Твой подвиг впереди. Андрей Дугинец

Пионерский лагерь, стоявший на лесистом берегу Припяти, сразу же, как началась война, был приспособлен под госпиталь. С утра до вечера везли сюда раненых красноармейцев, которых нельзя было эвакуировать в глубокий тыл.

Директор пионерлагеря, учитель рисования Василий Сергеевич Сомов, прямо из лесу пришел в военкомат проситься на фронт. Но его в строевую часть не взяли, так как у него был порок сердца. А направили в госпиталь.

— Начальник госпиталя сам решит, что вам поручить, — сказали в отделе.

В привычные стены бывшего пионерлагеря Сомов вернулся со своим учеником, восьмиклассником Андреем Терехиным, который тоже рвался на фронт. Андрей хотел было прямо из военкомата удрать на передовую, но пожалел своего учителя и решил ему помочь на первых порах.

Главврач, увидев крупного, широкоплечего учителя и не менее крепко сложенного, рослого ученика, приказал им принимать раненых и размещать по палатам. Учитель ничего не сказал о своем больном сердце. А ученик старался всячески облегчить ему работу. Вдвоем они бережно снимали с машины или с повозки раненого, клали на носилки и относили в палату. При этом Андрей ухитрялся делать так, что основная тяжесть носилок доставалась ему, а не учителю. Он брался за ручки носилок у самого изголовья раненых.

В первые же часы все комнаты были заполнены до отказа, а раненых все подвозили. Главврач прошел по палатам и приказал поставить дополнительные койки. А к вечеру заняли и сарай и чердак.

Все врачи к концу дня превратились в хирургов, делавших сложнейшие операции. Санитары вообще сбились с ног. А учитель Сомов лежал во дворе под деревом бледный, неподвижный, и врач сидел возле него со шприцем.

Андрею теперь пришлось работать с маленьким, медлительным и слабосильным человеком. К полуночи Андрей дошел до того, что, подходя к койке тяжело раненного, споткнулся, упал, да так и уснул как убитый.

Очнулся он от грома и грохота, сотрясавшего все здание. Но спать хотелось так, что он только повернулся удобнее и снова впал в забытье. Вдруг что-то упало ему на голову, запорошило глаза. Он вскочил, отряхиваясь. Это с потолка обвалилась штукатурка.

В темной комнате творилось что-то невероятное. Все кричали. Одни звали санитара, сестру, доктора. Другие просто ругали весь белый свет.

При вспышке и взрыве за окном Андрей увидел, что все, кто был в этой огромной комнате, столпились у дверей, стараясь поскорее выйти. Одни пробирались на своих ногах. Другие ковыляли с помощью товарищей или придерживаясь за стенку. Некоторые ползли.

«Бомбежка!» — только теперь понял Андрей и бросился на помощь раненому, лежавшему на койке без движения.

— Дружок, — слабо проговорил тот, — не надо. Мне уж все равно: что там, что тут.

— Внизу — подвал! — пытаясь приподнять тяжелого, словно прикованного к постели бойца, сказал Андрей.

— Помоги тем, кто ползет. А за мною пришли носилки.

Здесь трудно было понять, что нужно делать сначала, а что потом. И Андрей на минуту растерялся.

Дом опять осветился пламенем близкого взрыва, вздрогнул, стряхивая штукатурку со стен и потолка. Бомба разорвалась близко, но стены не повредило. Андрей понял, что скорее надо спустить всех со второго этажа.

С полчаса сплошной вереницей тянулись раненые в подвал, в окопы и траншеи среди двора. В доме остались только самые беспомощные. Ими-то и занимался Андрей. Одних он вел в подвал, держа под руки, других перетаскивал на спине. К концу первого налета бомбардировщиков он спустил в подвал всех, кроме того, неподвижно лежавшего на койке и упрямо не желавшего никого беспокоить.

Но тут Андрею повезло — он перехватил санитаров с носилками, которые выходили из другого подъезда дома, и уговорил спустить и его больного. Те последовали за ним понуро и молча, как выбившиеся из сил бурлаки.

Когда внесли в подвал и этого, Андрей прислонился к косяку, едва держась на ногах.

В подвале было сыро и холодно. Под ногами хлюпала вода. Где-то в кромешной тьме свистела струйка — видно, от недалекого взрыва бомбы лопнула водопроводная труба.

Кто-то зажег спичку, и кошмарная картина представилась Андрею в этом переполненном ранеными, сыром оцементированном гробу. Андрей всерьез считал этот подвал гробом: от бомбы он едва ли мог спасти. Но изменить теперь уже ничего было невозможно.

Снова послышался гул самолетов.

— Третий заход! — объявил кто-то во тьме подвала.

— Видно, этот гад не угомонится, пока все не сровняет с землей, — заметил второй голос.

— Да неужели ж им не видно, что это госпиталь!

— А им все равно, что здесь. Главное для них убивать, уничтожать.

— Но ведь есть какие-то международные правила, есть конвенция.

— А! — сердито пробубнил суровый бас. — Все это писано не для фашистов!

Андрею некогда было прислушиваться. Он в тревоге метнулся наверх: а вдруг еще кого-то забыл, не увидел. Вбежал в пустую комнату, заглянул во вторую, в третью… Вибрирующий гул приближался, наседал, сотрясал окна, и они мелко дребезжали.

Снова рвануло, деревянный дом пошатнулся, заскрипел, с потолка полетели большие пласты штукатурки.

«Тут если и не убьет, то покалечит!» — мелькнуло в голове, и Андрей опрометью бросился вниз.

Влетел в коридорчик подвального помещения и услышал душераздирающие стоны, чью-то надрывную просьбу:

— Пи-ить!

Бомбы вокруг дома рвались и грохотали, сотрясая всю землю. Дверь была прошита осколками во многих местах. Осколки посвистывали где-то над самой головой.

Но Андрей думал теперь только о том, как найти воды. Вспомнил, что у входа в комнаты первого этажа есть умывальная. Вбежал туда, в кромешной темноте нащупал ведро. Открыл кран, но вода не пошла. «Ну конечно же водопровод вышел из строя! — понял он. — Утихнет, сбегаю к озеру!»

Взрывы вокруг дома прекратились. Но когда Андрей встал на ступеньку, ведущую в подвал, ударило где-то внизу, под ногами. Весь дом рвануло, тряхнуло, и засыпало Андрея штукатуркой и какой-то трухой с лопнувшего потолка. Он присел, уверенный, что дом рушится и сейчас его раздавит, как яичную скорлупу. Но тут же отряхнулся. А услышав хриплый приглушенный стон в подвале, одним махом спустился туда.

Теперь в подвале никто ничего не просил, но стон был каким-то сплошным, утробным и таким безысходным, какого никогда еще юноша не слыхивал. Он смотрел в темноту подвала, но ничего там не видел. Только запах появился какой-то совсем незнакомый — удушливый, гнетущий, хотя и не похожий на пороховой. Кто-то, выползая из подвала мимо него, прохрипел:

— Волной контузило всех.

Андрей толком не понимал еще смысла слова «контузия». Но оно ему казалось более ужасным, чем ранение и даже сама смерть. Контуженный, представлялось ему, это заживо погребенный или обреченный на страшные муки.

— Что же делать? — взмолился он, обращаясь к человеку, который на четвереньках взбирался по лестнице.

— Тащи на воздух! — ответил тот, с трудом приподнимаясь на ноги. — Зови санитаров!

— Какие там санитары! — бросил Андрей в сердцах. — Они были в сарае, куда недавно привезли раненых, а сарай тот разнесло бомбой. — И Андрей на ощупь, по стону, нашел в подвале первого, кому нужна была его помощь.

Руки и ноги у этого человека были настолько вялыми, безмускульными, что он даже не мог ухватиться за шею санитара, пытавшегося его приподнять. Пришлось подставить спину, взвалить на себя и, держа за обвислые руки, тащить тяжелое безжизненное тело наверх.

Теперь Андрей невольно посчитал ступеньки из подвала. Их было восемь. Высокие. Но, к счастью, широкие, удобные. И перила справа надежные.

Андрей удивился, когда вышел со своей ношей из дома и увидел, что уже рассвело. Небо было зеленовато-синее, холодное, безучастное.

Над головой пронесся самолет, чуть не сорвавший ветром крышу дома. И тут же метрах в ста обрушилась бомба.

Андрей словно поклонился ей, упал на колени вместе со своей полуживой ношей, но не уронил человека. Так и пополз с ним к щели, которая была выкопана в десяти метрах от дома, видно, еще в первый день войны. Опустив застонавшего и как-то конвульсивно хватавшего воздух красноармейца на дно полуметровой щели, Андрей отшатнулся в ужасе: лицо контуженного было синим, из ушей черными струйками сочилась кровь. Он представил и других контуженных такими же, и, даже не замечая, что в это время и справа, и слева, и позади — совсем близко рвались бомбы, а с неба пикировал ревущий фашистский самолет, Андрей побежал в обшарпанный дом, в котором не было уже ни одного окна, а крыша с фасадной стороны была задрана вверх, словно сорванная ураганом. В подвале он без разбора схватил первого попавшегося, такого же обмякшего человека, и тем же способом потащил его наверх.

Встреченный свистом осколков очередного взрыва, он на этот раз даже не пригнулся — уж очень тяжелой была его ноша. «Попался какой-то сибирский богатырь», — подумал Андрей. Этот даже и в окопе не пошевелился, хотя был еще теплым и тяжело хрипел. Надо было что-то ему сделать, чем-то помочь. Но там задыхаются другие. Воздух в подвале был настолько спертым, что, казалось, дымился. Андрей боялся, что дом вот-вот загорится, поэтому спешил всех вытащить. А главное, что этот дом остался единственным не разбомбленным, и ясно было, что фашисты доконают и его. Надо было успеть вытащить всех из подвала.

Самолеты улетели. Взрывов больше не было. Стало совсем светло. Озеро, плескавшееся почти у самого дома, загорелось алым пламенем — за лесом не спеша всходило солнце. Вытащил Андрей двадцать второго человека, когда снова услышал рев приближающихся самолетов. Он с опаской посмотрел на черных дьяволов, вынесшихся из-за леса, и опять нырнул в подвал. Там было еще трое. Теперь Андрей присвечивал спичками, добытыми в кармане одного из раненых. Этих он решил сперва вытащить из дома, а уж потом помочь добраться до щели. Последнего раненого он нести уже не мог, а тащил со ступеньки на ступеньку, как мешок с картошкой. Выволок, чувствуя, что руки и ноги дрожат и вот-вот свалится сам. На пролетавший самолет даже не посмотрел, хотя тот посеял несколько бомб, взорвавшихся тут же за домом. Андрей отер рукавом лицо и удивился — весь рукав в крови. Почувствовал ссадину на лбу. Вытерся еще раз — крови еще больше.

«Потом перевяжусь!» — подумал и потащил последнего раненого, с удовлетворением заметив, что двое вытащенных перед этим из подвала уже подползают к окопу. Добрался и он со своей последней спасенной душой до ровика, заполненного людьми так, что уже некуда было всунуться. А тут опять взрыв. Оба — и спасатель и спасенный прильнули к земле, укрылись за бугорком свежей глины.

Андрей глянул туда, где ударило, и облился холодным потом: бомба разорвалась там, где только что он вытирал рукавом лоб, выворотила такую яму, что вместилась бы целая повозка.

Теперь Андрею стало страшно за людей, вытащенных на открытое место. Ему казалось, что снова и снова налетавшие самолеты видят их и бросают бомбы только на них, на эту полуживую мишень. Кто-то потащил его за ногу в окоп.

— Прячься сам, — с трудом проговорил этот кто-то. — Осколком убьет.

Андрей послушно сполз в окоп, на чьи-то теплые тела.

— Кажется, кончилось! — тихо проговорил кто-то.

Андрей не спеша поднял голову. Дом их все же стоял, но его расшатало, как старую телегу.

Но вдруг этот двухэтажный деревянный дом вспыхнул черными смерчами, взревел, ахнул и разлегся, притиснулся к земле, словно сапожищем раздавленная спичечная коробка. Андрей не дыша смотрел на кучу обломков, прикрытых покореженной и почерневшей цинковой крышей.

— Замедленная, — коротко заключил один из раненых.

— Да, было бы нам, если бы этот санитар вовремя не вытащил, — сказал второй и позвал: — Товарищ санитар, где ты? Живой? Что с тобой? Отзовись.

Уставившись в одну точку, куда-то в самый центр жуткой катастрофы, Андрей онемел. Ему казалось, что там все же погребены живые люди, что он кого-то не успел еще вытащить.

А потом вдруг какой-то туман закрыл всех спасенных им людей, и Андрею представилось, что все они, эти раненые и контуженные, остались там, под обломками дома.

— А? Что? — вскрикнул Андрей и увидел перед собою учителя Сомова, который держал перед ним кружку и предлагал выпить воды.

Не отрывая взгляда от страшного места, Андрей залпом выпил воду.

— Василий. Сергеевич, там никто не остался?

— Да нет, нет! — громко ответил кто-то у него за спиной. — Все мы тут.

— Спасибо тебе, дорогой.

— Если бы не ты…

— Ах, парень, парень! Поди на фронт рвался. А пригодился вон где. Да еще как пригодился!

— Он-то пригодился. А мы куда теперь годимся? — хриплым голосом спросил скорее самого себя, чем окружающих, красноармеец с перебинтованной от колена до ступни правой ногой.

— Ничего! Отойдем, раны залечим и — на фронт, — неожиданно бодро сказал Рокотов, тот тяжелораненый, который не хотел, чтобы Андрей выносил его из дома.

— Где он, тот фронт, будет, когда мы придем в себя! — скептически протянул боец с синей правой щекой и забинтованными кистями рук. — Теперь наших и не догонишь. Разве только за Минском упрутся.

— Нам их не обязательно догонять, — продолжал свое Рокотов. — Будем, как в гражданскую войну, громить врага в тылу.

— Партизанский отряд! — так и вспыхнул Андрей, и только теперь его взгляд оторвался от страшного места. — А оружие?

— У меня есть пистолет. С него и начнем.

— Да оружие сейчас не проблема, — сказал учитель. — На местах боев его много осталось. Мальчишки теперь запасаются. Это уж ясно.

И тут, легкие на помине, из-за большого дровяного склада вышли подростки. Их было пятеро. Впереди, видно, командир, потому что на груди у него висел бинокль. За ним двое мальчишек несли носилки. А дальше — две девчонки лет по четырнадцать.

Увидев неподалеку от разбомбленного дома раненых, лежащих прямо на земле, они бегом устремились к ним.

— Ну вот, видите, — сказал Рокотов. — Эти не дадут погибнуть.

Ребят этих Андрей знал и тоже верил, что вместе они что-нибудь придумают для раненых. Или дровяной сарай превратят в госпиталь, или разместят их по домам и будут выхаживать под видом родных, если все вокруг займут немцы.

— Бери ведро и неси воды. Мы с тобой должны напоить людей и умыть, — сказал Василий Сергеевич. — А медицинскую помощь им окажет санитарный отряд Сидорчука. Это ж он с биноклем?

— Да, Володька, — кивнул Андрей, вставая. — Был такой мямля, а теперь вот…

Учитель тоже встал и, положив руку на плечо Андрея, тихо, чтоб слышал только он, сказал:

— А мы с тобой так рвались на фронт. Думалось, что только там мы нужны! В жизни часто бывает так, что свой подвиг человек совершает совсем не там, где надеялся.

Андрей смущенно опустил голову: сам он не считал подвигом то, что сделал сегодня. Его подвиг впереди, в партизанском отряде.