Царство Грозного царя и последние Рюриковичи *1547-1584-1597 года*

Чудесная перемена 1547 год

Было утро 16 января 1547 года. Яркие лучи солнца осыпали алмазными искрами белый снег, покрывший улицы Москвы. По этим улицам — не широким и великолепным, как те, которые окружают теперь Кремль, но узким, застроенным бревенчатыми домами, — толпился народ в праздничном наряде, ехали бояре в разукрашенных санях, шло войско, хотя и не похожее внешним видом и своей одеждой на наше нынешнее войско, но столь же храброе, столь же усердное в служении Отечеству, столько же верное государю.

Все эти люди были веселы, на всех лицах написано было какое-то приятное ожидание. Это был большой, торжественный, драгоценный для Русского народа праздник — коронование или венчание на царство государя.

Иоанн вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, объявил митрополиту и вельможам, что он намерен короноваться. Известие об этом намерении обрадовало весь народ: все надеялись, что священная минута, в которую Иоанн в церкви и перед престолом Божьим примет на себя вместе с царским венцом святые обязанности государя, окажет счастливое воздействие на его сердце; что он почувствует все ужасы дурного правления и станет другим человеком. Так думали наши добрые предки, и их усердные молитвы, несколько лет возносимые к Богу об исправлении Иоанна, давали им право надеяться на такое чудо от милосердия Того, для Которого все возможно.

Вот отчего они так весело спешили в Кремль к Успенскому собору, где все было уже готово, так же, как и при короновании несчастного Дмитрия Иоанновича, которого мои читатели, верно, не забыли. Иоанн так же, как и тот молодой князь, торжественно шел из дворца в собор в сопровождении брата, дядей и всего двора, так же сидел с митрополитом на возвышении, покрытом золотой парчой127, так же венчался той царской короной, присланной из Греции, которую, как говорится в летописях, Владимир Мономах отдал сыну своему Георгию. Судьба, украсив ею на одну минуту Дмитрия, не дала ему счастья носить ее. Итак, первый Русский государь, удостоившийся венчания ею, был Иоанн IV. С той минуты, как этот драгоценный знак достоинства царей возложен был на молодого государя, он уже стал не только великим князем, как все его предки, но и царем России. Мысль об этом высоком призвании, о важности обязанностей его, о присутствии Бога, принимающего обещание царей любить подданных, как детей своих, — все это вместе подействовало так сильно на пылкую душу Иоанна, что, выходя из церкви, он искренно желал сделать счастливыми всех своих подданных. Народ, восхищенный величественным видом своего первого царя, его ласковыми взорами, надеждой на будущее счастье, с восторгом бросился к царскому месту и оборвал с него всю золотую парчу: каждому хотелось иметь хоть маленький лоскуток в память об этом незабвенном дне.

Между тем еще за несколько недель до коронования знатные придворные чиновники посланы были во все Русские области с указами государя о том, чтобы бояре и дворяне, имевшие дочерей девиц, везли ко двору всех самых прекрасных из них. Вы, верно, удивляетесь, друзья мои, зачем нужно было при дворе такое собрание красавиц? А вот зачем: многие из наших старинных государей не хотели жениться на иностранных принцессах и, надеясь прожить счастливее со своей соотечественницей, выбирали невест из своих подданных. Для этого привозили со всех мест России молодых девиц, прекрасных собой, дочерей бояр и дворян, знатных и незнатных, богатых и бедных, и государь выбирал из них ту, которая более всех ему нравилась.

Но никогда еще не собиралось в Москве столько прекрасных, милых, добрых девиц, как в январе 1547 года, когда Иоанн вскоре после коронования хотел праздновать и свою свадьбу. С каждой из девиц приезжали родители, а часто и родственники, и поэтому вы, верно, представляете, что в Москве было в это время очень шумно и весело. О, как же вы ошибаетесь! Все эти девицы, или как тогда их называли — боярышни, не получали почти ни одного из тех невинных удовольствий, какие получают теперь наши Русские барышни.

Все они проводили жизнь в родительских теремах128, совсем отдельных от той части дома, где отец или братья принимали своих гостей. Почти никогда не выходили они за порог своих комнат, и к тому же их не учили никаким приятным искусствам, которыми они могли бы развлечь скуку своего уединения.

Красавицам, привезенным ко двору молодого царя Иоанна Васильевича, и в Москве было не веселее, тем более что слухи о строгом, сердитом и даже жестоком нраве жениха так пугали бедняжек, что и самые честолюбивые не очень желали быть избранными. Другие же, более скромные, даже боялись этого выбора и едва поднимали прекрасные глаза свои, когда молодой государь смотрел на них. Но, как обычно, скромность нравится более всего в девице, и Иоанн выбрал из всех красавиц самую скромную, и от того самую прелестную, Анастасию, дочь небогатой вдовы Захарьиной. Покойный отец невесты, Роман Юрьевич, был окольничим129, а дедушка боярином при Иоанне III. Предки их происходили от одного Прусского князя, выехавшего в Россию с двумя сыновьями и крестившегося в Греческую веру в 1278 году. Не забудьте этого Романа Юрьевича, дети: от него произойдет впоследствии драгоценное для нас поколение Романовых — Романовых, уже более двухсот лет составляющих счастье России.

Итак, Анастасия была дочерью знаменитого родоначальника наших царей. Все историки того времени с восторгом говорят о прекрасных качествах души и сердца этой первой царицы Русской! Благочестие, ум, чувствительность, неизъяснимая кротость — все соединялось в прелестной супруге Иоанна Васильевича. Смотря на ее милое, привлекательное лицо, на ее небесные взоры, можно было подумать, что молитвы доброго народа услышаны и прекрасный ангел рая послан на землю превратить грубое, суровое сердце Иоанна в нежное и сострадательное. Жестокости Иоанна в самом деле уменьшились после его женитьбы, а через несколько месяцев и совсем кончились. Эта счастливая перемена была так удивительна, что читатели мои, верно, будут довольны, если я расскажу им, как она произошла.

Иоанн и после своего коронования мало думал о царских обязанностях и, не любя заниматься делами, отдавал все на откуп Глинским, родственникам и любимцам своим, которые, не заботясь о благополучии народа, думали только о своей собственной выгоде и бессовестно притесняли всех, кто в чем-либо противоречил им, так что народ возненавидел не только их, но даже всех их друзей и знакомых.

Случай показать эту ненависть вскоре представился. В Москве, состоявшей почти из одних деревянных домов, построенных без всякого порядка и очень близко один к другому, часто бывали пожары. Они были ужасны в то время, когда еще не знали никаких пожарных снарядов. 1547 год был особенно богат такими случаями. За два месяца произошло тогда три страшных пожара. Все горело — и царские дворцы, и боярские палаты, и монастыри, и церкви. Люди, теряя не только имения, но даже и родных, раздавленных или сгоревших, выли, как дикие звери, — так сказано в истории. И в этом горестном положении никто не утешал их: Иоанн и все первые вельможи уехали в село Воробьево, недалеко от Москвы, и будучи сами в безопасности, не думали о бедных жителях столицы. Недовольные решились воспользоваться этим случаем. Главные неприятели были Глинские, и на них-то и обратилась вся ненависть народа. Хитрецы, подстрекавшие простолюдинов, выдумали глупую сказку, будто бы мать Глинских, княгиня Анна, вынимала сердца из мертвых и клала в воду, кропила ей все улицы, и от того сделался пожар. Бояре и другие умные люди не верили такому вздору, но нарочно молчали, потому что и сами не любили Глинских и ожидали, что легкомысленный народ поверит и избавит всех от общих притеснителей. Так и случилось. Как только сказка разнеслась по городу, все встревожились и с шумом собрались на Кремлевской площади, требуя от бояр, чтобы им выдали всех Глинских. Один из них, князь Юрий, стоя тут же с боярами, услышал этот крик и хотел спрятаться в Успенской церкви, но не успел: народ ворвался в церковь вслед за ним и в безумной ярости совершил неслыханное злодейство: убил в храме Божьем дядю Государя! Вы можете представить себе, друзья мои, какой страшный бунт, грабительство и убийство распространились после этого по всему городу.

В эти ужасные минуты, когда и сам грозный, бесстрашный Иоанн встревожился в Воробьевом дворце своем и не знал, что делать, в его царскую комнату вошел какой-то простой священник. Лицо его было сурово, взоры строги. Держа в руках Святое Писание, он подошел без всякого страха к Иоанну и пророческим голосом сказал, что Бог наказывает Москву за вины государя, не исполняющего своих обязанностей. Святая книга была раскрыта на том самом месте, где описывались эти обязанности. Он дал прочесть молодому царю — и все переменилось в Иоанне.

В эту священную минуту своего исправления он в полной мере почувствовал все свои проступки, всю свою несправедливость, все свое беспечное отношение к народу, счастье которого зависело от одного него. Горькие слезы покатились из его глаз. С жаром благодарил он добродетельного священника и не хотел расставаться с ним, для того чтобы иметь всегда рядом с собой советника и наставника в трудном деле правления государством. С того же дня священник, родина которого был Новгород, а имя Сильвестр, остался во дворце, и все пошло иначе. У Иоанна был еще один любимец, прекрасный молодой человек, Алексей Федорович Адашев, которого современники называли земным ангелом: так он был добр, умен, благороден. Вот эти два человека со дня исправления молодого государя стали его почти единственными советниками. Прежде всего, он усмирил бунтовщиков и помог всем бедным, пострадавшим от пожара. Потом, чтобы еще более утвердиться в своих добрых намерениях, он некоторое время постился*, каялся в своих грехах и, наконец, причастился* Святой Тайне. Примирясь таким образом с Богом и совестью, этот великий государь хотел показать свое исправление не только перед Москвой, но и перед всей Россией, и для этого велел созвать со всех городов избранных людей всех состояний. Они съехались, не зная, за каким делом призывал их государь в столицу. И вот, в одно воскресенье, после обедни, Иоанн вышел из Кремля со всем духовенством, боярами и войском на большую площадь, где находилось возвышение, называемое Лобным местом*. Вся площадь была занята народом, но было тихо. Отслужили молебен. Тогда Иоанн обратился к митрополиту и сказал: «Святой владыко! Знаю твою любовь к Отечеству: помоги мне в моих добрых намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери, а вельможи не старались обо мне: своевольствовали, отнимали моим именем у людей чины и богатство, притесняли народ — и никто не останавливал их. В жалком детстве своем я был как будто глух и нем: не слушал бедных и не защищал их. Судьи несправедливые! Вы делали, что хотели. Сколько слез, сколько крови из-за вас пролилось! Я не виноват в этой крови и слезах!» Здесь молодой царь поклонился на все стороны и продолжал так: «Люди Божьи и Богом нам данные! Умоляю вашу веру к Нему и любовь к нам: будьте великодушны! Нельзя исправить прошедшего зла! Я могу только вперед спасать вас от притеснений. Забудьте, чего уж нет и не будет! Соединимся все любовью христианской. С этого дня я ваш судья и защитник!»

Чего нельзя было ожидать от такого государя, который в семнадцать лет и при всем дурном воспитании своем имел столько величия и благородства? О! Как сильно его кроткие слова восхитили всех Русских! Они увидели счастливую перемену в сердце царя, увидели исполнение молитв своих, и с радостными слезами обнимали и поздравляли друг друга с новым правлением. Оно с этого счастливого дня в самом деле сделалось новое: власть бояр кончилась, и государь начал управлять не по их воле, а по своей собственной, всегда более благодетельной для народа.

Казаки от 1547 до 1552 года

Вместе с нравом Иоанна переменилось и все его окружавшее. На Кремлевской площади уже не слышны были крики людей, бежавших от злых медведей; в комнатах дворца уже не раздавался хохот шутов и скоморохов130, которых там было множество в то время, когда Иоанн занимался только забавами. Нет! Теперь занятия его были совсем другого рода: каждый час употреблял он на что-нибудь полезное, каждую минуту думал о том, чтобы восполнить недостаток своего воспитания. Во время же отдыха от трудов наслаждением его были не прежние жестокие забавы, а приятное общество его добродетельной и прелестной супруги и умного друга — Адашева. Благочестивая, кроткая, прекрасная душа первой утверждала молодого царя во всех его добрых намерениях и молилась об их продолжении; а проницательный, твердый, деятельный ум второго помогал ему отыскивать несправедливость и защищать слабых от притеснения сильных. Великие способности Иоанна Васильевича с каждым днем более и более удивляли его счастливых подданных. Как быстро образ жизни его переменился, несмотря на множество различных и трудных занятий, несмотря на чрезвычайную его молодость! Он принялся за дело, самое важное для государства, — законодательство. Вместе с умнейшими боярами он рассмотрел все прежние законы великих князей и последнее уложение Иоанна III и, дополнив его новыми постановлениями, издал в 1550 году книгу законов: Судебник, или вторую Русскую правду.

Для лучшего образования юношества, готовившегося к духовному званию, молодой, попечительный государь приказал открыть училища в Москве и в других городах.

Он хотел просветить не только духовенство, но и весь свой народ и для этого поручил Саксонцу Шлитту, который жил в Москве, вывезти из Немецкой земли разных ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, типографщиков и других искусных людей. Это благодетельное намерение молодого государя не исполнилось: Шлитт, хотя и отправился в Германию и уже набрал там 120 человек, но Литовские рыцари, боясь, что вместе с просвещением России могущество и слава ее еще больше увеличатся, не допустили в Москву умных Немцев и самого Шлитта посадили в темницу. Однако некоторые из них пробрались потом в Россию и были полезны для наших предков своими знаниями.

Ливонцы потому боялись России, что в это время их рыцари уже не были теми храбрыми, неустрашимыми воинами, которым не раз удавалось побеждать наших, предков. Лишась помощи Немецкого ордена в Пруссии, уничтоженного Польским королем Сигизмундом в 1522 году, они стали гораздо слабее и, уже не смея нападать на наши владения, заключили в 1509 году перемирие с Россией сроком на четырнадцать лет.

Во время такого продолжительного спокойствия Ливонцы больше занимались торговлей, от которой так разбогатели, и так привыкли к приятностям жизни, к неге, к роскоши, что их рыцари и дворяне ничего более не делали, как только строили себе великолепные замки и думали уже не о войне и ее опасностях, а о том, как бы им веселее пожить и попировать в своих богатых поместьях. Они охотно откупались от всякой войны деньгами, чтобы только не расставаться со своими приятными забавами, и поэтому читатели могут судить, что Иоанну IV нечего было опасаться Ливонии. Он досадовал на нее только за то, что она не пропустила нужных для него людей, и собирался жестоко наказать ее за такую дерзость.

Но гораздо более тревожили его Крымские ханы. Из них Магмет-Гирей еще при Василии Иоанновиче имел намерение соединить три Батыева царства: Казань, Астрахань и Крым, или Тавриду, в одно государство, и тогда бедные наши предки, может быть, опять подпали бы под власть Татар; но Бог избавил Россию от этого нового несчастья, и хотя Магмет-Гирею удалось сделать Казанским царем своего брата, Саип-Гирея, однако, он сам был вскоре убит Ногайским ханом Мамаем, а наследники его не обладали таким умом и твердостью, чтобы исполнить его намерение. Они вместе с Казанцами только тревожили наши границы частыми набегами и разоряли жителей, но Иоанн Васильевич, имея храбрых воевод, умел усмирять их и даже мог уже думать о совершенном покорении этих беспокойных врагов. Опаснее всех казались ему Казанцы, как самые близкие и самые хитрые наши соседи. Уже несколько раз молодой царь посылал войско для покорения этой области, но напрасно: Казанская крепость, хотя и деревянная, выдерживала все нападения и не сдавалась.

Однако Иоанн Васильевич, как все умные и твердые люди, не боялся неудач; наоборот, при каждой из них он увеличивал свои усилия и всегда думал, что рано или поздно они будут вознаграждены. Так, в один из таких походов он остановился в 30 верстах от Казанских стен, у высокой горы, называвшейся Круглой. Возле нее текла река Свияга. С вершины этой горы открывался неохватный взглядом вид во все стороны. Иоанн, любуясь красотой места, с восхищением вскричал: «Здесь будет город христианский! Стесним Казань: Бог отдаст ее нам в руки!» Молодой, но великий государь сказал это — и через несколько месяцев прекрасный город Свияжск уже красовался на Круглой горе и, возвышаясь почти над самой Казанью, как будто уже предвещал свою победу над ней.

Построив эту новую крепость для защиты своих подданных от нападений Казанцев, Иоанн IV через год построил еще две другие крепости от набегов Крымских татар: город Михайлов на реке Проне и Шатск на реке Цне в нынешней Рязанской области. Но главной защитой той части нашего Отечества, которая лежала между Азовским и Каспийским морями, был в то время новый, храбрый и неустрашимый народ, о котором давно уже пора рассказать моим читателям.

Это были Казаки — Казаки, которые так смелы на войне, так искусны в сражениях, так ловко и проворно скачут верхом на своих быстрых лошадях. Как же должно быть интересно узнать о том, где и как они жили в старину, от кого произошли. История их любопытна. Послушайте, друзья мои!

Каждый народ улучшается со временем: так и Казаки в начале своего существования при царе Иоанне Васильевиче далеки были от своих славных потомков, от того неустрашимого, от того всегда верного государю и Отечеству Войска Донского, которое стало известно потом всей Европе. Поверите ли вы, что первые Казаки были беглецами, оставившими свою Родину, Россию, и жившими всякими неправедными делами? Читатели мои, уже знающие Римскую историю, наверно скажут, что и Римляне были такого же происхождения и стали потом первым народом в свете. Точно, вы правы: происхождение никогда не может умалить хорошие качества человека, и не могло вредить нашим добрым Донским соотечественникам, ведь они не сами начали вести такой образ жизни, а только подражали тому народу, к которому присоединились, оставив Отечество.

Этот народ был Черные Клобуки*, которых Русские князья во время своих прежних ссор часто нанимали, чтобы вести войну друг с другом. Они были славные наездники, охотники драться и грабить и за деньги с радостью решались на всякие опасности. Их также называли Казаками*. Они жили на низовых берегах Днепра и Днестра. В то время, когда Татары без всякой жалости разоряли Россию, многие из наших предков, жившие в южных областях, и особенно Малороссияне, лишенные жестокими варварами своих родственников, а часто и всего имения, оставляли бедное Отечество и уходили плакать о своих несчастьях к Казакам, которые ласково принимали их в свою службу, давали им лошадей, оружие, учили их своему удальству и наездничеству, называли своими братьями-Казаками. Несчастные, потеряв все, что было для них мило, ненавидя Татар, радовались случаю мстить им, охотно исполняли все приказания Казаков, гордились их именем и с того времени не называли себя иначе. Приятный климат, прекрасные места, изобилие и свобода во всем увеличивали с каждым годом число беглецов, так что через двести лет они совсем смешались с Черными Клобуками и составили один народ, уже называвшийся только Казаками. Владения их дошли до Азовского моря, и Казаки, жившие на его берегах, назывались Азовскими; а первые Казаки, жившие около Днепра и Днестра — Запорожскими, а потом Украинскими. Были также Казаки Ордынские: их называли так, потому что они состояли по большей части из Татар или беглецов из Орды.

Все эти различные Казаки управлялись атаманами131, которых сами же и выбирали. Главные качества их, которыми они любили хвастаться, были удальство и удивительная храбрость. Они так бесстрашно нападали на своих неприятелей, так ловко защищались, так проворно скрывались от них, что наши предки не могли надивиться их искусству и часто нанимали их на службу, а потом, насмотревшись на них, заводили и у себя в пограничных городах такие же полки и называли их Казачьими.

В 1480 году Азовские Казаки оказали важную услугу нашему Отечеству: 16 000 их было с Тюменским князем Иваком в то время, когда он победил последнего хана Золотой Орды, Ахмата, после которого Россия уже не была данницей Татар. Но Азовские и Ордынские Казаки существовали только до 1500 года: состоя большей частью из Татарских беглецов, они, вероятно, разошлись по домам или пристали к скитающимся Калмыкам. Как бы то ни было, только история с тех пор уже ничего не говорит о них, но зато очень много говорит о Казаках, поселившихся около 1500 года на берегах реки Дон, и от того названных Донскими. Они были Русскими выходцами и беглецами, исповедовали одну с нами веру, говорили на одном с нами языке, имели одни с нами обычаи. Итак, о них, как о самых близких к нам по происхождению, мы поговорим несколько подробнее.

Они жили по правому берегу Дона, от устья реки Аксая до границ Воронежской губернии. Их маленькие городки были разбросаны в глуши лесов и между болот и состояли из шалашей и землянок, очень некрасивых, потому что Казаки вовсе не заботились об их красоте для того, как говорили их прадеды, чтобы неприятельский глаз не любовался ими и чтобы можно было без сожаления оставить их во время внезапного нападения врагов.

Главный город их был Раздоры, а потом — Черкасск. Сюда собирались они из всех своих городков на совет, который назывался у них не вече, как у Новгородцев, а круг. На этом кругу решались все общественные дела, и каждый год выбирались атаманы и старшие. Надо сказать, что своевольство Казаков было гораздо хуже Новгородского, они не признавали над собой никакого государя. Только тогда, когда Польские короли начали притеснять всех Запорожских и Литовских Казаков, Донские Казаки согласились называться подданными Иоанна IV. Но они желали только его покровительства, не думая повиноваться ему в полной мере. Лишь одно приказание Иоанна Васильевича исполняли они всегда в точности: приказание защищать границы его государства от Крымских Татар, Ногайских Татар и других варваров, еще бродивших около наших южных областей.

Видя, как усердно Казаки подстерегали неприятелей, как искусно и храбро били и прогоняли их, Иоанн IV был доволен ими, ничего более не требовал и даже не наказывал их за беспрестанные своевольства.

Таковы были Донские Казаки в начале царствования Иоанна Васильевича. Теперь мы их оставим сторожить наши границы, а сами поспешим в Москву: там молодой государь собирается на какое-то важное дело.

Покорение царства Казанского 1552 год

Положась на храбрость Казаков, Иоанн не беспокоился о своих южных областях. Швеция и Ливония также не были страшны: они ничего более не желали, как свободной торговли с Россией. Польским королем был уже не беспокойный Сигизмунд, умерший в 1548 году, а его сын Август, который больше забавлялся, чем занимался государственными делами. Итак, почти со всех сторон Иоанн мог быть спокоен: одни Казанцы постоянно нападали на наши области. Всегдашняя ненависть их к Русским стала еще сильнее с тех пор, как Казанью завладели Крымские ханы. Саип-Гирей после смерти своего брата Магмета уехал управлять Крымом, а в Казани оставил своего племянника Сафа-Гирея; законный же царь Казанцев Шиг-Алей, изгнанный своим народом, жил в Москве под покровительством Русского государя. Несколько раз Иоанн возвращал ему потерянный престол, но вскоре тот опять лишался его. Казанцы не любили Шиг-Алея за то, что он признавал власть России над Казанью и был всегда верен Иоанну.

В 1549 году умер Сафа-Гирей. Наследником его остался двухлетний сын, Утемиш-Гирей; правительницей Казани во время малолетства сына была его мать, царица Сююнбека, или Сумбека. Смотря на эту молодую женщину, совсем не привыкшую к государственным делам, и на маленького Утемиш-Гирея, еще не умевшего говорить, многие из вельмож Казанских боялись за свое Отечество и послали к Крымскому хану просить защиты от Русского царя. Другие, верные своему законному государю, Шиг-Алею, звали его на Казанский престол и клялись в вечной верности ему и России. Можно представить себе, какая суматоха была тогда в Казани. Каждый делал, что хотел, и огорченная Сумбека часто плакала, не зная, как справиться со своими непокорными подданными.

Между тем Иоанн Васильевич спешил воспользоваться таким состоянием врагов, более ста лет разорявших его подданных своими набегами, и с лучшим воинством и царем Шиг-Алеем пошел сам на Казань. Это был тот самый поход, во время которого построен был город Свияжск. Полудикие народы — Чуваши, Мордва*, Черемисы*, — жившие в его окрестностях и бывшие данниками Казанцев, так удивились неожиданному появлению этого прекрасного города на своей высокой горе, так поражены были волшебной, по их мнению, силой того, кто мог сделать это, что сами послали своих знатных людей к Иоанну и просили его взять их в подданство к себе.

Умный государь предвидел большую пользу от новых подданных: отдаляясь от Казани, они уменьшали силы ее и увеличивали его собственные, и потому Иоанн принял их благосклонно, осыпал милостями и подарками и не обманулся в своих ожиданиях. Казанцы, потеряв помощь столь многих данников, стали гораздо сговорчивее и скоро согласились на все требования Русского государя, признали царем своим Шиг-Алея и отправили в Москву Сумбеку и ее сына.

Хотя потомки Крымских ханов беззаконно владели Казанским престолом, все же жалко было смотреть, как эта бедная государыня, еще так недавно гордившаяся своей славой и красотой, теперь слабая и печальная, отправлялась пленницей в Русскую столицу. Тихо ехала она в колеснице до реки Казанки, где стояла богатая лодка. За ней пестуны несли на руках маленького Утемиш-Гирея, который, ничего не понимая, радовался новой прогулке и весело улыбался.

Бывшая царица, садясь в лодку, печально поклонилась народу, провожавшему ее, и навсегда простилась с ним.

Между тем беспокойные Казанцы недолго были довольны новым царем, хотя, правду сказать, и сам Шиг-Алей был виноват: он обходился с ними слишком жестоко, чем и заставил всех возненавидеть себя. Дело дошло до того, что через несколько месяцев Казанские послы приехали в Москву и объявили Иоанну Васильевичу, что Казань умоляет его избавить ее от Шиг-Алея и дать Московского наместника, которому она будет повиноваться охотнее, чем своему жестокому царю.

Иоанн еще раз милостиво выслушал Казанцев, еще раз исполнил их просьбу: убедил Шиг-Алея выехать из Казани и сделал ее наместником князя Микулинского. Покорение беспокойного царства казалось ему совершившимся делом, но прежде, чем князь Микулинский успел доехать туда, Казань еще раз изменила.

На эту, уже последнюю измену склонил ее опять Крымский хан, но уже не Саип-Гирей, недавно умерший, а племянник его, Девлет-Гирей. Он обещал Турецкому султану, начинавшему бояться могущества России, спасти Казань и поддержать прежнюю славу Татарского царства. Сделав Казанским царем Астраханского царевича Едигера, Девлет-Гирей отправил его туда, а сам, зная, что Иоанн занят теперь одной Казанью и что даже большая часть казаков находится там у него на службе, вздумал напасть на Русские области.

Но благоразумие, храбрость и более всего вера Иоанна спасли Россию. Надеясь на Бога, помогающего справедливости, он принял сам начальство над войском, несмотря на слезы царицы Анастасии и всего народа, которые умоляли его беречь свою драгоценную жизнь и остаться в Москве. Утешая плачущих и обнимая свою нежную супругу, он показал такую твердость, какой нельзя было ожидать от молодого царя. Смотря на его веселое, мужественное лицо, все и даже самые слабые люди ободрялись и с надеждой прощались с ним 16 июня 1552 года.

Эта надежда была ненапрасна: не прошло и месяца, как Крымский хан бежал из России скорее, чем пришел туда, а победитель его отправился в поход на Казанцев. Однако покорение этого мятежного народа дорого стоило Русским, несмотря на то, что они имели гораздо больше познаний в военном искусстве, чем Казанцы. Здесь первый раз в нашей истории говорится о подкопах, с помощью которых Русские взрывали Казанские стены и башни, и которые помогли им, наконец, ворваться в город и одержать полную победу.

Предки наши очень гордились этой победой и имели на то полное право, потому что Казанцы, решившись скорее умереть, чем покориться, сражались так отчаянно, что осада Казани, несмотря на все убеждения Иоанна Васильевича, на все мирные предложения его, продолжалась с августа до 1 октября. В этот день был предпринят решительный приступ, взорвано несколько новых подкопов, и после геройства, почти невероятного с обеих сторон, гордая Казань, наконец, сдалась Русскому войску, которым командовал знаменитый князь Воротынский, и назвала государем своим Иоанна Васильевича.

Но жители ее прежде чем, решились на это, сделали все, что только подавало им малейшую надежду на спасение своего царства: они поджигали свои дома, сражались даже посреди города, на улицах, и, наконец, царь их, Едигер, с остальными Казанцами еще около часа защищался в укрепленном царском дворце. Но храбрость Русских победила все. Не гордясь своей победой, они приписывали ее святой помощи Бога, и благочестивый государь, войдя в пылавший город, прежде всего принес благодарность своему небесному помощнику и, отслужив молебен у главных городских ворот, называвшихся Царскими, поставил на этом месте крест и назначил быть там первой христианской церкви. Тут же после молебна представили ему бывшего Казанского царя, Едигера. Иоанн принял его с кротостью и, видя, что он раскаивается в своем упрямстве и желает креститься в христианскую веру, не упрекал его ни в чем. Впрочем, молодой государь был так счастлив своей славной победой, так радовался покорению знаменитого царства, так утешался мыслью, что подданные его навсегда избавились от жестоких нападений Казанцев, что ему не хотелось ни на кого сердиться: он был ласков со всеми, благодарил за храбрость и знатных воевод, и простых воинов, утешал раненых, плакал об убитых, заботился даже о врагах, хвалил их мужество и так обходился с побежденными, что разбежавшиеся жители Казани на другой же день возвратились в дома свои и стали его верными подданными.

Наведя новый порядок в Казани, сделав наместником ее князя Александра Горбатого-Шуйского, а товарищем его князя Серебряного и оставив у них около 5000 войска, Иоанн Васильевич отправился 11 октября в Москву. Нельзя описать, с какой радостью встречали его по всей дороге! Молодой двадцатидвухлетний победитель жестокого и отчаянно храброго народа, 115 лет разорявшего Россию, казался всем человеком неземным, казался ангелом, посланным Богом вознести наше Отечество выше других государств! Мы в настоящее время никак не можем понять всей радости, которую чувствовали наши предки, услышав о победе Иоанна! Это был какой-то неизъяснимый восторг, о котором все историки говорят, как поэты.

В то самое время, когда Москва готовилась встретить любимого государя, судьба, казалось, хотела дать ему почувствовать все счастье, которое только может быть дано человеку: у него родился первый сын и наследник — царевич Дмитрий. Эта новая радость восхитила сердце Иоанна: он не знал, как благодарить Бога за все милости, посылаемые ему! Чувствуя всю их значимость, он со слезами на глазах подъезжал к столице и еще за шесть верст от нее был встречен народом, который теснился около его лошади, целовал его ноги, руки и беспрестанно кричал: «Многие лета царю благочестивому, победителю варваров, избавителю христиан!» Ласково кланяясь на все стороны, государь едва мог проехать сквозь тесные ряды народа. Отслушав молебен в Успенском соборе, Иоанн поспешил во дворец. Здесь-то обнимая супругу и сына, слушая поздравления окружавших его вельмож, видя искреннюю любовь народа, толпившегося с радостными криками на дворцовой площади, молодой герой почувствовал всю цену счастья, каким Бог наградил его твердое намерение исправиться, и благословил минуту своей чудесной перемены. Ах! Если бы он навсегда остался таким, каким был в это незабвенное время! Тогда Россия назвала бы его не Грозным, а Великим Иоанном!

Кончина Анастасии от 1552 до 1560 года

После Казанской победы много было праздников при дворе, но самым приятным было крещение царевича-наследника и двух бывших царей Казанских: Едигера и маленького Утемиш-Гирея. Первый, названный Симеоном, жил потом в Кремле, имел много бояр, служивших при нем, и женился на дочери одного знатного чиновника, Кутузова. Сохранив до смерти имя Казанского царя, он совершенно забыл свое прежнее царство и всю свою жизнь был верным подданным России. Что же касается маленького Утемиш-Гирея, которого в крещении назвали Александром, то государь взял его к себе во дворец и заботился о нем, как о сыне.

Еще не успели Московские жители наговориться о покорении Казани, еще не успели нарадоваться славе своего молодого царя, как вдруг разнеслась ужасная весть о его опасной болезни: Иоанн занемог сильной горячкой. Все встревожились, все с отчаянием говорили: «Видно, грехи наши страшно велики, когда Бог отнимает у нас такого государя!» Это отчаяние было общее — от дворца до самых бедных жилищ: все одинаково сильно любили Иоанна, доброго, великого, обещавшего так много славы своему народу.

Между тем, как это новое несчастье заставило плакать всю Москву, посмотрим же теперь, что делается в Кремлевском дворце, и особенно в почивальне государя! О! Там была горесть еще сильнее: там плакала царица о супруге, нежно любимом, там плакали бояре о славе, о величии России, которые должны были погаснуть вместе с жизнью Иоанна! Но не все из них были заняты этой мыслью, и когда умирающий Иоанн объявил наследником сына своего, малютку Дмитрия, и приказал знатнейшим чиновникам присягнуть ему, не все согласились сделать это. Многие из бояр начали шуметь, спорить, говорили, что они не намерены опять подвергнуться тем несчастьям, которые уже испытали во время малолетства Иоанна, и хотели после его смерти сделать своим государем не его родного брата Юрия, слабого умом и памятью, а двоюродного брата, Владимира Андреевича, имевшего много блестящих достоинств. Вообразите себе ужасное положение Иоанна Васильевича как царя и отца! Несмотря на всю жестокость болезни, он был в полной памяти и слышал весь этот спор. И без того невыразимо грустно было для него расставаться с жизнью, оставлять столько радостей, столько счастья, столько славы! Оставлять прекрасную, добродетельную супругу, шестимесячного сына, добрый народ, так искренно простивший его прежние пороки и так нежно любивший его!..

Все это живо представлялось Иоанну, мучило его жестокой тоской, и в это самое время он услышал спор бояр, отвергавших его сына! Он был так слаб, что не мог остановить их, и они, черствые, забыв об умирающем государе, шумели в самой его спальне. В их числе Иоанн с новой горестью увидел и окольничего Федора Адашева, отца его любимца Алексия, и духовника своего, Сильвестра.

Но Бог, вероятно, хотел только испытать этой болезнью твердость молодого государя: к радости всех, он выздоровел, и хотя у него осталось неприятное воспоминание о том, что люди, самые приближенные к нему, не хотели назвать царем его сына, но великая от природы душа Иоанна простила их вину. Может быть, и само воспоминание об этом жестоком оскорблении со временем совершенно изгладилось бы из его сердца, если б не следующий случай, в достоверности которого уверяли современники.

Государь, желая показать свою пламенную благодарность Богу, ездил после выздоровления вместе с супругой и маленьким царевичем на север в Белозерский Кириллов монастырь, там виделся с бывшим епископом Вассианом, который пользовался некогда большой милостью великого князя Василия III, но потом, во времена правления бояр, был сослан за хитрости и жестокость. С того времени он ненавидел бояр и, несмотря на свою старость, искал случая им навредить. Как же он обрадовался, когда государь приехал в тот монастырь, где он жил, а еще более, когда пришел к нему в келью132, начал милостиво разговаривать с ним о том времени, когда Вассиан был еще при дворе, и уважая в нем любимца своего отца, просил у него совета, как лучше управлять государством. Хитрый старец воспользовался этой минутой и этим вопросом и со злой радостью сказал молодому, доброму царю: «Если хочешь быть настоящим государем, то не имей советников умнее себя: ты должен учить, а не учиться, повелевать, а не слушаться — тогда будешь тверд на царстве, и вельможи будут бояться тебя!»

Такой совет соответствовал тогдашним настроениям Иоанна, которому еще живо вспоминалась дерзость бояр во время его болезни. С чувством благодарности поцеловал он руку бывшего епископа и вскричал: «Сам отец мой не дал бы мне лучшего совета!»

С этой минуты искра неудовольствия, таившаяся в сердце государя, начала разгораться и породила впоследствии все его пороки и все несчастья России. Да, милые читатели, много значит одно слово злого человека; часто его бывает довольно, чтобы испортить десять добрых сердец. Берегитесь же злых людей, никогда не слушайте их советов и помните несчастный пример Иоанна. Но зачем заранее печалить вас, друзья мои! Пока еще Иоанн добр, благороден, велик; пока еще слова Вассиана не успели укорениться в его сердце и памяти, а только слегка вспоминаются ему. Со временем они сделают то, чего хотел злой Вассиан, но теперь мы еще можем насладиться добродетелями молодого царя, еще можем порадоваться его громкой славе.

Возвратившись с богомолья, Иоанн с прежним усердием занялся государственными делами, и хотя в душе его теперь скрывалось больше неудовольствия боярами, обидевшими его, но он ни одним словом, ни одном взглядом не показал его. Впрочем, у него не было времени много думать о них; неугомонные жители Казанского царства несмотря на то, что были уже подданными России, часто устраивали новые волнения, так что Русские еще около пяти лет не могли быть полностью уверены в их покорности. После этого многие из них начали принимать христианскую веру, которая смягчила их нравы; другие же были усмирены Казаками или стрельцами133, жившими по приказанию Иоанна в Казанских крепостях и городах.

В 1556 году росту славы Иоанна еще более способствовало покорение нового царства — Астрахани. Город Астрахань, построенный в устье Волги и называвшийся прежде Астороканью, существовал еще и тогда, когда начинало складываться государство Русское. Прежде в нем жили Хазары потом Алане134, наконец, после разорения Золотой Орды, Асторокань была столицей Татарских ханов, одноплеменных с Ногайскими князьями. Эти ханы никогда не были сильными правителями и, спасаясь от притеснений Черкесов и Крымцев, часто прибегали к покровительству России, и последний из них, Дербыш, обязанный сохранением своего престола Иоанну IV, в минуту своей искренней благодарности за его благодеяния поклялся вместе со всем народом повиноваться Русскому царю как своему верховному государю. Но прежде, чем отборное войско, посланное к нему на помощь от Иоанна и состоявшее из царских дворян, жильцов*, боярских детей, стрельцов и Казаков, успело удалиться, Дербыш изменил своей клятве и переметнулся к Крымскому хану Девлет-Гирею. Подданные его, уже испытавшие разницу между благодетельным покровительством России и дерзкими поступками Крымцев, были очень недовольны изменой своего государя и обрадовались, когда храбрые стрельцы и Казаки полностью разбили его и заставили бежать в Азов. Тогда все они дали новую присягу России и уже навсегда остались ее верными подданными.

Нынешняя Астрахань стоит в нескольких верстах от старинной Асторокани. Даже камни на постройку некоторых домов нового города брали из развалин старого. Астрахань славилась большими плодоносными садами и богатейшими рыбными уловами. Во времена же Иоанна IV туда приезжали торговать купцы из Шемахи, Дербента, Шавкала, Тюмени, Хивы; жители многих этих земель хотели так же, как и Астраханцы, быть подданными России. Иоанн ласково принимал их и своими умными, благожелательными распоряжениями так осчастливливал своих новых подданных, что слух о его славе достиг отдаленных стран Сибири.

Сибирь в то время не была той обширной землей, пространству и непроходимым лесам которой, вы, верно, удивляетесь теперь, милые друзья, смотря во время урока географии на карту Азии. Нет, тогда известна была под именем Сибири только средняя часть Тобольских земель. Ею управляли Монгольские князья, потомки Батыева брата, Шибана. Русские больше ничего не знали о Сибири, но после покорения Казанского и Астраханского царств приехали в Москву два посла от Сибирского князя Едигера с поздравлением царю по случаю его побед и с просьбой защитить Едигера от других Татарских князей, разорявших его землю. Едигер обещал царю за это платить богатую дань: по соболю и по белке с каждого человека в год. По его словам, в Сибири тогда было 30 700 жителей.

Вот как возвысилась Россия в царствование Иоанна IV! Кто бы из наших предков, с таким страхом отправлявшихся на суд в Золотую Орду, поверил, что настанет время, когда потомки жестоких и гордых их притеснителей будут искать чести быть подданными Русских царей! Но не думайте, друзья мои, что только одни необразованные Татары показывали такое уважение Иоанну; нет, слава о нем долетела даже до Англии, не имевшей прежде никакого понятия о нашем Отечестве: в августе 1553 года Английский корабль вошел в Двинский залив Белого моря и пристал к берегу, где был монастырь святого Николая и где потом был построен город Архангельск. Русские рыбаки, увидевшие в первый раз большой корабль, испугались и хотели уплыть в своей лодке подальше от невиданного чуда, но капитан корабля Ченслер остановил их и сказал, что он приехал из Англии с письмами к их государю от своего короля, который желает завести с Русскими торговлю. Начальники Двинской земли тотчас дали знать об этом Иоанну, который, понимая, как выгодна может быть для его народа торговля с Англичанами, уже тогда славившимися своими морскими путешествиями и богатым купечеством, приказал Английскому послу приехать в Москву и принял его и всех бывших с ним Англичан так милостиво и так ласково, что они не могли не написать об этом в Лондон с особым чувством благодарности. С того времени начались торговые отношения Русских с Англичанами и дружба их государей и продолжались в течение всего царствования Иоанна.

Но глубоко уважаемый правителями из самых отдаленных государств, он не чувствовал такого же отношения своих близких соседей и постоянно должен был бояться нападений то Шведского короля Густава Вазы, то Польского короля Августа, то Крымского хана Девлет-Гирея. Все они боялись возрастающего могущества России и старались всеми силами вредить ей. Густава Вазу, который тогда был уже очень стар, скоро усмирили храбрые Русские полки; Крымского хана прогоняли от наших границ стрельцы и Днепровские или Литовские Казаки, перешедшие тогда в подданство России со своим атаманом, князем Вишневецким.

Что же касается Польского и Литовского короля Августа, то главной причиной его разногласий с Русским царем была Ливония. Иоанн жестоко мстил ей за то, что она, стараясь помешать просвещению России, не пропускала в нее выписанных им ученых и художников. К тому же он считал Ливонию землей, давно принадлежавшей России, потому что еще великий князь Ярослав I, названный в святом крещении Юрием, завоевал ее и в 1030 году основал в ней город, названный по его имени Юрьевым, а потом Дерптом; построил там греческие церкви и наложил дань на всю землю, которая с того времени считалась Русской и только в 1210 году была отнята у нас Ливонскими рыцарями.

Иоанн IV, помня все это и еще более помня последнюю дерзость Ливонцев, непременно решил возвратить России прежние владения ее и уже взял Нарву, Нейшлот, Адеж, Нейгауз, Дерпт и много других городов, а король Польский, не меньше Ливонцев желая вредить Русским, уговаривал рыцарей не терять бодрости и с радостью обещал им свою помощь и покровительство, когда магистр Ливонского ордена со всеми рыцарями и дворянством присягнул ему в верности и просил защиты против Иоанна. Ливонцы считали, что лучше зависеть от Польши, чем от России. После этого надо было ожидать настоящей войны с Литвой и Польшей. Ливонская война продолжалась уже два года, и все это время Русское войско не переставало побеждать. Из воевод Иоанновых более всех отличились в этой войне князья: Андрей Курбский, Иван Мстиславский, Петр Шуйский, Василий Серебряный и Даниил Адашев, брат Алексея. Несчастная Ливония почти вся была разорена и выжжена; слабые рыцари несмотря на всю храбрость своего магистра, молодого Кетлера, везде уступали; между тем Русские, гордясь необыкновенными достоинствами своего царя, его славой, его неизменным счастьем и своими победами, надеялись уже скоро поздравить друг друга с усмирением Ливонии и Польши, но вдруг разнеслась горестная весть о неожиданном несчастье и остановила надежду на их победу, остановила все радости народа, все мечты о счастье самого Иоанна!

Этой ужасной вестью была кончина кроткого ангела прекрасной царицы Анастасии. В июле 1560 года она вдруг занемогла и, больная, испугалась сильного пожара, случившегося в Москве. Испуг усилил болезнь, и несмотря на все искусство врачей Анастасия скончалась 7 августа. Как описать то, что происходило тогда в Москве? Государь был в совершенном отчаянии: этот твердый, мужественный, великий Иоанн плакал и рвался, как слабая женщина! Бояре, окружавшие его, и даже брат его, князь Юрий Васильевич, боялись утешать его; один митрополит иногда осмеливался подходить к нему и напоминать о том, что христианин должен быть покорен Богу. Народ неутешно рыдал; бедные, идучи за гробом доброй благодетельницы своей, называли ее всеми нежнейшими именами, и в глубокой, нелицемерной горести даже отказывались принимать милостыню. Одним словом, все как будто предчувствовали, что вместе с прекрасной душой Анастасии отлетят на небо и добродетели царя, и счастье его народа! Они угадали: слава Иоанна добродетельного кончилась с жизнью его супруги, и, оплакивая первую, незабвенную свою царицу, наши предки готовились к тем горьким слезам, которые проливали они потом из-за жестокостей уже не великого, но грозного и страшного своими пороками Иоанна!

Опричники и слобода Александровская от 1560 до 1569 года

Мы дошли теперь до ужасного периода в нашей истории, милые читатели. До сих пор вы видели, что Русские государи всегда любили свой народ, всегда заботились о нем с отеческой нежностью, и если в старину, во времена междоусобий, были в их числе жестокие князья, безжалостно разорявшие свои области, то это были князья-враги, которые мстили за нанесенные им обиды и, примирясь друг с другом, старались вознаградить народ за несчастья, причиненные их разногласиями. Но теперь наши бедные предки видели перед собой государя, который был жесток не к врагам, а к своим верным подданным, который с удовольствием мог смотреть на мучение умирающих, который иногда даже собственными руками отрезал в шутку уши у своих любимцев или убивал их за одно неосторожное слово! Вы пугаетесь и, конечно, едва верите тому, что я рассказываю. Друзья мои, нам трудно поверить в жестокости прошедших времен, но и наши предки, видевшие их собственными глазами, едва верили в это и говорили, что эти жестокости идут не от сердца царя, а по воле Божьей, наказывающей их за грехи. Эта мысль помогала им переносить без малейшего ропота свои страдания, а нам поможет выслушать рассказ об ужасных делах Иоанна IV, еще совсем недавно доброго и великого.

Вы помните совет, который дал молодому государю старый епископ Вассиан. Этот совет причинил первое зло: он отдалил от Иоанна тех людей, усердию и добродетелям которых он был обязан своей славой — священника Сильвестра и Алексея Адашева. Возвратясь из Кириллова монастыря, он уже не любил их, но еще уважал их заслуги и при жизни своего ангела-хранителя, доброй Анастасии, еще мог удерживать дурные наклонности и злые помыслы свои. Но с тех пор, как ее не стало, все переменилось: пылкая душа Иоанна, потеряв милое и единственное существо, имевшее власть над ней, увлекаемая льстецами, раздражаемая злыми людьми, пришла снова в то состояние, в каком она была за тридцать лет до случившегося, и стала еще хуже: ожесточилась так, что Иоанна уже не могли умолить никакие просьбы, не могли смягчить никакие слезы. Как только государыня скончалась, враги Сильвестра и Адашева распустили слух, что она отравлена ими. Иоанн в безысходной тоске по умершей поверил ложному слуху, не захотел выслушать оправданий обвиняемых и по решению несправедливого суда наказал их: Сильвестра сослал на дикий остров Белого моря, в Соловецкий монастырь; Адашева — в город Дерпт, где через два месяца этот добродетельный друг царя, названный в истории красой века и человечества, умер в темнице.

После этих двух первых жертв, вызванных несправедливостью Иоанна, начались страдания друзей и их приверженцев: все они были сосланы или казнены. Любимцами Иоанна стали теперь люди, отличавшиеся не храбростью, не благородством, не добротой души, а злостью, клеветой, низкими доносами; только они могли жить спокойно; добрые же бояре каждую минуту боялись смерти или опалы, то есть царского гнева. Многие из них от страха уходили в Литву и Польшу. В числе таких изменников был, к сожалению всех Русских, и знаменитый герой, участвовавший в завоеваниях Казани и Ливонии, прежний любимец царя — князь Андрей Курбский. Хотя он с чрезвычайной горестью решился на эту измену, но тем не менее она покрыла его имя вечным позором и заставила его совесть испытывать вечные мучения. С какой невыразимой грустью слушал он рассказы о верности других бояр Иоанна; как завидовал той твердости, с которой они, несмотря на все лестные предложения Польского короля, не изменили своей чести и терпеливо переносили жестокость Иоанна как наказание, посланное им Богом. Но это терпение и покорность не умилостивили жестокое сердце: довольно было одного подозрения, чтобы рассердить Иоанна, а он подозревал каждого. Все вельможи казались ему тайными злодеями, друзьями Курбского. Находясь в таком беспокойном состоянии, он выдумал новое средство для своей безопасности. Послушайте, друзья мои, и подивитесь, до чего может дойти человек, это прекрасное создание Божье, когда даст волю своим страстям!

В конце 1564 года Иоанн вдруг собрался ехать куда-то со всем своим семейством, приближенными, любимцами, со всем богатством и деньгами из дворцов и даже из придворных церквей. Бояре и народ с удивлением смотрели на этот таинственный отъезд и в страхе ожидали чего-нибудь чрезвычайного. Вскоре они услышали, что царь со всем двором остановился в Александровской слободе, в 156 верстах от Москвы.

Прошел месяц. Все были в прежнем унылом состоянии тихого ожидания. Вдруг 3 января 1565 года митрополит получает письмо от государя. Иоанн описывает в нем беззакония бояр, разорявших Россию во времена его малолетства; говорит, что дух их до сих пор не изменился, что все они еще злодействуют, а когда государь начинает наказывать их, митрополит и все духовенство вступаются за виновных. (Это правда, что служители Божьи осмеливались иногда просить грозного царя за несчастных, осужденных на казнь.) «И потому, — продолжал Иоанн, — не желая терпеть ваших измен, мы от жалости сердца оставили государство и поехали, куда Бог покажет нам путь!»

Этого было довольно, чтобы встревожить весь народ, которому безвластие казалось страшнее всех жестокостей. «Государь оставляет нас! — кричали с горестью верные Московитяне. — Мы погибаем! Кто будет нашим защитником от чужеземцев! Кто будет начальником нашего царства?» И в эту минуту отчаяния все пороки, все злодейства Иоанна исчезли в глазах доброго народа: он видел в нем только своего царя и умолял митрополита умилостивить Иоанна. Духовенство, бояре и все чиновники со слезами просили о том же и все в один голос говорили: «Пусть царь казнит своих злодеев, но царство без царя быть не может. Мы все пойдем с тобой бить челом государю и плакаться!»

Они исполнили это и в тот же день отправились в Александровскую слободу. Иоанн ожидал их: он знал свой народ, знал его пламенную, беспредельную привязанность к своим царям, и мнимое отречение от государства было только хитростью. Как будто против своей воли и только уступая просьбе митрополита он согласился опять быть государем России, но с таким условием, что никто из духовенства никогда не будет вмешиваться в его дела и просить за виновных, казнить которых он сочтет необходимым.

2 февраля царь въехал в Москву и на другой же день созвал к себе духовенство, бояр и знатнейших чиновников. Но как же удивились все, увидев Иоанна! Наружность его, прежде привлекательная, так изменилась, что верные подданные едва узнали его! Светлые, проницательные, полные огня глаза его были теперь мрачны и дики; все черты прежнего, миловидного лица сделались безобразны, а на голове и в бороде не осталось почти ни одного волоса. И все это произошло оттого, что он беспрестанно предавался сильному гневу и жестокости. Это ужасно, ужасно, милые читатели мои!

Иоанн объявил собравшимся боярам, что он намерен для своей и государственной безопасности учредить новых телохранителей. Сначала никто не удивился этой новости, потому что все знали его боязливость с тех пор, как он перестал быть добродетельным; но когда выяснилось, что это будут за телохранители, то все ужаснулись.

Иоанн объявил своей собственностью девятнадцать городов с разными волостями; выбрал 6000 человек из князей, дворян и боярских детей и дал им имения в этих городах, а тамошних владельцев перевел в другие места. В самой Москве взял себе также несколько улиц, откуда должны были выехать все, не записанные в царские телохранители. Назначил себе особых чиновников для услуг: дворецкого135, казначеев, ключников136, даже поваров, хлебников и других ремесленников и, не желая жить во дворце своих предков, приказал строить себе новый, за речкой Неглинной. Вот эта часть России и Москвы, эта шеститысячная дружина телохранителей, этот новый двор, не имевший другого начальника, кроме самого царя, были названы Опричниной, а все остальное, то есть все государство — Земщиной, которую Иоанн поручил земским боярам, велел им решать все дела с прежними чиновниками, а в важных случаях обращаться к нему.

Новые ужасы начались вместе с новым порядком в правлении и особенно вместе со страшной опричниной! В нее были выбраны молодые люди, отличные не достоинствами, а удальством и дерзкой готовностью на все. Царь взял с них присягу служить ему верой и правдой, доносить на изменников, не дружить с земскими, не водить с ними хлеба-соли, не знать отца и матери, знать одного государя. За такую совершенную преданность Иоанн отдал в жертву своим опричникам всю Россию: они делали все, что хотели, и были всегда правы в судах. Опричник мог без всякого страха притеснять своего соседа, а если тот пожалуется — брать пеню за бесчестье. После этого подумайте, чего только не могли делать эти своевольные телохранители немилосердного Иоанна! Их доносы на земских людей, то есть на всех, не принадлежавших к их ужасной дружине, были бесконечны, злодейства — бесчисленны, ненависть к ним всего народа — неописуема! Но они не огорчались из-за этой ненависти: чем сильнее ненавидели их, тем больше доверия имел к ним Иоанн. Он выбрал для них и достойное отличие: опричники ездили всегда с собачьими головами и с метлами, привязанными к их седлам, в знак того, что они грызут царских злодеев и метут Россию. О! Как радовались этому отличию бедные Московские жители, проходившие по улицам! По крайней мере, благодаря ему, они с первого взгляда узнавали злодеев и спешили скрыться от них, так что иногда многолюдные прежде улицы столицы были пусты, как в каком-нибудь необитаемом городе. Уныние и пустота Москвы стали еще заметнее с тех пор, как государь разлюбил ее и, не чувствуя себя в безопасности даже в своем новом, крепком дворце, жил по большей части в Александровской слободе. С того времени эта слобода стала городом и украсилась церквами, домами и каменными лавками. Царь жил в палатах, обнесенных валом и рвом; чиновники — в особенных домах. Здесь Иоанн проводил почти все время, занимаясь церковной службой: казалось, он думал успокоить молитвами свою душу. Набожность его была так велика, что дворец был похож на монастырь. Своих любимцев он называл монахами, себя — игумном; все они ходили в скуфейках137 и черных рясах138, под которыми носили богатые кафтаны с собольими опушками. В четыре часа утра Иоанн ходил сам на колокольню со своим первым любимцем и другом, Малютой Скуратовым, благовестил139 к заутрени140, потом сам же пел, читал и молился так усердно, что на лбу у него всегда оставались знаки земных поклонов. В восемь часов опять собирались к обедне141; вечером — к вечерне142.

В трагедии Пушкина «Борис Годунов» есть рассказ одного старца-монаха о тогдашней жизни Иоанна:

«Царь Иоанн искал успокоенья

В подобии монашеских трудов.

Его дворец, любимцев гордых полный,

Монастыря вид новый принимал;

Кромешники в тафьях* и власяницах*

Послушными являлись черенцами*,

А грозный царь игумном богомольным.

Я видел здесь, вот в этой самой келье.

(В ней жил тогда Кирилл многострадальный

Муж праведный; тогда уж и меня

Сподобил Бог уразуметь ничтожность

Мирских сует), здесь видел я царя,

Усталого от гневных дум и казней;

Задумчив, тих сидел меж нами Грозный;

Мы перед ним недвижимо стояли,

И тихо он беседу с нами вел.

Он говорил игумну и всей братье:

„Отцы мои, желанный день придет,

Предстану здесь алкающий* спасенья,

Ты Никодим, ты Сергий, ты Кирилл,

Вы все — обет примите мой духовный:

Прииду к вам, преступник окаянный

И схиму здесь честную восприму,

К стопам твоим, святой отец, припадши“.

Так говорил державный государь,

И сладко речь из уст его лилась

И плакал он. А мы в слезах молились,

Да ниспошлет Господь любовь и мир

Его душе, страдающей и бурной.»

Но напрасно молились они: характер Иоанна не исправлялся. Может быть, в наше время искусство врачей открыло бы, что причиной его необыкновенной жестокости была какая-нибудь болезнь тела или расстройство души, слишком сильно пораженной невозвратной потерей нежно любимой супруги; но тогда об этом не думали; тогда никто не представлял, что сильное горе могло иметь какое-нибудь чрезвычайное влияние на здоровье человека, и потому, не подозревая никакой болезни в Иоанне, наши предки отнесли его к числу тех ужасных правителей, которых иногда Бог посылает для наказания народов и какими у Римлян были Калигула143 и Нерон144, у Французов — Людовик XI145. И Римляне, и Французы ужасались имени этих государей, но не таким было чувство Русских к Иоанну: когда раздавалась весть о победах его храбрых войск, когда его умными распоряжениями Русская торговля расцветала не только в Москве, Астрахани и Казани, но даже в Германии и Англии, когда он торжественно въезжал в Москву и с обычным своим великолепием принимал знаменитых иностранных послов, когда они со всеми знаками глубочайшего уважения стояли перед ним и слушали его остроумные разговоры о важных государственных делах, — добрый народ забывал свои страдания, забывал Александровскую слободу со всеми ее ужасами и, гордясь величием России, помнил только, что Иоанн — его царь! Это имя, священное для Русских, оказывало в такие минуты свое чудесное воздействие на их сердца: им казалось, что они любили Иоанна!

Слабость России от 1569 до 1582 года

Однако величие России не могло быть продолжительно при таком государе и после таких событий в государстве. Иоанн, истребляя иногда целые поколения князей и бояр, не щадил и тех из них, которые отличались своими великими заслугами в военных или гражданских делах: он казнил их наравне с обыкновенными преступниками, и оттого число умных и знаменитых царских советников беспрестанно уменьшалось, так что вскоре Иоанн остался почти один со своими недостойными любимцами, со своей ужасной дружиной опричников и со своими шутами и забавниками.

Враги, окружавшие Россию и с завистью смотревшие на ее могущество, обрадовались такой перемене и спешили воспользоваться ею. Тогда-то жестокий Иоанн понял свою ошибку; тогда-то он сам почувствовал отвращение к ненавистным опричникам, лишившим его своей клеветой лучших вельмож и полководцев. Но напрасны были все его сожаления: сделанного изменить было невозможно. В пылу досады и гнева он уничтожил опричнину. Это случилось спустя семь лет после ее учреждения. Однако этим дело не поправилось: убитые князья Горбатый-Шуйский, Серебряный, Одоевский, Куракин не воскресли, а между тем враги нападали со всех сторон на бедное Отечество.

Первым из них был Крымский хан Девлет-Гирей. Набрав более ста тысяч войска, он неожиданно подошел к городу Серпухову, где находился сам Иоанн. Вместо того, чтобы оказать решительное сопротивление, царь, уже не прежний мужественный, великий Иоанн, окруженный героями, но слабый, не надеявшийся не только на искусство, но даже и на усердие своих полководцев, бежал в Коломну, потом в Александровскую слободу, наконец, в Ярославль, а хан между тем пробрался прямо в Москву, разорил и сжег ее так, что из всех зданий остался один Кремль. Девлет-Гирей не хотел осаждать его, и на другой день, посмотрев с Воробьевых гор на опустошенную столицу, отправился назад, испугавшись ложного слуха, что многочисленное войско идет на помощь Русским. Так, бедная Москва еще раз побывала в руках варваров! Возвратившийся государь не скоро смог опять поправить ее разрушенные стены, заселить ее опустевшие улицы. Не успел он еще заняться этим, как новые враги уже спешили в Россию!

То были Поляки. Но прежде, чем мы будем говорить о них читателям, надо сказать о главной причине их ссор с Русскими — о земле Ливонской. Вы, верно, не забыли, в какое жалкое состояние привели победы Иоанна эту несчастную страну еще в 1560 году. С того времени Русские не переставали разорять ее, и в 1561 году рыцари Ливонские уже более не существовали: их орден уничтожился, и Ливонцы признали своим государем Польского короля Августа, который, получив в свое владение всю южную Ливонию, обещал не менять ни ее веры, ни ее законов. Последний магистр, Кетлер, сложив с себя это достоинство, получил от короля звание наследственного герцога Курляндии. Прочие орденские земли разделились еще на три части: Нарва, Дерпт и все соседние с Россией места были завоеваны Иоанном; Гаррия, Ревель и половина Вирландии — Шведами; Эзель принадлежал Датскому принцу Магнусу. Все эти владетели беспрестанно ссорились между собой, желая вытеснить один другого. Пока знаменитые полководцы Иоанна IV еще жили и командовали его войском, Русские были везде победителями, и города Ливонии один за другим покорялись их оружию; но когда в 1577 году Иоанн казнил последнего из героев, прославившегося при взятии Казани — князя Михаила Воротынского, счастье, как будто желая справедливо наказать Иоанна, совершенно оставило его. Русское войско, лучше, чем когда-нибудь устроенное, но под командованием новых, неискусных предводителей, забыло о победах и после каждого сражения должно было стыдиться то Шведов, то Поляков. Особенно последние славились в это время своими успехами. Они обязаны были этой славой новому знаменитому в истории королю своему — Стефану Баторию. Еще в 1573 году умер слабый Сигизмунд Август, не оставив после себя наследников.

Поляки долго не знали, кого выбрать своим государем; многие из них, чтобы обезопасить свое Отечество от врагов, окружавших его, Турок и Австрийцев, охотно желали видеть на своем престоле сильного Русского царя или одного из его сыновей и даже посылали для этого своих вельмож в Москву; но другие, слыша о жестокостях Иоанна, боялись быть под его властью и спорили со своими соотечественниками, приверженными России; к тому же и сам Иоанн, не предвидя больших для себя выгод от соединения России с Польшей, которой надо было беспрестанно помогать в ее войнах с Турцией, Австрией и Крымом, не слишком желал чести быть королем Поляков или дать им для этого своего сына, и поставил перед послами такие трудновыполнимые условия, что они без всякого успеха возвратились в Варшаву. Тогда Польский народ в угоду самому опасному из своих врагов — Турецкому султану Селиму избрал королем его друга — князя Семиградского* Стефана Батория. Впрочем, слух о достоинствах Стефана давно уже носился в Польше; все знали, что он получил свое княжество по выбору народа Семиградского, который, удивляясь его уму, учености, красноречию, отличной храбрости, надеялся быть счастливым под его правлением и не обманулся в своей надежде. Видя это, и Поляки с радостью назвали его своим королем. Благодарный за такое доверие Баторий спешил оправдать ожидания своих новых подданных и, зная, что больше всего он может угодить им унижением России, обратил на нее все свое внимание. Прежде всего он обещал Полякам возвратить все области, некогда отнятые Россией у Польши и Литвы.

Но для войны с Иоанном надо было запастись союзниками. Баторий скоро нашел их в королях Шведском и Датском и в хане Крымском. Кроме того, к нему пришли из Трансильвании146и земли Немецкой опытные наемные воины, прежде служившие ему; его уверяли в своей дружбе Султан Турецкий и сам папа, одним словом, все, казалось, соединились на погибель нашего Отечества, все угрожали ему нападением, и некому было думать о его защите, несмотря на то, что восемьдесят наших крепостей были заполнены воинами и всеми нужными снарядами, что один особенный царский полк насчитывал 40 000 дворян, боярских детей, стрельцов и Казаков, что, кроме Русских, готовы были сражаться за Россию и князья Черкесские, Шевкальские, Мордовские, Ногайские, царевичи и мурзы старинной Золотой Орды, также Казанской и Астраханской.

Читая это, вы, верно, с трудом можете поверить, дети, что при таком многочисленном войске некому было думать о защите Отечества! Но, к несчастью, это было правдой! Что значит самое пламенное усердие народа, если государь не ободряет его своим примером? Что значит самое храброе войско без храбрых и умных начальников? В таком случае и народ, и войско часто совсем погибают. Так едва не случилось и с Россией во время войны с Баторием. При известии о первых его победах Иоанн уже потерял бодрость, предоставил командование над войском воеводам и сам не участвовал ни в одном сражении. В начале войны некоторое время он жил во Пскове, но потом уехал в Александровскую слободу и оттуда вот как писал главным воеводам: «Промышляйте делом государевым, как Всевышний вразумит вас и как лучше для безопасности России. Всю надежду мою возлагаю на Бога и на ваше усердие».

Воеводы, видя несмелость царя, сами делались робкими, и несмотря на храбрость, всегда присущую Русским, наши города один за другим сдавались Баторию. Прежде всего он взял Полоцк, потом еще девять городов, в числе которых была и Старая Руса. В Ливонии войска Стефана опустошили все города, совсем недавно еще завоеванные Русскими, и Бог знает, до какого унижения доведено было бы наше Отечество этой несчастной войной, если бы наконец гордость Батория не смирилась у стен древнего города Ольги — Пскова. Здесь еще были надежные воеводы, присягнувшие Иоанну умереть, но не сдаться неприятелю. Первыми из них были князья Шуйские: Иван Петрович и Василий Федорович Шуйский-Скопин. Они-то вместе с храбрыми Псковитянами поддержали честь Русского имени и спасли Россию от величайшей опасности: если бы Псков сдался, то Баторий взял бы Смоленск и всю Северскую землю, а, может быть, даже и Новгород. Но они своей неустрашимостью остановили его посреди самых блестящих побед и после четырехмесячной осады заставили, наконец, согласиться на десятилетнее перемирие с Иоанном. Правда, условия этого перемирия были тяжелыми: Русские должны были отказаться от всей Ливонии — и прежней, принадлежавшей еще старинным Русским государям, и вновь завоеванной Иоанном, а также уступить Польше Полоцк и Велиж, но за то Стефан возвратил нам все взятые им города Псковской области.

Русские успокоились, но еще были унылы: им грустно было видеть необыкновенную слабость своего Отечества, им грустно было слушать рассказы о той горести, с которой их соотечественники отдавали свои города Литовцам и Полякам. Но вдруг новое несчастье сменило их тихую печаль на ужас и горькие слезы. Приготовьтесь, читатели мои, услышать о страшном происшествии, которое заставит вас еще более пожалеть о той крайности бедствия, в которую повергла Иоанна его неукротимая вспыльчивость.

После смерти царицы Анастасии Иоанн Васильевич был несколько раз женат и имел много детей, но более всех любил он Иоанна, старшего сына от своей первой супруги. Никогда не разлучаясь с отцом, молодой царевич был во всем похож на него. Однако, несмотря на чрезвычайную жестокость своего нрава, он иногда с сочувствием относился к несчастьям своего Отечества и во время последних переговоров о мире с Баторием, досадуя на уступчивость отца, просил, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля и смыть стыд с Русского имени. Иоанн ужасно рассердился и закричал: «И ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола!» В жестоком гневе он даже ударил тростью по голове любимого сына. В ту же минуту несчастный царевич упал, обливаясь кровью, и через четыре дня, 19 ноября 1581 года, скончался.

Ужасно было отчаяние Иоанна. Никто не думал тогда, что печальный государь, в немой горести сидевший над телом милого сына, был тот же грозный Иоанн, перед которым дрожали и подданные, и чужеземцы. Неумолимое сердце его готово было в то ужасное для него время прощать и миловать всех, готово было даже отдать собственную жизнь, чтобы только воскресить свое драгоценное дитя! Но ни раскаяние, ни слезы не помогали: надо было покориться воле Божьей! Иоанн чувствовал, что это ужасное несчастье послано на него с небес как страшное наказание за бесчисленные его жестокости, и был так глубоко поражен им, предавался такому горестному отчаянию, что не только все добрые подданные его, но даже и те, которые ненавидели его за вынесенные страдания, не могли без слез смотреть на его горесть. Иногда мучения совести внушали виновному Иоанну мысли о покаянии, и тогда любимой мыслью его было: кончить жизнь в монастыре. Такая мысль казалась новым несчастьем верному народу, еще так недавно испытавшему слабость своего Отечества. Огорченная и встревоженная Россия давно уже не была в таком несчастном положении, но, благодаря Богу, оно было непродолжительно, и вскоре новое завоевание воскресило надежды ее и несколько развеяло ужасную тоску царя.

Ермак, покоритель Сибири от 1582 до 1584 года

Наш император в громком титуле своем называется также государем Югорским, Обдорским и Кондийским. Но знаете ли вы, дети, от чего произошли эти названия и где эти Югорские, Обдорские и Кондийские земли, ему принадлежащие? Наверное, нет, потому что теперь их так уж не зовут. Итак, друзья мои, я скажу вам: они лежат в нашей богатой Сибири — в Сибири, которую еще наши предки, не имевшие понятия об ее драгоценных рудниках, называли золотым дном и из которой мы получаем теперь самые лучшие металлы, самые прекрасные камни и яшмы, самые дорогие меха бобровые, собольи, куньи и лисьи.

Смелые Новгородцы были первыми из наших предков, решившимися еще в XI веке переехать Уральские горы, отделяющие Сибирь от Европы. Их смелость была вознаграждена: полудикие жители Зауральских стран от страха к незнакомым пришельцам согласились платить им выгодную дань прекрасными мехами. Новгородцы назвали земли новых своих данников Югорскими147. Впоследствии купцы, ездившие торговать в богатую Югорскую землю, называли страны, лежавшие по берегам реки Оби, Обдорией, по берегам Конды — Кондией. Но эти страны еще не принадлежали Русским совершенно, хотя Иоанн IV уже назывался не только государем Обдорским и Кондийским, но даже и Сибирским, с тех пор как Едигер — князь Сибирский — сам захотел быть его данником.

Читатели, конечно, не забыли, что Едигер сделал это не столько из уважения к славе Русского государя, сколько из страха к окружавшим его разным Татарским князьям, которые часто нападали на его владения. Но Едигер ошибся в своих расчетах: отдаленное расстояние Сибири от Москвы препятствовало Иоанну вовремя помогать ему, и прежде, чем царь узнал об опасностях своего нового данника, Едигер уже был убит Кучумом, сыном Киргизского хана. Победитель завладел его столицей Искером148 и назвался царем Сибирским. Сначала Кучум, боясь гнева Иоанна, и еще не уверенный в покорности своих новых подданных, признал над собой, как и Едигер, верховную власть Русского царя, но потом, утвердясь в своих владениях, не только не платил назначенной дани, но даже часто совершал набеги на наши границы и особенно на Пермскую землю, лежавшую ближе всех к его владениям. Иоанн, занятый в это время бесконечными войнами, не мог послать ни одного отряда своих войск для усмирения дерзкого Татарского князя. Но в богатой Пермской земле жило много Русских семейств, занимавшихся выгодной торговлей с соседними народами. Самыми знаменитыми из них были Яков и Григорий Строгановы. Они отличались своим умом, богатством, усердием к государю, любовью к Отечеству. Зная уважение и привязанность всех жителей Пермской страны к Строгановым, Иоанн избрал их для защиты наших границ и для этого дал им много земель по рекам Каме, Сылве и Чусовой, позволил строить крепости, иметь свое войско, торговать двадцать лет без пошлин с Бухарцами и Киргизами с тем только условием, чтобы они оберегали Россию от нападений Сибирских Татар на то время, пока его войска имеют дело с другими неприятелями. Строгановы верно исполняли возложенную на них обязанность, но не могли справиться с Кучумом: их полки, набранные из разных вольных людей, не были многочисленны, потому что жители Пермской земли больше любили заниматься торговлей, чем войной.

Итак, Строгановы решились не здесь, но где-нибудь в другом месте искать храбрых, неустрашимых воинов, с которыми можно было бы вернее исполнить желание царя и победить его врагов. Как вы думаете, друзья мои, где они надеялись найти таких воинов? Точно, вы угадали, у Казаков! Эти ловкие наездники имели в излишке то, чего недоставало Пермским жителям: если они сами не вели ни с кем войны и никто из соседних государей не нанимал их сражаться за себя, то самые отважные и, можно сказать, самые дурные люди из них выезжали на большие дороги и там грабили и бились с проезжими. Между такими недостойными удальцами были в это время пять атаманов: Ермак Тимофеев, Иван Кольцо, Яков Михайлов, Никита Пан и Матвей Мещеряк. Они приносили так много зла, что уже были под гневом государя, и Иван Кольцо даже осужден им на смерть. Строгановы умели обратить в пользу Отечества их отчаянную храбрость и дерзкое бесстрашие, необходимые для войны с жестокими варварами и для преодоления бесчисленных опасностей, какие могли встретиться войску в чужой и неизвестной стране. Они хотели совершить одновременно два добрых дела: доставить царю нужных людей и обратить на путь истинный преступников.

Усердие Строгановых имело полный успех: в ту самую минуту, когда атаманы прочитали их ласковое письмо, мысль примириться с совестью и снова заслужить милость государя так тронула еще не совсем ожесточенные сердца пяти Казаков, что они с радостью, даже со слезами благодарности на глазах согласились на предложение Строгановых быть воинами царя Белого и защищать Пермских христиан от притеснений неверных.

Скоро они собрали дружину из 540 храбрых Казаков и под командованием лучшего и смелейшего из них — Ермака — весело поплыли по Волге к Строгановым. Как только бесстрашные Донцы показались в разных местах Русских границ, кончились набеги Татар, и трусливые варвары так присмирели, что уже через год и Строгановы, и Ермак могли думать о походе в Сибирскую землю, чтобы выгнать из нее хана Кучума. Как вздумано, так и сделано. Строгановы, кроме Казаков, набрали еще несколько Немецких и Литовских пленников, обещали им именем государя свободу за верную службу, поручили все войско, состоявшее из 840 человек, храброму Ермаку и с молитвами проводили его 13 сентября 1581 года до берега реки Чусовой*. Здесь небольшой, но отборный отряд сел на легкие суда и отправился к Уральским горам искать смерти или славы и с ней — прощения своих прежних проступков.

Вы в полной мере заслужили это прощение, храбрые воины, почти все заплатившие жизнью за свою славу! Сколько трудностей они перенесли! До Уральских гор надо было ехать водой, часто по узкой реке, между нависшими скалами; потом перевезти сухим путем суда на другую сторону гор до реки Журавли, протекавшей уже в Сибири. Прибавьте к тому, что, проезжая в неизвестных местах, они каждую минуту могли ожидать неприятелей, скрывавшихся в лесах, опасностей для судов от подводных камней в быстрых и незнакомых реках. Кроме того, не зная, далеко ли простирались земли Сибирского царства, они не могли быть уверены в том, что у них хватит припасов и что они не умрут от голода. Но храбрость и усердие все преодолели! С первыми шагами Казаков за Уральскими горами начались их победы несмотря на многочисленность неприятеля, у которого были и конница, и пехота. Правда, неприятели вооружены были одними стрелами и копьями: Татары еще не знали в то время употребления пороха, и оттого Ермак с сотней воинов, стрелявших огнем, часто разгонял целые тысячи. Не прошло еще и двух месяцев их похода, как храбрый атаман, взяв все Сибирские городки, мимо которых проходил, уже стоял 23 октября под стенами Искера, где находился сам Кучум, племянник его Маметкул и все их главные силы.

Здесь мужество Казаков могло бы поколебаться, если бы они были не так храбры, потому что их небольшое число уже сильно уменьшилось во время нескольких жарких сражений, которые они имели с Татарами; но, дав слово смирить Кучума или смертью загладить свою вину перед государем, смелые атаманы вскричали: «Мы долго жили с худой славой, умрем же с доброй! Бог дает победу, кому хочет: нередко слабым мимо сильных. Да святится имя Его!» Вся дружина, сказав в один голос: «Аминь, с нами Бог!» — пустилась к укреплениям Татар. Битва была сильная, неприятели защищали свою столицу так отчаянно, что Казаки едва успевали заряжать свои пищали. Но, к несчастью Татар, их главный начальник, Маметкул, получил тяжелую рану и должен был оставить сражение. Его войско смешалось и побежало.

Надо сказать моим читателям, что Кучум был слеп и не мог сам командовать войском, но во время битвы стоял на Чувашьей горе вместе с муллами149 и молился Магомету о спасении своего царства. Услышав о бегстве своих полков и о том, что христианские знамена уже развеваются на стенах Искера, Кучум благодарил судьбу, что не мог видеть этого, и убежал в Ишимские степи, где в разбросанных кочевьях150 своих соотечественников надеялся найти не только безопасность, но, может быть, и помощь.

Сражение при Искере было главное и кровопролитное. В нем погибло 107 храбрых Казаков, но зато оно решило исход покорения почти всей Сибири: хотя после того и были еще неприятельские действия под командованием выздоровевшего Маметкула, но без всякого успеха для Татар, а наконец и сам Маметкул попался в плен к Ермаку. Тогда унылые жители Сибири, видя совершенное падение своего царства, начали добровольно покоряться знаменитому победителю, который, благосклонно принимая от князей смиренных улусов присягу на подданство Иоанну IV, был неумолим к непокорным.

Таким образом, то лаской, то угрозами утвердил он за несколько месяцев власть Русского государя над новым царством, обширные страны которого, соединяя в себе все климаты, представляют все разнообразные, бесчисленные выгоды каждого из них. Чтобы дать вам некоторое понятие о числе мест, завоеванных бессмертным Ермаком, надо назвать самые главные из покоренных городов и селений. Первые, добровольно согласившиеся быть подданными Иоанна, были два Вогульских князя. Владения одного простирались по берегам Конды, другого — в окрестностях Тобола. Потом Казаки завоевали несколько Остяцких151 селений и юрт152, их города Нарым, Назым и много других крепостей на берегах Оби.

Здесь Ермак остановился и не захотел идти дальше: природа в этих северных местах была так бедна, так сурова, так уныла, что не могла ничем привлечь к себе завоевателя. Можно судить о суровости климата северной Сибири по тому, что даже березы — эти простые деревья, так хорошо растущие в наших странах, — почитаются там редкостью, и в 900 верстах от Тобольска есть маленький городок, построенный спустя десять лет после покорения Сибири и названный Березовым, потому что на его месте была березовая роща, удивлявшая собой всех тамошних жителей. При всем том Березов еще не самый северный город: в Сибири есть еще тремястами верстами далее его Обдорск. В этом последнем городе нет не только берез, но даже и трава растет плохо. Взгляните же на юг Сибири: там так тепло, что в простых садах жителей городка Семипалатинска растут не только все прекраснейшие цветы наших оранжерей, но даже дыни и арбузы! А трава так нежна и питательна и в таком изобилии покрывает землю, что стада круглый год пасутся на обширных лугах. Но оставив богатства природы южной Сибири, возвратимся в северную, где мы оставили бедного Ермака среди снегов, болот и непроходимых лесов. Боясь потерять от жестоких морозов небольшой остаток своего храброго войска, он спешил от границ нынешних Березовских земель возвратиться в Искер.

Здесь первым делом счастливый победитель отправил посольство в Москву и повергнул перед государем всю славу своего завоевания и все раскаяние некогда виновного сердца. Послом был выбран храбрейший из атаманов после Ермака Иван Кольцо и с ним несколько товарищей. Дорогой они заезжали к Строгановым и вместе с ними отправились в Москву, где народ все еще был в унынии после унизительного мира с Баторием. Какая же радость, какое веселье оживили все сердца, когда узнали о покорении нового царства, когда увидели послов Ермака, вошедших во дворец с богатыми дарами от своего предводителя: они привезли с собой и дорогих соболей, и черных лисиц, и бобров. Все были в восхищении: и государь, и народ. Первый не знал, как наградить смелых Казаков, осыпал милостями прежнего преступника Ивана Кольцо, одарил и его, и всех приехавших с ним деньгами, сукнами, золотыми парчами; послал богатые дары и всем оставшимся в Сибири атаманам и рядовым, а начальнику их — Ермаку, которого назвал князем Сибирским, — латы, серебряный кубок и шубу с царского плеча.

С восхищением и благодарностью принял Ермак государеву милость, но непродолжительно было счастье этого доброго и неустрашимого воина! Еще около двух лет управлял он Сибирью: Иоанн хотя и прислал с Иваном Кольцом воеводу и 500 стрельцов, но главное управление новой страной поручил умному и храброму Ермаку. Первым несчастьем Русских в Сибири были болезни и голод, от которых умерли многие из Казаков и стрельцов и даже сам воевода, присланный из Москвы, князь Волховский. Потом доверчивые Донцы были обмануты Татарским князем Карачей, который, притворясь другом Русских, просил Ермака прислать к нему для защиты от Ногаев несколько Казаков. Ермак послал сорок человек с Иваном Кольцом, и злой Карача всех их умертвил. Наконец, последнее несчастье было печальнее всего, милые мои читатели! Узнайте, какая горестная участь постигла Сибирского героя, и пожалейте о нем.

В Сибирь, которая с появлением в ней Казаков начала выходить из своего прежнего, дикого состояния, уже ездили Бухарские купцы с разными товарами. Их караваны привозили множество вещей всякого рода, потому что все жители Сибири: и Русские, и Татары, и Остяки, и Вогуличи153 — съезжались покупать их. Во время этой ярмарки Искер — унылая столица Сибирского царства — оживлялась весельем и наполнялась народом. Однажды Ермак, с нетерпением ожидая прихода караванов, вдруг услышал, что изгнанник Кучум, бродя без дела по Ногайской степи, вздумал не пропускать к нам Бухарцев. Досада и гнев одновременно вспыхнули в сердце горделивого победителя: он удивился дерзости слабого неприятеля, уже давно побежденного, и, презирая ее, тотчас отправился с пятьюдесятью Казаками встретить купцов. Целый день напрасно искал он их и Кучума и поздно вечером, возвращаясь назад, расположился ночевать в шатрах на берегу Иртыша.

Это было 8 августа 1584 года. Чувствуя сильную усталость, Ермак и его храбрые товарищи скоро уснули глубоким, сладким сном в то самое время, когда ангел смерти уже летал над ними: на другой стороне реки стоял Кучум и тайно замечал все движения своих врагов. О! Как он обрадовался, когда все затихло в Русском стане! Даже в летописи, в которой описывается это печальное происшествие, сказано: «Заиграло Кучумово сердце!» Он напал на сонных Казаков и всех изрубил, кроме двух: один убежал в Искер, другой был наш храбрый и несчастный Ермак! Он пробудился от звука мечей и стонов умирающих. Ужасно было это пробуждение для того, кто привык к одним победам! В смертельной тоске отчаяния вскочил он со своего места, еще нанес несколько ударов саблей убийцам и бросился в быстрый Иртыш, волны которого, высоко вздымаясь в то время от сильной бури, заглушили своим грозным шумом последний вздох героя!

Такая смерть была ужасна: она поразила несчастного в ту минуту, когда он воображал, что слава его исчезнет и завоеванное с таким трудом царство снова достанется в руки врагов России. Но если души, оставившие наш мир, еще имеют понятия о земных событиях, то, верно, благородная и великая душа Ермака уже утешена: он видит, что его славное Отечество навсегда удержало власть над обширной страной, им покоренной, и что благодарное потомство никогда не перестанет прославлять память воина, сравнившегося смелостью своего предприятия с величайшими завоевателями на свете! Так, дети мои, Ермак достоин этой славы, достоин нашего глубокого уважения! Повзрослев, вы поймете всю цену его знаменитого дела, вы узнаете как велики источники богатств, как бесчисленны выгоды, полученные нами в результате его завоеваний.

Кончина Иоанна Грозного 1584 год

Пасмурным был рассвет утром 18 марта 1584 года. Тихо звонили Московские колокола; уныло стоял народ в церквах и усердно молился. Все — и старые, и молодые плакали, казалось, все просили Бога о какой-то милости, о каком-то великом благодеянии. Угадаете ли вы, милые читатели, о чем молились наши предки? Они молились о выздоровлении Иоанна IV. Так, друзья мои, слух об опасной болезни государя заставил всех позабыть его несправедливости: все видели в нем только умирающего царя, а это горестно для всякого народа, и тем более для Русского.

Но молитвы их были напрасны: Иоанн скончался в тот же день и в то самое утро, когда, почувствовав облегчение, он собрался играть с князем Вельским в шахматы и уже сам расставил их. Не более пятидесяти трех лет от роду, он мог бы еще долго жить, но сильное волнение, которое беспрестанно происходило в нем то от гнева, то от страха; досада на успехи врагов государства; угрызения совести за совершенные злодеяния; наконец, страшная мысль об убийстве сына — все это вместе сокрушило силы Иоанна: с каждым днем здоровье его расстраивалось, слабело, и, наконец, жизнь прекратилась ударом.

Так исчез из мира человек, соединявший в себе разительные противоположности хорошего и плохого! Вспомнив о всех его добрых и дурных свойствах, зная из летописей того времени о его превосходном уме и твердости духа, нельзя понять его настоящего характера, и можно думать, что этот необыкновенный государь был послан Богом в наше Отечество по Его неисповедимому промыслу с какой-нибудь особенной целью, не известной нам, точно так же, как не известны людям еще многие чудные явления в природе.

Непонятен был Иоанн для своего народа, непонятно было и чувство этого народа к Иоанну. Это было соединение и страха, и ненависти, и любви. Во время жестокостей Иоанна, продолжавшихся двадцать четыре года, его подданные переносили свои бедствия с христианским великодушием. Самые невинные из них умирали спокойно, покорясь своей судьбе, как назначению Божией воли, по слову Святого писания: «Чти царя своего».

Такие кроткие, набожные чувства наших добрых предков еще более усилились со времени кончины государя: не боясь более его страшного гнева, они забыли все жестокое и помнили только одни его славные дела. Три покоренные Татарские царства: Казанское, Астраханское и Сибирское; новая книга законов — Судебник; новые учреждения по церковным и гражданским делам; новые училища для образования народа; множество новых городов, построенных в это царствование; многочисленное войско; выгодная торговля Русских с иностранными государствами, богатство и пышность, оттого происходившая при дворе и в народе, — все это напоминало Русским не пороки, а великие качества умершего государя, и потому неудивительно, что они назвали Иоанна IV не мучителем, как некоторые звали его при жизни, но только грозным. Им казалось, что это имя достаточно выражало и суровость нрава Иоанна, и ту грозу небес, которая гремела над ними во все время его правления и, может быть, по особенному промыслу Творца была так же полезна для России, как бывают полезны для земли гром и молния, убийственные для нескольких жизней и благодетельные для всего живущего.

Новый царь и его любимец от 1584 до 1591 года

Из всех детей Иоанна IV остались в живых только двое: двадцатисемилетний царевич Федор, сын любимой супруги его Анастасии Романовны, и пятимесячный царевич Дмитрий, сын последней царицы Марии Федоровны из рода Нагих. Первого он объявил своим наследником, второму назначил в удел вместе с матерью город Углич. Никогда отец и сын не имели так мало сходства между собой, как Иоанн IV и его наследник; никогда после такого гневного, жестокого, могущественного государя не бывало такого кроткого и слабого.

Федор от природы был робок, застенчив и чрезвычайно набожен: одна мысль согрешить в чем-нибудь перед Богом была так ужасна для него, что с самого начала своего царствования, чувствуя свои слабые способности и боясь оттого дурно исполнить великие обязанности государя и тем прогневить Бога, смиренный царь отказался от занятий государственными делами. Он не знал, что таким образом гневил Бога гораздо больше, потому что для Него всегда приятнее видеть, когда люди не только усердно молятся, но и подтверждают делами свои слова. А Федор, проводя большую часть дня в посте и молитве, не делал от излишней ненадеянности на себя и половину того, что мог бы сделать и с самыми слабыми способностями. При таком бездействии нового государя народ мог бы сделаться еще несчастнее, чем был при всех жестокостях прежнего. Однако Бог избавил его от этой новой опасности.

При дворе Федора был человек, щедро одаренный от природы всем, чего недоставало молодому царю, способный исполнить все его трудные обязанности; человек, который заслужил бы вечную благодарность Русских, если бы впоследствии не совершил одного ужасного преступления. Это был Борис Федорович Годунов, брат молодой царицы Ирины, супруги Федора, воспитанный во дворце и с самого детства сделавшийся любимцем и грозного Иоанна, и его кроткого сына. Необыкновенная красота, величественный вид, редкий ум, приятное обхождение отличали Бориса еще в цветущей молодости, когда он как родственник и царский воспитанник находился в числе страшных опричников. Никогда не участвуя в их жестокостях, он являлся как ангел-утешитель к несчастным, которые страдали от бесчеловечных поступков ужасной дружины; помогал им деньгами, облегчал их судьбу нежным участием, иногда осмеливался просить за них Иоанна, и даже многие говорили, что он подал грозному царю первую мысль об уничтожении опричнины.

Одним словом, Борис делал все, чем только можно заслужить любовь народа, и в полной мере достиг своего желания: все с восхищением смотрели на умного и миловидного брата прелестной царицы, все любили молодого боярина, всегда доброго и ко всем приветливого. Но к несчастью, при этой наружной доброте и приветливости во властолюбивом сердце Бориса, в его хитром уме таилась гордая мысль быть первым человеком в государстве по близкому родству с супругой Федора. После несчастной смерти старшего царевича эта мысль еще более укрепилась в пылкой голове молодого честолюбца: будущим царем был супруг его нежной сестры, князь робкий, слабый, вовсе не способный царствовать, чрезвычайно любивший свою супругу и совершенно покорный ее воле. Правда, она не употребляла во зло эту власть, потому что была доброй и кроткой женщиной; но зато ее брат надеялся в полной мере пользоваться слабостью Федора и точно не ошибся: молодой царевич, сделавшись государем, радовался, что имеет такого умного родственника, и без всяких размышлений о последствиях поручил ему все государственные дела, оставив при себе только одно имя царя.

Народ, привыкший видеть в Ирине свою милую благодетельницу, привыкший называть ее второй Анастасией, не только не роптал, но даже радовался, что ее добрый брат, не боявшийся защищать несчастных перед жестоким царем, помогает слабому и больному Федору управлять государством. За эту помощь Борису был пожалован титул «слуги». Этот титул был знаменитее боярского, и на протяжении целого столетия был дан только трем вельможам: князю Симеону Ряполовскому, спасшему от злобы Шемяки маленького Иоанна III; князю Ивану Михайловичу Воротынскому за его славные победы и сыну его, князю Михаилу, за взятие Казани. Ум Бориса, его познания, твердость нрава были необходимы для царя, и Борис, оставшись только правителем России, ближним великим боярином и, наконец, слугой Федора, остался бы благодетелем нашего Отечества и великим человеком своего времени. Но он захотел быть царем, захотел увеличить свое несметное богатство сокровищами всего государства, и с этой минуты слава его помрачилась, все великие достоинства потеряли свою цену: Борис начал приготовляться к ужасному злодейству, которое поразит ваши нежные сердца, мои милые читатели!

Эта перемена в расположении души правителя, это беспокойство, которое всегда приметно в человеке, когда у него есть какое-нибудь злое намерение, не скрылись от проницательных глаз добрых вельмож, заседавших вместе с ним в боярской Думе. Они начали подозревать, какого рода замыслы могли таиться в гордом сердце любимого брата царицы при государе, не имевшем детей, и в страхе за жизнь царя, хотя слабого, но все-таки любезного народу, в страхе за жизнь маленького царевича Дмитрия — наследника престола и последнего из Рюриковичей, последней надежды Русских, — добрые и верные бояре вместе с митрополитом Дионисием и со многими дворянами и купцами Московскими решились открыться Федору и умолять его быть осторожным; но прежде, чем они успели сделать это, хитрый правитель узнал через своих приверженцев о заговоре и жестоко отомстил за него.

Наказав смертью купцов, ссылками бояр и князей Шуйских, Мстиславских, Татаевых, Урусовых, Колычевых, жестокий Борис в своем гневе не пощадил и знатнейшего из Шуйских, спасителя Пскова и чести Русского имени, героя, которому удивлялись все народы Европы, — знаменитого князя Ивана Петровича! Считая его главным и, может быть, самым опасным врагом, Годунов был недоволен одной ссылкой его на Белоозеро: он приказал удавить его в темнице! Даже и митрополит, несмотря на всю важность своего звания, не остался без наказания: его сослали в один из Новгородских монастырей. Теперь вы можете судить, как велика была власть Бориса! Хотя он всегда отдавал свои приказания от имени царя, но все знали и в России, и даже в иностранных землях, что Федор не занимался ничем, кроме молитв и разговоров с монахами и священниками, и что один Борис управлял государством. С ним одним чужеземные государи имели сношения по своим разным делам; к нему одному приезжали их посланники, и надо отдать справедливость его искусному правлению — Россия уже не показывала той слабости, которая печалила наших предков в последние годы царствования Иоанна IV. Крымцы, Литовцы, Поляки, Датчане, Шведы, Немцы, даже страшные в то время для всей Европы Турки уважали Русских и не тревожили их владений, которые в 1591 году еще увеличились возвращением от Шведов завоеванных ими наших городов: Яма, Копорья, Иван-города и всей Карельской области.

Эту войну со Шведами начал Борис с тем намерением, чтобы ослабить их силы против нас. Надо сказать вам, милые читатели, что в это время славный Польский король Баторий умер, и на престол Поляки и Литовцы выбрали его племянника и сына Шведского короля, принца Сигизмунда. Вы можете представить, что с тех пор Польша и Швеция как будто бы породнились и могли действовать заодно против своей соседки, России. Но Борис, умный, проницательный, твердый, умел расстраивать вредные для наших предков намерения этих двух союзниц, умел внушать им страх к Русским. Борис умел бы сделать многое для славы своего Отечества и своей собственной, если бы не его властолюбие! Оно затмило его громкую славу, оно призвало на него гнев Божий, оно погубило последнюю ветвь знаменитого поколения святого Владимира: последнего сына Иоанна, составлявшего надежду России.

Углич и последний потомок Рюрика от 1591 до 1597 года

В Ярославской губернии, в 340 верстах от Москвы, на правом берегу Волги лежит старинный город Углич. Читатели мои знают, что он был некогда уделом князя Дмитрия Юрьевича Шемяки. В царствование Федора Иоанновича окрестность Углича была 24 версты, церквей в нем было 150, монастырей 12, а жителей более 30 000 человек. В то время Углич мог гордиться перед другими Русскими городами: в нем жил младший сын Иоанна Грозного, царевич Дмитрий с матерью. Годунов ненавидел его как возможного наследника престола, в случае, если Федор умрет, не оставив детей, поэтому разлучил его с братом и отправил в Углич как в ссылку; но бедный малютка не понимал этого: он был вместе со своей милой матерью и ничего больше не желал. Жители Углича также были счастливы, радуясь тому, что умирающий Иоанн выбрал их область в удел своему сыну. Они с восхищением смотрели на маленького царевича — ожидаемого наследника царства, последнего из рода государей, так долго составлявших славу России, и гордились тем, что он вырастет в их стенах. Они не думали, что какая-нибудь опасность могла бы угрожать прекрасному малютке; он был всегда так здоров и весел, его так нежно любил и его брат, и каждый Русский; о нем молились миллионы людей, надеявшихся некогда стать его подданными.

Одним словом, казалось, все улыбалось счастливому Дмитрию; печально было только лицо царицы, матери его. Бедное ее сердце, угадывая намерения Годунова, как будто предчувствовало судьбу милого сына: каждую минуту ей казалось, что убийцы стерегут его, что жизнь его в опасности, и потому старалась как можно меньше разлучаться с Дмитрием. В таком беспрестанном страхе она воспитывала его до восьмилетнего возраста. В это время честолюбие Годунова достигло высочайшей степени: его адский план был совершенно устроен, и оставалось найти злодея, который бы, не боясь Бога, мог совершить ужасное дело. Последнее было труднее всего для преступного правителя: уже многим делал он страшное предложение, но все отказывались.

Наконец, явился к Борису человек, которого он так ждал, дьяк154 Михаил Битяговский. Его зверский вид показывал, что он верно совершит всякое преступление, ему порученное. Борис обещал ему кучу золота, свою вечную милость и отправил его в Углич будто бы для того, чтобы управлять земскими делами и хозяйством царицы Марии Федоровны.

Несчастная государыня, и без того бывшая всегда в беспокойстве, еще больше встревожилась, увидев Битяговского, приехавшего к ней от имени царя и правителя. Материнское сердце по непонятному предчувствию, сказало ей, что она должна бояться этого человека, и с тех пор царица не оставляла своего сына ни на одну минуту: она спала в одной с ним комнате; из собственных рук кормила его; вместе с ним ходила в церковь, вместе с ним гуляла в садах и рощах, окружавших богатый Угличский дворец. Нежная мать так неусыпно охраняла любимца своей души, так заботливо берегла свое милое дитя, драгоценное для всей России, что злодей Битяговский начал сомневаться в успехе, хотя он был не один; вместе с ним приехали в Углич его сын Даниил и племянник Никита Качалов, да, кроме того, он подкупил еще двух новых помощников: мамку царевича, боярыню Василису Волохову, и сына ее, Осипа. Каждый день эти злодеи сходились советоваться между собой, придумывали новые средства, искали новых случаев и, не надеясь тайно убить Дмитрия, всегда неразлучного с матерью, решились сделать это явно: они были уверены, что Годунов сможет оправдать их.

Назначили день. Это было 15 мая 1591 года. В шестом часу дня царица пришла с сыном из церкви. Накрывали стол для обеда, и в то время, как слуги носили кушанья, царевич с детским любопытством рассматривал живопись, которая украшала стены царских комнат и представляла разные сцены из Священного Писания (дворец, где жил царевич Дмитрий с матерью и теперь существует в Угличе). В эту самую минуту мамка Волохова позвала его погулять по двору; царица остановилась зачем-то в другой комнате. Кормилица малютки, Ирина Жданова, добрая и усердная женщина, со всей нежностью любившая своего питомца, сама не зная почему, не пускала его из дома, но мамка силой вывела его в сени, потом на крыльцо. Здесь явились ее сын, Осип Волохов, Даниил Битяговский и Никита Качалов. Главный же злодей, управлявший всеми их движениями, Михаил Битяговский, не показался на глаза царевичу, потому что бедное дитя боялось его страшного лица и, наверно, закричало бы, увидев его. Осип Волохов подошел первым к Дмитрию, взял за руку и сказал: «Государь, у тебя новое ожерелье?» Малютка едва успел поднять свою невинную головку и с улыбкой отвечал: «Нет, старое…», как острый нож сверкнул в руке Волохова, опустился на нежную шею дитяти и, слегка ранив ее, упал на пол. Убийца, испугавшись, пустился бежать из дворца. Кормилица в ужасе закричала, обняла крепко царевича, но Даниил Битяговский и Качалов вырвали несчастное дитя и безжалостно умертвили его!.. Все это произошло так скоро, что когда царица на крик кормилицы выбежала из сеней на крыльцо, убийцы уже сбежали с лестницы и были у ворот. В отчаянии бросилась несчастная мать к умирающему — но поздно! Младенческая, невинная душа его уже перестала страдать и летела на небо, чтобы там вместе с ангелами славить Бога и молиться о милой матери.

Царица, уверясь в своем бедствии, уверясь в том, что уже никакая власть земная не оживит прекрасного младенца, упала без чувств на пол подле его доброй кормилицы, также без памяти лежавшей. Однако они успели назвать по именам злодеев, и все верные слуги царицы поспешили ловить их. В несколько минут весь город узнал о горестной потере: пономарь соборной церкви, случайно проходя мимо дворца, видел убийство и, взбежав на колокольню, ударил в набат*. Этого было довольно, чтобы встревожить всех жителей.

В страшном испуге сбежались они ко дворцу, услышали ужасный рассказ, и не прошло часа, как уже главный злодей, Михаил Битяговский и все сообщники его были убиты. Ярость народа была неописуема: отмщая за своего любимца, он был безжалостен не только к злодеям, но даже ко всем их родственникам и друзьям.

Многие из них перед смертью признались, что исполнили приказание Бориса Годунова. Такое признание ужаснуло верных подданных Федора: они знали, как близок был к нему Борис, и потому, проливая слезы над телом невинного царевича, признанного нашей церковью святым мучеником, они могли бояться и за жизнь его старшего брата. Но этот страх был непродолжителен: он кончился вместе с их жизнью. Борис, получив из Углича донесение об убиении Дмитрия и о том, с какой яростью народ бросился на всех, кого подозревал в этом убийстве, прислал своих чиновников исследовать это дело, и поверите ли вы, чем кончилось это следствие? Присланные чиновники донесли царю, что царевич Дмитрий в припадке падучей болезни сам себя зарезал ножом; что царица и ее брат, Михаил Нагой, напрасно обвиняя в убийстве Волохова, Качалова и Битяговского, приказали умертвить их; что Угличские граждане поверили несправедливым обвинениям и погубили многих невинных.

Выслушав это донесение, в котором не было ни одного слова правды, Борис именем Федора объявил наказание виновным. Началось с царицы, этой горестной матери, едва переносившей жизнь: ее постригли в монахини и отвезли в отдаленный монастырь; всех ее родственников Нагих также сослали и заключили в темницы; Угличских граждан числом около двухсот как убийц людей невинных казнили смертью; другим отрезали языки, многих сослали в Сибирь; и с того времени исчезла знаменитость славного города Углича. Борис боялся, что в чьей-нибудь памяти могли остаться последние признания убийц, и поэтому истребил всех, на кого не мог надеяться.

Ему удалось и это: никто не смел говорить вслух о том, что подозревал правителя в убийстве маленького царевича; казалось, никто не смел даже думать так дерзко. Вскоре новые происшествия: сперва сильный пожар в Москве, а потом нашествие тогдашнего Крымского хана Казы-Гирея совсем отвлекли мысли народа от ужасного убийства последнего потомка Рюриков. Во время пожара Борис проявил столько участия в бедствии Московитян, а во время неожиданного нашествия Татар — столько благоразумия и храбрости, что все Русские, или утешенные его благодеяниями, или спасенные от варваров его умными распоряжениями, уже не хотели верить, что добрый правитель был убийцей царевича, и не смели его обижать своими подозрениями.

Так хитрый Борис при своем величайшем злодеянии сумел сохранить доверие и любовь народа, смог сделать еще больше: завладеть престолом, и не силой, не принуждением, но по общему, единодушному желанию всех Русских! Из следующего рассказа вы узнаете подробности этого важного события в нашей истории.

Примечания

127 Парча (перс, материя) — узорчатая ткань на шелковой основе, в которую вплетены золотые или серебряные нити.

128 Терем — в Древней Руси верхний этаж дома или отдельно стоящее высокое строение. Также назывались отдельные комнаты для девиц в верхней части высоких домов.

129 Окольничий — один из высших придворных чинов в Московском государстве в допетровской Руси. Окольничие входили в состав Княжеской и Боярской думы и принимали участие в управлении страной.

130 Скоморох — в Древней Руси бродячий актер и музыкант. Скоморохи обычно объединялись в большие «ватаги», развлекавшие зрителей прямо на улицах и площадях.

131 Атаман — выборный предводитель войска или отдельного отряда у казаков.

132 Келья — отдельная небольшая комната монаха, монахини в монастыре.

133 Стрелец — пеший ратник, обученный строю и ружейной стрельбе. Стрелецкое войско было создано в 1550 году при царе Иоанне Грозном. В мирное время стрельцы несли гарнизонную службу в городах, во время войны часть из них выступала в поход в составе русского войска. Вооружены они были пищалью (ружьем), саблей и бердышом (боевой секирой на длинной рукояти), служившим также подставкой для тяжелой пищали. Стрелецкое войско было упразднено Петром I в связи с созданием регулярной русской армии.

134 Алане (аланы) — кочевой народ иранского происхождения. С I века н. э. алане жили в Приазовье и предгорьях Кавказа. Это предки современных осетин.

135 Дворецкий — старший слуга, отвечающий за порядок в доме, надзирающий за другими слугами.

136 Ключник (ключница) — самый верный и старший слуга в доме, которому доверялись ключи и право распоряжаться дворовым хозяйством и продовольственными запасами.

137 Скуфейка (скуфья) — остроконечная синяя бархатная шапочка у православных священников, знак отличия белого духовенства.

138 Ряса — у православного духовенства верхняя длинная одежда с широкими рукавами.

139 Благовестить — оповещать ударами в колокол о начале церковной службы.

140 Заутреня — церковная служба у православных христиан, совершаемая рано утром, до обедни.

141 Обедня — главная церковная служба у православных христиан, совершаемая утром или днем.

142 Вечерня — церковная служба у православных христиан, совершаемая после полудня.

143 Калигула Гай Юлий Цезарь (12–41) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев, известный своей жестокостью, подозрительностью и сумасбродными выходками.

144 Нерон Клавдий Цезарь (37–68) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев. Нерон был одним из самых жестоких правителей в истории Древнего мира. Особенно он известен беспощадным преследованием христиан.

145 Людовик XI (1423–1483) — французский король из династии Валуа. Стремился упрочить королевскую власть и подчинить себе феодальную знать. Для достижения этих целей он действовал с помощью шантажа, подкупа, подстрекал подданных своих противников к мятежам и неповиновению.

146 Трансильвания — историческая область в предгорьях Карпатских гор на севере Румынии. В средние века Трансильвания управлялась венгерскими воеводами; была объектом постоянного пограничного спора между Венгрией (затем Австрией) и Турцией.

147 Югорская земля — историческое название в XII–XVII веках Северного Урала и побережья Северного Ледовитого океана, от пролива Югорский шар до устья реки Таз. Эти земли населяют народы ханты и манси.

148 Искер — город в Сибири на реке Иртыш недалеко от Тобольска. Искер также назывался Сибирью.

149 Мулла (ар. господин) — духовное лицо, священнослужитель у мусульман.

150 Кочевье — стоянка кочевников. Кочевьем называют также местность, где постоянно (летом и зимой) обитают кочевники.

151 Остяки — устарелое русское название сибирского народа ханты, жившего на реках Оби и Иртыше и их притоках.

152 Юрта — переносной шатер у кочевых народов Азии. Юрта состоит из решетчатых стенок, жердей, образующих купол, и войлочного покрытия.

153 Вогуличи (вогулы) — устарелое название сибирского народа манси, жившего на реке Оби и ее притоках.

154 Дьяк (греч. служитель) — в Древней Руси писец княжеской канцелярии. В Московском государстве дьяк — важное должностное лицо в приказах. Дьяками также называли секретарей — служащих, ведающих делопроизводством.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград