша. А что там теперь?” – думала с болью в душе девушка.

Мариана вышла за околицу села. Ей оставалось пройти еще несколько километров. Полем идти не так опасно, если обходить столбовые дороги. Главное – в сохранности доставить рацию, установить ее о надежном месте. А потом уже можно на поиски “Тополя” отправиться.

“Тополь” работал на железной дороге, знал пароль и имел задание помочь переброшенным парашютистам. Этот человек был Мариане сейчас очень нужен, особенно после того, что произошло с “дядей”.

Мариана шла по изрытым танками проселкам Украины и с болью замечала, что жизнь как будто приостановилась. Становилось не по себе, словно она шла по кладбищу. Скорее бы встретиться с “Тополем”. Эта мысль все время подгоняла Мариану.

ПОЛИЦАЙ

Мариана шла по пустынному полю, выбирая тропинки подальше от дороги, по которой то и дело сновали автомашины, мотоциклы. Казалось, им нет края… Но вот, наконец, и город. Издалека еще виден большой дом из красного кирпича, с окнами, обращенными па запад. Наверное, бывший институт. А что там теперь? Казарма, комендатура, гестапо? Ясно одно – теперь в нем хозяйничают носители “нового порядка”.

Кирпичные трубы поднимались над крышами… А вот и речушка. Она делит предместье на две части. Так и есть. И рощица на том берегу. Сразу бросались в глаза два высоких тополя около белого дома.

“Сомнения нет. Домик и тополи те самые. Такими я их себе и представляла, – обрадовалась Мариана. – А где же мой неизвестный друг? Каждый день он должен в это время ждать у моста”.

Разведчица остановилась у речушки. Вода лениво перекатывается по камешкам. Мариана уже намеревалась перебраться на ту сторону, как заметила на мосту полицая. Он облокотился на перила и посматривал то на девушку, то на воду.

Мариану бросило в жар. Она почувствовала, как лицо залила горячая волна. В ушах зазвенело от быстрых толчков сердца. “Спокойствие, спокойствие, – приказывала она себе. – Главное – не терять присутствия духа”. Так всегда говорил Павлик – опытный разведчик.

Но полицай, нагло прищурившись, смотрел прямо на нее, как бы говоря: “Ну что, милая, попалась?”

Неужели провал? Ну, нет. Еще посмотрим. Зря рассчитываешь, шакал, на легкую добычу…

Мариана подобралась и сразу почувствовала себя уверенней. Она спокойно вымыла руки, словно для этого и спустилась к воде, поднялась на мост и, не обращая внимания на полицая, двинулась в гору, по тропиночке. На всякий случай повторила про себя биографию: “Мария Диденко, со станции Россош, эвакуирована…” Сзади послышались шаги. Мариана оглянулась. Ее догонял полицай.

“Бабка как в воду смотрела” – пронеслось в уме Марианы. Полицай уже был за спиной и тихонько насвистывал. Девушке показалось, что она слышит его противное дыхание…

“Догоняй, пожалуйста, – успокаивала она себя. – Документы у меня в порядке. Ищу своего дядю, вот и все. Плохо только, если обыскивать начнет…”

Полицейский поровнялся с ней, замедлил шаги. Вот они идут совсем рядом. Он чуть прикоснулся рукавом к ее фуфайке.

“Тьфу проклятый”, – зло подумала девушка, чувствуя, что вот-вот сердце выскочит.

Но тут полицейский заговорил:

– Хорошая погодка, правда? – и добавил: – И птички не покидают тополей…

Пароль? Да, это был пароль “Тополя”. Но откуда он известен полицаю? Мариана замерла от такой неожиданности, но притворилась, что ничего не поняла, и удивленно спросила:

– Вы это ко мне?

– Нет. Это я так, сам с собой разговариваю, – ответил полицай, широко улыбаясь. Зубы его ослепительно блеснули.

Еще одна примета “Тополя”!

Мариана терялась в догадках. А он опять повторил:

– Я говорю, что погодка хорошая, правда? – И птички не покидают тополей.

Запасной пароль! Так и есть. Или это в самом деле “Тополь” или “подсадной”. А если “Тополь”, то почему на нем полицейская форма? Все это требовалось выяснить немедленно. Боясь ошибиться, Мариана решила поддержать разговор.

– Вы, оказывается, говорите по-украински. Земляк, значит. А я думала, немец. Вам очень идет форма полицая, как будто всю жизнь носили ее… – не без умысла заметила она.

– Всю жизнь, говорите? Не прошло еще и двух недель, как я надел ее и еще не привык…

– Вы, наверное, до этого тоже служили в полиции?

– Нет, я был рабочим на железной дороге.

– Рабочим? Вот как. Значит, рабочим…

Разведчице становилось все более ясно, что перед ней “Тополь”. Но для чего он вырядился в эту шкуру? Между тем они подходили к домику с тополями. Наконец, он спросил Мариану, знакомы ли ей эти тополя.

– Хотелось бы узнать их поближе – ответила она. – Но что толку? У меня болит нога и я не могу забраться наверх.

То был отзыв на пароль “Тополя”.

Полицай по-дружески улыбнулся Мариане, сказал:

– Здравствуйте. У вас все в порядке? А я ведь вас сразу узнал. Вы, ну прямо в точности такая, как мне описали: маленькая, длинные русые косы. Вам бы следовало замаскироваться получше. Красивым девушкам теперь показываться небезопасно.

– Думается, сейчас не время для комплиментов, – с досадой прервала его Мариана.

– Это не комплимент, а констатация факта. Если бы вы попали на настоящего полицейского, то убедились бы, что я говорю правду.

– Кстати, для чего вы придумали этот маскарад? Я ведь могла скрыться или просто убежать.

– Ничего. Я бы все равно вас догнал, – засмеялся “Тополь”, сверкнув белизной зубов. – А в этой форме удобнее, никаких подозрений не вызывает. Я перешел сюда с железной дороги, но хлопцы наши там.

Он говорил быстро, видно стремился рассеять последние сомнения все еще настороженной разведчицы.

– Я давно вас жду и уже начал не на шутку беспокоиться. Вижу, день проходит, другой, а вас все нет. Боялся, не случилось ли чего. Но ведь я ждал двоих, а вы, вижу, одна.

– У вас есть рация? – вместо ответа спросила Мариана.

– Только приемник, так сказать, собственной конструкции. Передатчика нет. Вся надежда была на радиста, которого обещали прислать с “Большой земли”.

В голосе парня послышалось разочарование. На его лице можно было прочесть: “Ожидал радиста, а тут, на тебе, девчонку прислали”.

– А надежные ребята есть, с которыми можно работать? – вновь спросила Мариана.

– Люди-то есть, но работать здесь очень, очень трудно. Гитлеровцы часто устраивают облавы, забирают молодежь для отправки в Германию. Только наши хлопцы еще держатся, потому что дорога железная важна для немцев.

– Об этом я уже знаю. Чуть сама не угодила в ловушку.

– А если кто попал под подозрение, – продолжал “Тополь”, – исчезает бесследно…

– А с женщинами как? Ну с замужними?

– Молодых тоже подбирают, но меньше. Неплохо, если бы вы устроились прислугой у какой-нибудь фрау.

– Почему фрау? Разве здесь так много немок?

– Немок-то не так уж много, но всякая эмигрантская сволочь вернулась и тоже называет себя фрау, – ответил с презрением “Тополь”.

– Хорошо. Об этом мы еще подумаем. А сейчас условимся о месте встреч. На встречу старайтесь приходить один. Глядите в оба, хвоста не притащите. Учитесь отрезать хвосты. Донесения будете мне передавать через почтовый ящик.

– Через какой ящик? Не понимаю…

– Со временем поймете. Не спешите. Главное, чтоб вас не заподозрили. На время спрячьте свой радиоприемник. На завтра соберите сведения о пропускной способности станции. И еще вот что. О вас и обо мне знает один человек, которому я не доверяю. Не исключена возможность, что его немцы задержат и приведут сюда. Надо быть настороже.

– Предатель?

– Кажется, нет. Но трус, а это почти одно и то же По крайней мере результаты одинаковые. На всякий случай запомните его внешность: худощавый, остроносый, высокого роста, усы черные, лет сорока пяти. Он железнодорожник. Знает пароль. Если появится, ни в коем случае не отзывайтесь на пароль. Повторите приметы.

“Тополь” повторил.

– Так, хорошо.

– Пусть только сунется. Я его быстро утихомирю, – сказал “Тополь”, сжимая кулаки.

– Ни в коем случае не делайте этого. Вы сразу себя выдадите. Он, наверное, будет не один. Наоборот, если убедитесь, что он послан гестапо, задержите его под каким-нибудь предлогом и отведите в полицию. Но только при условии, если убедитесь, что он продался.

– Ясно.

– А теперь давайте подумаем, где бы мне переночевать.

– Квартира есть, да далековато, правда. Километрах в пяти от города.

– А кто хозяйка? Семья большая? В каких отношениях с немцами?

– Одинокая женщина лет тридцати. Бывшая комсомолка, ударница, участвовала в слете стахановцев…

Стахановка. Мариана знает, что значит слово “стахановка”. В ее селе такие люди были окружены всеобщим уважением. Но это – до войны.

Она спросила:

– А сейчас как? Она ведь осталась в оккупации?

– Человек надежный. Муж ее в Красной Армии служит. А сама она работает, как и все, по принуждению.

– Хорошо. Скажите ей, что я ваша родственница. Увидимся вечером.

– А теперь вы куда? Вам надо отдохнуть. – заботливо спросил “Тополь”.

– Меньше задавайте вопросов и запомните это на будущее, – сказала Мариана, смягчая улыбкой резкость ответа. – Встретимся у рощицы в семь тридцать.

– Извините. Понял.

– Вот так вы мне больше нравитесь, – пошутила Мариана и протянула ему руку, которая утонула в большой сильной руке “Тополя”.

“Да, этот не дядя Петя. На такого можно положиться. В случае беды какой, смекалки и силы ему не занимать”, – отметила про себя Мариана.

К вечеру разведчица пришла на встречу значительно раньше условленного времени. Вернее, она не уходила вовсе. Расставшись с “Тополем”, она отошла на небольшое расстояние, а затем незаметно возвратилась и спряталась. Хотя парень казался ей человеком честным, все же Мариана, наученная горьким опытом, хотела твердо во всем убедиться. Она припоминала то, что ей было известно о “Тополе”.

…Иван Гриценко, слесарь, в партию вступил перед боем, попал к немцам в плен, бежал из концлагеря и через три месяца перешел линию фронта. Получил специальное задание и вернулся назад. Гитлеровцы поймали его, хотели отправить в Германию, но он сумел откупиться, дав охранявшему его полицаю золотые часы. Потом устроился на железной дороге. Пока ничего не предпринимал. Ждал приказа. Все это время его держали под контролем. И он ничем не скомпрометировал себя.

– Человек надежный, – сказал Мариане майор перед отправкой на задание.

“Но почему же майор не предупредил, что “Тополь” поступил в полицию? Может, он продался фашистам?” – Мариана мучилась сомнениями. Надо проверить еще и еще раз. Дело слишком ответственное, чтобы рисковать.

“Тополь”, в свою очередь, видимо решил проверить разведчицу. Рассчитывая, что ее нет поблизости (парень и не представлял себе, что Мариана в это время изучала каждый кустик, каждую ямку в приречной рощице), он притаился за кустом, на краю дороги.

Так они стерегли друг друга около двух часов. Мариана первая заметила “Тополя”. Она взглянула на часы. Было без двадцати восемь. Встреча назначена на семь тридцать.

“Опоздаю немного”, – решила девушка.

Гриценко приподнялся, огляделся вокруг и три раза, согласно договоренности, негромко свистнул. Тихо было вокруг, только вверху чуть слышно шелестят листья. “Тополь” повторил сигнал…

…Начинало смеркаться. Они беседовали долго, пока на рощу не опустилась ночь. Потом направились в хутор. Мариана шагала рядом со своим новым другом, советским человеком, одетым в полицейскую форму. Но где-то в глубине души не переставал шевелиться червячок сомнения – верный ли Гриценко человек?

Вот и хутор. У небольшого домика “Тополь” постучал два раза в окно и шагнул к двери, держа Мариану под локоть. Она вся сжалась. Было холодно и тревожно. А вдруг дверь откроет немец? Минуты, пока открывалась дверь, показались ей вечностью.

– Привел тебе помощницу, как обещал, – проговорил “Тополь”, входя в хату. Он познакомил Мариану с хозяйкой, пожелал им доброй ночи и сразу ушел.

– Как хорошо, что Ваня привел вас ко мне. Тяжело сейчас жить одной, – обратилась к гостье Дуня. – А ночами просто страшно. Приходится просить кого-нибудь из соседок каждый раз. А вы надолго в наши края? Откуда приехали, как добрались? Сирота? Ай-ай-ай, бедняжка. Ну вот и будем коротать жизнь вдвоем. Так легче пережить эту напасть на нашу голову, – говорила хозяйка без умолку, собирая на стол.

– На них словно что-то нашло. Бегают целыми днями за молодыми по деревням, кобели проклятые. Благо наш хутор в стороне от проезжих дорог, редко заглядывают с этой душегубкой…

После ужина Дуня постелила Мариане на печи. На утро она рассказала девушке, что надо делать по хозяйству, где брать воду…

– Смотри, увидишь немцев – прячься, – предупредила она еще раз и отправилась в поле.

Мариана старалась как можно лучше выполнить все поручения хозяйки. Надо было закрепиться здесь – это пристанище как нельзя лучше подходило для ее целей. Она принялась за работу. Подмела хату, убрала. Потом, убедившись, что соседки тоже ушли на работу, заперла двери на засов и достала карту.

“Колодизивка”. Так, так. До Василькова двадцать пять километров, а вот Степановка. Тут проходит тракт, а вот примерно в этом месте закопана рация. Значит, отсюда километров с десяток напрямик. За день нужно успеть туда и обратно. Пешком не получится. Придется сказать Дуне, что останусь ночевать у знакомой. Вернусь на второй день.

Перенос рации в более надежное место было сейчас главным для разведчицы. При виде развалившегося курятника у нее возникла мысль:

“Притащу вместе с глиной рацию, а чтобы хозяйке не показалось это странным, помажу курятник”.

На второй день Мариана с утра начала действовать по намеченному плану. Она направилась в сторону Степановки – деревни, где жила бабуся, которая так ласково отнеслась к ней в тот день. Тут-то и пригодилась ее первая знакомая.

Бабуся встретила девушку радостно, накормила, уложила ее спать. На второй день Мариана попросила у бабуси тачку и отправилась за глиной.

Как обрадовалась разведчица, найдя все на месте. Здесь она еще раз убедилась, что дядя Петя – не предатель. Ведь окажись он предателем – ему ничего не стоило бы по ее следам направить полицейских или гестаповцев.

Набрав глины, Мариана спрятала в мешок свой драгоценный груз и направилась к хутору, толкая перед собой тачку. Теперь она старалась всячески обходить села, проезжие дороги, шла больше полями.

Но вот мост через балку – самое опасное место. Обойти его нельзя. Мариана постояла, оглядела дорогу в обе стороны. Она рассчитывала перебраться через мост прежде, чем появится какая-нибудь машина. Но, как назло, откуда ни возьмись – мотоцикл. Мотоциклист подъехал к балке у моста, остановился, соскочил и начал копаться в моторе. Потом спустился к воде. Мариана стояла со своей тачкой ни жива, ни мертва.

“Что делать? Вдруг немец захочет проверить груз? Но и стоять в нерешительности не годится. Это может вызвать подозрение. А свернуть некуда. Риск благородное дело. Другого выхода все равно нет”. И пока немец возился у воды, Мариана перебежала через мост. Задыхаясь от усталости и волнения, она огородами добралась домой.

Она занесла в хату свою дорогую ношу, припала лицом к сумке и разрыдалась, дав волю слезам. Напряженные за последние дни до предела нервы сдали.

Наплакавшись, Мариана спрятала рацию и взялась месить глину.

На второй день, проводив Дуню, она устроила рацию на чердаке, наладила ее и в назначенное время услышал а позывные “Большой земли”. Сердце разведчицы затрепетало от радости. Далекий радист с “большой земли” показался ей самым родным человеком на свете. По ее щекам текли слезы. Не вытирая их, она торопливо работала ключом, передавая первую радиограмму. Сообщила и о случившемся с резидентом.

Радист с “Большой земли” предложил перейти на “прием”. И вот на бумаге ложится множество точек и тире. Мариана быстро расшифровывает их.

“…Поздравляем удачей. Будь осторожна. Продолжай встречи “Тополем”.

Этот ответ был для разведчицы самой большой наградой за все пережитое в последние дни.

На следующее утро Дуня, уходя на работу, наказала Мариане покопать в огороде, а к ее возвращению затопить печь.

Оставшись одна, Мариана распланировала свой день. Нужно было все успеть по дому и находить время для главного.

– Тебе пока не следует показываться им на глаза, – предупредила Дуня. – Я одна буду ходить на работу, а ты тут управляйся.

Мариану это устраивало. Она наметила место почтового ящика, дала знать об этом “Тополю”, и вот уж начали поступать информации. Первое донесение от “Тополя” гласило:

“Пятнадцать эшелонов с танками, солдатами, три – с цистернами. Направление – Полтава-Харьков”.

“Хорошо. Молодец. А вот часы отправки? Откуда прибыли? Нужны дополнительные сведения. Так передавать в центр нельзя”.

Вечером она встретилась с “Тополем”.

– Старайтесь, чтобы информации были полными. Иногда из-за нехватки одной детали информация теряет свою ценность, – инструктировала она “Тополя”. – Нашим будет трудно ориентироваться, понимаете?

– Понял. Будет сделано, – коротко ответил “Тополь”.

Еще через день Мариана посетила “ящик” и с удовлетворением убедилась, что “Тополь” действительно человек понятливый. Она поднялась на чердак, раскинула антенну и вновь услышала родной голос Москвы.

Мариана передала донесение о воинских частях, дислоцированных в городе, информацию “Тополя” о движении по железной дороге. Она получила приказ привлечь к работе хозяйку радиоквартиры. Разведчицу предупредили, чтобы она была начеку, ибо о дяде Пете ничего не известно.

День подходил к концу. Мариана выполнила всю работу по дому и теперь дожидалась хозяйки. Ее мучил вопрос – как быть с Дуней, с чего начать? Ведь надо бывать в городе, а не сидеть на хуторе и кормить кур. Надо как-то сказать Дуне, кто она. Случай помог Мариане.

Хозяйка прибежала домой страшно перепуганная. Бросила как попало узелок, лопату.

– Мариана, где ты? Слушай, что я тебе расскажу. Говорят, что немцы нашли под Васильково, отсюда верст в двадцати с гаком, парашют и еще что-то такое, какие-то батареи. Значит, у нас выброшены советские парашютисты. Немцы пообещали большую награду тому, кто поймает парашютистов. А тех, кто укрывает их, грозятся повесить. Может, бог даст, не найдут их вовсе…

– Где, вы говорите, нашли этот парашют? – спросила Мариапа.

– Под Васильковым. В подсолнухах. Шелку, говорят, в нем страшно много, на пятнадцать платьев хватит. Ну да бог с ним, с шелком. Люди бы успели спрятаться…

Мариана вся похолодела. Было ясно, что это парашют дяди Пети. Этот трус даже не собрал его, не спрятал. А ну, как его самого обнаружат – не миновать беды. Разве такой сумеет молчать?

Мариана осторожно стала расспрашивать Дуню о том, что ей известно…

– Тетя Марфа рассказывает, что у ямы, где степановские глину берут, а иногда и наши туда едут за цветной глиной, потому что она только там и водится, да, так значит, повстречалась на днях ей там незнакомая женщина, – продолжала Дуня. – Может, это и есть тот самый парашютист, кто его знает? По правде скажу тебе, однако, эта тетя Марфа так умеет раздувать любое пустячное дельце, что диву даешься. Ей ничего не стоит сболтнуть, что и ее бабушка спускалась на парашюте.

– Почему?

– Почему, почему? Да разве это женское дело – на парашютах сигать? Как надуется юбка в воздухе – два парашюта получится, попробуй спуститься на землю. Не шутейное это дело. А тетя Марфа уж больно горазда на выдумки. Не зря ее муж бросил и сноха сбежала от нее. Всегда-то она больше всех знает, нос сует куда треба и куда не треба.

Дуня разошлась не на шутку. Она, видно, сильно недолюбливала болтливую Марфу и честила ее на чем свет стоит.

– И многие думают так, как вы? – спросила Мариана.

– У кого голова на плечах, тот так думает. А кто вроде тети Марфы, тому пусть бог простит. Впрочем, давай-ка лучше ужинать. Проголодалась я страшно. Целый день торчат над головой немецкие надсмотрщики, как будто мы железные. Еще и сейчас не могу разогнуть спину…

– Ой, Дунечка, расскажи еще про этот парашют. Пятнадцать платьев, подумать только.

– И ты туда же, как тетка Марфа. Смотри, не болтай. А то как бы не прицепились ищейки проклятые. И потом скажу тебе – интересуйся-не интересуйся, все равно мало чего поймешь. Я и то не во всем этом деле разобралась толком.

Дуня вытащила из печи чугунок с борщом, налила в миску, нарезала хлеб. Когда уселись за стол, Мариана опять спросила:

– А что же все-таки женщины ответили тете Марфе?

Дуня посмотрела на девушку, усмехнулась, а затем все же ответила:

– Посмеялись над ней, тай годи. А бабка Ирина аж перекрестилась: “Видано ли, – говорит, – чтобы женщин с неба сбрасывали на всяких шутах”.

Сразу после ужина легли спать. Глядя в темноту, Мариана думала, как начать трудный разговор.

– Дуня, ты не спишь? – тихонько окликнула она.

– Нет, а что?

– Скажи, как бы ты поступила, если бы сейчас этот парашютист зашел к тебе и попросил спрятать его?

– Да что это втемяшился тебе этот парашютист! Спи давай.

– А все-таки, что бы ты сделала?

Дуня долго молчала. Мариана с замиранием сердца ждала.

– Не знаю, что сделала бы. Может, и спрятала…

– Э-эх, Дуня, Дуня. В таких делах разве бывает “может быть”?…

– А что бывает?

– Да или нет. Тут же судьба человека решается.

– Пусть будет “да”, – ответила Дуня.

– А не боязно?

– Боязно, конечно, боязно. Не дай бог, дознаются немцы – замучают насмерть. А только и человека не спасти тоже нельзя. Наш же он… – вздохнула Дуня. – Нет, не пустила бы его на растерзание этим извергам…

Ночь была лунная, ясная. Дуня лежала, закинув руки за голову, уставившись широко открытыми глазами в потолок.

Мариана порывисто обняла ее. За эти несколько дней она успела привыкнуть к Дуне, полюбить ее за строгость, серьезность. Сейчас открывшаяся ей душевная красота этой простой женщины окончательно покорила Мариану.

– Так вот ты какая, Дуня! – горячо шептала Мариана.

– Какая же?

– Настоящая… Человек, одним словом. Человек с большой буквы, знаешь, Дуня, кто это говорил?

– Кто?

– Горький. Максим Горький. Слышала о нем?

– Ну, а как же? Учили в школе.

Взволнованная Мариана не могла сомкнуть глаз. Она встала и подошла к окну.

В черной выси, срываясь, падали далекие звезды.

– Смотри, Дуня, ночь-то какая…

– Сколько душ погибает, – проговорила Дуня, подходя и кутаясь в платок. – Не верила я раньше в это, а сейчас почему-то верится. Ведь правда, до войны меньше звезд падало? Не было такой погибели на народ, – глаза у нее наполнились слезами. – Целый божий день гнешь спину, а на кого, спрашивается? Только и слышишь “млеко, яйки”. Чтоб им подавиться нашим хлебом. Командуют, как батраками. “Шнель, шнель” – другого слова не знают. Ох, не послушалась я доброго совета, не уехала вовремя. Боялась с маленьким в дорогу пускаться… А вышло, что ни мужа ни ребенка нет. Глаза бы мои на этих фрицев не глядели. Издеваются над беззащитными людьми. А как услышат, что партизаны поблизости или десант спустился, то трясутся, как осиновый лист! Вояки!… – презрительно протянула она. – Хоть бы почаще на них Володя бомбы сбрасывал… – Дуня всхлипнула.

– Дунечка? – схватила ее за плечи Мариана. – Слышишь?

– Слышу, но не знаю, чей, – ответила хозяйка, вытирая сорочкой слезы.

Гул мотора приближался.

– “Иван” летит! – радостно вскрикнула Дуня.

“Иваном” жители оккупированной территории называли советские самолеты.

Обе замерли, прислушиваясь. Гул мотора постепенно затихал. Мариана отошла от окна и присела у стола.

– Дуня, я должна с тобой очень серьезно поговорить. Поклянись, что об этом никто ничего не узнает.

– Что ты, Мариана, я ведь не маленькая.

– Слушай же внимательно. Мы уже несколько дней смеете, а ты даже не поинтересовалась как следует, кто я и откуда.

– Да хиба ж и так не видно? Как все мы, бедняжка.

– А может, я и есть тот парашютист, о котором говорила тетя Марфа?

Дуня засмеялась.

– Еще чего выдумаешь… Какой из тебя парашютист?

– Ну, если так?

Она отошла от двери, недоверчиво склонила голову и вдруг всплеснула руками:

– Та невже ж правда? Ото було б гарно…

– Дуня, хочешь узнать о своем муже? Хочешь быть полезной Родине? Хочешь помогать советским людям, которые сражаются с коварным врагом, которые борются и за твое счастье?

Хозяйка наклонилась к Мариане, посмотрела ей в глаза и тихо, но убежденно сказала:

– Хочу. Дуже хочу. Кажи зразу, що робыть?

– Дуня! Я та парашютистка, о которой говорят люди, которую разыскивают немцы. Хочешь доказательства? Вот! – Мариана быстро достала из-под подушки маленький браунинг и показала Дуне. – Предлагаю тебе боевую дружбу. Будем работать вместе. Но помни, если кто-нибудь узнает о нашем разговоре, немцы уничтожат и тебя, и меня, и всех твоих близких…

Дуня поняла, что Мариана говорит правду. Слезы брызнули у нее из глаз, она бросилась обнимать девушку, но задела рукой холодную сталь браунинга и испуганно отстранилась.

– Не бойся. Это оружие для врагов, – успокоила ее Мариана. – У нас такой порядок, без оружия – ни шагу.

– Теперь я вижу, что ты и вправду тот самый парашютист. Ну кто бы мог подумать? Прямо не верится. Ой, как я рада, если б ты знала. Сам бог тебя послал. Ой, спасибо Ване. А он, наверно, и не подозревает ничего. Скажу тебе одно – положись на меня. Если можно, передай нашим от меня привет. Глядишь и Володя мой от меня весточку получит…

С этой ночи Дуня стала надежным помощником разведчицы Теперь ежедневно, выходя на работу – то на копку свеклы, то на рытье окопов, она внимательно прислушивалась к разговорам, запоминала, что где делается и вечером выкладывала новости Мариане:

– Через несколько дней в город Н. прибудут новые воинские части из тех, что череп носят на рукавах. Ночью была облава на молодежь для отправки в Германию…

Однажды она рассказала, что неподалеку от города строится новый аэродром. Это сообщение было очень важным. И хотя Мариана уже располагала этими сведениями, сообщение Дуни подтверждало еще раз факт строительства аэродрома.

– Могла бы ты, Дуняша, пойти работать на строительство этого аэродрома? – спросила Мариана.

– Да. Только скажи, что там надо делать.

– Ты должна будешь узнать марки самолетов, изучить посадочную площадку, выяснить, как она защищена. Неплохо было бы узнать калибр зенитных орудий, сколько их?

– Посчитать-то я их посчитаю, а вот с калибром этим не знаю как быть, – развела руками Дуня.

Она понятия не имела об орудиях. Разобраться в калибрах помогли, как это ни странно, кувшины, из-под молока. Дуня их расставила на печи и, тыкая пальцем в пустые крынки, приговаривала:

– Ты только не смейся надо мной! Так я лучше разберусь.

– Большой калибр, средний, малый…

Потом она уже каждый день докладывала: больших крынок семь, средних три и так далее. Дуня оказалась очень способной ученицей.

Наконец- то, после всего пережитого в связи с дядей Петей, Мариана приобрела хороших помощников. Она вздохнула с облегчением. Чаще начала выходить в город, встречаться с “Тополем”.

Теперь ее уже не связывали домашние заботы. Дуня взяла все на себя. Мариану же она везде представляла как свою родственницу, приехавшую из-под Воронежа.

Особенно плодотворно пошла работа после радиограммы из центра: “Кравченко обезврежен. Действуй уверенно”.

– Сегодня мы сотворили замечательное дело, – обрадовал ее однажды “Тополь”. – Хлопцы так завинтили гайки, что несколько вагонов полетели вверх тормашками. В течение трех часов ни один поезд не прошел на Харьков.

– И ты участвовал в этом деле?

– Разумеется. Я был за главного, – ответил он гордо.

– Молодец! – Мариана от души пожала ему руку. – А не страшно для “полицая” заниматься подобными делами?

Он посмотрел на нее удивленно:

– Зачем оскорбляешь? Я не заслужил насмешек.

– Ты зря обижаешься. Я хочу сказать, что тебе самому лично не следует принимать участия в таких операциях. Их надо организовывать через верных людей! Тебе нельзя рисковать доверием немцев. Очень важно, чтобы ты все время был в курсе их дел.

Это другое дело. Это просьба или приказ? – спросил он, втайне надеясь, что она переживает из-за него.

– Приказ!

Он сразу стал серьезным.

– Это приказ, – повторила Мариана. – И здесь, в тылу врага, приказ для разведчика обязателен так же, как на фронте, и обсуждению не подлежит.

“Все такая же строгая. Не взглянет ни разу ласково”, – грустно подумал он.

– Да не вешай носа, чудак, – мягко коснулась его руки Мариана. – Пойми, что сбросить под откос один-два эшелона и провалиться – заслуга невелика. А вот суметь организовать людей, инструктировать их своевременно и толково, руководить ими с тем, чтобы эта работа проводилась продолжительное время, – вот это значит по-настоящему оказать помощь нашим войскам.

– Ты, конечно, права, Мариана. Только поймут ли хлопцы это? Еще подумают, что шкуру свою берегу.

– Поймут. А не поймут – разъясним, – подбодрила его Мариана. – Только смотри: конспирация, конспирация и еще раз конспирация.

При помощи “Тополя” была сформирована группа из местных комсомольцев, которые до сих пор действовали в одиночку. Они догадывались, что Гриценко в полиции работает для отвода глаз, что он поддерживает связь с кем-то с “Большой земли”. Понимая, что это военная тайна, они не задавали “Тополю” вопросов. Ваня стал их руководителем по совершению диверсий на железной дороге.

Группа разрасталась. Все сложнее становилось руководить ею. Она уже насчитывала семь комсомольцев. Через Гриценко Мариана обучала ребят правилам конспирации, приемам диверсионной работы. Гриценко стал ее правой рукой. Теперь у разведчицы было много друзей, но знали ее по-прежнему только двое.

Главной задачей для Марианы оставалась разведка. Но увидев, что есть возможность заняться и диверсией, разведчица запросила по радио у командования разрешения заниматься активной подрывной работой и попросила сбросить тол, взрывчатку и все необходимое для этой цели. В ответ из центра последовал категорический запрет. Ей напомнили, что она послана на выполнение специальных заданий и не вправе подвергать себя дополнительному риску. Разведчица обязана строго соблюдать конспирацию и ни в коем случае не демаскировать себя.

Получив такой ответ, Мариана решила перестроить работу всей группы. Посоветовавшись с “Тополем”, она начала втягивать комсомольцев в разведывательную работу, давала им вначале небольшие поручения. Это делалось в большой тайне от самих ребят, ибо ни Мариана, ни Иван не могли заранее точно узнать, как те отнесутся к новым поручениям.

Комсомольцы были довольны. Они понимали, что не пропустить несколько эшелонов к фронту – значит оказать услугу красноармейцам. Вместе с тем, каждый из них стремился делать больше для Родины, но каким образом? Можно было идти в партизаны – на Украине действовало много отрядов. Но тогда ослабнет наблюдение за движением по железной дороге. Немногословный обычно Василий Лыхварь разразился вдруг целой речью, когда Виктор Мырза предложил двинуться в лес.

– Уйти мы можем в любое время. Поднялись, и айда к батьке Ковпаку. Но помощь ли это будет партизанам? Я считаю – нет. Вот вчера Саша с Михаилом пустили к чертовой бабушке состав с цистернами. А это значит, что тысячи немецких машин остались без горючего.

– Убедил, убедил, профессор, – согласился Мырза, закрывая свой единственный глаз. Второй был закрыт черной повязкой. Виктор получил это ранение на второй же день войны. “Профессором” называли Василия еще в школе. Особенно пристрастился он к физике и математике. Бывало, за полночь просиживает над опытами. Зато на второй день отвечает так, что старый учитель сдвинет, бывало, очки на лоб и смотрит с удивлением:

– Вы, молодой человек, непременно профессором будете. Светлая голова у вас.

А теперь это имя стало кличкой молодого подпольщика, специалиста по подрывным делам.

Обо всем этом рассказал однажды “Тополь” Мариане при очередной встрече.

– А как он на язык? – спросила Мариана.

– Парень выдержанный. Этот не сболтнет, хоть режь его.

– А что, если с него начать? Дать ему поручения разведывательного характера?

– Думаю, можно.

Василий вначале обрадовался новому поручению, взялся горячо за дело. Но через несколько дней неожиданно заявил:

– Знаешь что, Иван? Думал я думал, да так и не нашел ответа. Решил у тебя узнать. – Он помолчал, пристально глядя в глаза Гриценко. – Зачем тебе эти сведения?

– Какие сведения? – удивился “Тополь”.

– Да вот те, что ты просил меня узнать – о пропускной способности вокзала? Взорвать эшелон, развинчивать гайки – это я понимаю. А такие сведения зачем понадобились тебе? Ведь они явно стратегического характера. А связи настоящей-то с нашими ведь нет.

Холодный взгляд Василия подозрительно скользнул по полицейскому мундиру Ивана.

“Не доверяет, – догадался Иван. – В самом деле, мозговит, как настоящий профессор”.

– Ладно, Василий. Позднее узнаешь. Только ты мне все-таки верь. Я, Василий, коммунист. Больше пока ничего не скажу тебе…

Иван протянул на прощанье руку и ощутил крепкое пожатие Василия. А в субботу вечером Иван пришел в церковь в надежде встретиться здесь с Марианой, как условились.

Девушка, повязанная белым с бахромой платком (что означало: все спокойно), стояла около клироса, откуда хорошо видна была вся церковь.

Ваня заметил ее, как только переступил порог. Сняв фуражку, он пробрался ближе к Мариане. На минуту они встретились глазами.

В середине службы Ваня вдруг заметил Василия. Он в упор смотрел на него. “К Мариане подходить нельзя”, – решил сразу Иван и стал протискиваться к Василию, осторожно расталкивая усердно молившихся старушек.

В церкви было душно, угар от горящих свечей насыщал и без того спертый воздух едким дымом. Ребятам такая обстановка была непривычна. Но церковь являлась самым удобным местом для встреч.

Василий подошел к Ивану и незаметно сунул руку к нему в карман. Иван посмотрел на него и тихо сказал:

– Понял.

Мариана вышла из церкви, так и не поговорив с Иваном. Но она заметила все и догадалась, что этот парень с прямыми волосами, зачесанными назад, с большим открытым лбом и есть возможно сам “профессор”, что он из группы, это было для нее ясно.

“Зачем он приходил? Не случилось ли чего? Может с предупреждением каким, – ломала голову Мариана. – Только вряд ли. Иван дал бы понять…”

– Видела “профессора”? – спросил Иван, явившись вечером на встречу. – Вот это принес.

Мариана прочла: “Суточная пропускная способность вокзала на Кременчуг пятнадцать эшелонов, на Харьков – двадцать”.

С этого дня Василий Лыхварь стал одним из активных агентов. Он со знанием дела давал самые точные донесения.

Постепенно Мариана при помощи Гриценко и “профессора” расширяла сеть своих агентов. К ней стекались сведения из пяти надежных источников. Но по-прежнему “Тополь” чувствовал, что все же где-то в глубине души у хлопцев таится недоверие к нему.

А однажды Иван уже явно заметил резкую перемену в поведении членов группы. В его присутствии они сразу меняли тему разговора, кое-кто начинал похваливать немцев, выражая раскаянье в прошлой деятельности. Иван чувствовал, что все это не настоящее, что эти разговоры неискренни и ведутся для отвода глаз.

“Что могло так их насторожить”, – ломал он голову.

“Тополь” и не подозревал, что поводом к этому послужил такой случай. Однажды Гриценко сопровождал гестаповцев по хатам. Немец разыскивал девушек для очередной отправки в Германию. Как раз в это время слесарь Степан Грибенко возвращался с работы. Увидев Гриценко в такой компании, Степан ахнул:

– Эге, братцы! Вот значит, с какой важной птицей якшается наш командир. Ну погоди же ты, шкура продажная…

На второй день ребята собрались, чтобы обсудить, что делать.

– А что, может продать, как пить дать, – говорил кочегар Гавруша Стецко, ероша свой жесткий чуб. – Раз с гитлеровцами разгуливает, хорошего ожидать от него не приходится.

– Не будем спешить с выводами, – охладил пыл ребят “профессор”. Он любил действовать по пословице “семь раз отмерь – один раз отрежь”.

– Ну нет, профессор. Пока мы будем мерить, как ты говоришь, семь раз, нас успеют десять раз сцапать. За шкирку и на мотузку. Понял? Надо это сделать раньше их, – и Степан, широкоплечий крепыш, сжал свои здоровенные кулачищи.

– Правильно. Нечего с ним панькаться, – зашумели остальные.

Ребята знали только то, что Иван ходил вместе с немцем по хатам. Но им не было известно, что вагоны с девушками отцеплены от эшелона не без участия того же Ивана. Служа в полиции, он не мог отказаться от участия в облаве. Иначе немцы заподозрили бы неладное. Но и объяснить ребятам настоящее положение он тоже пока не мог.

Когда Гриценко явился в условное место, чтобы дать группе новое задание, комсомольцы потребовали объяснения.

– Хватит нас за нос водить. Если ты не заодно с полицией – докажи это. Познакомь нас с настоящим командиром. Мы не знаем, существует ли он. И вообще больше тебе не верим, понял? – сказал Степан. Раз он сказал свое любимое “понял”, значит парень рассердился не на шутку.

Это осложняло дело. Гриценко вынужден был пообещать, что познакомит их с человеком, присланным с “Большой земли”.

– Я понимаю, что не имел права делать это. Но ведь меня подозревают в предательстве. Могут и ухлопать по недоразумению, – рассказывал он потом Мариане. – И они по-своему правы. Я на их месте поступил бы так же. А группа хорошая. Можно большие дела делать. Придется тебе, Мариана, встретиться с комсомольцами… Знаешь, что они обо мне говорят? “Может быть, он выполняет задание гестапо”. – До того мне стало обидно, – голос у Гриценко дрогнул, – что готов морду бить за такие слова…

– Ну, ну, уже и морду бить. Ладно, – ответила Мариана. – Что-нибудь придумаем. Только не горячись. Нервам волю нельзя давать.

Мариана запросила центр, сообщила мотивы и получила санкцию на встречу с подпольщиками. Командование посоветовало ей отрекомендоваться членам группы представителем от партизанского отряда.

НА ПОДПОЛЬНОМ СОБРАНИИ

В один из воскресных дней Мариана встретилась с “Тополем” в церкви. Это была экстренная запасная встреча. Они стояли рядом, усердно молились, а в момент, когда все опустились на колени, кладя поклоны, Гриценко незаметно вложил в ее руку записку.

Дождавшись конца службы, Мариана поспешила домой. Не без волнения развернула записку: “Вечером комсомольское собрание. Созвано в срочном порядке, чтобы предотвратить распад группы. Ребята требуют объясниться начистоту. Прошу сделать все возможное, чтобы рассеять подозрение. “Тополь”.

Предстояло комсомольское собрание – первое здесь за время оккупации.

Мариана решила срочно связаться с центром. Пришлось выходить на запасную волну. Не разрушать же созданное с таким трудом. Люди хорошие, уже втянулись в работу, а район большой, тяжелый, насыщенный военными объектами большой важности…

“Ти- та-ти-та-та-та” -полетели в эфир условные позывные. Мариана передала радиограмму и попросила радиста с “Большой земли” ускорить ответ.

Прошло несколько напряженных минут, и в наушниках послышались знакомые точки и тире. Мариана быстро расшифровала коротенькую радиограмму.

…“Разрешаю. Вы – представитель от партизан. Соблюдайте строгую конспирацию. Передайте комсомольцам благодарность Родины”.

Расходуя драгоценное питание, радистка послушала передачу о положении на фронте, записала кое-какие цифры.

Вечером “Тополь” встретил ее в условленном месте и проводил в подвал, где собрались комсомольцы. Ребята расположились кто где мог – на камне, на кадках. Увидя, что Гриценко пришел не один, они с любопытством уставились на Мариану.

– Вот так здорово, – раздался чей-то насмешливый голос, – ожидали увидеть командира, а он дивчину привел.

– Ясное дело, – поддержал его другой, – я ж говорил вам, что Ванька сам придумал всю эту историю с Москвой.

– Перестаньте болтать, – сердито оборвала их светловолосая девушка, сидевшая впереди. – Давайте лучше выставим часовых.

– Будем дежурить по очереди, – предложил Гриценко.

Мариана глянула вглубь подвала, откуда раздавались грубоватые реплики. Потом перевела глаза на девушку. Молодая, круглолицая, она строго наблюдала за всеми. Мариана почувствовала сестринскую гордость за нее, за всех советских женщин, что встали рядом с мужчинами на борьбу с врагом.

– Да вы сидайте, – пригласила девушка. – В ногах правды нет.

Мариана благодарно улыбнулась ей и присела на перевернутую кадку.

– Ну, хлопцы, – начал Гриценко, – вы требовали познакомить вас с командиром. Так вот прошу, как говорится, любить и жаловать, – он повернулся к Мариане. – Сейчас вам объяснят, что к чему.

Прежде всего, разведчица прочитала вслух телеграмму, в которой командование благодарило комсомольцев за работу. Потом рассказала об обстановке на фронте, ознакомила с планом работы на будущее.

– А теперь, Ваня, расскажи, какой ты “полицай”, – закончила она.

Гриценко объяснил комсомольцам, для какой цели он служит в полиции. Все слушали внимательно, стараясь не проронить ни слова.

Когда Иван закончил свой рассказ, ребята заговорили, перебивая друг друга:

– Вот так номер, – весело воскликнул Панас Стратийчук. – Здорово, ей-богу!

– Так какого ты дьявола молчал? Чуть в грех не ввел нас, – горячился Сергей Хоменко.

Лед недоверия таял на глазах.

– Ты, Иван, не будь в обиде на нас за то, что нехорошо подумали о тебе. Сам знаешь, время такое, что надо смотреть в оба, – сказал Степан.

– Не маленький, сам понимает, – поддержал Петр Волошин, коренастый парень, сидевший прямо на полу около большой кадки.

– Мы согласны воевать против немцев, – сказал Панас, – но я лично желал бы знать, кто нами командует… Вы, что ли?

– Слышите, ребята, он согласен? – вмешался в разговор до сих пор молчавший “профессор”, и все звонко рассмеялись.

– Может, поклонимся ему, товарищи. “Воюй, будь добр, Панасе, против фашистов”, – иронически сказал Сергей и низко поклонился, прикладывая руку к сердцу.

– Да он не так выразился, что вы к нему пристали? – заступился за Панаса Иван Гриценко.

– А что он, в самом деле, голову морочит. Тоже удивил – он согласен. Разве речь шла об этом? Все мы согласны. А только надо было все выяснить. Без твердой уверенности в товарищах в нашем деле нельзя. С лица Панаса сошла улыбка.

– Я, хлопцы, может и вправду не так выразился. Пошутил.

– Пошутил, пошутил. Шуточки все у тебя на уме. Нужно знать место и время, – перебил его Гриценко строго.

Мариана не без интереса слушала возникший спор. Она наблюдала за выражением лица каждого, старалась понять характер этих смелых людей – верных сынов Родины.

– Это хорошо, товарищи, что вы так горячо принимаете к сердцу поведение каждого. Локоть друга должен чувствоваться всюду и везде. Правильно говорите, доверие должно быть и ясность нужна, – заговорила Мариана. Она рассказала о задачах комсомольцев в этой войне, о большой роли Коммунистической партии в руководстве всей борьбой против фашистских захватчиков, о том, что именно сейчас, в дни тяжелых испытаний, каждый из них, комсомольцев, сдаст экзамен на верность Родине.

– А насчет того, что Иван коммунист, тоже правда? – спросил тот же Панас.

– Правда. И душа у него коммуниста. И это главное, – ответила Мариана. И не без удовольствия заметила, как зарделись щеки у Ивана. Смутился парень от похвалы.

…С затаенным дыханием слушали комсомольцы об обстановке в стране, там, на “Большой земле”, об обращении Центрального Комитета партии к советским людям, которые попали в оккупацию.

Не назвав себя командиром, Мариана, в ходе беседы, подробно проинструктировала комсомольцев, как они должны действовать в дальнейшем.

– Ходят слухи, что немцы в Москву вступили. Неужто правда? – спросил Панас.

– Ложь это. Москва стоит и будет стоять. Не поддавайтесь агитации гитлеровцев. Не видать немцам Москвы, как своих ушей без зеркала… – закончила Мариана.

Шумно прошли выборы секретаря комсомольской организации. Все единодушно проголосовали за Гриценко.

От имени комсомольской организации Иван дал клятву в том, что ни один фашистский поезд не будет пропущен к фронту через их станцию.

Ребята его поддержали:

– Поможем нашим братьям-фронтовикам.

– Итак, за дело, товарищи! – Сказала Мариана. – Помните, что Москва знает о ваших делах.

Попрощались они тепло, как старые друзья.

– Хорошие ребята, – сказал Мариане Гриценко после собрания. – Но о бдительности забывать нельзя…

В районе, где действовала Мариана и вся группа, размещалось пять аэродромов. Отсюда каждую ночь поднимались стаи вражеских самолетов, неся смерть советским городам и селам, разрушая больницы, школы, дома мирных граждан. Мариана радировала их местонахождение, сообщила ориентиры. Но результатов ощутимых не было. Советские самолеты могли совершать налеты только ночью. Бомбы в цель не попадали. Мариане горько становилось на душе от сознания, что фашистские самолеты по-прежнему продолжают взлетать, неся свой смертоносный груз. Гитлеровцы усиленно охраняли свои аэродромы с земли и с воздуха. Случалось, что в ночных воздушных боях над аэродромами гибли советские летчики. Каждое такое известие острой болью отдавалось в душе Марианы. Приходилось посылать очередную шифровку: аэродром не разбомблен, по-прежнему действует.

Комсомольцы из подпольной группы, воодушевленные встречей с посланцем от партизан, начали действовать смелее.

“Теперь уже можно думать о крупных делах, – решила Мариана. – Даже о том, чтобы уничтожить вражеский аэродром”. Вместе с “Тополем” они разработали план.

Прежде всего надо было выяснить, где располагается склад с горючим. Взорвав его, можно было бы на длительный срок затормозить работу аэродрома. Имелось в виду и другое. Если поднять в воздух склад, возникнет большой пожар. Советские самолеты получат прекрасный ориентир, растерявшиеся гитлеровцы не смогут оказать сопротивления. Мариана сообщила по радио этот план командованию и получила санкцию на проведение его в жизнь. С “Большой земли”, однако, требовали подробно доложить, как и через кого будет осуществлена операция, о каждом шаге ставить в известность “Большую землю”. Там понимали, что дело связано с риском для радистки.

Радиограмма заканчивалась словами: “Береги себя, не принимай непосредственного участия в осуществлении плана”.

Если начальник разрешает предпринять такую операцию, – значит объект очень важный. Надо продумать все до малейших деталей. Она перебирала в уме всевозможные варианты, но ни один из них не удовлетворял ее.

– Дуня, – спросила она однажды хозяйку, – кто из сельских парней якшается с немцами?

– Кажется, Михайло Веревка. Он связан с гестапо. Вечно с солдатами ихними по улицам слоняется.

– И с теми, что обслуживают аэродром?

– Аэродром? Нет. С ними, кажется, чаще бывает Федя Левчук, наш сосед. Он в отряде “За вильну Украину”, что черную форму носят, чума их забери.

– Ты его хорошо знаешь?

– А как же. В женихи набивался, еще когда девушкой была. Недавно встретил меня. Говорит, мол, муж твой все равно не вернется, шла бы за меня…

– Что же ты ему ответила?

– Ну его к бису, запроданця немецкого.

– А если потребуется для нашего дела, чтобы ты с ним встретилась, Дуня?

– Хай с ним лысый дидько встречается…

– А если это очень нужно?

– Не знаю, что и сказать, – ответила Дуня хмуро. – От сраму тогда деваться некуда будет. Вот так активистка, скажут. Да и свекровь недалеко живет…

– Боишься, что муж о тебе плохо подумает?

– Да уж не похвалит.

– Если он хороший человек и любит тебя, то не поверит досужим языкам… Я буду твоим свидетелем.

Дуня долго молчала.

– Раз нет другого выхода, сделаю, как ты говоришь, – наконец, решилась она.

– Постарайся, Дуня.

И она старалась. Стоило лишь только Федору пройти мимо хаты, как она тотчас же выскакивала, хватала ведро и бежала к колодцу. Еще до замужества этот парень заглядывался на нее. Однажды он не стерпел и подошел к колодцу.

– Дашь глоток воды напиться или пожалеешь? – спросил он, подойдя к Дуне.

– Хорошо, что горилки не просишь… А воды, пожалуйста, – ответила она кокетливо.

– Ты только разреши, я тебе принесу не глоток, а целую бутыль чистейшего шнапса, – с готовностью откликнулся он, нажимая на слово “шнапс”.

– Разве найдешь сейчас чистую горилку?

– Я да не найду? Можешь не беспокоиться. Хфедор все может. А для коханой и черта за ноги схватит и приволочит, – расхвастался он и ближе подошел к Дуне. Он показался ей таким противным, что она невольно попятилась.

– Ну и любишь похвастать.

– Кажешь хвастать? А як принесу! Шо тоди буде, Дунечка, серденько мое?

Дуня посмотрела на него в упор и, казалось, только теперь разглядела его отталкивающее лицо: нос картошкой, какие-то дурацкие бакенбарды, тонкие губы, вытянутые в ниточку под рыжими прокопченными усами.

“Тьфу, нечистая сила. А злой, видно, как собака”, – подумала женщина. Но тут же вспомнила о задании, насильно выдавила улыбку, проговорила многозначительно:

– Там видно будет.

Вернувшись домой, Мариана застала хозяйку в слезах.

– Что случилось?!

– Ничего. Обидно до слез за мужа. Эта подлюга Левчук придет, наверно, вечером.

– Ну и чего же ты плачешь? Зайдет раз, другой, а мы выведаем, что следует у него и – скатертью дорога. Я приглашу Ваню. Так беспечнее будет. Вечер проведем вчетвером – вроде посиделок… Так что гляди веселее.

Дуня вытерла слезы, умылась, повязала голову белым платком с широкой каймой, надела новый фартук.

Как только стемнело, раздался стук в окно. Дуня опустила занавеску и кинулась открывать дверь:

– Милости просим. Как раз на галушки поспели. Мы только собирались сесть за стол вечерять. Присаживайтесь, будьте гостем.

Федор снял пилотку, причесал растопыренными пальцами свою большую гриву и, важно поглядывая на хозяйку, вытащил из одного, потом из другого кармана по бутылке водки, поставил на стол и подмигнул хозяйке: “Проспорила”.

С “Тополем” Мариана заранее договорилась, чтобы он надел полицейскую форму и был наготове. Если занавеска на окне будет спущена, значит “гость” есть и можно войти.

Через несколько минут раздался стук в окно.

– Кажется, тебе придется дверь открывать? – сказала Мариане хозяйка, многозначительно улыбаясь.

Девушка смущенно прикрыла лицо передником, засмеялась и выбежала в сени.

– Кто это? – спросил Федор.

– Паренек тут один из города, знаешь его, наверно. Пригляделась ему наша дивчина, все захаживает. А она молоденькая, стесняется.

– А-а! У вас гости… Не помешаю? – спросил скромно Гриценко.

– Заходи, заходи, что застеснялся, точно красная девица? Здесь все свои, – бойко ответила Дуня, кладя еще одну ложку на стол.

Все шло как по маслу. Мужчины разговорились. Каждый старался показать, что он больше другого знает. Гриценко ловко направлял разговор, стараясь выудить у Федора интересующие его сведения об аэродроме. Мариана молчала, притворяясь, что не понимает, о чем они ведут речь, и только изредка вставляла слово.

– Русским надоело уже нас бомбить без толку, отведали нашей силы и успокоились, – Гриценко подчеркнул слово “нашей”.

– Это тебе только так кажется! Им очень хочется добраться к аэродрому, прямо как коту в крынку со сметаной, да кишка тонка, – возразил Левчук, важно покручивая свой рыжеватый ус. Усами он обзавелся во время оккупации для солидности, подделываясь под запорожцев.

Выпили еще по одной, закусили. Левчук налил вновь, но Гриценко отказался пить, ссылаясь на то, что ему еще до города надо добраться, а после двенадцати к “шефу” явиться.

– Господин гауптман не любит, когда является кто-нибудь в нетрезвом виде. Особенно, если на задание надо идти. А я его любимец и не хочу портить себе репутацию.

– А мои любят меня во всяком виде. Вот за что любят. – Левчук стукнул об стол кулаком. – Знают, что тот, кого Хфедор Левчук стукнет вот этим маятником, сразу прикажет долго жить, – хвастал Левчук, поглядывая на Дуню. – Не хочешь, полицай, не надо. Ну-ка, Дуняша, тяпнем с тобой по одной.

Он налил себе чайный стакан, налила себе и Дуня. Только в хозяйкин стакан Мариана успела незаметно подлить воду, и Дуня легко выпила его.

– Люблю фрау за смелость. Чистокровная хохлушка ты у меня, Дуня. Род твой, правда, голытьба, но ты жинка гарна, достойна роду Хфедора Левчука, бо-га-а-того роду. Левчуков вся Полтавщина знавала и кланялась им. Господари, почти паны. Вот кто такие мы…

Мариана подумала – а не знает ли этот болтливые прислужник гитлеровцев чего про парашютистов, о которых все говорят. Она наивно спросила, надеясь что-нибудь выудить:

– И что это все твердят про каких-то парашютистов? Неужто правда, пять тысяч марок дают немцы за одного? Вот попался бы мне. То-то сразу разбогател” бы. Вы ничего о них не знаете?

– Хм. Мини да не знать. Половили всех чертей большевистских. Трое их было. Па эту охоту и я ходил. Вот этим маятником, – Левчук снова сжал кулак, – як стукнул, так поминай как звали.

Трое незаметно переглянулись, и в глазах их можно было прочесть:

“Ни черта ты не знаешь, хвастун”.

Тут вмешался Гриценко. Он постарался перевести разговор на старую тему, чтобы окончательно расположить Левчука.

– Твоя правда, Федор. Были твои деды хозяевами и, может, бог даст, вернется и к тебе богатство. Вот теперь немцы победят и все пойдет по-старому…

Левчук аж просиял от этих слов. Стараясь показать Дуне, что он бесстрашный вояка и друг немцев, Федор начал плести всякую околесицу.

“Вот болтун проклятый. Тараторит аж голова болит, а о складе с горючим ни слова, – подумала Мариана, – или хитрит или не знает”.

Но Федор уже разошелся вовсю:

– Э-э! – хлопнул он Гриценко по спине. – Немцы знают, что делают. Вот это, брат, вояки, я понимаю. У них что главное? Оперативность! Понял? То-то. Как одна партия самолетов взлетела, вторая уже готовая на очередь.

– Да ну? – протянул восхищенно Ваня. – И как они только успевают? Ведь один подвоз горючего требует сколько времени…

– Много ты понимаешь. Ничего он не требует. Протянул шланг, и готово…

– Ну, ты ври, да не завирайся, дружище. Где такой шланг длинющий взять, чтобы аж до склада хватило? – не унимался Иван.

– Эх ты, голова, два уха. Любимец гауптмана! Тебя, видно, немцы в полицаи взяли за красивые глаза. Ни черта ни в чем не смыслишь. Склад знаешь где? – Левчук сделал загадочное лицо. Мариана напрягала слух. – Тут же на аэродроме, но только… – Он помедлил и торжествующе закончил:

– …Теперь он не там, где раньше был, за каменной мельницей… Не-е-т! Теперь он, знаешь, Дуня, где? Там, где вы рыли траншеи. Помнишь, налево горка небольшая?…

– Вроде видела, но там только бочка или две с бензином стояли, только и всего… Какой же это склад?…

– То тогда было, а теперь там сотни бочек с бензином. Да-а!

Мариана молчала, стараясь не упустить ни слова из сказанного этим хвастливым пьяницей. Он действительно сообщал очень цепные сведения.

Левчук совсем раскис от выпитой водки… Ваня еле вывел его за порог и спровадил домой.

– Молодец, Дуня! Хорошего окуня поймала. Мы узнали главное, – радовалась Мариана, когда остались вдвоем.

С этого вечера Левчук повадился ходить к Дуне чуть ли не каждый день.

К счастью его перевели скоро из хутора.

– Будешь меня ждать, Дуня? – спросил он, прощаясь.

– Непременно. Как же! Только и думать буду об этом, – пряча насмешливую улыбку, пообещала Дуня.

НА ОСТРИЕ НОЖА

В течение недели разведчикам удалось уточнить кое-какие подробности о складе горючего. Он находился на аэродроме, возле рощицы, окруженный колючей проволокой, через которую пропускали электрический ток. Это усложняло выполнение задания. Мариана решила посоветоваться с “Тополем”, который лучше знал местность.

– …Есть задание! – начала она разговор. – Выполнить его надо в ближайшие дни.

– В ближайшие дни? Может быть, ночи? – пошутил Гриценко.

– Конечно, ночи.

Оба улыбнулись шутке.

– Какое задание? – посерьезнел Иван.

– Пока оно засекречено, узнаешь позже. Надо готовить взрыв. Сможешь обеспечить взрывчатку и с полдесятка гранат? Лучше бы “лимонок”?

– Есть!

На утро Гриценко доложил, что взрывчатка приготовлена. Но два последующих вечера, как назло, выдались светлые. Пришлось ждать. На третий, наконец, подул ветер, начал моросить мелкий дождь. Сразу похолодало. Начиналась поздняя дождливая украинская осень.

– Дуня, – сказала Мариана хозяйке, – этой ночью я иду выполнять задание. Не ложись спать. Будь готова ко всему. Может случиться и непредвиденное. Поэтому приглядись, не следит ли кто за домом. Если начнется облава, – знай, что меня поймали. Поджигай дом и убегай. Да-да, поджигай. Надо идти на все. И… не плачь, родная. А пройдет все благополучно, – вернусь поздно…

– Господи, о чем ты думаешь, – прошептала Дуня. – Ты всегда верь, что все будет хорошо.

– Будем надеяться, что так оно и будет. Очень хочется жить. Но в такие минуты надо быть готовой к самому худшему. Давай поцелуемся, Дуня…

Когда стемнело, Мариана надела короткую фуфайку, накрылась большой шалью и садами, по берегу пруда, направилась на встречу с “Тополем”. В руке она несла кошелку, в которой лежала взрывчатка, прикрытая сверху картофелем. Гриценко ожидал Мариану за околицей села. Оттуда вдвоем они должны были вместе пройти несколько километров к аэродрому. Но Иван об этом только догадывался.

– Наконец-то, – прошептал он, пожимая Мариане руку. – Два часа жду под дождем. Вдруг слышу шаги, решил, что ты. Чуть не выскочил. Пригляделся – фриц приближается. Тьфу, проклятый. Ну хорошо, что ты пришла. Надо торопиться… – он умолк на полуслове. Они ясно услышали невдалеке немецкую речь.

Ваня быстро обнял девушку…

– Молчи, пусть думают, что влюбленные.

Дождь усилился. Гриценко снял шинель, и они вдвоем укрылись под ней. Только теперь Мариана рассказала ему, в чем заключается задание, которое предстояло выполнить этой ночью.

– Объект взрываю я, – твердо заявил Гриценко.

– Шнур зажигаешь ты, а тол подкладываю я, – возразила Мариана.

– А как ты проникнешь на территорию склада? Риск очень велик, и ты… не имеешь права, – не соглашался “Тополь”.

– Спасибо тебе за заботу, Иван, но дело решенное. Ты вот что запомни. Если меня обнаружат, брось гранаты в разные стороны на территории аэродрома. Это запугает их, внесет панику, и мы, может быть, вырвемся. Живыми в руки нам нельзя попадаться…

…Косой дождь хлестал без устали. Намокшие листья дубняка тихо шуршали под слабым дуновением ветра. Мариана и Иван старались двигаться бесшумно. И все-таки каждый шаг отдавался острым толчком в сердце: а вдруг кто услышит.

По мере приближения к цели они все чаще останавливались, затаив дыхание, прислушивались к каждому звуку. Приседали на корточки и напряженно всматривались в непроницаемую черноту ночи. Внезапно Мариана остановилась, дернула за рукав Ивана.

– Т-с-с-с… Слышишь? Кажется, разговаривают, – шепнула она.

Иван остановился. Занесенная вперед нога так и застыла в воздухе. Мариана сдвинула платок, освободив уши. Это вошло уже в привычку: ночами она ходила с открытыми ушами.

– Показалось. Пошли, – тихо произнес Иван. Теперь они понимали друг друга с полуслова. Разговаривали короткими фразами, а то лишь одним прикосновением руки. А дождь хлестал по спине, по лицу, проникал за воротник холодными струйками. Вот они опять пригнулись к земле, вгляделись в темноту. Неподалеку еле заметно проступали какие-то столбы. Они стояли в ряд один к одному.

– Приближаемся, – шепнул Иван. Мариана в ответ только пожала его локоть. И, словно сговорившись, оба опустились на землю и последние метров пятьдесят, я может быть и больше, двигались ползком…

Уже близка и рощица.

Разведчики остановились, опять всмотрелись в темноту. Нигде ни огонька. Только еле-еле до их слуха доносился какой-то странный звук: чвак, чвак, чвак…

– Слышишь? – спросила Мариана шепотом.

– Да. Часовые, наверное, – также тихо ответил Иван, почти касаясь губами уха девушки.

Дождь. Темнота вокруг. Тишина… Разведчики подползли еще ближе к столбам. Тот же звук – чвак, чвак, чвак – становился все более явственным. Он то удалялся, то опять приближался.

Вот, наконец, и проволочное ограждение. Разведчики не прикасаются к нему: через колючую проволоку пропущен ток.

…Часовые, закутанные в широкие плащи с большими капюшонами, медленно прохаживаются. По всему видно, что их двое. Встречаясь, они останавливаются, закуривают, пряча сигареты в рукав, и опять отправляются месить грязь: чвак, чвак, чвак…

Разведчики, изучив обстановку и сориентировавшись, решают приступить к делу. Как только часовые отдалились, Иван накинул на проволоку кусок прорезиненного плаща, чтобы скрыть искру, достал кусачки и надел резиновые перчатки. Несколько минут ушло на то, чтобы проделать отверстие. Мариана наблюдала за часовыми. Как только один из них приближался, она осторожно клала руку на локоть Ивана, и тот застывал на месте. Когда же немец отдалялся, он снова принимался за свою тяжелую работу.

Ну вот, наконец, отверстие готово. Иван вначале сам пробует протиснуться через него. Но Мариана одним движением останавливает его и легко пролезает на территорию военного объекта.

…Дождь все льет и льет. С двумя шашками тола под фуфайкой девушка ползет черепашьим шагом. На секунду останавливается, припав к земле, пропускает часовых. Затем всматривается в темноту, стараясь двигаться к ориентиру. По всем данным, основной склад находится под землей, образуя ту самую горку, о которой рассказал Левчук.

Прыжок, остановка, опять прыжок. Что-то замаячило впереди. Неужто часовой или сторожка? “Не запуталась ли”, – встревожилась Мариана. Сердце колотится все сильнее. В висках стучит. “Черт побери, не туда пошла”, – думает она и закрывает на минуту глаза, чтобы дать зрению отдохнуть. Потом вновь пристально вглядывается. “Бочка, – мелькает догадка. – Вот она совсем уже близко”. Мариана тихонько подползает к бочке. Нащупав ее, подносит пальцы к носу: “Бензин!…”

Она аккуратно уложила тол, вставила в обе шатки капсуль со шнуром. Руки дрожат, спина покрылась холодной испариной, на губах – привкус соли.

Мариана находилась в центре склада с горючим. Неосторожный шаг, липшее движение и – смерть!

“Только не теряйся, держись до конца” – твердила она себе.

Так же осторожно начала ползти назад, разматывая шнур одной рукой, а в другой держа наготове пистолет. Все шесть патронов для врага, седьмой для себя – таков был план разведчицы на случай провала.

Наконец, стали заметны столбы. Не потерять бы из виду отверстие. Вдруг Мариана замерла: прямо на нее движется часовой. Но по тому как равномерно и спокойно раздаются его шаги, девушка догадывается, что ее не заметили. Вот часовой остановился. Разведчица прильнула всем телом к земле. Одежда промокла до нитки. Сердце стучит так, что кажется, будто его слышит часовой.

…Очень хотелось жить, вернуться домой.

“Неужели все пропало? Неужели напрасны наши старания?” – с острой болью отдается в душе.

Постояв с минуту, часовой пошел своей дорогой. Мариана перевела дух: “Не заметили ничего. Господи, какое счастье…”

А вот и спасительный проход. Мариана подползает к нему. Ее сразу подхватывают сильные руки. Гриценко не выдержал. Заметив приближение девушки, он просунулся сам в отверстие, помог выбраться, чтобы она не наткнулась на проволоку.

Молча они отползли от ограждения. Иван накинул плащ, зажег шнур. Оба поползли обратно. Рассчитав, что горящий шнур уже должен приближаться к горючему, встали и бросились бежать что было духу.

Едва они успели отбежать на пригорок, как раздался страшный взрыв. Разведчики обнялись. Мариана, сама не зная почему, прошептала: “Спасибо”. Только теперь она ощутила невероятную усталость и острую боль в затылке. Они постояли минут пятнадцать, глядя, как полыхало, все разрастаясь, зарево пожара.

– Эх, хорошо бы сейчас нашим соколам долбануть с воздуха. Порядок был бы полный, – сказал Иван. – Да погода неважная.

– Погода действительно нелетная, облачность низкая, – ответила Мариана. – А жаль… Такой ориентир.

Ее прервал надвигавшийся с востока гул моторов.

– Неужели, милые, идете? – почти вскрикнула она вслух, и по щекам ее полились непрошенные слезы. А на складе творилось что-то ужасное. Густую пелену ночи разрывали столбы дыма и огня, освещая все вокруг.

Советские самолеты, согласно договоренности, зашли на цель. Паника среди немцев еще больше усилилась. В эту ночь аэродром был полностью выведен из строя. Дождливая нелетная ночь способствовала тому, что фашистские самолеты оказались на аэродроме и почти все были основательно искалечены.

Добравшись на рассвете домой, Мариана поднялась на чердак и радировала на “Большую землю”: задание выполнено!

– Теперь надо быть начеку, – предупредила Мариана Гриценко. – Утром фашисты бросятся искать виновных.

– Сейчас и умереть не страшно, – радовался Иван, – все-таки кое-что для Родины сделано…

– Умирать всегда страшно, – возразила Мариана. – Да и живыми мы полезнее. Сделано-то не так уж много… Но ничего, Ваня, это только начало. Добро, что удачно сошло.

– Трудная у тебя профессия, Мариана. Даже завидно становится. А я так-то неудобно себя чувствую.

– Наоборот. Ты должен чувствовать себя очень удобно. Разве без тебя я могла бы выполнить вчерашнее задание?

– Так-то оно так, но все же… Ты женщина, а делаешь бон какие дела. Не то, что я…

Мариана поняла, что Гриценко что-то хочет сказать, но не решается.

– Что тебя мучает, Ваня?

Помолчав, он ответил:

– Я был в армии, раненым в плен угодил. Понимаешь, раненым! И вот тяжело у меня на сердце, точно виноват в чем-то.

– Почему виноват? Ведь не по своей воле ты в плен попал? И не один ты. Сколько хороших людей, настоящих патриотов, томятся в лагерях. Думаешь, все они плохие люди и сдались в плен с поднятыми руками? Ничего подобного! Большинство из них сражалось до последнего, прикрывая позиции, чтоб вся часть могла отойти. Многие из них ранеными были взяты в плен… Ты только работай так, как до сих пор. Командование верит тебе.

– Твоими бы устами да мед пить. Боюсь только, что многие иначе смотрят на это, – промолвил Гриценко. – Ну поживем – увидим.

Красная Армия продвигалась все дальше на запад, все ближе к Полтаве. “Иван” появлялся каждый вечер. Это очень радовало Дуню. Она твердо верила, что в каждом самолете сидит ее Володя.

Мариана крепко подружилась с Дуней. Проверенная, на серьезных делах, хозяйка стала ее лучшим помощником и другом.

После операции на аэродроме Мариана спросила:

– Дуня! Хотелось бы тебе услышать голос Москвы?

– Господи! Да кто ж не хотел бы этого? Вряд ли найдешь во всей Колодизивке такого человека, за исключением немецких прихвостней. Да и те, наверное, тайком послушали бы.

– Ну так вот, приглашаю тебя в Москву.

– Не шути, Мариана. Не тревожь сердце.

– Так пошли?

– Куда?

– Москву слушать, кажется ясно говорю?

– Свихнулась дивчина, ей богу свихнулась. Не зря ты с неба свалилась, – засмеялась Дуня.

– Идем, идем, а то опоздаем. Сейчас передают обращение Сталина ко всем тем, кто на временно оккупированной территории остались, – тянула ее за руку Мариана.

– Схаменись, дивчина. Куда пошли? Ночь на дворе… – растерялась окончательно Дуня.

– Причем здесь ночь? – засмеялась Мариана и потащила Дуню на чердак.

Дуня покорно полезла за ней. Очутившись на чердаке, она ахнула и широко раскрыла глаза, увидев маленький чуть продолговатый ящик.

– Господи Исусе! – шепнула испуганно Дуня. Мариана показала ей множество приборов, ручек. Все было так ловко прилажено к стенке дымохода, что Дуня ни за что не догадалась бы, что здесь пристроена вторая стенка к дымоходу. Она как-то странно осмотрелась вокруг, будто опасаясь – не спрятано ли здесь еще что-нибудь. В этот момент, казалось, что Мариана – хозяйка дома, а Дуня впервые попала на этот чердак.

– Мать честная, что делается! – вырвалось у нее. – И когда ты только успела все так пристроить? Ведь здесь второй дымоход вырос. А знаешь, незаметно совсем.

Мариана протянула ей наушники.

…“Братья и сестры, временно оставшиеся под немецкой оккупацией, партизаны и партизанки”. – послышался далекий голос из родной Москвы…

Дуня закрыла лицо, и плечи ее затряслись.

Поздно ночью они улеглись спать. В хате было тихо. Дуня, наплакавшись, уснула. А Мариана думала над новым планом.

Теперь Дуня стала помогать Мариане выходить в эфир. Это были опасные минуты. Часто случалось так: Мариана только натянет антенну, а Дуня уже бежит предупредить, что рядом остановилась машина или что полицаи ходят по домам.

Однажды под вечер Мариана наладила связь с “Большой землей”, слышимость была хорошая. Но не успела она передать и нескольких групп, как услышала треск мотоцикла. Немец остановился у самого дома…

Что делать? Прервав передачу, Мариана припала к проделанному в крыше “глазку”. Во двор выбежала Дуня.

– Яйки, пан, яйки! – донесся до Марианы се голос.

С полным фартуком яиц Дуня подошла к мотоциклисту. Немец забрал у нее яйца вместе с фартуком, развернулся, сказал что-то, чего Мариана не могла разобрать, и уехал.

– Слава богу, пронесло. – Дуня истово перекрестилась и без сил опустилась на завалинку.

Мариана вновь вернулась к рации. Но тут ее поджидала другая беда, может быть, самая страшная для разведчика. Маленький глазок – контроль накала – меркнул на глазах. Кончалось питание. Батареи разрядились.

Радистка похолодела. Это конец связи с “Большой землей”. Все сведения, которые ей удастся добыть впредь, окажутся бесполезными – парализован главный нерв. Заглохла рация и оживить ее нечем. Теряла смысл деятельность Марианы и всей группы. Она снова с ненавистью подумала о своем злосчастном напарнике – дяде Пете, так бездарно растерявшем радиопитание. “Проклятый трус! Откуда только тебя принесло на мою голову!”

Дуня как могла утешала Мариану, но девушка всю ночь не могла уснуть, тщетно ища выхода. Перебирая в уме последние события, она вспомнила немецкую радиомашину. Мимо нее она недавно проходила с “Тополем”. Наткнувшись на эту мысль, Мариана едва могла дождаться утра. Когда она встретилась с Гриценко, первым ее вопросом было:

– Помнишь, Ваня, радиомашину, которую мы видели около Слободки?

– Помню, а что?

– Случилась беда. Я не могу больше связаться с центром. Кончилось питание. Надо во что бы то ни стало добыть радиобатареи. Пусть даже отработанные. Этого хватит, чтобы передать в центр просьбу сбросить для меня груз. У тебя ничего не осталось?

– Нет. С батареями очень трудно, я использовал фонарные батареи, но они уже тоже отработались.

– Надо попытаться подобрать использованные около той машины.

– Я попробую достать, – с готовностью согласился Гриценко.

– Только будь очень осторожен. Малейшая оплошность может привести к провалу.

В воскресный день они, нежно воркуя, как влюбленная парочка, отправились на прогулку в сторону Слободки.

Полицейский мундир Гриценко гарантировал от приставания немцев. Они хорошо рассмотрели машину, от которой тянулись в разные стороны несколько проводов. Рядом с машиной валялась куча старых анодных и накальных батарей.

Гриценко почесал в затылке:

– Елки-моталки, вон они, любезные, но под самым носом у фрицев…

– Выбора нет, Ваня, как-то стащить надо. Хотя бы для одной передачи.

– Ладно, это уж моя забота. Будут тебе батареи. Разобьюсь в лепешку, а унесу их отсюда.

– Только, ради бога, смотри в оба.

– Есть смотреть в четыре стороны.

На обратном пути они обсудили, как лучше подойти к машине и как перенести батареи.

Ночью Ваня разбудил Мариану осторожным условным стуком в окно.

Она быстро накинула платье и открыла засов.

– Хватит? – показал он на мешок.

– Ой, Ваня, дорогой ты мой, – страшно обрадовалась Мариана. – Хватит, конечно хватит… Спасибо, родной…

– А завтра я, может, достану неотработанные. План небольшой созрел у меня. Сколько нужно?

– Две накальных и две анодных на время хватит. А достанешь больше, еще лучше, будет запас. А хвостов не притащил? – спохватилась Мариана.

– Ну нет. Я шел такими дорогами, что и сам черт запутался бы. А хвост бы заметил.

Сразу после ухода Гриценко Мариана поднялась на чердак. Целый час она соединяла по схеме последовательно немецкие батареи. Зато какая радость охватила радистку, когда она увидела, что лампочка загорелась в полную силу, а в наушниках послышались четкие звуки… Она снова может связаться с “Большой землей”, передавать донесения!

Ваня принес обещанное, и Мариана заменила старые батареи одним комплектом новых, а остальные заботливо завернула каждую в отдельности, вложила в прорезиненную сумку и закопала. Но не суждено было их истратить.

НЕПРОШЕННЫЕ ГОСТИ

Как-то на рассвете женщин разбудил необычайный шум: трещали мотоциклы, раздавались гудки машин Случилось то, чего Мариана боялась больше всего. В хутор неожиданно въехали войска “СС”.

Танки с белыми крестами на боках, руша заборы, размещались в садах, маскировались ветвями деревьев Прибывали, машины, доверху груженные чем-то тяжелым, укрытые зеленым брезентом. Ревели моторы. Солдаты громко переговаривались.

Детишки выскакивали из хат в одних рубашонках, испуганно терли кулачками сонные глаза, не понимая, что происходит. Взрослые хмуро посматривали на непрошенных гостей, втихомолку ругая их на чем свет стоит.

Невзирая на общую суматоху, Мариана вернулась в хату и обратно легла в постель.

– Ты что, сдурела? – напустилась на нее Дуня. – Кругом немцы, а она лежит. А если к нам зайдут? Вставай и скоренько одевайся, да натяни на себя какое-нибудь старье.

Дуня бросила Мариане на кровать какое-то рваное платье.

– Нет, Дунечка, – ответила Мариана. – Надо мне оставаться здесь. Немцы поймут, что мы их вовсе не боимся, а им это нравится, и больше доверять нам будут.

– Оно, может, и верно, так они ж, как шакалы, набрасываются на девушек. Не слыхала разве, что они натворили в Станиславке?

– Вот что, Дуня. Как только немцы постучат, ты сразу не открывай. По-хозяйски, спокойно спроси, кто, мол, там, а потом открой и приглашай в дом.

– Ой, матушки! А как же?… – Дуня указала глазами на потолок…

– Оставим пока там. Может быть, они недолго здесь задержатся.

На дворе уже совсем рассвело. Дуня взглянула в окно и увидела, как во двор въехала легковая машина, а за ней – грузовая, крытая брезентом.

– Вот они, гости незваные пожаловали, чтобы им сквозь землю провалиться, – всплеснула руками Дуня и прислонилась к притолоке.

Мариана осталась лежать в постели. Послышались удары в дверь.

– Открывать? – спросила Дуня.

– Открывай.

В сени ввалилось два офицера.

– Шнель, шнель! – закричал один из них и скверно выругался.

Фашист не умел иначе разговаривать с местными жителями. Он указал Дуне рукой на дверь, что могло означать только одно: “Видишь, что пришла армия рейха, убирайся из дому”.

В это время второй офицер заметил Мариану, закутанную до подбородка в одеяло.

– А-а-а… Фройлин еще отдыхает, – оскалил он в улыбке желтые зубы. – Ганс, не криши, ты разбудить фройлин, – сказал он своему спутнику на ломаном русском языке и двусмыленно подмигнул. Оба хохоча вышли в сени. Мариана оделась, умылась, уложила косы вокруг головы. Открыт” дверь, склонилась в почтительном поклоне.

– Милости просим, будьте дорогими гостями.

– Збазибо, збазибо, гозайка, у вас будет жить мой шеф, болшой чин, – ответил тот, что помоложе.

– А вы? – улыбнулась Мариана, показав два ряда ровных белоснежных зубов.

– Я там, – ответил он, указывая на будку.

– Гут, гут… – разведчица кокетливо улыбнулась. – О-о-о! Фройлин любит немецкий, – обрадовался он.

– Люблю, но, к сожалению, не знаю его. Если бы нашелся хороший учитель, я бы охотно изучала этот язык.

– О-о-о! Я, я, учийт, обрадовался офицер, который, очевидно, понял только слово “учитель”.

– Ма-риа-на! – послышался голос Дуни. Махнув офицеру рукой, девушка выбежала в сад.

– Маурин, Маурин, красивый фройлин, – крикнул шофер, когда она проходила мимо машины.

– Ох, Марианка, до чего ты смелая, – испуганно шепнула Дуня. – Как тебе не страшно и не протпшю шутить с ними?

– Что ты, Дуня? Кому может быть приятно беседовать с бандитами, которые пришли к тебе в дом и грабят? Но что поделаешь? Надо! Только даром им это не пройдет. Запомнятся им мои шутки…

Эсесовцы… Сколько их здесь? Какая часть? Кто ими командует, куда направляются? С какой целью? Какое у них вооружение? – все эти вопросы возникли сразу, как только Мариана заметила знаки отличия “СС” на рукавах и петлицах солдат.

В хате раздавался смех, разговоры. Немцы завтракали. Фронт был еще далеко. На Украине фашисты хозяйничали пока вовсю. В этом районе больших лесов не было, партизаны наведывались редко. Поэтому оккупанты чувствовали себя спокойно. Сейчас они не спеша ели, пили ром.

Дуня все не могла успокоиться. Она побледнела, руки ее дрожали.

– Ослабла я чего-то, – пожаловалась она, опираясь на лопату. – Видела? В своем доме и боишься. Ох, и время настало…

– Ничего, Дуня, придет и злому времени конец. Знаешь, как говорят теперь на “Большой земле”? Будет и на нашей улице праздник.

– Ох, скорее бы наступило это время. Сил больше пет терпеть этих паразитов. Как думаешь, Мариана, скоро победят наши?

– Скоро. У фашистов уже не те успехи, что раньше, я наши приближаются…

– Как медленно течет время. Каждый день годом кажется. Ты слышала, как они ведут себя с хуторскими девушками? Упаси боже… Старайся не попадаться им на глаза.

– Дуня, минуты не проходит, чтоб я об этом не думала Ведь есть у меня друг хороший. Строили мы с ним планы… Думали, после учебы поженимся.

– И он разрешил тебе пойти в это пекло?

– Да разве такое время было, чтобы разрешать или не разрешать? Война ведь. И сам он на фронте. Только бы жив остался…

– Любишь ты его, Марианка?

– Люблю, Дунечка. Очень люблю.

– А как его звать?

– Роман.

– Хорошее имя…

Со двора послышалось гудение мотора, засигналила машина.

– Неужели уезжают или приехал еще кто? – встревожилась Дуня, – пойду погляжу. На меня они меньше обращают снимания, а за тебя – боюсь…

– Затащили будку под старую орешню, устраиваются, наверно, надолго, – сообщила Дуня, возвращаясь с ведром в руке.

“Значит, готовятся к наступлению, – решила Мариана. – Надо обязательно связаться с центром”.

Но как достать рацию с чердака?

Тут Мариана вспомнила о фасоли, хранившейся на чердаке.

“Попросить разрешения перетащить фасоль в сарай, – подумала девушка, не находя другого более подходящего предлога. – А с фасолью и рацию”.

С этой просьбой обратилась она к капитану после обеда. Этот момент самый удачный: фрицы или отдыхают или играют в шахматы.

Получив разрешение, Мариана с Дуней ловко перетащили “фасоль” в сарай. Но где установить рацию? Поблизости – опасно: могут запеленговать. Надо Гриценко предупредить. Стемнело бы скорее.

Под вечер Дуня отправилась доить корову, но кто-то из солдат успел опередить ее. Большие охотники до “млека”, немцы не хуже хозяек управлялись с этим делом…

– Вояки паршивые, – с презрением бросила Дуня.

ПОХИЩЕНИЕ КАРТЫ

– Номер части, которая расположилась в городе, кто ею командует, зачем приехали? – вот что нужно узнать, – наказывала Мариана “Тополю”. – Передай об этом ребятам. Время не ждет. Дай каждому отдельное задание и пусть действуют. Виктору Горобцу поручи разузнать, откуда прибыла часть. Сережа Гнатюк пусть поинтересуется, куда едут, а тебе главное – номер и кто командует?

– Ясно.

– Предупреди ребят, что задание серьезное, пусть будут внимательны и осторожны.

Через пару дней стали поступать сведения. Комсомольцы старались как могли, но нелегко было разузнать то. что интересовало разведчицу.

От капитана, квартировавшего у Дуни, Мариана узнала, что на хуторе немцы остановились ненадолго, а сам он впервые едет на фронт.

Однажды капитан похвастался Мариане, что их часть на хорошем счету у фюрера. Было ясно, что в этом районе остановилась отборная дивизия “СС”.

Гриценко “подружился” с фельдфебелем и часто гулял с ним в городе. Однако главного – данных о том, что собирается предпринять дивизия, – разузнать никак не удавалось.

“Без капитана, видно, не обойтись”, – решила Мариана.

Вечером, встретившись с “Тополем”, она поручила ему руководство делами группы.

– У меня серьезное задание, – объяснила Мариана. – Быть может не скоро удастся свидеться. Так что командуй сам. Действуй умно и с большой осторожностью.

Долго и подробно говорили они в этот вечер о делах группы.

Мариана стала тщательнее ухаживать за своей внешностью: красиво укладывала волосы, кокетливо одевалась и старалась чаще попадаться на глаза капитану. И тот не упускал случая заговорить с ней, сыпал комплиментами. Как-то он рассказал, что долго стоял с частью в Польше, затем на Украине. Изучил немного язык.

– Маурин, учи меня разговаривайт по-здешни. Скоро русс капут, я останусь на Украине, – говорил он часто Мариане.

– Гут, гут, пан! – охотно отвечала она.

Постепенно Мариана стала среди постояльцев Дуни своим человеком. Только ей разрешали они заходить к ним в комнату, убирать, накрывать на стол. Немцы из соседних домов прозвали ее “паненка Эрнста” – так знали капитана.

Соседи Дуни все замечали…

– Гляди, соседушка наша с немцами, стерва, путается, – говорили они, посматривая, как Мариана гуляет по улице с капитаном.

– Придут наши, на первом же суку повесят, – говорили другие.

Тетка Матрена, из соседней избы, встретившись однажды с Марианой, сказала:

– Ты что, девка, с фрицами связалась? Не хватает терпенья своих дождаться? Смотри, поганко, вернутся наши, спохватишься, да поздно… Знаешь нашу пословицу: “Буле каяття, та не буде вороття”…

Разведчица выслушала ее и, ни слова не промолвив, пошла своей дорогой. Туман застилал глаза. Слезы брызнули из глаз. Сердце, как тисками, сжало. Так и хотелось закричать на всю улицу. Но… вот уже двор Дуни. Она взяла себя в руки, быстро утерла слезы. Приходилось, как всегда, сделать веселое лицо.

Напевая песенку, Мариана вошла в дом как раз в ту минуту, когда офицер, нагнувшись над топографической картой, что-то отмечал на ней карандашом.

Мариана сразу определила важность минуты, подошла к столу и стала медленно убирать посуду, тихо напевая. Но делала она это одними руками, а глаза впились в топографическую карту. Наконец-то перед ней было то, что она так упорно искала, – оперативная карта, которую, видимо, капитан только что получил.

Она медленно с места на место переставляла чашки, рюмки, тарелки, выигрывая лишние минуты для изучения карты. Знаки и стрелы говорили разведчице не только о движении дивизии “СС”, но и соседних частей и соединений. Ясно вырисовывался план наступления на этом фронте.

На мгновенье Мариане представился ужас неожиданного для советских войск немецкого наступления. Эсесовцы, обученные, откормленные, как звери, ринутся вперед…

“Нет. Не бывать этому. Наши должны быть предупреждены”, – решила разведчица.

Капитан услышал возню девушки за спиной, повернулся и положил ей руку на плечо.

– Ну, как дела, Маурин, чего невесел? – спросил он на ломаном украинском языке.

– А чего веселиться, пан гауптман. Ходят слухи, что скоро отправляетесь на фронт, и кто его знает, что можеть случиться, береги вас господь… – Она перекрестилась. – Я так привязалась к вам. Хороший вы человек… – сказала Мариана, напуская на себя жалобный вил.

Капитан был растроган.

– Что делать, дорогая. Война, криг, понимаешь? Через неделю, а может, и раньше – нах фронт.

“Планы не изменились”, – отметила Мариана.

Ночью, лежа рядом с Дуней в сарае, она постаралась припомнить карту, но… безуспешно. Все запомнить не удалось, а сведения нужны точные. “Ничего другого не остается, как выкрасть карту у капитана”. Она содрогнулась при этой мысли, но иного выхода не видела.

Девушка долго думала. Затем разбудила Дуню.

– Завтра, Дунечка, будет трудный день, – шепнула она на ухо подруге. – Как заметишь, что наши квартиранты заволновались – немедленно срывайся. Вернешься уже, когда наши будут здесь. Ясно?

– Господи! Что ты задумала опять? Ох, не сносить тебе головы, – в испуге прошептала Дуня. Плечи ее задрожали. Мариана обняла ее, вытерла ей слезы.

– Понимаю, родная, – зашептала вновь Дуня. – Но я за тебя больше боюсь.

Она сильно привязалась к Мариане. Вдвоем было легче бороться, жить, надеяться…

Наступило утро. Время тянулось томительно долго. Прошел обед. Мариана старалась быть спокойной, ничем не выдавать своего волнения.

Капитан, наевшись, вышел на крыльцо, постоял, прикуривая от карманной зажигалки. Потом подошел к машине, открыл дверцу кабины и подергал шофера за ногу. Мариана из окна видела, как Эрнст залез в будку.

“Пора”, – решила она, направляясь на половину постояльцев. После обеда ей предстояло убрать со стола и вымыть посуду.

Но где же карта? Девушка сунула руку под подушку. Неужели здесь? Она схватила простыни, наволочку, в которую завернула планшет, и вышла их “потрусить”. В машине кто-то громко разговаривал. Девушка нырнула в сарай и открыла планшет. Карта была там…

“Сейчас или никогда. Было бы безумием упустить такой случай, – лихорадочно думала Мариана. – Путь один – с картой через фронт. Медлить нельзя. Через несколько дней вся эта смертоносная лавина ринется в наступление. А что станется с Дуней? Но ведь, может, тысячи наших можно спасти через эту карту”. И Мариана решилась…

Немцы не сразу заметили, что паненка Эрнста исчезла. И, возможно, не скоро бы о ней вспомнили. Но капитан обнаружил, что у него пропала карта.

– Кто заходил в дом? – бросился он к часовому. Тот обязан был следить за тем, чтобы никто не входил в комнату без разрешения капитана. – Кто взял планшет? – закричал капитан и вдруг осекся. Он вспомнил, что Мариана часто “дурачилась” с ним. и прятала то перчатки, то еще что-нибудь.

– Она, только она могла это сделать, она пошутила, планшет наверно где-то в доме. Но за такую шутку ей попадет.

Он кинулся в комнату.

Когда же она его спрятала? Совсем недавно, ну, может, часа два назад планшет лежал под подушкой. Вдруг перед глазами капитана возникла вчерашняя сценка, когда он перехватил взгляд девушки, устремленный на карту. Эрнст побледнел и кинулся к Дуне, которая со страхом прислушивалась к его крикам.

– Где Маурин, где? – кричал он, схватив большими руками голову Дуни и глядя ей прямо в глаза.

Потом с криком “Партизаны! Партизаны!” ударил Дуню ногой.

Солдат, стоявший на посту, услышал слово “Партизаны”, задрожал и начал дико озираться.

Дуня воспользовалась переполохом среди немцев и, как советовала ей Мариана, незаметно исчезла.

** *

В синем сатиновом сарафане, в фуфайке, в сапогах, в платочке, повязанном под подбородком, Мариана в это время шла по дороге, пролегавшей далеко от хутора… Она то и дело поворачивалась, обрызгивая свои следы спиртом. Затем, сообразив, стала смачивать подошвы, чтобы сбить со следа в случае погони с собаками.

…Ночь была темная, какая часто бывает осенью на Украине. Девушка с трудом пробиралась из села в село. Так прошла неделя. Чем ближе к фронту, тем опаснее было продвигаться, особенно днем. По дорогам беспрерывно двигались мотоциклы, машины. Мариана старалась держаться обочин, проселков, обходя стороной магистральные дороги.

У большого села она спустилась в овражек и прилегла за зеленой изгородью. Над селом стоял гул моторов. По улицам беспрерывно взад и вперед сновали машины… Солдаты тянули провода, наводили связь… Откуда-то издалека еле-еле доносилась канонада. Мариана поняла – близок фронт. Когда стало темнеть, девушка сверилась с картой и двинулась дальше. Чем ближе к фронту, тем опаснее становилось пробираться. Немцы сконцентрировали здесь огромное количество войск, и даже ночью немудрено было на них напороться.

На девятую ночь Мариана наткнулась на вражеский танк. Вглядевшись в темноту, заметила вблизи другой, третий… Видимо, противник готовится к наступлению, и войска ждут приказа.

На востоке заалела заря. Как быть? Обходить этот участок? Но рядом могут оказаться минные поля. Да и времени уже нет. А до рассвета совсем недолго. Вперед и только вперед. И она ползла из последних сил.

“Где она сейчас? Далеко ли до нейтральной полосы? И есть ли здесь эта нейтральная?” – терялась в догадках Мариана. Все тело ныло. Голова разрывалась на части. Лежа в кустах, девушка нащупывала на груди то, во имя чего шла сейчас на мучения, – оперативную карту…

Силы таяли… Голод и жажда валили с ног. Мариана жадно припадала к грязным лужицам, с отвращением утоляя жажду…

Но вот местность заметно опустела. Наверно, это и есть нейтральная полоса. Не будучи в силах ползти больше, Мариана встала на ноги и попыталась идти. Но голова закружилась, с обеих сторон раздались выстрелы. Девушка упала на землю. Шальная пуля обожгла плечо. Почти теряя сознание, она поползла торопливо, зигзагами, напрягая остаток сил… “Только не опоздать. Только бы успеть”… – стучала в висках неотступная мысль.

С советской стороны навстречу разведчице также ползком двинулись двое.

– Скорее, скорее… – шептала она пересохшими губами.

– Эх! угораздило тебя забрести сюда, – сказал красноармеец, помогая ей двигаться.

– Доставьте меня в штаб, скорее… – попросила перебежчица.

– Видал, понимает про штаб! – сказал другой красноармеец, и его раскосые глаза подозрительно прищурились. – А кукиш не хочешь?

– Брось трепаться, – оборвал его товарищ, видимо, старший. – Не видишь, ранена она… Помоги-ка лучше.

Вскоре они уже были в небольшом садочке. Здесь, под желтой, покрытой сухими листьями сеткой стояли грузовые машины, накрытые брезентом. Ходили, весело переговариваясь, военные.

Мариане так и хотелось броситься к ним, обнять и расцеловать каждого боевого товарища. О них-то она думала тогда, решившись украсть карту и идти через линию фронта, об их судьбах, об их жизни. Все они по-особому дороги, родные и милые.

– А вон и командир… – сказал один из провожатых. – Товарищ командир! Перебежчица вот, ранена.

– Мариана! Молдаваночка, откуда ты? – вдруг закричал командир. Это был один из работников штаба дивизии. С ним Мариана Флоря познакомилась на аэродроме, когда тренировалась в прыжках. Он запомнил хорошо эту девчонку, потому что чуть было не схватил из-за нее взыскание. Мариана, тогда еще неопытная в парашютном деле, невольно сделала затяжной прыжок.

Теперь вот неожиданно они встретились снова.

– Ради всего святого, скорее в штаб, прошу вас. Нельзя терять ни минуты, – взмолилась Мариана.

– Быстро машину сюда, – скомандовал старший лейтенант, – Ирина Петровна, помогите девушке.

К Мариане подбежала женщина средних лет, разрезала рукав, перевязала плечо.

– К счастью, тебя только слегка задело, – сказала она.

Девушку усадили в машину. Один из солдат накинул на ее плечи свою шинель.

Машина остановилась перед домиком, окруженным вековыми деревьями.

– Ты знаешь, что ты принесла? – спросил Мариану полковник, просмотрев карту. – Документ исключительно ценный. – Повернувшись к офицеру, стоявшему у стола, он приказал:

– Доложите генералу. А вы, – обратился он к другому офицеру, – отведите товарища в санчасть. Впрочем, погодите! – И он быстро вышел из комнаты.

У Марианы от страшной усталости закрывались глаза… Когда через несколько минут вошел генерал в сопровождении полковника, девушка с трудом поднялась навстречу.

– Молодец, – заговорил генерал, ласково усаживая ее. – Ты совершила героический поступок. Представим тебя к награде. А сейчас – отдыхать! Ты едва держишься на ногах…

Мариана впервые за несколько месяцев могла уснуть спокойно. Вокруг – свои родные заботливые люди. Опасаться нечего. Можно выспаться вволю. Но она поминутно вздрагивала и просыпалась. То видела Дуню, то разговаривала с Гриценко. Тревога за друзей окончательно прогнала сон.

“Как там они, что с группой, цела ли рация?” Перед тем как пуститься в путь, к фронту, Мариана ночью зарыла рацию в огороде, а сверху разбросала сухую картофельную ботву…

Девушка вздрогнула, когда в дверь постучали.

– Войдите!

– Вас вызывает товарищ генерал-майор, – доложил боец и, откозырнув, вышел.

** *

– Не дали вам отдохнуть? Как самочувствие? – приветливо спросил генерал. – Садитесь, пожалуйста, вот здесь и расскажите о вашем районе действия. Постарайтесь припомнить все подробности. – Он пододвинул бумагу, карандаш. – Изложите все, что вспомните, особенно о прифронтовой полосе.

– Я и так все помню. Могу сразу говорить, – сказала Мариана и посмотрела на забинтованную руку.

– Да, прости, дочка, – спохватился генерал. Он сел за стол и кивнул майору. Тот придвинул к себе бумагу.

– Итак, прошу. Я слушаю.

Мариана понимала, что ее рассказ имеет отношение к карте и остальным документам, похищенным ею у гауптмана. Но она сознавала также и то, что ее будут проверять. “А как же иначе” – подумала она. – Без проверки нельзя”.

– В том месте, – начала разведчица, – где на карте значится красный квадратик со множеством точек, юго-западнее Васильково, расположено минное поле.

Она секунду помолчала, глядя куда-то в пространство. Генерал понял, что девушка сейчас припоминает местность и не мешал ей. Майор что-то быстро записывал.

– Оттуда месяца три назад эвакуировано все население, – продолжала Мариана. – А между населенными пунктами Звеньково и Царивка проходит укрепрайон. Все поле в противотанковых рвах и надолбах, опоясано дотами. На карте район обозначен кружочком, перечеркнутым красными полосками.

Генерал посмотрел на карту.

– Молодец, товарищ Флоря. Память у вас превосходная. Видно, устарела пословица о пресловутой девичьей памяти, – пошутил он, ласково глядя на Мариану. – Прошу, прошу, продолжайте.

Так разведчица факт за фактом сообщала самые свежие и очень важные факты.

– Вот у кого поучиться бы нашим фронтовым разведчикам наблюдению за противником, – похвалил генерал Мариану.

– А как вам удалось уточнить карту? – заинтересовался майор, отрываясь от бумага.

– Я не была уверена, что эта карта отражает именно последние планы противника на этом направлении и решила проверить отдельные моменты. По пути к фронту мне пришлось делать большие крюки. И я убедилась, что карта действительно показывает настоящее положение, по крайней мере, в местах, где я сама побывала.

– Умно, – одобрил генерал. – Ну, спасибо. А теперь, майор, организуйте условия для лечения и хорошего отдыха товарищу Флоря. Да и вообще подкрепить ее надо. Лично проследите за этим. А сведения твои, дочка, очень важные, – генерал вновь повернулся к Мариане. – Еще раз спасибо, – и он отечески погладил девушку по голове.

Мариана направилась к двери, но вдруг вспомнила что-то и быстро обернулась к генералу.

– По словам гауптмана, их дивизия “СС” через несколько дней готовится в наступление.

– Нам это уже раскрыла карта, – весело ответил генерал и проводил Мариану до двери.

На второй день Флоря заметила оживление в штабе. А через сутки войска начали успешное наступление на этом участке и освободили от немцев город Н.

Мариана с радостью думала, что в этой победе есть скромная доля и ее воинского труда.

В Москве Мариане Флоря был вручен орден Красной Звезды. – Она лежала в госпитале, когда туда пришли генерал Кононов и ее начальник. Вручив девушке правительственную награду, они тепло поздравили ее.

Впервые за последние восемь месяцев радистка-разведчица наслаждалась покоем. Лежа в постели, она по-детски любовалась красивой звездочкой и вспоминала, как когда-то в их родное село вернулся из Москвы награжденный орденом бригадир тракторной бригады Петря, по прозвищу Кукошелу, что значит петушок. Мариана не сводила восхищенных глаз со сверкающего на его груди ордена Ленина. Петря был большим человеком в селе. С того дня, когда колхозный оркестр и все селяне вышли встречать орденоносца, она никогда больше не называла его Кукошелом. “Какая ты счастливая, – завидовала она тогда его дочке Ниночке. – Можешь не только смотреть на орден, но и пощупать его…”

Мариана и мечтать не смела, что когда-нибудь и сама удостоится высокой награды, которой Родина отмечает своих лучших сынов и дочерей.

Через пару недель рана зажила. Мариана задумалась о своей дальнейшей работе. Война продолжалась, и девушка стремилась сделать все, что в ее силах, чтобы легче было тем, кто сражался на переднем крае.

А пока нужно было уладить многое: написать о “Тополе” и комсомольцах из их группы, о Дуне, разыскать ее мужа – офицера Красной Армии… Подробно рассказать о дяде Пете… Обо всем написать, ничего не забыть…

Как- то, вскоре по выходе из госпиталя, она сидела в кабинете начальника, рассматривая карту продвижения советских войск. Мариана с удовольствием отметила, что ее бывший район действия уже свободен. Радовалась тому, что все ее комсомольцы, все ее друзья дождались освобождения и теперь наверное не без гордости рассказывают о своих боевых делах в тылу фашистских войск. Вспомнила и о тете Марфе, которая так забавно рассказывала о парашютистах, и улыбнулась про себя.

– Хотелось бы встретиться с ними в своем настоящем виде, без маски. А то так и будут думать обо мне плохо, – сказала Мариана, поймав на себе внимательный взгляд подполковника Павлова.

– Ничего. Главное, что в действительности ты не такая, – ответил, улыбнувшись, подполковник. – Да, кстати, – сказал он, взглянув на часы. – Тут для тебя сюрприз есть.

Мариана удивленно посмотрела на него:

– Сюрприз? Какой сюрприз? Неужели Федор Петрович или Иван Александрович здесь – мужья сестер – офицеры? Или есть что-нибудь от мамы? Так что же вы молчали?

С лица подполковника исчезла улыбка и во взгляде мелькнуло огорчение. Видимо, в тот момент он от души сожалел, что не может сообщить Мариане ничего о ее семье.

– Пока об этом ничего не могу сказать, хотя, видимо, в ближайшее время узнаем. А вот не желаешь ли повидаться со своим незадачливым напарником, с Кравченко?

– А разве он здесь? – спросила Мариана. И как раз в эту минуту в кабинет вошел в сопровождении красноармейца дядя Петя.

– Боже! Откуда? Неужели не побоялись фронт перейти? – вскрикнула Мариана, увидев Кравченко.

– Да разве он перешел? Его перевезли, – сказал с иронией подполковник.

– То есть, как перевезли?

– Вот так и перевезли. Наделал он нам хлопот. Пришлось сбросить специально людей, разыскать его, вызвать самолет и увезти, – пояснил подполковник. – Трус на фронте опасен, а во вражеском тылу – в десять раз опасней. Надо было оградить тебя и других товарищей от неприятных неожиданностей.

Мариану тронула забота командования.

– Спасибо! – только и могла сказать она.

Девушка рассказала о поведении дяди Пети в тылу врага, а в заключение добавила:

– Мое такое мнение, что он просто струсил и поступил так не со злым умыслом. Не наказывайте его очень строго, если можно, товарищ подполковник.

Петр Афанасьевич стоял бледный, как полотно: решалась его судьба.

Услышав последние слова Марианы, он бросился к ней, обнял и зарыдал.

Мариана брезгливо отвела от себя его руки. Эти рыдания и голос воскресили в ее памяти все страдания, пережитые из-за Кравченко в тылу у врага.

– Избавьте меня от вашей благодарности, – холодно произнесла Мариана и отвернулась.

Дядю Петю увезли, а через некоторое время Мариана узнала, что он снова добросовестно трудится на железной дороге.