Швейцарский Робинзон. Йоханн Давид Висс

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава восьмая

Сооружение каяка. — Обмолот зерновых по-итальянски. — Борьба Фрица со штормом. — Подготовка к большой экспедиции.

Климатические условия очень часто диктуют людям род их занятий. Точно так же обстояло и с нами. Начался сезон дождей. Мы заблаговременно закончили все работы, потому что трудились на совесть. А теперь получалось, что нам и делать нечего. Вопреки правилам хорошего тона мальчики могли превратиться в настоящих бездельников. Я предложил обсудить вопрос о новом, полезном в нашем положении занятии.

Предложений поступило много. Дебаты велись жаркие. Фриц настаивал на строительстве гренландского каяка.[67] Он думал приблизительно так: «Непоседа будет доставлять экстренную почту по суше. Но необходимо иметь еще почту на воде. Тогда можно получать сообщения из самых дальних уголков нашего королевства и далее, пожалуй, сделать еще немало полезных открытий».

Всем нам мысль Фрица показалась интересной. Решение строить каяк было единогласным и с радостью и охотой мы взялись за работу, чтобы к моменту прекращения дождей успеть изготовить хотя бы остов. Я предпочел, как и раньше, строить лодку по собственному разумению, вообразив, что любой умный европеец, конечно, превзойдет судостроение жалких гренландцев.

Соответственно, я изготовил сначала два киля из слегка изогнутого деревянного бруса и соединил их друг с другом в единый киль с противоположно поставленными искривлениями так, чтобы дуги, отстоящие на расстоянии друг от друга, походили бы на санки и смотрели вверх. Затем обтесал место соединения, чтобы киль в этом месте не был толще других частей. Для прочности пропитал соединение твердой смолой, которой прежде уже проконопатил нашу лодку. Окончания дуг на обоих концах отстояли друг от друга примерно на двенадцать футов. В обеих половинах киля я по всей длине снизу прорезал желобок, прикрепил к килю металлические колесики от старых талей, но так, чтобы они почти на два дюйма[68] выступали из желобка и служили для удобного перемещения и продвижения лодки по суше.

После этого два готовых полных киля были параллельно, на расстоянии около полутора футов друг от друга, прочно скреплены поперечинами из бамбука так, что за исключением загнутых окончаний походили на лестницу-стремянку. Концы дуг были притянуты одна к другой и крепко соединены так, что и спереди и сзади образовалось по одинаковому кончику. Между двумя выступами я вертикально вставил еще и кусок китового уса для соединения высоких бортов каяка; потом прикрепил железные кольца там, где медным обручем соединил заострения киля, чтобы суденышко можно было тянуть или, наоборот, удерживать на месте. Борта лодки, за исключением носовых окончаний из цельного испанского тростника, имевшегося в изобилии на Утином болоте, были изготовлены из расщепленных бамбуковых трубок. Для выпуклого носа каяка прекрасно подошел расколотый на две половинки гибкий и податливый тростник. Из него была сформирована необходимая трехфутовая выпуклость в середине, уменьшавшаяся книзу и кверху. Борта лодки в направлении к носу и корме утончались, и все суденышко прикрывала палуба, за исключением довольно узкого лаза, или места для сидения, расположенного посередине, которое я обил самым легким деревом, имевшимся в моем распоряжении. Возле этого лаза была сделана насечка для закрепления спасательного жилета. Таким образом, гребец составлял некое единство с лодкой и вода при ударе волн не проникала через отверстие. Прямо по центру лаза находилась маленькая скамеечка, на которой гребец мог сидеть. В лодке гренландской конструкции скамейка отсутствует и гребец стоит на коленях.

Так или иначе, но остов моего каяка был мне больше по вкусу. Вот только из-за встроенной скамеечки лодка была, пожалуй, высоковата, зато благодаря эластичности материалов обещала хорошо послужить нам в будущем. Когда я на пробу со всей силой бросил каркас на каменистый грунт, он отскочил, подобно кожаному мячу, а на воде оказался таким легким, что даже при довольно сильной нагрузке ни на один дюйм не погрузился в воду.

Теперь предстояли отделочные работы, они отняли тоже немало времени. Я отобрал две самые большие шкуры, снятые со зверей через голову и не разрезанные вдоль. Они после соответствующей обработки были, подобно эластичным мешкам, натянуты на остов лодки посередине и на концах и самым тщательным образом сшиты; швы были промазаны каучуковым клеем для водонепроницаемости.

Однако прежде чем обшить лодку, мы изнутри обили ее мехом, дно между килями покрыли пробкой и швы просмолили и проконопатили, опять же чтобы добиться полной водонепроницаемости. Наконец очередь дошла и до конусного покрытия. Поперечные бамбуковые крепления тоже были обиты мехом так, что верхний ряд тростника на бортах с обеих сторон выступал маленьким валиком и одновременно создавал надежную опору для лучшего закрепления покрытия. Чтобы повысить прочность, все щелочки также были залиты смолой.

Отверстие для сиденья я несколько сместил назад относительно центра, так как намеревался использовать переднюю часть лодки для установки небольшого паруса. Пока передвижение лодки происходило при помощи несколько более длинного, чем полагалось, двухлопастного весла из бамбуковых досок. На одну лопасть я поместил хорошо просмоленный воздушный пузырь, который помог бы удержаться некоторое время на поверхности воды, если случится вдруг несчастье и каяк опрокинется.

В конце концов отделочные работы закончились. И настал черед матушки показать себя в швейном искусстве. Ей поручалось сделать выкройку накидки для гребца. Я сказал, что ни один из нас не сядет в лодку без этой накидки. Волна в любое время может проникнуть в отверстие для сиденья и заполнить лодку водой, и гребец, даже если на нем пробковый спасательный жилет, может не выбраться из отверстия для сиденья и, следовательно, вместе с лодкой пойдет на дно.

Накидка, по моему указанию, должна состоять из слегка приталенной подкладки, не зашитой сверху и снизу. Ее следовало надевать через голову с вытянутыми вверх руками, а низ заправлять под поясной ремень. На эту подкладку нашивался широкий покров, сидящий свободным мешком на спине, груди и животе; проймы для рук и шеи можно было очень плотно затягивать шнурками. По всей окружности бедер я велел нашить еще широкую кайму. Когда гребец садился в лодку, ободок насечки на сиденье в каяке вклинивался между каймой и подкладкой накидки. Теперь можно было кайму протащить в насечку и затянуть шнуром, чтобы не допустить проникновения воды. Получалось, тот, кто сидит в каяке, своим одеянием связывался с верхним конусом лодки, и вместе они составляли единое целое. Поскольку потом подкладка была плотно сшита с верхом по окружности через подмышки, грудь и лопатки гребца, а я все швы добротно просмолил, то между грудью и бедрами образовалась своего рода камера. К ней я пришил трубочку из пленки кишки с пробочкой наверху. Трубочку можно было легко взять в рот, она не пропускала воздух. Теперь сидящий в лодке мог по своему усмотрению, выходя в плавание, надувать воздухом свободное пространство между подкладкой и верхом и закрывать трубочку пробкой. Если лодка случайно опрокидывалась, гребец оставался на поверхности воды.

Вот такими делами мы занимались в сезон дождей, не по принуждению, а с большим удовольствием. В свободное от работы время читали полезные книги, учили иностранные языки и, конечно, не избегали обязанностей по дому. Как только погода улучшалась, мы сразу выходили в поле, чтобы подышать свежим воздухом.

Первое спасательное одеяние было сшито для Фрица, и в один прекрасный день он должен был его опробовать. Гренландский каяк местного производства был спущен на воду, и Фриц облачился в странное одеяние гребца. Мы, зрители, разразились хохотом, когда он стал надувать себя. Спереди и сзади у него появились такие большие бугры, какие бывают только у сказочных верблюдов. Фриц величественно прошествовал мимо и в таком верблюжьем виде вошел в воду. Он удалился далеко, но вода была ему всего лишь по грудь. Потом Фриц поплыл и скоро достиг песчаной отмели. Почувствовав под ногами дно, он с ликованием повернулся к нам, замахал руками, стал кричать и прыгать, брызгая во все стороны. Ребята тоже радовались успеху горбатого «водопроходца» и умоляли матушку сшить для них немедленно точно такие же накидки.

Однако неожиданно и не совсем ко времени появились неотложные дела, начинался ход сельди и всегда сопровождающая его миграция тюленей. Матушка вдруг начала бесконечно жаловаться, что мы только тем и занимаемся, что собираем, ловим, объезжаем, засаливаем и обмолачиваем. Спешим все и спешим. Как бы между прочим она сказала, что пора выкапывать картошку и маниок. Я мягко возразил ей и напомнил, что она всегда говорила о своей любви к земле, а картофель на здешней почве копать не столь уж затруднительно. Я напомнил ей о глинистых или каменистых огородах в Швейцарии. Заметил также, что нет необходимости снова обрабатывать поле под корнеплоды, достаточно оставлять на нем мелкие или маленькие экземпляры для последующего роста.

— А что касается зерновых культур, — заключил я свою утешительную речь, — так будем отныне собирать и обмолачивать урожай на итальянский манер. И пусть это невыгодно, зато сбережем время и силы. А о потерях нечего беспокоиться, все равно будем снимать два урожая в году.

Тотчас же рядом с нашим жильем я расчистил под гумно довольно большой участок с твердой глинистой почвой и полил его навозной жижей из отстойника для отходов скота. Для утрамбовки запустили скот, сами также колотили землю изо всех сил веслами, лопатами и досками. Сильное солнце быстро высушило навозную жижу; потом мы еще раз полили «пол» на нашем гумне, топтали его, мяли, пока наконец почва не спеклась до такой степени, что на ее поверхности не осталось ни единой трещины. Мне даже показалось, что получилось гумно как на нашей родине.

Когда мы вскоре, вооружившись серпами, двинулись на уборку урожая, то нас сопровождали Буян и Ревушка. Они тащили большую корзину, а в ней восседал Эрнст.

По прибытии на место матушка вдруг спросила смущенно, почему мы не взяли с собой ивовые ленты для перевязывания снопов, а мальчики спросили, почему не взяли грабли, нужные для сгребания срезанных колосьев в кучи.

— Нечего заниматься расточительством! — выкрикнул я. — Сегодня все будет по-итальянски, а итальянец не любит тратить деньги на полевые машины или инструменты и даже на солому. Он не любит тратить силу на то, чтобы скручивать солому в жгуты.

— Ах, боже мой! А как же связывают снопы? И как их доставляют домой? — спросил Фриц.

— Очень просто, — ответил я, — снопов они не вяжут вообще, молотят прямо в поле.

— Вон оно что! — сказал Фриц и смешался, поскольку не знал, как следует понять слова отца.

Тут я показал, как можно левой рукой захватывать несколько колосьев и обрезать их, держа в правой руке на определенном расстоянии серп, как можно обвязывать полученный пучок одной соломиной и бросать его в корзину. Такой способ уборки был еще и потому хорош, что он очень удобен: не надо наклоняться — спина остается распрямленной.

Итальянский метод понравился мальчикам. Вскоре все поле превратилось в жнивье, а корзина для сбора урожая дважды наполнилась пучками колосьев.

Домой возвращались довольные, распевая песни жнецов. Прибыв на место, мы начали тотчас готовить гумно для молотьбы пот итальянски: рассортировали зерновые и сложили по кучкам, затем Эрнст и Франц под руководством матушки разбросали колосья на гумне по кругу.

Вот теперь, собственно, и начался этот радостный праздник урожая. Ребята сели верхом на животных, включая страуса. Смелая «четверка» медленно шагала по колосьям, топтала и мяла их, верховые перебрасывались шутками и прибаутками. Я и матушка, вооруженные деревянными вилами, подбрасывали колосья под копыта ходивших по кругу «молотильщиков». Пахло зерном, пыль стояла столбом.

Естественно, не все шло гладко, как задумывалось. Животные иногда испражнялись прямо здесь на гумне; все они были не прочь полакомиться обмолоченными зернами. Мальчики смотрели на меня с хитрецой и спрашивали: «Отец, это тоже по-итальянски?» А матушка язвительно замечала: «Да, да такой способ кормления животных нельзя назвать экономичным. Он, конечно, прост, но существенно уменьшает запасы зерна».

Я как мог отговаривался, придумывал объяснения типа: «В здешнем климате нечистоты животных превращаются мгновенно в пыль. Воровство животных нужно прощать, об этом даже говорится в Священном Писании. При таком богатом урожае, — заключил я, — не следует проявлять скупость, лишняя пригоршня хорошего корма удвоит силы наших помощников».

После того как зерно было хорошо вылущено, мы приступили к его очистке. Обмолоченные, а точнее сказать вытоптанные, колосья и зерна вместе с мякиной сгребли в кучки и потом стали лопатами высоко подбрасывать, чтобы мусор и мякину вместе с пылью и отходами животных относило в сторону, а тяжелые зерна падали вниз. Естественно, во время этой работы неприятно щекотало в носу, забивало рот. Ребята сменялись поочередно.

Наши пернатые тоже проявили интерес к этой работе. С гоготаньем и кудахтаньем они прибежали на открытое гумно и начали с большим прилежанием склевывать зерно. Матушка не выдержала и хотела пресечь тем или иным путем безобразное поведение птицы. Ребята стали прогонять их, иногда уж чересчур воинственно. Тогда я вмешался и сказал: «Оставьте птицу в покое. Пусть клюют, бедняги! За наше добро они отплатят нам позже тоже добром! Жаркое получится отличное!»

Мое заступничество возымело воздействие. Только самых прожорливых мы отгоняли прутиками. Приличие следует соблюдать всегда и везде.

Наконец мы перемерили весь наш урожай и определили, что он, вопреки всем потерям в поле и на гумне, все-таки получился в шестьдесят или даже в восемьдесят раз больше. Мы поставили на хранение в нашу кладовую около ста мер пшеницы и около двухсот мер ячменя.

Кукуруза требовала иного способа обработки. Мы сломали ее большие початки прямо на поле, очистили их, а потом рассыпали на гумне для просушки. После просушки початки стали хрупкими, стоило хорошенько поколотить их длинными хлыстами — и зерна вылетели. Удивительно, но из одного посаженного кукурузного зерна мы получили восемьдесят зерен. Из этого следовал вывод, что кукуруза более всего подходит к здешним климатическим и почвенным условиям.

Но для получения второго урожая надо было немедленно приступать к новой обработке пашни. Мы собрали выхолощенную солому в кучи, нашли колья и сложили вокруг них остроконечные копны и скармливали постепенно скоту. Кукурузные стебли без початков свезли домой, они годились на отопление. Кукурузными листьями набили спальные мешки, в которых ранее была солома; листья оказались очень эластичными и не ломались, в отличие от обычной соломы. Наконец, сожженные кукурузные стебли дали много золы, содержащей накопленные растением соли, и матушка хранила ее для предстоящих стирок.

После обработки поля я решил сменить сельскохозяйственные культуры и выбрал для посева на этот раз рожь, овес и пшеницу-однозернянку. Все они дали урожай до наступления сезона дождей.

Едва закончились важные полевые работы, как начался ход сельди, на который мы не хотели особенно отвлекаться, потому что съестных припасов было вдоволь — и для нас самих, и для наших животных. Поэтому засолили только одну бочку сельди, а другую заполнили копченой селедкой. А еще наполнили ею все садки, чтобы полакомиться свежей рыбкой.

Не было пропущено и время появления тюленей. Оно началось сразу же за ходом сельди. Пришлось снова заняться каяком и полностью завершить его оформление. Под палубой мы приделали водонепроницаемый ящичек, который можно было снимать и оставлять дома. Он предназначался для хранения парочки пистолетов, кое-каких боеприпасов, продуктов питания, а также пузыря с пресной водой. Еще я изготовил два гарпуна, привязал к ним по надутому тюленьему пузырю и на ремнях подвесил на бортах лодки.

Перед выходом на каяке в море Фриц должен был пройти последнее испытание на суше. На генеральной репетиции с переодеванием каждый хотел помочь ему, чтобы рыцарь на водном коне выглядел красивым. Кто-то поправлял штаны из тюленьих кишок для гребца, и знаменитую накидку, и гренландский водостойкий чепец из толстого тюленьего пузыря, кто-то подавал двухлопастное весло и гарпун. Потрясая в воздухе гарпуном, Фриц изображал бога Нептуна с трезубцем и грозил всем чудищам моря знаменитыми словами поэта Вергилия: «Quos ego!»[69]

Потом он втиснулся в стоящую наготове лодку, вложил слева и справа от себя гарпуны в их ремни, закрепил верх своей накидки в насечке сиденья и надул себя, точно гигантскую лягушку. Эрнст и Жак потянули каяк вперед за веревку, а Франц изо всех силенок толкал его сзади. И лодка, будучи на колесиках, двинулась по твердому грунту берега к воде. Зазвучали звуки триумфального марша, исполнявшегося на ракушках. Мои ребята страшно фальшивили. Мы смеялись от души, смеялись по поводу того, как комично выглядел Фриц — будто морской идол в кожаном футляре. Даже матушка улыбалась, хотя и с беспокойством. Я понял ее тревогу. Сам я не волновался. Фриц хорошо греб, был ловким и сильным, на него можно было положиться в трудной ситуации. Но для успокоения матушки я привел в состояние готовности нашу лодку, чтобы, если понадобится, немедленно выйти в море.

Каяк довели по отлогому берегу к воде и с криками «ура!» столкнули в воду. Лодка легко соскользнула со стапеля и своим ходом поплыла по спокойной воде бухты, потом остановилась, покачиваясь на зеленоватом зеркале морских вод. Фриц совершенно серьезно взял весло и начал грести на гренландский манер, выделывая разные трюки и пируэты. То несся стрелой вдаль, то резко поворачивал вправо, влево и снова влево, потом двигался кругами, и опять вправо, и опять назад. Вдруг он отклонился в сторону всем телом. Казалось, лодка вот-вот перевернется. Матушка испуганно вскрикнула, но Фриц ловко ударил веслом, принял вертикальное положение и спокойно направил лодку вперед.

Мы радостно аплодировали гребцу, поощряя его к новым и смелым попыткам. Вот он решился войти в течение Шакальего ручья, вот лодку понесло почему-то со страшной быстротой в открытое море.

Мне это не понравилось. Я сел в нашу готовую к отплытию лодку, разрешил Эрнсту и Жаку тоже подняться на борт, и мы пустились догонять каяк Фрица. Однако Фрица видно не было, пришлось выйти из бухты в открытое море, чтобы лучше осмотреться. Мы неслись по воде, словно морские чайки, и довольно быстро подошли к рифу, на который в свое время наскочил наш корабль. Течение должно было вынести Фрица именно сюда.

Но здесь его не было. Всюду скалы, скалы, скалы. Одни вода еле прикрывала, другие чуть торчали над поверхностью. Волны перекатывались через камни, бились о них и распадались, пеня и бурля. Мы отыскали проход меж рифами, прошли к тем местам, где было поглубже, и обнаружили целый лабиринт утесов и маленьких скалистых островков, примыкающих к горному хребту, который находился довольно далеко и закрывал панораму.

Вдруг я случайно заметил дымок невдалеке. Потом послышался слабый звук выстрела. Казалось, выстрел был произведен из пистолета.

— Там Фриц! — сказал я облегченно.

— Где, где? — спрашивали мальчики, поворачивая головы в разные стороны.

Еще один столб дыма поднялся в воздух, а за ним раздался еще один выстрел. Я сказал ребятам, что Фриц находится неподалеку. Мы просигналили выстрелом в направлении ползущих к небу облачков дыма и спустя минут пять получили ответ.

Обрадованные, осторожно поплыли в указанную сторону. Эрнст по своим серебряным часам следил за временем. Минут через десять мы увидели Фрица, а еще через пять приветствовали друг друга по морскому обычаю громкими выкриками и добрыми пожеланиями.

Теперь вдруг предстало то, что называют морским чудом. Герой Фриц уложил двумя гарпунами совсем еще молодого моржа. Морж лежал на небольшом, возвышающемся над водой камне, к которому и пристала наша лодка.

Сначала я пожурил новоявленного гренландца за быстрое исчезновение и заметил между прочим, что мы переживали за него, беспокоились. Фриц оправдывался тем, что сильное течение Шакальего ручья не позволило ему повернуть назад к берегу.

— Потом, — сказал он, — я встретил нескольких непуганых моржей, догнал их и запустил гарпуном в спину самого последнего в стае. Надувной пузырь на стержне не дал ему уйти на глубину. К тому же, очевидно, рана саднила. Я следовал за ним, пока не запустил в него второй гарпун. Вот тогда он пытался укрыться от меня в этих рифах. Но беднягу занесло на мель, где он и погиб. Кстати, море здесь мне показалось опасным. Из воды торчат верхушки скал, каяк то и дело ударялся о них. К счастью, повреждений никаких, обивка лодки достаточно упруга. Как ты, отец, великолепно построил лодку! Потом я подплыл сюда и всадил в моржа еще один гарпун и разрядил две пули из пистолета. Так надежней.

— Ты, Фриц, рисковал, и напрасно, — взял теперь я слово. — Хорошо, что все обошлось благополучно. Не знаю, что делать с моржом. Он же почти три метра в длину, хотя еще и молодой.

— Отец, — попросил Фриц, — если не удастся вывезти огромного моржа, разреши мне, по крайней мере, забрать домой его голову с двумя белоснежными клыками! Очень хочется установить ее на корме каяка. И тогда лодку можно будет назвать — «Морж».

— Да, сынок, конечно. Грех не воспользоваться такими прекрасными зубами, — ответил я, — хотя они еще не достигли двух полных футов, то есть величины зубов взрослых моржей; но все равно представляют такую же ценность, как, к примеру, китовый ус. Ведь моржей убивают именно из-за клыков, точно так же как слонов убивают из-за слоновой кости, бивней. Правда, из шкуры моржа можно получить несколько крепких ремней. Пока я буду их вырезать, займись головой. Ее нужно отделить от тела. Поторопись! Становится душно, гроза, очевидно, надвигается.

— Прикрепи голову к своему каяку, — попросил Жак, — чтобы все думали, будто ты несешься по морю на спине моржа.

— Но как быть, — спросил Эрнст, — если голова начнет гнить? Что тогда делать гребцу?

— Этому не бывать, не беспокойся! — сказал Фриц. — Я протравлю, вычищу и высушу голову; она будет твердой, словно деревянная, как та, что находится в музее нашего родного города. Ведь от нее-то ничем не пахло!

Перебрасываясь репликами, мы занимались тем, что каждый отрезал себе на память что-то от моржа. Фриц заметил, что со временем надо снабдить каяк копьем, топориком и маленьким компасом. Компас для лучшего ориентира в море в штормовую погоду, следовало, по его мнению, хранить перед сиденьем гребца в ящичке со стеклянной крышкой. Я согласился с вполне уместными пожеланиями Фрица и пообещал выполнить их: копье и топорик в моем представлении были необходимы, чтобы окончательно прикончить крупное морское животное и разделать его тушу. К тому же они еще позволяли экономить порох.

После благополучного завершения всех работ с моржом я предложил Фрицу перебраться вместе с каяком в нашу лодку. Но Фриц наотрез отказался, заявив, что как морской курьер он обязан возвратиться раньше всех и доложить матушке о новостях. И он устремился снова в море. Мы вышли после него.

Черные облака, замеченные нами еще ранее, становились все грознее. Стоило мне заговорить о них, как разразилась страшная гроза с дождем и штормом. К сожалению, сквозь дождевую завесу мы не могли уже видеть Фрица, а кричать при сильном шуме бьющих волн и порывах ветра — бессмысленно. Чем тут поможешь? Я велел мальчикам надеть на себя спасательные жилеты и пристегнуться к ремням лодки, чтобы не оказаться смытыми случайной волной. С трудом, но они выполнили приказание. Я тоже предпринял необходимые меры безопасности. Но судном больше не мог править — оно вышло из подчинения. Оставалось одно — уповать на милость Божью.

Гроза свирепствовала долго. Волны вздымались до самых черных туч, низко нависших над всем пространством моря. Огненные молнии разрезали темноту, их мгновенные вспышки освещали мертвенно-грозным светом то гребни волн, то разверзающиеся пропасти меж ними. Удары ветра с ревом обрушивались на пенящееся море и выворачивали все буквально наизнанку. Водная бездна вскипала столбами до самого небосвода и, ударившись, стремительно возвращалась обратно, подобно клочьям туч. Вот на таких «столбах», если говорить образно, мы находились не один раз, а потом не раз опускались в водную пропасть. Потоки воды омывали лодку, мчались вдогонку за нами и грозили уничтожить. А потом, словно одумавшись, исчезали и уступали место другим.

Чем яростнее разыгрывалась непогода, тем сильнее бушевал ветер. Казалось, идет спор между тучами, штормовым ветром и морскими волнами о том, кто из них сильнее. И шторм наконец улегся. Однако темные тучи и вздымающиеся волны еще долго не успокаивались.

Несмотря на ниспосланное свыше испытание, я с удовлетворением отметил, что удары волн не могли опрокинуть лодку, тяжелый киль снова и снова выправлял ее. Воду мы тотчас откачивали, если она к нам попадала. Казалось, волны несли ее в нужном направлении. Я иногда успевал сделать необходимый поворот рулем и держать курс.

Положение не было радостным и веселым, но не было и опасным. Я успокоился. Но думал о Фрице. Где он? Что с ним? Было ясно: он тоже попал в шторм. Я рисовал себе в уме страшные картины: вот он разбился о скалы, вот его выносит в безбрежный океан. Одним словом, я был уверен, что Фриц попал в беду, и поэтому готовился к худшему.

Наконец мы оказались на линии бухты Спасения. Я облегченно вздохнул, точно упал камень с сердца. Взял твердо руль и удачно выбрал момент для прохода между двумя хорошо знакомыми скалами. И сразу же ветер и волны прекратились, мы шли по слегка рябившей воде, благостное чувство безопасности переполняло нас.

Но кого мы увидели на берегу? Матушку, обнимающую Фрица. «Мальчик мой!» — только и мог выговорить я, слезы хлынули из глаз ручьями. Быстрыми ударами весел мы погнали лодку к суше. Я спрыгнул на берег первым. Фриц бросился ко мне, и мы молча обнялись. Другие тоже молчали. Матушка, дрожа всем телом, только гладила детей, не в состоянии произнести ни слова.

— Матушка, прости, — сказал я наконец. — Ты сердишься и смотришь с упреком. Правильно, мы причинили тебе боль и страдание.

Она покачала головой, слезы выступили у нее на глазах:

— Главное, вы здесь, со мной! И живые. Это — главное!

— А я вот что скажу! — воскликнул теперь Жак, который снова ожил после пережитых страхов. — Неплохо было бы переодеться и поесть чего-нибудь горяченького!

— Да-да, верно! — воскликнула матушка. — Бедные вы мои, совсем вымокли! Пойдемте, переоденьтесь, а я сварю тем временем такой суп, что пальчики оближете.

Не прошло и получаса, как мы уже сидели за столом и обсуждали все пережитые опасности.

— Могу сказать, — начал Фриц, — как только я понял, что моя лодка выдержит испытания, страх покинул меня. Когда накрывало волной, я на некоторое время задерживал дыхание, а потом свободно выдыхал, сидя на гребне следующей волны. Единственное, чего я ужасно боялся, так это потерять весло. Тогда бы действительно пришлось плохо. Ветер и волны несли меня к обломкам разбитого корабля. На гребне волны я видел землю, но она исчезала, когда меня бросало вниз, в морскую пучину. Я еще успевал иногда работать веслом. И вот едва я вошел в бухту Спасения, как услышал, что начался мощный ливень — там, где меня уже не было. Я был в безопасности. А потом мы вышли на берег, чтобы встречать вас. Я, мама и Франц.

— А мне было страшно, и даже очень, — вступила в разговор матушка, — я уже не знала, что и думать.

— Бедная ты наша матушка, — сказал я, — хорошо тебя понимаю. Но опасность миновала. Шторм послужил нам наукой. Но испытание также показало, что наши лодки прочные и надежные. Если бы сейчас я увидел терпящий бедствие корабль, то немедленно отправился бы к нему на помощь в нашей лодке. Без страха и сомнения.

— Мой каяк тоже блестяще выдержал испытание! — закричал Фриц. — И я не отстал бы от тебя, папа, если бы пришлось идти на помощь тонущему судну!

— Да, — заметил Жак, — верно говорите. Вот если бы этот тонущий корабль можно было бы зацепить за нос длинным, в несколько тысяч локтей,[70] канатом и подтянуть в нашу тихую бухту Спасения!

— Это, конечно, не получится, — засмеялся Фриц. — Но мы могли бы на скале Китового острова установить маленькую сигнальную пушку и флагшток, чтобы во время непогоды и сильных штормов давать выстрелами терпящему бедствие кораблю знак о нашем существовании, а при ясной погоде простым размахиванием флага подсказать удобное место постановки на якорь в бухте Спасения.

— О-о, это было бы здорово! Прекрасно, замечательно! — наперебой закричали все.

— Не хватает только, — взял теперь слово я, — волшебного ковра-самолета, который доставил бы пушечки на остров. Ой как не хватает! Вы фантазируете и просите, чтобы отец обратил придуманное вами в реальность. Так?

— Мой милый муженек, — заговорила матушка и погладила меня по голове. — Твои планы всегда реальны, всегда обоснованы. Тебе верят, тебе доверяют. Ты должен гордиться.

— Спасибо за такие слова, — ответил я с улыбкой, — я готов и на сей раз послужить, если бы кто-нибудь взобрался на вершину скалы на этом острове.

Плотно пообедав и хорошо отдохнув, мы принялись за работу. Вытащили лодку со всем грузом — головой моржа и ремнями — на берег, пригнали животных, чтобы дотащить ее к Скальному дому. Потом спрятали лодку в кладовом помещении, где уже лежал каяк Фрица. Голову моржа и ремни принесли в мастерскую; ремни продубили и промяли для эластичности; голову забальзамировали и выставили сушиться, чтобы потом, по желанию Фрица, закрепить ее на высоком носу каяка.

Так прошло несколько спокойных дней. Но как-то однажды тихой лунной ночью я проснулся от громкого лая собак. Потом услышал топот, храп и писк. Мгновенно припомнились страшные сцены нападения шакалов, случаи с медведем, гигантской змеей, буйволами. Надо было выяснить ситуацию. Я встал, оделся и взял первое попавшееся под руку ружье. Подошел к двери, которая, как обычно, летом была закрыта внизу на щеколду, а вверху оставался зазор для воздуха.

Едва я выглянул наружу, чтобы осмотреться, как открылось верхнее окно. Показался Фриц. Он спросил:

— Отец, это ты там внизу? Скажи, ради бога, что происходит?

Я ответил, что надо готовиться к худшему.

— Кажется, свиньи безобразничают опять. По-иному, нежели раньше. Видно, собакам не понравились их проделки, они хватают проказников за ноги, а может, и за ребра. Давай выходи!

Фриц, как был полуодетый, сразу выскочил из окна, мы поспешили к месту сражения и обнаружили стадо наших одичавших свиней, пробравшихся сюда по мосту через Шакалий ручей и намеревавшихся вторгнуться в матушкины плантации. Однако собаки хорошо исполняли свою роль строгих полицейских. Две из них крепко держали слева и справа за уши хряка, две другие преследовали нашу свиноматку и весь ее молодняк, скрывшийся в ближайшем кустарнике.

Фриц занялся убегающими свиньями. Я решил помочь хряку освободиться от насильников. Сделать это было не так просто. Пришлось прибегнуть к палке, чтобы оторвать собак от ушей несчастного. Но хряк воистину оказался неблагодарной свиньей. Фырча и хрюкая, он тоже бросился удирать через мост.

Тут я слегка выбранил себя за то, что забыл, очевидно, разобрать мост на ночь. Однако когда я пошел посмотреть, верно ли мое предположение, то увидел, что доски с моста убраны, но свиньи с невероятной ловкостью прошли по трем балкам основания. Балки, конечно, мы не могли убирать на ночь. Мириться с таким положением дел больше было нельзя, следовало немедленно приступать к превращению обычного моста в подъемный, чтобы оградить себя от ночных нежелательных посетителей. Матушке и детям идея понравилась.

Получив их одобрение, я в тот же день принялся за дело. Заготовил два крепких столба и соединил их вверху и внизу двумя поперечными балками — получился продольный четырехугольник. На некотором расстоянии друг от друга в столбы врезал короткие ступеньки, чтобы при необходимости подниматься и спускаться. Далее в верхней части каждого столба выдолбил место для плеча подъемного моста. Затем продольный прямоугольник врубил в подобный же прямоугольник, положенный в горизонтальном положении на землю, и с другого конца так крепко закрепил кольями, что подъемный мост, опускаясь на берег ручья, мог уверенно покоиться на таком основании.

Затем от старого моста было оттесано и отпилено столько, чтобы внешняя сторона большой подъемной части ложилась поверх него с зазором в восемь — десять дюймов. После этого дошел черед до двух балок, составлявших противовес и прикреплявшихся с помощью металлического стержня в верхних вырезах таким образом, что их сравнительно легко можно было поднимать и опускать. Своими внутренними сторонами эти два «шлагбаума» опять же связывались массивной поперечиной для равномерности движения. Сзади столбы тоже подкреплялись распорками, дабы не сдвигаться с места при подъеме или опускании моста.

Таким образом, подъемный мост после завершения строительства мог служить надежной преградой, по крайней мере, для зверей. От нападения людей мы могли обезопасить себя, если были дома, при помощи пары цепей — стоило подняться по ступенькам на опорные столбы и там, наверху, привязать подъемную часть к поперечным балкам или заклинить балки-противовесы поднятого моста столбиками, для чего я сделал тоже соответствующее устройство.

Итак, мост получился великолепным, несмотря на внешнюю грубость и неказистость. За ним можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Хотя, конечно, обрушить его мог один-единственный пушечный выстрел, да и к тому же ни ширина, ни глубина ручья не были достаточным препятствием для переправы настойчивого противника. Со временем мы намеревались усовершенствовать сооружение.

Когда шло строительство моста, мальчики часто залезали на оба столба новых мостовых ворот, иногда ради удовольствия, а иногда, чтобы посмотреть на антилоп и газелей по ту сторону ручья, забежавших на некоторое время в наш прибрежный парк. Порой они паслись в одиночку, порой маленькими группами — на опушке леса либо в зарослях кустарника напротив Соколиного Гнезда. Антилопы, к удовольствию ребят, резвились и весело прыгали, но при малейшем шорохе испуганно вздрагивали и моментально скрывались в чащобе.

— Все-таки жаль, — сказал однажды Фриц, — что эти грациозные существа не приручены! Представляете такую картину: мы тут работаем, строгаем и пилим, а они приходят на водопой.

— А что, если положить им солевой лизунец? — спросил Эрнст. — Может, газелям придется по вкусу?

— Что еще за солевой лизунец? — удивился Фриц.

— Лизунец, — объяснил я ему, — это большой ящик из досок или балок, высотой до четырех футов, солидной емкости. Его сооружают в глухом месте леса или парка, где собираются поохотиться. Ящик специально заполняют соленой глиной, плотно ее утрамбовывают и втыкают в нее еловые ветки, чтобы ввести зверей в заблуждение. Дичь сразу собирается, лижет с удовольствием глину, а вблизи стоит охотник и выжидает. Иногда строят шалаш, чтобы иметь возможность понаблюдать за дичью, например, это важно для художника-анималиста.

— Ой, о-о, отец, — в один голос вскричали все, — надо обязательно заложить такой же лизунец! Можно будет отстреливать или отлавливать даже оленей, кабаргу, газелей, буйволов, короче, целый зоопарк великолепной дичи.

— Ну хорошо, горе-охотники! — сказал я. — Увидите, что лизунцы пригодны и в наших условиях. А теперь дайте мне передохнуть, устал от ваших бесконечных просьб и вопросов.

— Хорошо, отец, давай мы тебе поможем. Принесем, что скажешь, и сделаем все, что только тебе угодно, — вырвалось почти одновременно у моих ребят. — Ведь охотничий промысел выгоден, да и для здоровья полезен.

— Ну, добро, раз уж не терпится, сделаем, — ответил я. — Но помните, что придется отъехать на далекое расстояние. Готовьтесь!

— Спасибо, спасибо, дорогой отец! Тысячу раз спасибо! — возликовали все. — Снова будем путешествовать, охотиться и открывать новое и неизведанное. Строительство моста оказалось скучным делом!

— Тогда я хочу отыскать место, — взял слово Эрнст, — где можно с наибольшим успехом заложить лизун.

— А я хочу подготовить на дорогу пеммикан, — заметил Фриц, — для этого у нас еще достаточно медвежатины.

— А я хочу подобрать голубей и держать их наготове, — вступил в разговор Жак. — И я знаю для чего, но пусть это останется государственной тайной.

— А я позабочусь о средствах передвижения, — сказал Франц. — Или, если Фриц хочет, погрузим его каяк, тогда можно будет проплыть вокруг Лесного бугра.

По этим репликам я догадался: мальчики уже давно обсудили между собой такую вылазку. Но я не возражал и не спорил. Время года было подходящим для походов, погода стояла прекрасная. Кроме того, была важна перемена в занятиях.

Фриц отправился к матушке, работавшей неподалеку на плантации, и очень вежливо попросил выделить ему несколько кусков медвежатины для приготовления пеммикана.

— Сначала, мой дорогой, — сказала матушка, — ты должен мне объяснить, что это за пеммикан и для чего он.

— Это североамериканский сухой паек, — объяснил Фриц, — его берут с собой канадские торговцы пушниной, когда отправляются в дальние торговые поездки к дикарям. Он состоит из медвежатины или оленины, размолотой в муку, и даже в малых дозах очень сытный. Его легче и удобнее нести с собой, нежели другие продукты.

— А ты тоже готовишься в длительный вояж? — продолжала расспросы матушка.

— Да, мы надумали прогуляться, — ответил Фриц, — и не хотели бы, чтобы наши запасы еды понапрасну пропадали бы дома.

И хотя матушка отнюдь не была в восторге от предстоящей экспедиции, она все же, как обычно, уступила нашим уговорам и даже помогла, вызвав всеобщее любопытство, приготовить пеммикан. Оказывается, мясо следовало нарезать, мелко порубить, размять и растереть, потом еще просушить и просеять. Мы приготовили так много продуктов, что я запротестовал. Можно было подумать, что человек двадцать отправляется на все лето на заработки. Особенно много получилось пеммикана — блюда не только съедобного, но и вкусного, как показала дегустация.

Позже мальчики отыскали много мешков, засунули в них корзины, в которых обычно носят некрупную живую птицу, изготовили из тонкой проволоки петли или силки для поимки птиц и вообще вооружались, будто заправские браконьеры. Я с улыбкой наблюдал за их приготовлениями. Для перевозки такого великолепия определили старые сани-волокушу, которые еще раньше были поставлены на колеса от пушек. Выбрал сани только потому, что легче везти. Их смазали, укрепили и под вечер в канун отъезда загрузили съестным, боеприпасами, походной палаткой, каяком Фрица и массой других вещей.

Наконец наступило долгожданное утро, все уже были на ногах. Я обратил внимание, что Жак с таинственным видом пронес к повозке две пары европейских голубей и осторожно поместил в корзину с мешком. Это были крупные, темного окраса, с короткими носами и с красными кругами вокруг глаз «турецкие голуби»,[71] получившие, если не ошибаюсь, такое наименование от Бюффона.[72]

«Ага, — смекнул я, — кажется, парень умно придумал. Если пеммикан придется ему не по вкусу, будет замена. Только какое это лакомство — мясо старых голубей?»

Я дал сигнал выступать в поход. Неожиданно матушка заявила, что хочет провести день в мире и покое и желает остаться дома-Потом Эрнст, пошептавшись и посмеявшись предварительно с Фрицем и Жаком, отказался от экспедиции. Тогда и я решил не идти, а взамен с помощью Эрнста выполнить одну из просьб матушки — например, изготовить сахарную мельницу, или, точнее, пресс для отжимания сока сахарного тростника.

В поход мы отпустили оставшуюся отчаянную троицу, дали ей в дорогу много наказов и советов. Конечно, мальчики, выслушав все, тотчас о них забыли. И вот уже Фриц и Франц на тягловых животных, а Жак на страусе проскакали через мост. Рядом с ними с грозным лаем бежали Буланка, Каштанка и Поспешилка. Их лай долгим эхом звучал в скалах, пугая и поднимая в воздух дичь.

Я сразу принялся обдумывать устройство пресса для сахарного тростника. Он должен был состоять из трех покоящихся один на другом цилиндров наподобие пресса виноградного. Приводить их в движение могли наши собаки или Буян с Ревушкой. Поскольку за основу бралась известная конструкция так называемой сахарной мельницы, я не счел уместным пускаться в пространные объяснения. Достаточно сказать, что на всю работу ушло несколько дней прилежного труда, причем мне усердно помогал Эрнст, а иногда на помощь приходила и матушка.

Глава девятая

Охота на гиену. — Назначение голубиной почты. — Встреча со слонами. — Путешествие Фрица на каяке. — Превращение Акульего острова в крепость.

Подробный, в три голоса одновременно, отчет наших путешественников можно было бы вкратце представить так.

Миновав мост, они сравнительно быстро оказались у Лесного бугра, где собирались остановиться дня на два на отдых.

Подходя к ферме, мальчики, к своему удивлению, услышали нечто похожее на человеческий хохот. При этом быки стали проявлять беспокойство, сопеть, реветь и вскидывать головы. Собаки, благоразумно отступив поближе к хозяевам, скулили, шерсть у них поднялась дыбом. Даже самостоятельный и независимый страус вдруг развернулся и бросился бежать вместе с сидящим на нем всадником в сторону Рисового болота.

Ужасный хохот повторялся через определенные промежутки времени. Животные выражали тревогу всем своим поведением. Быками трудно стало править, и всадники решили сойти на землю, чтобы успокоить их.

— Здесь что-то подозрительное, — сказал Фриц, — оба животных ведут себя так, будто поблизости лев или тигр. Смотри, их не удержать. Я попытаюсь спутать их, а ты, Франц, пройди потихоньку вперед и разведай, какой разбойник появился на нашем участке. Возьми с собой собак. В случае чего немедленно беги назад. На быках помчимся наутек. Гляди, гляди, они уже отворачивают морды. Жаль, Жака нет. Куда он мог скрыться?

Франц привел в готовность пистолет и пулевое ружье, тихонько позвал двух собак и, пригнувшись, стал пробираться сквозь кустарник к месту, откуда доносился отвратительный хохот.

Вдруг в просветах зелени, в тридцати или сорока шагах от себя, он увидел огромную гиену, которая повалила на землю барана.

Франц в ужасе остановился. Зверь поднял окровавленную пасть и уставился горящими глазами на кусты, за которыми стоял мальчик. Но гиена и не думала нападать, она снова склонилась над добычей и продолжала ее рвать. Франц вздрогнул. Но потом взял себя в руки. Поднял ружье, оперся о дерево, чтобы лучше прицелиться и унять дрожь, и нажал на курок. Чудище громко взвыло. Его передняя лапа была раздроблена. Теперь собаки смело ринулись вперед, еще миг — и на земле образовался клубок борющихся животных. Схватка была не на жизнь, а на смерть. Франц не стрелял: боялся попасть в собак.

Фриц, привязав обоих верховых быков к дереву, поспешил к брату и взвел курки ружья. Он тоже не отважился стрелять в катающийся по земле клубок тел. По счастью, исход боя скоро решился в пользу догов, показавших себя несравненными бойцами, — через несколько минут гиена лежала на земле, издавая протяжные отвратительные звуки. Каштанка прокусила ей горло. Фриц подбежал и в упор выстрелил в глаз поверженному врагу.

— Победа! — воскликнул он. — Подходи, Франц, не бойся! Зверюга не шевелится.

Они пытались палками отогнать собак, но Буланка не хотела разжимать челюсти и продолжала висеть на спине гиены. С большим трудом удалось уговорить ее отойти. Но собаки, злобно урча, еще долго не могли успокоиться. Пришлось их приласкать, погладить, похвалить за смелость, и скоро они стали зализывать полученные раны. Выстрелы и клич победы Жак услышал, когда занимался изучением трясины. Он подъехал на страусе и получил исчерпывающую информацию о встрече с гиеной.

Потом трое мальчиков доставили свою поклажу к Лесному бугру, вблизи которого происходила битва, разгрузили ее и поместили в безопасное место; затем привезли на повозке убитую гиену и сразу стали потрошить огромного зверя и снимать с него шкуру. Занятие не из простых. Устраивали небольшие перерывы. Подстрелили несколько пернатых на соседних деревьях. Работали до вечера, а потом улеглись спать на медвежьих шкурах, взятых в поход из дома.

Примерно в это время мы — я, матушка и Эрнст — сидели вечером в Скальном доме после дневных трудов праведных и говорили о тройке смелых путешественников. Эрнст делал загадочные намеки, матушка принимала озабоченный вид, а я верил в разум и смелость моего старшего сына Фрица.

Матушка и Эрнст мило беседовали об охоте.

— Ой, посмотрите, — прервал я их разговор, — что за поздняя птица летит в голубятню? В сумерках никак не разгляжу, наш ли это голубь или чужой!

Эрнст встал:

— Побегу и опущу затворку. А завтра посмотрим, кто к нам пожаловал в гости. Судя по времени, гость необычный.

Позже он еще сказал что-то таинственное, но я опять не понял его намеков. Только утром все прояснилось. Когда мы завтракали, мальчик вошел с письмом в руках, которое братья-путешественники послали с голубиной почтой. Я, естественно, потребовал показать мне послание. Но Эрнст вежливо отказал.

— Сейчас услышите содержание одного письма, — сказал он. — Слушайте внимательно, читаю, как написано, слово в слово:

«Дражайшие родители и дорогой Эрнст! Огромная гиена порвала двух овечек и одного барана, но наши собаки напали на нее, а Франц смертельно ранил ее, и она в конце концов подохла. Мы затратили почти целый день на то, чтобы снять с нее очень красивую шкуру. Пеммикан мало пригоден для еды. До свидания, пребываем в добром здравии! От всего сердца приветствуем вас и целуем.

Лесной бугор, пятнадцатого сего месяца.

Ваш Фриц!»
— Ха-ха, письмо настоящих охотников, — рассмеялся я. — Слава Богу, что встреча с гиеной, кажется, прошла благополучно! Но как хищник проник в эти края? Должно быть, снова через проход в теснине, иначе он давно устроил бы здесь настоящий разбой!

— Ах, лишь бы мальчики были осторожными, — заметила матушка. — Лучше бы остались дома. Может, отправимся к ним? Или подождем? Не знаю, как поступить.

— Дорогая мама, думаю, лучше подождать! — ответил Эрнст. — Сегодня вечером снова получим воздушную почту. Вот тогда и решим, что делать.

В сумерках, немного раньше, нежели вчера, прилетел еще один почтовый голубь. Он шмыгнул в голубятню, и Эрнст закрыл створку. Потом мальчик поднялся наверх и вскоре возвратился с запиской, прикрепленной под крылом прилетевшего голубя. Содержание ее было весьма лаконично:

«Ночь прошла спокойно. Утро солнечное. Плаваем на каяке по озеру Лесного бугра. Неизвестное болотное животное при виде нас обратилось в бегство. Завтра направляемся в Хоэнтвил. Будьте здоровы!

Ваши Фриц, Жак и Франц».
Сообщение успокоило и меня, и тем паче матушку. Спокойная ночь — значит, в том районе, по-видимому, нет другой гиены, иначе она не замедлила бы появиться именно ночью. Но из письма не все было ясно.

Позже мы узнали подробности из устных рассказов ребят.

Охотники плавали на лодке по озеру Лесного бугра. При этом Фрицу удалось догнать и поймать несколько молодых лебедей, которые позднее, доставленные в бухту Спасения, служили украшением водной глади. Во время охоты ребята заметили, как какое-то неуклюжее животное темного цвета промчалось мимо кустов. Они сделали несколько выстрелов, но промахнулись. По описанию мальчиков, им скорее всего повстречался южноамериканский тапир.[73]

Содержание двух первых писем, а затем и третье письмо успокоили нас. Было понятно, что ребята довольны путешествием, довольны охотой, они отдыхают от бытовых забот и развлекаются. Мы решили оставаться дома и ждать их возвращения.

Однако неожиданно было получено еще одно, теперь уже срочное, письмо, которое повергло нас в смятение. Оно резко изменило наши планы. Вот его содержание:

«Проход в теснине проломлен. Все вплоть до плантации сахарного тростника разрушено. От коптильни ничего не осталось. Часть сахарного тростника вырвана, другая часть переломана и измята, и просяное поле объедено. На земле следы огромных размеров. Дорогой отец, поспеши на помощь! Не смеем тронуться с места. Мы живы и здоровы, но очень боимся. Ущерб, нанесенный хозяйству, невосполним».

Можно себе представить, как мы обеспокоились. Я вскочил на Быстроножку и, прежде чем умчаться галопом, приказал матушке на следующий день утром вместе с Эрнстом приехать на телеге к теснине, захватив с собой необходимые для длительного пребывания вещи и предметы, а также запрячь в повозку корову и молодого осла Ветерка.

Путь, на который обычно уходило около шести часов, я проделал, вероятно, часа за два-три. Не знаю точно. Мальчики встретили меня радостными криками и тотчас, без промедления, показали опустошение, причиненное нашим владениям неизвестными животными. Огромные следы дали мне основание предположить, что здесь побывали слоны. Толстые балки и заграждения в теснине, построенные нами с большим трудом, лежали на земле, словно соломинки, на деревьях ветки и листья ободраны. Но сильнее всего пострадала плантация сахарного тростника: все растоптано — все съедено или перетоптано и смешано с землей. Кроме того, хижина была разобрана, а коптильня лежала в руинах.

Внимательно осматривая местность, я обнаружил следы хищного зверя, ведущие к теснине, но не в обратном направлении. Поэтому предположил, что, вероятно, это были следы убитой гиены. Больше ничего подозрительного я не увидел.

Общими усилиями мы снова соорудили лесной шалаш, насобирали побольше дров для ночного костра, который мог бы защитить нас от нападения слонов. Я и Фриц провели эту неспокойную ночь, беседуя о слонах. Каждую минуту следовало быть начеку. Но ночь прошла спокойно.

На следующий день к обеду прибыли на повозке матушка и Эрнст и с ними корова и Ветерок. Решено было обосноваться здесь надолго. Прежде всего мы тотчас занялись восстановлением и усилением всех ранее сооруженных укреплений в теснине. Не хочу рассказывать об этом пространно. Достаточно упомянуть, что работать без отдыха пришлось почти целый месяц.

После восстановления разрушенного мы принялись за другие дела. Надо было выстроить постоянное жилище. Мы заложили новую квартиру на четырех столбах, подобно летнему камчадальскому жилью.[74] Вот только вместо столбов подыскали четыре высоких, красивых дерева, стоявших почти правильным четырехугольником на расстоянии двенадцати — тринадцати футов друг от друга.

Примерно на высоте в двадцать футов мы связали четыре дерева бамбуковыми балками, а между ними настелили пол, который с четырех сторон оградили восьмифутовой высоты стенами из более тонкого бамбука. При этом в стене, обращенной в сторону теснины, проделали два узких окна наподобие амбразур. Крыша к середине заострялась и была покрыта древесной корой, которую не смог бы пробить никакой дождь. Вместо лестницы была использована балка с врезанными в нее с двух сторон ступеньками, на манер тех, что делают в корабельных помещениях или в крестьянских погребах и овинах. Обработанная балка могла быть почти вертикально поднята по другой, хорошо закрепленной в середине задней стены балке. Во вторую балку было вделано зубчатое колесо, приводимое в движение ручкой. Посредством его первая поднималась и опускалась таким же способом, как это делается при помощи обычного домкрата. Лестничная балка, поднятая через комнату до конца вверх, открывала в потолке дверку, через которую можно было вылезти наружу и обозревать на довольно большое расстояние окружающую местность. Если же лестницу опускали на землю, то она проходила через отверстие с дверью в полу комнаты.

Четыре ствола деревьев внутри комнатушки были затем обиты по ее внутреннему периметру пятифутовыми листами кокосовой древесины так, что между внешней и внутренней стенками получились довольно удобные нижние помещения с кормушками и яслями для скота и птицы. Промежуток же между этой оградой и стенами верхних покоев мы заделали расположенными наискось тонкими планками из расщепленного бамбука, прибив их на некотором расстоянии друг от друга так, что получилась решетка, как в исповедальне, или наподобие садовых беседок. К тому же все это мы украсили в китайском стиле. А поскольку остались нетронутыми идущие вовне ветви деревьев и среди них мы сидели как в зеленом кустарнике, то все это в верхней части образовывало довольно уютные комнатушки. Пока мы занимались благоустройством нового жилища, Фриц отправился на каяке вверх по течению реки и возвратился с богатой добычей. При этом меня особенно порадовала султанка,[75] которую он поймал живьем и теперь отдал матери в птичник, а из растительных продуктов — какао-бобы.

Позднее он рассказал нам о самом существенном, что увидел во время этой прогулки: о необычайном плодородии местности, раскинувшейся по ту сторону реки вплоть до крутых склонов близлежащих гор, и о густых величественных лесах, мимо которых он проплывал. От непрестанного «ворчания» индюков и неустанного кваканья, храпа, кряхтения обыкновенных цесарок, павлинов и других птиц мальчишка-охотник чуть не лишился чувств. Он поднялся вверх по реке вплоть до Буйволиного болота, расположенного по ту сторону теснины, и там-то при помощи силка из латуни, прикрепленного к шесту, поймал великолепную султанку. Правее, в лесу из мимоз, разгуливало десятка два слонов, которые с удовольствием обрывали ветви и большими связками отправляли их себе в рот. Слоны лежали также на мелких местах в болоте или, стоя по брюхо в воде, поливали друг друга из хоботов, точно из огнетушителей. Очевидно, им было очень жарко. Эти махины, казалось, не обращали никакого внимания на лодку и гребца в ней.

— На секунду во мне заговорил, причем страстно, охотник, — признался Фриц, — захотелось испытать свое везение на одном каком-нибудь слонике. Но потом я сдержал себя: охотиться на таких громадин в одиночку — рискованное дело. Тем более что скоро мне дано было своего рода предостережение: на расстоянии примерно двух ружейных выстрелов гладь реки вдруг так заколебалась и вспенилась, точно со дна начал пробиваться к поверхности горячий ключ. Из воды медленно приподнялся мощный темного, почти черного, окраса зверь, который отвратительно визгливо проревел мне навстречу и показал пасть, полную страшных зубов. Видели бы вы, с какой скоростью я стал удирать, стрелой устремился на самую быстрину. Остановился тогда лишь, когда чудовище скрылось из виду. Я греб быстро, быстрее некуда, весь обливаясь потом. Сердце готово было выскочить из груди. Вот какой ценой достаются естественно-исторические открытия!

Таким был вкратце отчет Фрица. Я опять призадумался: вокруг, оказывается, так много опасных соседей. По описанию сына, он видел скорее всего высунувшегося из воды гиппопотама, или так называемого бегемота.

Пока один из нас путешествовал, другие трудились, готовясь к отъезду: собирали, упаковывали и увязывали вещи. На месте осталось только все необходимое для последней ночевки и позднего ужина. Фриц очень хотел проделать обратный путь по воде, на каяке обогнуть мыс Обманутой Надежды и далее проследовать вдоль берега до Скального дома. Я разрешил эту поездку по двум причинам: парнишка хорошо правил лодкой, ему можно было доверять; и второе — меня тоже интересовал мыс и фарватер вокруг него.

Ранним утром следующего дня мы приступили к осуществлению задуманного. Фриц вскоре доплыл до мыса, показавшегося ему после нашей бухты совершенно диким: отвесные скалистые берега, расселины, пропасти и пещеры с множеством гнездящихся там водных и хищных пернатых.

Обратно вернулись без приключений. Приехали домой, быстро разгрузились и распаковались. Я обратил внимание на опасное для будущего урожая увеличение птичьего поголовья в наше отсутствие и определил переселить на два ближайших островка и новое пополнение, и старых кур, и канадскую куропатку, и журавлей с подрезанными крыльями. Лебедей же, недавно пойманную султанку и королевских цапель переместить к Утиному болоту и иногда прикармливать их там зерном.

Старые дрофы, как и прежде, получили преимущество оставаться в непосредственной близости от нас и даже с выгодой для себя наблюдать за нашими обедами на открытом воздухе. Все эти дела заняли достаточно много времени. Матушка успела приготовить хороший обед, а Фриц — возвратиться домой.

В последующие дни мы наконец приступили к осуществлению одной идеи, о которой Фриц не переставая говорил, а именно к сооружению сторожевой будки на вершине Акульего острова. Там мы установили еще четырехфунтовую пушку, что стоило, естественно, немалого труда. Пришлось порядком попотеть, чтобы затащить пушку на высоту, пусть даже посредством специального подъемного устройства.

Постепенно мы подняли туда все, что требовалось. Ствол пушки был обращен к морю. Сторожевая будка из досок и бамбуковых шестов стояла прямо позади пушки, а в нескольких шагах от нее возвышался флагшток с подвижной веревкой, на которой можно было поднимать флаги — белый, если со стороны моря приближался безопасный объект, красный, если объект вызывал опасения или сомнения.

По окончании этой трудоемкой работы, которая отняла у нас несколько месяцев, мы устроили небольшой праздник. Подняли белый флаг и выстрелили шесть раз из пушки. Громкое эхо разнеслось по скалам и пещерным отсекам Скального дома.

Глава десятая

Десять лет спустя. — Борьба с кабаном, со львами. — Разгадка тайны Дымящейся горы. — Спасение мисс Дженни.

Неожиданно я вспомнил о нашем дневнике. Вот уже почти восемь лет мы не открывали его. Я полистал страницы, прочитал старые записи и подумал о новых. Они будут похожи на старые: охота, путешествия, ежедневный труд. Стало вдруг грустно. Наши открытия и успехи всегда сменялись разочарованием. Твердость и хладнокровие в минуты опасности, надежда во времена бедствий и постоянная благодарность матери-Природе за щедрые дары — такова суть наших переживаний здесь. Десять лет миновало, десять лет одиночества, тяжелого труда, мира и счастья. Конечно, они не прошли бесследно. Волосы мои начали серебриться. Привыкшие к труду руки огрубели, стали твердыми, мозолистыми. Волосы матушки превратились в белоснежные. Она больше всех страдала от непривычных условий жизни и непривычного климата. Иногда мы опасались за ее жизнь, часто она плохо себя чувствовала. Но при этом никогда не жаловалась. В ее глазах всегда светилась одна лишь доброта.

— Матушка, — сказал я, — ты прекрасно выглядишь. Загар тебе к лицу, красиво оттеняет белизну волос. Ты оправилась после тяжелой болезни. Помнишь, в прошлом году?

— Да, — сказала она с довольной улыбкой, — тогда мне было не очень весело, а теперь в работе я еще могу поспорить с любым из вас.

Мои маленькие сыновья выросли, стали настоящими взрослыми мужчинами. Борьба за выживание — эти слова следует понимать прямо, не как метафору — развила их и физически, и умственно. Постоянное общение с прекрасной природой, у которой мы порой отбирали ее блага силой, а она продолжала тем не менее щедро одаривать нас, сохранило чистоту и доброту душ моих мальчиков, сделало их дальновидными и мудрыми. Они могли бы расти грубыми в силу своей молодости, бьющей через край жизненной энергии, а также в силу необычных жизненных обстоятельств, но рядом с ними была их мать — чуткая, благородная и строгая женщина. Дети слушались ее. Это она заложила в них доброе и разумное, которое пребудет с ними вовек. Настоящим дополнением к чисто физическим занятиям было с самого начала обучение наукам. Великолепный запас книг с годами все больше становился для нас настоящим сокровищем, источником вдохновения, знаний и нравственного совершенствования. Совместный труд, разделение труда по способностям только стимулировали стремление к учебе. Наш маленький естественнонаучный музей содержал ряд таких экспонатов, которым позавидовал бы любой профессор из Европы. Таким образом, взращенные в тиши и при поддержке души и сердца великой природы, вдали от суеты шумного мира, — здесь я не говорю о дурном или хорошем его влиянии, — дети мои имели весьма специфичные религиозные убеждения. Мальчики здесь всегда находились ближе к Господу, нежели многие из их сверстников, выросших в беспрерывной спешке и сутолоке больших городов. Нигде Бог не проявляет себя так полно, любвеобильно, серьезно, как на природе, благодаря ее звучному, то тихому, то громкому, голосу. Навстречу ее покою, величественному великолепию раскрываются людские сердца. Перед ее угрозами и катаклизмами вздрагивает душа. В ней пребывает Он, Всемогущий и Всемилостивый. Его присутствие мы ощущаем, Его мудрости мы поклоняемся. И еще в одном смысле возмужание моих сыновей в полном одиночестве оказало определенное влияние на их развитие. Они не стали теми, о ком говорят «молодые господа». Они не умели танцевать вальсов, шаркать ножкой и изъясняться пышно и велеречиво. Они были также не способны поддерживать долгую беседу, которую ведут в обществе, подчас на пустячную тему. Если им нечего было сказать, они молчали. В их облике наряду с возмужалостью чувствовалась мальчишеская естественность. Они были более сильными и находчивыми, но, понятно, также и более стеснительными в сравнении с теми, кто находился в Европе. Давно ушло то время, когда по любому поводу они спрашивали у меня совета и разрешения. Часто я полдня, а то и весь день, даже не знал, где они. Особенно двое старших. Любопытство и жажда познания уводили, к примеру, Эрнста в дальние края.

Эрнст преодолел свою медлительность и детскую забавность и по хладнокровию сравнялся с Фрицем, который от природы был таковым. В свои двадцать шесть лет Фриц выглядел сильным и мужественным. У него были черные усы, темные волнистые волосы, ниспадавшие локонами на плечи, красивые карие с ореховым оттенком глаза. Блондин Эрнст, будучи на два года моложе брата, перегнал его в росте. Он был стройнее, тоньше, но не такой сильный. В физическом развитии он уступал старшему брату. Двадцатитрехлетний Жак был столь же невысокого роста, что и Фриц. У него были изящные ноги и руки, не столько сильные, сколько цепкие и ловкие. Франц, малютка Франц, — ему исполнилось теперь двадцать лет — как бы совмещал в себе физические и духовные качества старших братьев. Он был впечатлительнее, нежели Фриц и Эрнст, и умнее любящего покривляться Жака — возможно, потому, что как младшему в семье ему приходилось нередко отстаивать свою самостоятельность. У него не было еще ни бороды, ни усов — повод для подтруниваний со стороны Жака, хотя у того самого лишь недавно стал пробиваться темный пушок, который он горделиво поглаживал, подражая Эрнсту.

А теперь что касается нашего хозяйства. Оно оставалось в своей основе неизменным, хотя с течением времени подвергалось, конечно, различным усовершенствованиям и улучшениям. Скальный дом по-прежнему был нашей зимней резиденцией или, если хотите, нашим правительственным дворцом, а Соколиное Гнездо оставалось летней квартирой и служило местом отдыха. Под неусыпным контролем находились стойла, где размещалась скотина, ульи с сильно разросшимся пчелиным хозяйством, новая голубятня для разведения европейских голубей. В Скальном доме появились некоторые новые удобства. Вдоль всей передней стены квартиры теперь проходит крытая галерея, которая под наклоном начинается у скалы и опирается на четырнадцать мощных деревянных столбов. По ним поднимаются вверх и разрастаются по всей крыше усики вьющихся ванильных и перечных растений. Попытка вырастить виноградную лозу под палящими лучами солнца не удалась. Мы обычно сидим и отдыхаем после работы на открытой веранде-галерее, рядом с протекающим ключом, воды которого собираются в большую чашу из черепашьего панциря. Чаще всего это происходит по вечерам перед поздним ужином. В другом крыле веранды — его можно было бы назвать по праву коридором — также обустроен проточный ключ, струя которого, однако, сейчас бьет в кувшин из бамбука. В зависимости от потребности можно при помощи водопровода из бамбука направить течение обоих ключей на орошение близлежащих плантаций. Над обоими внешними концами коридора, там, где под ними протекают ключевые воды, мы сделали крышу более высокой, благодаря чему она приобрела форму китайских построек и производит впечатление изящества и цельности. Снаружи веранды проложены две массивные широкие ступени, по которым можно войти внутрь. Они плавно переходят в более высокое крыльцо — естественно, оно находится в середине перед главными воротами в квартиру. Мы, конечно, сильно изменили окружающий ландшафт. Помню, какое безрадостное впечатления произвел на меня берег после высадки в бухте Спасения. Сегодня картина другая. Благоприятный климат и наш неустанный труд создали на месте некогда дикого и пустынного края, ограниченного справа бурным Шакальим ручьем, а слева — отвесной скалой и вытянутым Утиным болотом, маленький рай, прибежище для людей.

То же самое можно сказать и об Акульем острове по другую сторону бухты. Это давно уже не голая скала, которая удручала нас своей суровостью и неприветливостью. На морском ветру теперь покачивают пышными кронами кокосовые пальмы и пинии, а густые мангровые заросли на берегах защищают песчаное дно от размыва накатывающихся морских волн. На острове стоит симпатичная сторожевая будка, а рядом — грозная тяжелая пушка и высокий флагшток, который хорошо просматривается в морских далях.

Между пещерой и Шакальим ручьем вплоть до его истока расположены ставшие обширными плантации и огороды, к ним примыкает небольшая пашня. Определенная тоже под пашню, но гораздо бóльшая по площади территория находится на другой стороне ручья. Прямо, вплоть до Шакальего ручья, протянулась ограда, служащая продолжением галерейных столбов. Она представляет собой живую изгородь из бамбука и колючих растений и защищает плантации там, где скала и ручей не создают надежную защиту. Внутреннюю площадь этого треугольника занимает, наряду с небольшим полем с зерновыми культурами и еще меньшим, засеянным хлопком участком, маленький огород, поставляющий продукцию для кухни: участок сахарного тростника, одна грядка с редкими овощами и садик из европейских фруктовых деревьев.

Фруктовые деревья в основном росли и приживались удовлетворительно. Хорошо принялись фисташка, миндаль, фундук, персики, апельсины и лимоны. Винограда было у нас мало и не очень хорошего качества. Неплохо развивались деревья, образующие аллею от Скального дома до Соколиного Гнезда, морские ветры несли прохладу, смягчали жару. Должен признаться, мы выращивали фруктовые деревья из Европы главным образом из любви к нашему отечеству: яблони, груши, вишни и сливы давали незначительные урожаи. Но это не страшно. У нас были апельсины, лимоны, ананасы и коричное дерево, приносившие обильные урожаи.

Естественно, с годами увеличилось и количество устройств и приспособлений для переработки получаемых урожаев. Все они имели несколько неказистый вид, но исправно и хорошо служили своему предназначению. В первую очередь это был пресс для отжима сахарного тростника. Собранный из разных деталей с остатков корабля, он приводился в действие при помощи запряженных тягловых животных. Четыре медных котла, использовавшихся ранее под хранение пороха, применялись теперь для варки сахара. Мы вмонтировали котлы в сложенные специально очаги. Одна терка и пресс для выжимки масла из орехов миндаля и оливок заменили старый, малопроизводительный аптекарский пресс, доставлявший одни только муки. Другая терка служила различным целям. Иногда с помощью круглого камня в ней мяли лен, иногда, взяв деревянный пестик, применяли для раздавливания виноградных ягод. Или растирали зерна какао, бобы, вставив плоский, медленно передвигаемый терочный камень. Основанием, или чашей, для этой терки служил жировик,[76] он легко поддавался обработке, а после просушки на воздухе и в огне быстро приобретал необычайную твердость. У этого каменного основания был почти девятидюймовый рант, основание покоилось на устроенной в земле печи и в случае надобности подогревалось. Наученные опытом, мы устроили над такими, расположенными под открытым небом, сооружениями крышу и обнесли их оградой, чтобы защитить от непогоды в сезон дождей.

Все грязные работы и обработку дурно пахнущих объектов, например, дубление или изготовление свечей из сала, проделывались на Китовом острове. Мастерские размещались в одном углублении скалы и были хорошо защищены от ненастья. На Лесном бугре раскинулась регулярная плантация хлопчатника, а тамошнее Рисовое болото превратилось в настоящее рисовое поле, отплатившее нам за наши старания великолепными урожаями.

Не забывали мы и Хоэнтвил. Каперсы оттуда перекладывались перцами, заливались уксусом и оставлялись для зимнего употребления. Здесь же вскоре после окончания сезона дождей всегда распускались листья чайных кустов, да в таком изобилии, что мы усердно общипывали их, собирали, высушивали и хранили в герметичной посуде. Непосредственно же перед сезоном дождей мы постоянно принимались за заготовку спелого сахарного тростника и сорго.[77] От Хоэнтвила временами делались вылазки к теснине, чтобы проверить, не поломали ли слоны или другие опасные звери тамошние ограждения и не попал ли какой-нибудь зверь в наши силки и волчьи ямы.

Домашние животные — и пернатые и четвероногие — находятся сейчас в прекрасном состоянии и сильно расплодились. В особенности это относится к голубям и курам, причем численность последних, облагороженных с помощью замечательных местных пород, разрослась до такой степени, что удовлетворила бы потребности целого государства. Наш обед никогда не обходился без вкусно зажаренного цыпленка или голубя, а нашему постоянному запасу яиц мог бы позавидовать иной владелец поместья. Из всех ежегодно рождаемых телят мы оставили и выкормили только двух — одного мужественного быка, обладающего огромной силой, и одну красивую веселую дойную корову. В соответствии с мастью ее назвали Белянкой, а быка из-за его ревущего голоса — Ревушкой. Оба животных, естественно, были приучены и к верховой езде, и к ходу в упряжке с грузом точно так же, как и оба малыша — Стрелка и Белка, которыми нас одарила бодрая квагга. Естественно, свиньи так сильно размножились, что мы вынуждены были отселить старых особей с побережья в глубь острова, в его степную часть. Соответственно, во много раз увеличилось, ко всеобщей радости, поголовье прочего мелкого скота. Пища у нас, таким образом, была самая разнообразная — кроме овощей и фруктов, мясо откормленных домашних животных и дичи.

Части скота мы позволили уйти на природу, где они вперемежку с газелями частенько встречаются во время наших выходов на охоту. С большим рвением и любовью мы ухаживаем за нежными изящными антилопами на Акульем острове. Вот только они медленно размножаются. Недавно мы перевели одну пару в заросший кустарником двор перед Скальным домом, с тем чтобы иметь возможность любоваться их обликом и забавными прыжками. У ловкого шакала Поспешилки в свое время был оставлен только один отпрыск. Жак назвал его Коко. Это короткая и звучная, слышимая на большом расстоянии кличка. Она рождает ответное эхо в лесах и среди скал.

После экскурса в прошлое и общего описания я наконец снова продолжаю мой прежде начатый рассказ.

Я уже упоминал, что мои сыновья, получившие полную свободу передвижения, почти полностью вышли из-под отцовской опеки. В общем и целом такое положение меня устраивало. Они уже не были детьми, и самостоятельность в поведении им не помешает. Кто знает, как еще сложится наша жизнь!

Вот так однажды Фриц уже с утра исчез из Скального дома. Мы только к вечеру заметили отсутствие каяка, подумали, что он выехал, вероятно, на прогулку в море. Отправились к Сторожевой будке на Акульем острове, чтобы определить местонахождение нашего беглеца, подняли весело затрепетавший на ветру флаг и зарядили сторожевую пушку для салюта. Сначала мы ничего не видели. Наконец различили маленькую черную точку на освещенной солнцем поверхности моря. Еще несколько минут, и мы могли через подзорную трубу распознать нашего господина гренландца в каяке. Он равномерно загребал веслом по морской зеркальной глади и приближался к побережью Скального дома, почему-то медленнее, чем я ожидал.

— Номер один, огонь! — скомандовал теперь Эрнст, исполнявший роль дежурного офицера, и Жак выстрелил. Затем все мы прокричали бодрое «ура!» и быстренько спустились с вершины к берегу, чтобы по возможности на лодке опередить Фрица и встретить его на суше рядом с домом.

Едва он достиг бухты Спасения, как я сразу увидел, что мешало ему быстро продвигаться вперед: рядом с каяком плыла тяжелая, привязанная к борту добыча. Кроме того, каяк вел на буксире по воде еще и довольно увесистый мешок, тоже тормозивший продвижение лодки.

— Добро пожаловать, Фриц! Добро пожаловать! — кричал я. — Из каких заморских стран изволили прибыть? Видно, добыча досталась хорошая, гружен как ломовая лошадь. Куда забросила тебя судьбина? Ладно, ладно, не отвечай! Главное, возвратился целым и невредимым.

— Да, — ответил Фриц, — чувствую себя отлично. Во всяком случае, приехал с добычей и новостью, которая вас, несомненно, заинтересует.

Едва лодка Фрица коснулась берега, как три брата вытянули ее вместе с гребцом на берег и дотянули с ликующими возгласами до дома, а потом сразу же на носилках принесли туда же бесформенную, похожую на надутую жабу тушу морского зверя и мешок, наполненный большими плоскими и тяжелыми моллюсками. Затем все уселись вокруг Фрица и стали с нетерпением ждать рассказа о его путешествии. Долго упрашивать добытчика не пришлось. Ему и самому не терпелось поведать обо всем случившемся.

— Дорогой отец, надеюсь, ты не сердишься на меня за то, — начал он, — что я уехал не попрощавшись, — уж очень захотелось осмотреть места по ту сторону утесов, где я добыл моржа. Боясь, что ты не позволишь мне совершить такую прогулку одному, я решил действовать на свой страх и риск и отправиться туда тайком. А потом уж как-нибудь искупить свою вину. Конечно, я загрузил лодку, как полагается, съестными продуктами, питьевой водой, боеприпасами, снастями для лова и стал ждать ближайшего благоприятного случая. И дождался. Сегодня выдалось такое прекрасное утро, а море было так спокойно! Когда вы занимались своими делами в пещере, я потихоньку вышел, взял топорик и орла, сел в каяк и отдался на волю Шакальего ручья, который не замедлил унести меня в морские дали. По компасу я внимательно следил за курсом, чтобы потом найти обратный путь.

Проплывая мимо взорванного корабля, я рассмотрел на дне, поскольку вода была чистейшая, множество пушек более крупного калибра, чем наши, ядра, металлические штанги. Жаль, нет возможности поднять все это, пригодились бы!

Потом я резко повернул наискосок в западном направлении — снова в сторону побережья, между скалами какого-то разрушенного предгорья, каменная порода там образовала причудливые формирования, где-то возвышавшиеся над водой, где-то громоздившиеся под ней. В самых недоступных местах пронзительно галдели стаи морских птиц, вероятно, высиживавших птенцов.

На более пологих склонах, греясь на солнце, кричали, пищали, фырчали, ревели кто во что горазд крупные морские звери. Лежали они группами — морские львы, морские котики и морские слоны, неподалеку резвились киты.

Признаюсь, стало немного не по себе при виде таких гигантов. Поэтому я старался пробраться мимо утесов так, чтобы не вступать в контакт со всей этой живностью. Лишь часа через полтора я почувствовал себя в полной безопасности. В этот момент великолепные каменные сводчатые ворота в готическом стиле, естественное творение природы, были открыты. Они напоминали опорную арку огромнейшего моста, а сама скала с другой стороны уходила далеко в море.

Я с большой осторожностью проплыл через ворота, благополучно миновав высокую каменную арку, и оказался в заливе с низким берегом, за которым начиналась почти необозримая степь. Слева ее замыкало нагромождение скал, а справа — спокойное течение орошающей эту степь реки. За рекой, похоже, простиралось большое заболоченное пространство. И наконец, совсем вдали виднелись мощные кедровые деревья.

Я двигался вдоль живописного побережья и рассмотрел в глубине вод на каменистом грунте обширные россыпи довольно крупных моллюсков, похожих на обычные устрицы. На вид они казались более жирными и питательными, нежели маленькие устрицы в бухте Спасения. Чтобы убедиться в этом, я подхватил багром несколько экземпляров, сложил в сетчатый мешок, выбросил на берег, не вылезая из каяка, и поплыл обратно за новыми; хотелось привезти лакомство в Скальный дом, поэтому ради сохранности я сложил добычу в обычный заплечный мешок и потащил по воде за кормой лодки. Когда я снова возвратился к прежнему месту на берегу и осмотрел моллюсков на суше, то оказалось, что все они на жгучем солнцепеке подохли и полностью раскрылись… пропало всякое желание их пробовать. Однако любопытство все-таки взяло верх… я начал резать ножом моллюсков, но мясо оказалось жестким, я даже засомневался, пригодны, ли они вообще к употреблению, даже после варки. Кроме того, лезвие ножа все время натыкалось на что-то твердое как камень; наконец я кончиком ножа вытащил несколько горошин — крупных и небольших — словно выточенных из перламутра. Блестящие горошины размещались между мясистой массой и крышкой раковины. Один шарик оказался даже величиной почти с орех. Я сложил перламутровые камешки в бамбуковую коробочку. Отец, посмотри, это настоящие жемчужины?

— Фриц, дай поглядеть! — закричали братья в один голос. — Ух ты! Какие красивые! И блестят! Настоящий клад!

— Да, — согласился я, — ты действительно нашел сокровище. Любой позавидует. Нам, правда, жемчужины пока без надобности. Но позже предлагаю исследовать это место. Возможно, в будущем открытие Фрица сослужит добрую службу.

— Потом я поел, выпил воды, отдохнул, — продолжал Фриц, — и поплыл дальше без всякой цели вдоль низкого берега, изрезанного многочисленными бухточками. Продвигался вперед не спеша, так как тащил на буксире мешок с устрицами. Увидел несколько мелких речек, медленно несущих свои воды и заросших красивыми водорослями, такими густыми, что порой казалось, это не реки, а заливные луга, тем более что по ним, будто по земле, сновали туда-сюда водоплавающие птицы. Пополнив запас питьевой воды, я решил закончить осмотр границ большого залива, который назвал Жемчужным. Вскоре я добрался до лежащего на другой стороне предгорья, почти симметрично противостоящего опорной арке. Они отстояли друг от друга на расстоянии полутора-двух часов пути, если идти по прямой линии, и оба объекта выступали далеко в море; между их крайними точками смыкания находился скалистый риф, отсекающий почти полностью залив от открытого моря, оставляя лишь узкий, но удобный проход. Остальное пространство занимали утесы и песчаные отмели. Таким образом, залив представлял собой прекрасную естественную гавань, недоставало только города.

Я попытался воспользоваться проходом и выйти из залива в море, однако начался прилив, каяк мог перевернуться, поэтому вынужден был отказаться от задуманного. Пришлось плыть вдоль рифа, повернуть в сторону предгорья, затем снова двигаться вдоль огромной скалистой стены в направлении суши. Почему-то не встретил ворот, виденных раньше на противоположной стороне. Зато скоро заметил множество зверей, по виду напомнивших обычных тюленей. Они лежали на скалах, играли, резвились, ныряли, плавали. Захотелось заполучить одного такого зверя. Но как? Выстрелом не достать, далековато. Незаметно подкрасться? Тоже рискованно: могу не убить, а ранить, и зверь уйдет под воду. Решил действовать иначе: подвел лодку за выступ скалы, взял гарпун и метнул его. Гарпун, пролетел стрелой и попал в одну прекрасную взрослую особь. Это произошло почти мгновенно. По камням я подбежал к месту ранения зверя и добил его лодочным багром. Интересно, что другие тюлени словно сквозь землю провалились. Исчезли, будто по мановению волшебной палочки.

— А как тебе удалось, — спросил я Фрица, — доставить добычу домой? Ведь тяжесть-то какая!

— Да, пришлось поломать голову, — ответил он. — Вспомнил о методе гренландцев надувать зверя, но у меня не было трубочек — на голой скале не сыщешь ни стержня, ни крючка. В полном унынии я раздумывал, что же делать, и случайно обратил внимание на стаи морских птиц, беззастенчиво кружившихся надо мной. Это были чайки, морские ласточки, альбатросы, фрегаты. Я бросил в них орла, он очень удачно ударил в одну большую птицу, и она, оглушенная, тотчас упала, распростерши крылья. Передо мной лежал большой альбатрос, килевые перья хвоста которого вполне годились для исполнения моего замысла. Их я и использовал для надувания морского зверя; вскоре тот был готов к плаванию. Я перетащил каяк к стенке рифа, обращенной к морю, и прикрепил перевязанного зверя к лодке, удачно преодолел прибой и вышел в открытое море. Вскоре я снова оказался в знакомых водах, откуда мог различить наш весело развевающийся флаг и услышать пушечный выстрел, засвидетельствовавший, что вы находитесь поблизости.

Таков был рассказ Фрица. По окончании его все, не сговариваясь, подбежали к привезенной добыче. Фриц же подал мне знак отойти в сторонку к дальней скамейке.

— Отец, послушай, что я скажу! — возбужденно прошептал он. — Альбатрос был не простой. Одна нога его была обмотана льняной тряпочкой. Я снял тряпочку, и знаешь, что увидел? На ней красной краской было написано на английском языке: «Спасите несчастную англичанку с Дымящейся горы».

— Неужели правда?! — всплеснул я руками.

Фриц схватил меня за плечи.

— Невероятно? — произнес он дрожащим голосом и оглянулся, чтобы удостовериться, что мы по-прежнему одни. — А что почувствовал я, дорогой отец, снова и снова перечитывая эти несколько строк! Меня будто током ударило. Боже мой, думал я, не сон ли это? Неужели на нашем безлюдном острове есть еще одна живая душа? Кто она? Каким ветром ее занесло? Причина, вероятно, та же: шторм, кораблекрушение! Если бы я только мог найти несчастную, спасти или хотя бы утешить! Бедное создание!

Думая так, я вынул перо из альбатроса, обмакнул его в кровоточащую рану убитого тюленя и попытался написать на тряпочке несколько слов, но выходило плохо, буквы расплывались, тогда я разорвал носовой платок и четко вывел на английском: «Не теряйте веру в Бога! Надеюсь, помощь близка». Потом привязал обе тряпочки к ногам альбатроса, с тем чтобы несчастная англичанка поняла, что птица побывала в чужих руках. Я размышлял так: вероятно, потерпевшая кораблекрушение приручила птицу, а значит, рано или поздно альбатрос возвратится назад к Дымящейся горе, которая, возможно, находится не так уж и далеко.

С помощью крепкого медового напитка мне удалось привести оглушенную птицу в чувство. Она поднялась, стала топотать ногами, расправлять крылья, несколько раз взмахнула ими, а потом вдруг стремительно взлетела и понеслась в западном направлении. Я думал, что смогу на каяке проследить ее движение, но альбатрос исчез из виду.

А теперь, отец, все мои мысли о том, дойдет ли послание до адресата? Где находится несчастная англичанка? Можно ли ее спасти?

— Дорогой сын, — сказал я, — то, что ты рассказал, пожалуй, самое важное из всех пережитых нами событий. Ты вел себя достойно и благоразумно. Спасибо, что доверил мне свою тайну, пусть пока она останется нашей общей, не будем беспокоить других. Ведь не известно, когда написана записка и жив ли ее автор. Альбатрос — сильная птица, возможно, она прилетела из дальних краев. А теперь пойдем к нашим, мне надо кое-что сказать.

Я взял Фрица за руку, и мы подошли к остальным. Родные, словно что-то почувствовав, выстроились в ожидании полукругом. И я начал весьма торжественно:

— Матушка, вот твой старший сын. Ребята, вот ваш старший брат. Вы хорошо его знаете, знаете, что он всегда вел себя мужественно, разумно и инициативно. Отныне я объявляю его взрослым мужчиной. Он волен теперь всегда и во всем поступать так, как ему подсказывает совесть и здравый смысл. Я освобождаю его от отцовской опеки. Отныне он мой друг, ровня мне.

Фриц был потрясен услышанным. Мать со слезами на глазах обняла его, расцеловала и тотчас удалилась — по такому случаю нужно было накрыть праздничный стол.

Братья от всего сердца поздравили Фрица с возведением в статус взрослых. Мы отпраздновали это событие вкусной едой, песнями и беседами.

На следующее утро, после завтрака, исполнив необходимое, ребята тотчас же обратились ко мне с просьбой не мешкая поехать за жемчужинами.

— Повремените, — посоветовал я, — следует запастись подходящими инструментами. Я не против экспедиции, но к ней нужно хорошо подготовиться.

Все принялись за работу. Я выковал двое граблей, снабдив их деревянными черенками, на которых закрепил по два металлических кольца. За эти кольца их можно было веревкой привязывать к лодке и во время плавания волочить по дну, где предположительно находились устрицы с жемчужинами.

Франц помогал матери в изготовлении длинного сетчатого мешка, который намечалось закрепить на больших граблях, — в него должны были попадать содранные со дна моллюски.

Фриц очень старался, но был молчалив и держался особняком, по собственному усмотрению обустраивая второе сиденье в передней части своей лодки. Он явно надеялся… Ничего не подозревавшие братья, правда, полагали, что это для них сооружается местечко для отдыха. Фриц же не возражал, но и не давал никаких пояснений.

Когда все было подготовлено и установилась благоприятная погода, мы отправились в путь. Дома на хозяйстве остались матушка и Франц. За довольно короткое время был проделан весь путь, описанный ранее Фрицем, и еще до наступления вечера мы прибыли в бухту с устрицами. Поужинав, приготовились ко сну. Собаки остались на берегу у разложенного для них костра. Сами мы спали в лодке, бросив, однако, якорь неподалеку от берега, чтобы в случае нужды защитить наших оружейным огнем. Спать было тепло и мягко. Беспокоил поначалу только вой шакалов, доносившийся с суши.

Днем мы причалили к берегу, съели холодный завтрак и без промедления погребли к устричной банке, где с помощью граблей с сетчатым мешком и других снастей быстро выловили множество моллюсков. Воодушевленные успехом, мы целых два дня занимались этим несколько однообразным делом. Потом разложили устриц рядами на берегу.

Вечером перед ужином состоялась прогулка по окрестным местам, сопровождавшаяся добычей устриц, ловлей птиц, похожих на куропаток или маленьких куликов. Ну а напоследок мы вознамерились посетить ближний лесок, где предположительно водились дрофы, павлины и другая живность. Первым тронулся в путь Эрнст в сопровождении шустрого Буланки, за ним, чуть позади, шел Жак с Поспешилкой. Я и Фриц задержались у лодки, чтобы привести в порядок снасти.

Вдруг раздался выстрел, крик и потом второй выстрел.

Билли и Каштанка сразу же помчались к месту происшествия.

— Без мужчины там не обойтись! — крикнул Фриц и бросился вперед, срывая на ходу повязку с орла. Вот он подбросил его в воздух, потом выстрелил из пистолета, после чего вместо прежнего крика о помощи послышался ликующий возглас: — Ура, победа!

Само собой разумеется, победоносный крик несколько успокоил меня, и я умерил свой стремительный бег. Не прошло и двух минут, как показался между деревьев Жак, поддерживаемый с двух сторон Эрнстом и Фрицем. Он какими-то странными жестами пытался что-то объяснить. «Слава Богу, может идти, значит, ничего страшного, — подумал я и решил: — Надо бы собраться всем вместе в лагере на берегу, где стояли сбитые стол и несколько скамеек».

Когда троица приблизилась ко мне и крутившемуся рядом Поспе-шилке, Жак стал еще жалобнее охать, стонать и с самым мрачным видом приговаривать:

— И тут болит, и там болит… Ни одного живого места на мне. Калека я!

Осмотрев сына, я, к счастью, не нашел ни ран, ни серьезных ушибов; на теле были заметны только несколько пятен — следов от сильного толчка или удара. Парень жаловался на боль в мышцах.

— Перестань, — попросил я, — ведь ничего страшного не случилось. Ты жив, ты вне опасности. Скажи лучше, что же произошло с бравым молодым охотником?!

— Да, я как пришибленный, — причитал Жак, — как через мясорубку прокрученный! Окажись зверюга хоть на сантиметр ближе, он вспорол бы мне живот, и тогда прощай молодой охотник… Но смелые собаки и гарпун Фрица показали чудовищу, где раки зимуют.

— Ну говори же яснее! Без всяких околичностей. Что случилось?!

— Страшный африканский кабан, — взял инициативу на себя Эрнст. — С отвратительными мясными наростами под глазами, с полуфунтовыми клыками до висков и пятачком размером в ладонь. Он пропахал землю точно лемех плуга, оставив после себя порядочную борозду.

— Теперь понимаю. Опасность была действительно немалая. Что ж, придется заняться несчастным пострадавшим. Помочь ему прийти в себя, восстановить силы…

Я дал больному бокал Канарского шампанского, еще раз осмотрел ушибы и отнес в лодку, уложив где помягче. Жак почти тотчас же заснул. Более о его здоровье нечего было беспокоиться.

Сойдя на берег, я обратился к Эрнсту:

— Ну, а теперь, расскажи все поподробнее, внеси наконец ясность!

— Когда я с Буланкой первыми вошли в лесок, — начал он, — собака неожиданно рванула в кустарник. Там, должно быть, и отдыхал этот зверь. Сильно хрюкая и сопя, он показался из-за кустов, остановился неподалеку и стал тереться клыками о дерево. Я рассмотрел его — страшилище. Между тем подтянулся и Жак. И как только Поспешилка с Буланкой учуяли поблизости дичь, они завыли и стали ходить кругами, примеряясь к нападению. Я осторожно перебегал от дерева к дереву, чтобы незаметно приблизиться к кабану на расстояние выстрела. Но Поспешилка вдруг неожиданно подскочил слишком близко к зверю и получил сильный удар, от которого с визгом перевернулся. Тогда Жак разозлился, прыгнул вперед и выстрелил, но то ли не попал, то ли слегка задел хряка. Тот, конечно, взбесился и помчался на обидчика. Жак бросился бежать. Чтобы помочь ему, я выстрелил, но тоже промахнулся и еще больше разъярил зверя. Наш отважный молодой охотник так быстро улепетывал, что споткнулся о корень и упал. Зверь мог наброситься на него, но Буланка и Поспешилка уже пошли в атаку, и кабану самому пришлось защищаться. А потом подоспели Билли и Каштанка. Они стали таскать зверя за уши, а сверху на него налетел орел. Оставалось только выстрелить и прикончить кабана.

Мы помогли стонущему Жаку подняться и возвратились с поля битвы как настоящие герои, хотя и пострадавшие.

При этих словах я не удержался и рассмеялся, вспомнив, как наш герой смело расправлялся с ужином.

Незаметно наступила ночь. Пора укладываться спать. Собаки остались лежать возле убитого кабана. Как всегда, мы разожгли костер, перекусили бутербродами, возвратились к лодке и спокойно проспали в ней до утра, так, словно ночевали в своем Скальном доме.

Утром встали, прихватили оружие и отправились к месту схватки, чтобы обследовать убитого кабана и решить, что же делать дальше. Жак остался лежать в лодке — герой явно нуждался в дополнительном отдыхе.

Едва мы приблизились к роще, как Поспешилка и собаки радостно бросились нам навстречу. Они, наши верные помощники, провели всю ночь на страже у туши кабана. Меня изумили размеры хряка и его устрашающий вид. Думаю, этот кабан мог бы оказать достойное сопротивление и дикому буйволу, и даже самому льву.

Пока я разглядывал добычу, раздался веселый голос Фрица:

— Вот и представилась возможность пополнить запасы вестфальской ветчины, которая уже на исходе. Неплохие окорока получатся. Большущие!

— Надо не забыть о голове, — заметил Эрнст, — Жак хотел использовать ее в качестве музейного экспоната. Давайте потащим тушу на берег и там разделаем ее.

— Я готов, — заявил Франц.

— Согласен, — отозвался я, — только, боюсь, мясо старого африканского кабана не годится для жаркого.

Между тем Фриц срубил с ветвистого, покрытого густой листвой дерева много веток. Мы соединили их в вязанки, разложили рядком на земле, перетянули веревками, прихваченными с собой в большом количестве. Договорились, что четыре окорока и голова будут для нас. Соорудили из ветвей пять волокуш. В три впрягли трех собак, я взял на себя четвертую, Эрнст и Фриц — пятую. Каждая собака тянула за собой окорок, достался и мне окорок, а братьям — огромная кабанья голова, которой они хотели порадовать Жака. Сказать откровенно, мы не особенно годились на роли тягловых животных, но в общем-то справились с заданием и без остановок дошли до берега. Распрягли себя и собак; собаки тотчас бросились назад, так как поняли, что остатки добычи — в их полном распоряжении.

Фриц быстро взял лопату и начал копать яму, ему помогал Эрнст.

— Мы хотим, — сказали они, — преподнести Жаку сюрприз и зажарить кабанью голову по-таитянски. Должно всем понравиться.

Молодые люди разожгли в яме костер и развесили над ним окорока, чтобы опалить щетину с помощью докрасна раскаленных металлических прутиков.

Жак между тем проснулся и включился в общую работу. В основном он занимался головой кабана. Очищать окорока от паленой щетины — занятие не из приятных! — взялся я.

Когда стало смеркаться, раздался вдруг страшный, оглушительный рев. От неожиданности все застыли на месте. Что это? Грозные рычания повторялись с небольшими перерывами снова и снова — то сильнее, то слабее. Потом наступила тишина. Мы стали надеяться на лучшее, но все же всматривались в темноту. Рычали явно из леса. Скоро все повторилось снова, казалось, рев вырывался из груди гигантского животного. Фриц выжидающе выпрямился, в глазах его загорелся огонек.

— Должно быть, лев! — промолвил наконец он. Схватил ружье и прыгнул в свою лодку. — Раздувайте огонь, — крикнул он нам, — подготовьте ружья к бою, я зайду с другой стороны.

И он стрелой помчался вдоль берега к устью ручья. Мы, не раздумывая, бросились выполнять его план. Подбросили в костер дров — сколько успели второпях, схватили ружья, достали охотничьи ножи, прыгнули в лодку и стали ждать, готовые в любую минуту принять бой или плыть в сторону открытого моря. Неожиданно из лесу прибежали собаки, а вместе с ними Поспешилка и Щелкунчик. Обезьянка скалила зубы, металась по берегу, пытаясь прыгнуть в лодку. Собаки и шакал с вздыбленной шерстью и навостренными ушами встали позади костра и уставились в сторону леса, иногда громко лая, иногда жалобно поскуливая. Рев не прекращался, исходил он приблизительно с того места, где лежала туша кабана, потом стал приближаться к нам. Вероятно, хищника привлек запах кабаньих кишок.

Но действительно ли нам предстояло сразиться со львом? Я в том почти не сомневался. Хотя за все годы, проведенные на острове, мы ни разу не встретили хищника. Но вот почти рядом с костром промелькнула чья-то тень. Свирепый рев, два стремительных прыжка — и вот перед нами царь зверей! Стало по-настоящему страшно. У костра лев свернулся почти клубком и сверкающими глазами поводил то на собак, то на подвешенные окорока. Потом он медленно, как бы нехотя, поднялся, потоптался, остановился, издал грозное рычание и закружил вокруг костра. Несколько раз он удалялся в сторону ручья, пил воду, потом снова возвращался. И каждый раз, угрожающе рыча, все ближе подходил к огню — осторожно, но уверенно. Собаки позади костра скулили, поджав хвосты. Я не решался стрелять; неровное пламя костра, непредсказуемые движения льва не позволяли спокойно прицелиться. И вот теперь лев остановился, прогнулся, подобрался к костру, прилег, опустил голову на вытянутые передние лапы: глаза искрятся, хвостом бьет по земле… Я поднял ружье… И тут прозвучал выстрел — откуда-то из темноты. Я понял: это Фриц! Лев хрипло проревел, очевидно в последний раз, привстал на несколько секунд, потом покачнулся и рухнул на землю.

— Спасены! — крикнул я, почти задыхаясь от волнения. — Фриц, кажется, попал ему в сердце! Мастерский выстрел! Оставайтесь пока в лодке и держите наготове оружие, все может случиться. Я побегу туда.

Несколько взмахов веслом — и я оказался почти у берега. Подбежали, радостно повизгивая, собаки, но потом снова стали всматриваться в ту сторону, откуда пришел лев. Значит, опасность не миновала? Из темноты двигался к нам прыжками зверь, такой же большой, как и убитый. Да, это была львица! Перед костром она остановилась, начала подвывать и кружить вокруг огня, не обращая внимания на собак. Очевидно, искала своего друга. Какое счастье, что они не пришли вместе! Но вот она увидела его, прыгнула, тронула лапой, лизнула рану. Потом высоко подняла свою голову и протяжно, жалобно завыла. Мы вздрогнули. И в ту же секунду раздался выстрел, и правая передняя лапа зверя опустилась. Я тотчас поднял ружье, прицелился и выстрелил. И снова страшный вой — выстрелом львице раздробило нижнюю челюсть. Теперь вперед бросились собаки. Они напали на раненую и стали кусать ее. Все закрутилось в едином клубке тел — прыгающем, катающемся, извивающемся в свете догорающего костра. Яростный рев мешался с визгом собак. Стрелять я не мог, боялся задеть собак. Львица вдруг сильно ударила Билли, отчаянно вцепившуюся ей в горло, и разорвала бедняге живот. Вне себя от горя я подскочил и всадил охотничий нож прямо в грудь зверя, но было поздно. Скоро появился Фриц. Враг был мертв, но за его смерть пришлось заплатить дорогой ценой.

Мы позвали Эрнста и Жака и, потрясенные случившимся, все еще не верили, что потеряли столь дорогое нам существо.

— Сходите, — наконец произнес я, — принесите факелы. Давайте внимательно обследуем поле битвы.

Да, Билли погибла, она лежала все еще судорожно вцепившись челюстями в горло львицы. Рана ее была ужасна. Билли пала жертвой собственного мужества и верности.

— Вот что, Эрнст, — сказал Фриц после долгого молчания, — ты обязан написать добрую эпитафию в честь Билли. Она заслужила это.

— Согласен, — ответил Эрнст, — только дайте мне опомниться, оправиться от потрясения. Видите, какие у зверей лапы, а пасти какие! Плохо бы нам пришлось.

— Да, — согласился я, — без снайперского выстрела Фрица дело, похоже, обернулось бы катастрофой. Спасибо тебе, сын! И сегодня ты вел себя как полагается!

Фриц покраснел от радости и смущения.

— Давайте завтра снимем с убитых врагов шкуры, — предложил он, — а что касается Билли, то похороним ее немедленно при свете факелов, воздадим ей честь, она того заслужила.

Фриц и Жак быстро вырыли могилу, грунт был нетвердым. Я высвободил челюсти собаки, осмотрел раны Каштанки, Буланки, Поспешилки — они оказались неопасными.

Мы уложили павшую героиню в готовую могилу, засыпали землей и поклялись, что со временем возведем над ней величественный курган.

— А когда же будет готова эпитафия? — спросил Фриц.

— Пожалуйте, — сказал Эрнст и начал с пафосом читать:

Вот здесь могила Билли.
Собаки? Что с того?
Не часто встретишь в мире такое существо!
Она была охотницей, защитницей, подругой,
На ласку отзывалась, сражалась без испуга.

Она в борьбу вступила и смерь свою нашла,
Но жизнь своих хозяев такой ценой спасла.
Шла, как идут герои, на зов судьбы своей,
Пока в крови не пала от львицыных когтей.

— Очень хорошо, парень, — сказал Жак и пожал руку брату.

Решено было позже поместить на могиле эту эпитафию, на вечную память.

— Что, так и будем всю ночь стоять как на вахте? — спросил вдруг Жак. — Не знаю у кого как, а у меня уже бурчит в животе. Не откушать ли нам мяска? Свиная голова ни в коем случае не должна превратиться в мумию.

Мы все тоже вдруг почувствовали голод, но когда подошли к кострищу, то вместо жаркого обнаружили обугленные головешки. Ребята приуныли. Только я решительно проткнул несъедобный верхний слой до самого рыла. Оно оказалось вкусным и приятным, хватило на всех. Насытившись, мы решили отдохнуть в лодке. Но было холодно, поэтому пришлось утепляться.

Резкая смена дневной жары ночным холодом часто опасна для человека; кстати, перепадом температур, скорее всего, объясняется то, что многие звери теплых зон, такие, например, как гиена и лев, имеют густую шерсть…

Встали с восходом солнца и, бодрые и веселые, принялись снимать шкуры с животных. На это ушло несколько часов. Звериные туши остались лежать на месте. Незамедлительно, откуда ни возьмись, налетели птицы. Солнце грело довольно сильно, запахло гнилым, зловоние исходило от наших устриц на берегу. Оставив все как есть, мы поспешили домой.

Жак посчитал, что шкура льва отлично заменяет пальто, и набросил ее себе на голову и плечи. Братья смеялись и называли его Геркулесом.[78]

Еще он не захотел плыть в каяке, уверяя, что от двухлопастного весла у него болят руки, а от ударов кабана саднят раны. Жак и Эрнст сели ко мне в лодку, где благодаря парусу можно было плыть, не прибегая к особым физическим усилиям.

Фриц поместил в каяк провиант и всем своим видом дал понять, что предпочитает плавание в одиночестве.

Мы тоже загрузили лодку охотничьей добычей, подняли якорь и покинули Жемчужную бухту. Двигались в направлении к рифу, к уже упомянутому проходу, соединявшему бухту с открытым океаном. Мы потратили почти два часа, чтобы выйти в океан, и это произошло из-за Фрица. Он причалил к нам и передал мне письмо, якобы полученное с утренней почтой, когда я еще спал.

Я не особенно удивился, так как привык к «почтовым» шуткам ребят и розыгрышам. Однако все же спустился в «каюту», чтобы изучить содержание послания. Конечно, голова моего сына была забита мыслями о несчастной англичанке, о необходимости помочь ей. Чтобы отговорить парня от авантюрных планов, я покинул «каюту», но дать доброе напутствие Фрицу не удалось — он был уже далеко и греб в противоположном нашему курсу направлении. Я взял рупор и прокричал ему вслед: «Доброго пути, Фриц, будь осторожен и поскорее возвращайся!» Но он, кажется, не слышал моих слов, поскольку не отозвался и скоро скрылся за предгорьем, которое, находясь напротив мыса с аркой, служило границей для прекрасного Жемчужного залива. Я предложил назвать этот выступ мысом Прощания.

Фрица решили не ждать, чтобы не волновать матушку поздним возвращением; курс взяли на восток и к вечеру благополучно прибыли в бухту Спасения. Матушка радовалась нашему прибытию, но опечалилась отсутствием Фрица. Франц горевал из-за гибели славной Билли. Но свиные окорока и львиные шкуры смягчили боль утраты.

На следующее утро я сам отвез шкуры животных в дубильню на Акульем острове. Там заложил их в кислый раствор на протравливание. Захотелось сохранить на шкурах ворс и изготовить из них мягкую пушнину. Миновало пять дней со дня отъезда Фрица, он не появлялся и не посылал вестей. Мы обеспокоились. Наконец я не выдержал и предложил ехать ему навстречу — во всяком случае до Жемчужного залива, куда Фриц, по всей вероятности, уже прибыл. Мой план одобрили, даже матушка решилась ехать с нами. Она всех поторапливала. Я принялся готовить пинасу к отплытию. Без промедления приступили к делу: мы положили судно на бок, начисто оскоблили и проконопатили днище, кое-что подправили на киле. Двое из братьев были моими подручными, а третий помогал матушке, которой предстояло со многим управиться: привести в порядок паруса, изготовить большие и маленькие мешки, собрать провиант. Через несколько дней все было готово к отплытию, к тому же и погода установилась хорошая. Вот мы и отправились ранним утром в путь под крики «ура!» и радостный лай собак. Свежий ветерок подхватил нас и понес из тихой бухты Скального дома в открытое море. Не успели мы оглянуться, как были уже почти на месте; убрали парус и повернули вправо в сторону суши. Более крупное судно могло пройти здесь с большой осторожностью, мы же вошли в бухту и тихо заскользили по зеркальной глади вод. Скоро нашу лодку окружили игривые дельфины. Вдруг я заметил дикаря в каноэ;[79] он выплыл из-за рифов, понаблюдал за нами, а потом скрылся за прибрежными скалами.

Я испугался, велел зарядить пушки, подготовить к стрельбе ружья и поскорее соорудить из мешков с кукурузными початками заслон, на случай если дикари станут метать стрелы, копья или камни.

Снова появилось каноэ, в нем сидел гребец, он тоже чего-то выжидал. Самым разумным было поднять на судне белый флаг, чтобы дать дикарям знак о наших мирных намерениях. Правда, вскоре появилась еще лодка. Создавалось впечатление, будто сменяющие друг друга разведчики наблюдают за нами и поочередно удаляются для донесения о результатах разведки. Мы подошли ближе к тому месту, где заметили последнего разведчика. Я схватил рупор и прокричал несколько приветствий на малайском языке, позаимствованных из книг о путешествиях. Однако ответа не последовало. Тогда Жак, смеясь, отпустил несколько сочных матросских ругательств. Казалось, они подействовали, так как тотчас появился дикарь с зеленой ветвью в руке. Греб он прямо к нам. Прошло еще несколько минут. И вдруг Жак громко захохотал:

— Ох, да это же Фриц! И чего он дурачится!

И действительно, мы узнали Фрица. Он плыл на своей лодке, украшенной моржовой головой, его лицо и руки были черными, одежда очень странной. Он кланялся, кивал головой, посылал воздушные поцелуи и вел себя, по словам Жака, как сумасшедший.

Скоро мы подняли его и лодку на палубу. Объятиям и приветствиям не было конца. Все даже перепачкались в черную краску, что послужило поводом для новых шуток и прибауток.

— Юноша, как ты выглядишь и что за представление ты устроил! — наконец воскликнул я.

— Все расскажу, — пообещал он, — дайте только срок.

Я отвел его в сторону и быстро спросил:

— Ты достиг цели своей поездки? Говори, не тяни!

— Да, — ответил он, — я очень счастлив, отец.

— Так, а что означает сей маскарад?

Он засмеялся:

— Я принял вас сначала за настоящих малайских морских разбойников и попытался с помощью всяких приемов удержать на расстоянии от того островка, где вы увидели меня в первый раз. А ночью хотел забрать мою подопечную и доставить в Скальный дом.

Разговор наш прервала матушка, которой я рассказал о цели поездки Фрица. Она потребовала от сына прежде всего привести себя в порядок, ей не по нраву было видеть перед собой «мавра». С большим усердием мы чистили и скребли Фрица, пользуясь всеми доступными средствами, пока наконец не увидели перед собой европейского человека, готового удовлетворить наше любопытство.

Но сначала нужно было найти подходящее место и поставить пинасу на якорь — начинался прилив. Фриц настоятельно рекомендовал именно тот маленький островок, на котором он высадил свою спутницу. Я с радостью одобрил это предложение, сердце забилось сильнее, как только представилось, что скоро поздороваюсь с другим существом, попавшим, как и мы, в беду. После стольких лет одиночества! И вдруг… человек! Я взглядом дал понять Фрицу, что согласен. И Фриц сразу развил бурную деятельность: подскочил к мачте, развернул парус, там — подтянул тали, а здесь — что-то ослабил, кричал мне, куда править, и, наконец, соскочил с палубы в каяк, уже снова спущенный на воду.

Он шел впереди, определяя нужное направление, и привел нас к маленькому, романтическому островку в большом Жемчужном заливе, где две узкие полоски земли окаймляли с двух сторон глубокую бухточку, так что судно можно было с помощью каната надежно привязать к ближайшему дереву.

Фриц проворно выпрыгнул из своей лодки и, не оборачиваясь и не сказав ни слова, ринулся в ближний лесок, где под сенью высоких пальм стоял шалаш, построенный почти по готтентотскому[80] способу. Мы, конечно, шагали следом и вскоре увидели перед шалашом очаг из крупного кругляка, посередине которого вместо сковородки или кастрюли лежали красивейшие створки моллюска.

Фриц не заметил, что мы пришли с ним почти одновременно. Он шел по лесу и кричал: «О-го-го-го» и «Ау-ау». Когда наконец он обернулся и увидел нас, то сильно покраснел.

Почти сразу же послышался шорох в листве ближайшего дерева — по стволу спускался на землю стройный молодой подросток в матросском одеянии. Увидав нас, он испугался.

А мы? Мы стояли, словно пригвожденные, не смея дышать, не смея верить собственным глазам. Человек! После десяти лет одиночества, и вот — человек! После десяти лет — посланец из далекого большого мира! Ощущение небывалого счастья охватило нас, мы и слова были не в силах вымолвить. Незнакомец в смущении тоже застыл на месте. Фриц горделиво смотрел то на нас, то на своего подопечного, а потом сорвал с головы шляпу, подбросил ее вверх и с ликованием возвестил:

— Да здравствует молодой лорд Монтроз с Дымящейся горы; мы приветствуем его как друга и брата в нашем семейном кругу!

Когда первое напряжение спало, мы окружили незнакомца. Я как мог сдерживал бурные проявления чувств своих ребят, так как понял, что Фриц не хотел пока раскрывать правду, не хотел говорить, что это — девушка. Я обменялся понимающим взглядом с женой, потом взял юного лорда за обе руки и подвел к матушке, которая встретила его с распростертыми объятиями, улыбкой и всхлипываниями.

Растроганный до слез, я сказал:

— Добро пожаловать, дорогое дитя.

— Иди сюда, — воскликнула матушка, притянула его к себе и поцеловала в губы.

Юный лорд тоже не удержался от слез и спрятал лицо на груди матушки. Фриц старался не смотреть на нас, он волновался, радовался, беспокоился. Тогда я обратился к ошалевшим от радости ребятам и сказал, что расспрашивать спасенного еще не наступило время, прежде нужно позаботиться о еде, помочь незнакомцу освоиться с новой средой, отдохнуть. Таков долг хозяина.

— Трудно, конечно, сдерживаться, — высказался Жак. — Я страшно счастлив, не знаю что и делать. Такое небывалое событие, попробуй вести себя прилично!

— Пошли, — сказал Эрнст, — принесем еду и питье из лодки. А после сытного праздничного обеда послушаем рассказ Фрица.

Ребята побежали к пинасе. Достали походный стол, стулья, посуду и столовые приборы. Был настоящий праздник! Матушка принялась колдовать над стряпней, не скупясь, расходовала фисташки, изюм, миндаль, сахар и выпечку кассавы. Получился, по словам Жака, «пир богов». При этом молодой лорд Эдуард так умело и ловко помогал матушке в приготовлении праздничного стола, что чуть не выдал себя. Ведь у мальчиков, как они ни старались, все равно получалось иначе, слишком по-мужски. После выпитого шампанского из кубков местного производства ребята не в меру развеселились, стали шутить и поддразнивать молчаливого, скромного незнакомца. Одним словом, вели себя так, как принято у молодых людей в компании, когда они хотят кому-то понравиться. Фриц забеспокоился, но старался скрыть свою озабоченность под маской наигранной веселости.

Я понял, что требуется мое вмешательство, и строго скомандовал: «Пора спать!» Сэр Эдуард хотел было снова устроиться на дереве, но матушка запротестовала: согласно правилам гостеприимства гостю предоставили ночлег на нашем корабле. Там было удобно, тепло и уютно.

— Ах, наш новый друг нисколько не избалован, — сказал по этому поводу Фриц, — он спал на дереве, когда я отдыхал в шалаше. Во время переезда сюда мы почти всегда ночевали на скалах в море, боясь нападения хищных зверей. Иногда ночевали в лодке — вытаскивали на сушу и прятались в отверстиях для сидений, укрываясь камышами. На головы надевали большие шляпы из тростника, а заряженное оружие всегда клали рядом с собой. На этом островке мы тоже провели несколько дней, так как нужно было починить лодку.

Матушка заявила, что нашему новому другу нужен покой. По всему видно, он очень устал. Она повела гостя к кораблю. Ребята, разгоряченные вином и возбужденные встречей с незнакомым человеком, остались у огня, щелкали орехи, лакомились ядрышками из шишек пинии и старались получить как можно больше информации о случившемся.

Фриц добродушно отвечал на все подковыристые вопросы. Он подробно рассказал об альбатросе и настолько увлекся, что не заметил, как несколько раз назвал сэра Эдуарда мисс Дженни, а потом, забывшись, стал с жаром рассказывать о несчастной англичанке и ее страданиях. Братья тотчас поняли, в чем дело, многозначительно переглянулись, но ничего не сказали. Когда же Жак спросил, почему Фриц не понял обращения на малайском языке, тот ответил:

— Конечно же понял! Однако испугался, вспомнив о морских разбойниках, промышляющих именно в этих местах. О них мне рассказал сэр Эдуард. Поэтому я и принял все меры предосторожности. Ну а когда услышал английские слова, а точнее — очень грубые матросские выражения, то подумал, что сюда на розыски доброй мисс Дженни прибыл корабль, и тут…

— Ха-ха-ха, — не удержались теперь ребята, — выдал, выдал себя с головой, господин Фридрих![81] Значит, сэр Эдуард превратился в мисс Дженни, а будущий брат — в будущую сестру. Да здравствует и еще раз да здравствует сестра!

Фриц оторопел оттого, что его так просто раскусили, ему ничего не оставалось, как радоваться вместе с братьями и кричать «Виват!». Наконец всех сморила усталость, и мы отправились на покой.

Утром ребята с лукавыми улыбками и ухмылками приветствовали маленькую фрейлейн,[82] назвав ее просто сестрой Дженни. Девушка смутилась, покраснела, не смела глаз поднять, но потом тоже улыбнулась и подала насмешникам руку для поцелуя, заявив, что надеется на братскую любовь с их стороны.

Завтрак прошел в дружеской и веселой атмосфере. Фриц приготовил горячий шоколад, особенно понравившийся молодой мисс, так как напомнил ей о прошлом в родительском доме.

За обедом обсуждались планы на будущее. Было решено возвращаться в Скальный дом, чтобы познакомить мисс Дженни с нашим жилищем и бытом. После обеда стали готовиться в путь. Имущество Дженни было упаковано в посудину, специально изготовленную Фрицем еще на Дымящейся горе. После кораблекрушения удалось спасти немного. Ее багаж состоял преимущественно из предметов, которые она сама изготовила на острове в пору своего полного одиночества. Изготовила с большим вкусом и умением. С помощью одного лишь большого ножа, который всегда был при ней, ей удалось смастерить за три с половиной года отшельнической жизни множество полезных вещей. Материалом служили кости, перья, клювы, лапы, кишки и шкуры различных животных, которые она заполучала хитростью или силой. На некоторых искусно сплетенных из собственных волос лесках были перламутровые рыболовные крючки; из крупных рыбьих костей с прожженным в них ушком она наделала разных по размерам иголок. Большая, похожая на сердце раковина с фитилем из нитей от хлопчатобумажного шарфа служила ей лампой; более крупная, такого же типа раковина — кухонной кастрюлей. Здесь были симпатичные кисточки из тюленьего волоса, укрепленные в основания птичьего пера; маленькие раковинки из вьюнков, наполненные прекрасной пурпурной краской. Эту краску она использовала для писания. Из тюленьего меха, а также из птичьих шкур с перьями девушка изготовила себе жилет, пояс и чулки и, наконец, из вдвое сшитой кожи тюленя — две пары сандалий.

Мы перенесли этот драгоценный скарб на наше судно и бережно упаковали его.

Утром Дженни проснулась первой и приготовила сюрприз для нас. Оказывается, она прибыла к нам с бакланом, которого приучила ловить рыбу по китайскому способу. Пищу она спрятала по причине ее неприятного запаха невдалеке от места причаливания.

Наконец мы поднялись на корабль и взяли курс на Жемчужный залив, намереваясь отдохнуть там перед возвращением в Скальный дом.

Глава одиннадцатая

Приключения Дженни. — Прибытие корабля. — Новая Швейцария.

Мы заняли места на судне, Фриц в каяке выполнял, как всегда, роль лоцмана; с его помощью мы благополучно миновали рифы и скалы, между которыми и находился вход в бухту, и, достигнув берега, бросили якорь. На берегу все осталось без перемен: стол и скамейки стояли на своих местах, таитянская яма для копчения дичи не осыпалась, но воздух очистился, ушло зловоние — жемчужницы лежали на месте и покрылись коркой соли. Скелеты обоих львов и африканского, или эфиопского, кабана оказались почти полностью выбеленными и начисто обглоданными.

Первым делом мы поставили походную палатку, чтобы на открытом побережье днем защитить себя от солнца, а ночью — от холодного ветра. Потом занялись жемчужинами; работали дружно, стараясь ничего не пропустить. Обрадовались, когда обнаружили больших размеров, совершенную по форме жемчужину. Хотя на что она нам? Бесполезное сокровище! Одна мисс Дженни собирала не жемчужины, а тонкие нити на створках моллюсков. Когда матушка отправилась к очагу готовить еду, она побежала за ней.

— Сегодня на обед будет прекрасное рыбное блюдо, — крикнула она улыбаясь, — а на ужин жаркое из птицы.

Матушка позволила себе выразить сомнение по поводу такого смелого утверждения, ведь наловить рыбу за короткое время для семи человек не такое уж легкое дело. Однако Дженни не ответила, села в лодку, взяла в руки баклана и отплыла на несколько метров от берега; надела на шею ловкого рыболова кольцо, чтобы не проглатывал свой улов, усадила на край лодки, и все. Одно удовольствие было наблюдать, как обученная птица раз за разом ныряла и появлялась на поверхности воды с рыбиной. Это были и сельдь, и лосось, и треска. Баклан отдавал хозяйке добытый «товар» и уходил снова под воду.

Мисс Дженни сдержала свое слово. Она наловила столько рыбы, что ее хватило бы не на один обед, а на несколько. Затем сняла с шеи пернатого рыбака, весьма заслуженного подручного, кольцо, выбрала из улова несколько рыбин поменьше и подбросила их ему в качестве вознаграждения за труды. Баклан с благодарностью заглатывал свою часть добычи.

Когда богатый улов показали матушке, она только руками всплеснула:

— Да, в нашей семье объявилась добрая фея!

После ужина мы собрались все вместе, чтобы выслушать подробный рассказ Фрица о его приключении. Мисс Дженни отправилась спать, она знала историю Фрица.

— Помните, я покинул наш корабль и направился на своей лодчонке в открытый океан? Море было спокойное, но в душе у меня бушевала буря. Разноречивые чувства переполняли меня. Я хотел, я надеялся отыскать Дымящуюся гору и помочь потерпевшей кораблекрушение англичанке; но в то же время было страшно, ведь в пути могло приключиться все что угодно.

Сначала я изо всех сил греб, однако по легким порывам ветра скоро понял, что поступаю неправильно. За Жемчужным заливом сразу начался сильный шторм. Прибой грозил в любую минуту разбить утлую лодку о рифы, огромные волны в открытом море означали гибель. Под вечер ветер улегся, опасность как будто миновала, но вперед я почти не продвинулся, так как приходилось все время лавировать вдоль всех искривлений береговой линии. Наступила ночь, я не стал ночевать на берегу из-за диких зверей; выбрал недалеко от берега островок, выступающий из воды беспорядочным нагромождением камней. Между камнями нашлось одно довольно укромное местечко, и, несмотря на все неудобства, я великолепно спал там, завернувшись в одеяло. Костер разжигать не решился. На ужин и завтрак у меня было холодное мясо и орехи.

Поутру пришло успокоение. Плыл вдоль берега, исследуя все скалы, заметно возвышавшиеся над водой.

Побережье теперь было ровным и песчаным, но в отдалении виднелись густые леса: лианы обвивали стволы и сучья деревьев. Сначала я принял их за перечную мяту, так как повсюду порхали туканы[83] и птицы-перцеяды.[84]

Потом скалы исчезли, я заметил глубокую водную гладь и предположил, что это пролив — короткий и менее опасный путь к отдаленным районам суши. В проливе, к моему удивлению, не ощущалось встречного течения, а ведь наступило время отлива, продвигаться вперед можно было почти не работая веслом. Примерно через час я понял, что плыву по реке с красивыми берегами. Над водой свисали лианы, ветви деревьев. По ним сновали маленькие обезьянки, мартышки и другие маленькие зверьки. Было много птиц. Смешно выглядели некоторые большие водоплавающие. Они раскачивались на лианах, но при моем приближении падали в воду, точно мертвые. Однако стоило лишь до них дотронуться, как они сразу же оживали и стремглав удирали, вытянув тонкие шеи.

Потом я снова попал в бухту, где решил сделать остановку, чтобы пострелять птиц и накормить орла; места были открытые: ни леса, ни кустарников — мне не грозила никакая опасность. Прямо из лодки я подстрелил тукана и сошел на берег, чтобы взять птицу. Тут же поднялся крик, свист, карканье, щелканье, кваканье! Было не ясно, откуда раздавались эти ужасные звуки и кто их производил. Казалось, тебя собираются вот-вот разорвать на части. Поэтому я схватил птицу и прыгнул обратно в лодку. Однако звери, как и люди: крикуны никогда не бывают смелыми. На меня никто не набросился. Но только я успокоился, как рядом в камышах зашевелилось и заревело что-то огромное. В ужасе я схватил весло и стал грести что есть мочи. Знаете, кто это был? Страшный бегемот со своим детенышем. Не правда ли, неплохая встреча? Они торопливо плыли против течения, испугавшись выстрела. А я, выходит, испугался их. Но все же решил больше не рисковать и идти вниз по течению к бухте; для отдыха выбрал скалу, торчавшую островком над водой. Поужинав остатками провианта и с трудом раздобытыми устрицами, я устроился на ночлег, а с рассветом снова тронулся в путь.

Как обычно, я приблизился к берегу и взял направление на запад, тем самым удаляясь от местности, которая, по моему мнению, отличалась особенной красотой. Многочисленные водопады ниспадали с отвесных скал, извиваясь потом ручьями между небольшими холмами; вдали бродили стада животных, кажется, ламы или викуньи,[85] насколько я мог судить.

Я подстрелил для завтрака двух похожих на уток водоплавающих птиц, вышел на берег, разжег из валежника костер и принялся готовить еду для себя и для орла. Прежде всего ощипал дичь. Когда я уже насадил ее на вертел, в соседних кустах что-то зашелестело и зашуршало. Я оглянулся, заметил две страшные головы и с испугу помчался к лодке, откуда и стал вести наблюдение. Скоро не замедлили появиться два могучих орангутана. Они с любопытством потрогали птиц, обнюхали оставленный на земле нож, ощупали пальцами мой арбалет, наконец, уселись в отдалении и в раздумье стали созерцать жарившихся на огне птиц. Время шло. Обезьяны не обращали на меня никакого внимания и не могли причинить вреда, так как я находился в лодке. Переживал я лишь за моих уток. Как там они, бедные и несчастные? Но вот костер догорел, обезьянам, очевидно, скучно было сидеть, и они удалились. Я выждал еще несколько минут, потом погреб к берегу, прислушался: вроде опасность миновала. Но мое жаркое! С одной стороны оно превратилось в уголь, а с другой осталось сырым, непригодным для еды. Я все отдал орлу. Подстрелил себе еще птицу, так как не хотел тратить взятые с собой припасы. Я ощипал ее, зажарил, поел. На это ушло много времени, двигаться в путь не имело смысла. До наступления темноты я добрался на лодке до небольшого скалистого островка и там заночевал.

Спал плохо. Встреча с обезьянами не выходила из головы. Проснулся в дурном расположении духа, подумал, что надо скорее отчаливать. Для бодрости сделал несколько глотков Канарского шампанского.

Побережье, вдоль которого я теперь плыл, выглядело будто бы более разнообразным, но достаточно унылым: встретилось несколько небольших речек, растительность же на песчаной почве всюду была довольно скудной. Я нисколько не удивился, когда, обогнув однажды мыс, увидел на болотистом участке одной из рек стадо слонов. От меня они находились на расстоянии двух-трех ружейных выстрелов. Рядом с животными росли великолепные мимозы, которые, очевидно, и привлекли серых гигантов. Еще мне послышался храп бегемота, а вдали в облаке пыли показалось, что скачут антилопы или зебры.

И хотя я всей душой стремился как можно скорее отыскать Дымящуюся гору, из любопытства решил все же ближе познакомиться с незнакомым мне побережьем. Была, если честно сказать, еще одна причина моей остановки: насладившись отдыхом, слоны неожиданно вошли в реку. Они шагали или плыли, выстроившись длинной цепочкой, положив хоботы на спины впереди идущих. На другом берегу стадо разбрелось в разные стороны, обламывало и лакомилось ветками мимозы.

Когда громадные исполины удалились на значительное расстояние, я снова пошел вверх по течению неширокой — от двадцати до тридцати футов — речки, вряд ли проходимой для тяжелогруженого судна.

Местность становилась все более засушливой, порой казалось, вода совсем исчезает в песке.

Я увидел несколько носорогов, резвящихся позади высоких кактусов; иногда они задевали рогом кактус, расщепляли его на две части, подхватывали верхней сильной губой сочную мякоть и отправляли себе в раскрытые пасти, нисколько не смущаясь острых колючек. Как хотелось проверить ружье! Но, благодарение Богу, я сдержался, не выстрелил. И тем, вероятно, спас себе жизнь. Носорогу ничего ведь не стоит перевернуть лодку.

Я решил не искушать судьбу, круто развернул каяк вправо и что есть силы заработал веслами. В тростниковых зарослях, кажется, прятались кайманы[86] или аллигаторы,[87] выслеживающие добычу. Выступить в этой роли у меня не было никакого желания. Выйдя в протоку, ведущую в открытое море, я почувствовал себя в безопасности. Захотелось есть, тем более река изобиловала лососями. Первые же броски гарпуна увенчались успехом, я подплыл к ближнему рифу, поджарил рыбу и устроился на ночлег.

Спал опять неспокойно. Постель была не из мягких, то и дело снились аллигаторы, с которыми я, естественно, сражался, делая резкие движения руками и ногами, отчего и просыпался. Когда чуть-чуть рассвело, без сожаления покинул стоянку и продолжил свой путь. Со временем, чтобы раздобыть для орла корм, причалил к месту, где росли невысокие, но ветвистые деревья, на которых, как я предполагал, водятся птицы. Песок здесь был черноватый с золотистыми блестками. Настоящее это золото или нет? Не стал разбирать. Подошел прямо к деревьям, увидел двух попугаев и одного подстрелил, за что почти тут же поплатился. Забыв перезарядить ружье, довольный, стоял и смотрел, как орел выклевывает попугая. Вдруг позади послышалось шуршание, казалось, что ползет краб или черепаха. Я спокойно и медленно обернулся — и о Господи, в десяти — пятнадцати метрах увидел большого полосатого тигра! Еще несколько секунд промедления, и он набросился бы на меня! Я буквально застыл от страха и неожиданности. Как в тумане ощутил ружье, на которое опирался, и шум крыльев орла. Моя храбрая птица! Она яростно налетела на тигра и пыталась выцарапать ему глаза. Тигр стал защищаться, тогда я отбросил ружье и достал из-за пояса пистолет. Но полосатый хищник встал вдруг на задние лапы, прыгнул и схватил передними лапами орла, разорвал его и бросил на землю. Было больно смотреть на гибель моего верного друга. Теперь я не думал — разрядил всю обойму в кровожадную кошку. Зверь упал, но стоило мне подойти к нему, как он вскочил и в два прыжка скрылся. С бьющимся сердцем я вытащил из кармана второй пистолет и держал его наготове. Прислушался. Ведь рядом мог оказаться другой тигр. Подождал. Затем стал пятиться к лодке.

К счастью, опасность миновала. Я перезарядил ружье и решил убираться подобру-поздорову. Но орел! Так оставить его я не мог. Нужно было найти безопасное и хорошее место для причала, сделать остановку и либо похоронить славную птицу с почестями, либо выпотрошить и позже изготовить чучело.

Но вскоре, вскоре ситуация изменилась. Обходя рифы, я неожиданно заметил вдали небольшой скалистый островок, а над ним — поднимающийся вверх тонкими струйками дымок. От радости я ударил веслом по воде и чуть не задохнулся от волнения: «Дымящаяся гора! Она, она! Значит, там „потерпевшая кораблекрушение англичанка“!» Греб я из последних сил. Сказать, что сердце мое билось учащенно, значит, ничего не сказать. Оно бешено-бешено колотилось. Я даже не допускал мысли, что могу ошибиться, что вместо англичанки на острове меня встретят морские пираты или дикари. Да, действовал я, надо признать, неосторожно и необдуманно.

Наконец Дымящаяся гора оказалась совсем близко. Однако дым поднимался на противоположной стороне, и я уже хотел предпринять обходной маневр, но заметил удобную для причаливания каменную площадку и спрыгнул на нее, как это делал Вильгельм Телль.[88] Сложенные в определенном порядке камни — явное творение человеческих рук — представляли собой подобие лестницы, по которой я поднялся, обошел выступ в скале и увидел у костра, чуть пониже места, где стоял, стройного молодого человека. Но я заблуждался: «юноша» наклонился и отбросил назад… длинную косу! Я чуть было не закричал от восторга, зажал рот руками и сказал себе: «Не испугай ее! Она отвыкла от людей! Не торопись!» Я позволил себе лишь бросить камешек в ее сторону. Девушка увидела его, посмотрела наверх, чтобы, очевидно, выяснить, откуда он упал, и заметила меня, стоявшего специально неподвижно. Побледнела она ужасно, вскочила, а потом словно оцепенела — только пристально всматривалась в незнакомца.

Потрясенный до глубины души, я медленно подошел к ней, остановился в нескольких шагах и, едва ворочая языком, промолвил: «Я здесь, чтобы спасти вас. — Мой голос дрожал. — Я поймал альбатроса, прочитал письмо, а теперь вот нашел и Дымящуюся гору».

Лицо девушки покрылось густым румянцем, она протянула руки и сказала, смеясь и плача: «Добро пожаловать».

Как вы знаете, я не владею английским в совершенстве, но бедняжка поняла меня, хотя позже с трудом добиралась до смысла слов, произнесенных на ее родном языке. Трудно передать, что с нами происходило дальше, словами не выразить душевных волнений. Мы забыли обо всем — о еде, питье, корабле, людях… Перебивая друг друга, говорили, говорили и не могли наговориться.

Первой опомнилась Дженни. Она стала готовить ужин, а я все расспрашивал и расспрашивал ее.

Ужин прошел в более спокойной обстановке. Ночевали мы в гроте. Он состоял как бы из двух отсеков, разделенных сплетенным из камыша и стеблей травы занавесом. В дальнем отсеке легла мисс Дженни, в ближнем к выходу — я. Я чувствовал себя не усталым и жалким гребцом, а воином, верным стражем, несущим вахту перед палаткой моей принцессы.

Всю ночь я держался, не спал, но под утро сон все-таки одолел меня. Поэтому я не слышал, как мимо прошла Дженни и принялась готовить завтрак. Разбудил меня ее звонкий смех.

Поскольку море в тот день волновалось, мы решили переждать непогоду и заняться подготовкой к переезду мисс Дженни — собирать, упаковывать и размещать в лодке ее вещи. Я не переставал восхищаться прелестными вещицами, выполненными ее ловкими руками за годы одиночества на острове. Хвалил ее и хвалил. Но Дженни спокойно возразила, что любая девушка в Европе с помощью инструментов в состоянии сделать больше, нежели сумела она за три года.

Отец, прошу тебя, когда наступит сезон дождей, запиши все, что рассказала мне Дженни об Ост-Индии, куда ее привезли маленькой девочкой, о переезде в Европу, о кораблекрушении, о чудесном спасении и о своей жизни Робинзона на Дымящейся горе. Получилась бы неплохая книга!

Три дня ушли на подготовку к отъезду. На острове остался ящик с моллюсками и бочка копченого мяса, которую прибило к берегу штормом. Море все не успокаивалось, нечего было и думать плыть в такую непогоду на маленькой лодчонке, требовавшей к тому же ремонта. Вот мы и задержались на острове Радости, где… Впрочем, я уже и так все рассказал, не хочу повторяться.

Лишь далеко за полночь закончил Фриц свою повесть. Пришла пора укладываться спать. Но было не до сна. Каждый думал о начале новой жизни, наступившей для нас с появлением мисс Дженни, о превратностях судьбы, о будущем.

Сначала мы планировали провести в Жемчужном заливе несколько дней, но нежданно-негаданно задержались надолго. Было много всяких увлекательных затей. Но однажды все собрались и единогласно попросили мисс Дженни рассказать о себе. Она не стала возражать и вот что нам поведала.

Свою единственную дочь английский полковник, служивший в Индии, воспитывал и как девочку, и как мальчика. Она обучалась не только рукоделию, но и верховой езде, фехтованию, стрельбе и охоте. Несколько лет назад полковник получил приказ сопровождать в Англию на военном корабле демобилизованных солдат. Для него это был хороший повод и самому возвратиться на родину, поскольку полковник вышел в отставку. Но на военный корабль не положено брать посторонних, поэтому девочка в сопровождении камеристки отплыла в Англию на шхуне «Доркас». Однако судно попало в шторм, сбилось с курса и понеслось в неизвестном направлении. В одну из ураганных ночей корабль разбился, команда попыталась спастись в шлюпках, но море поглотило всех. Одна милостивая волна вынесла Дженни на берег и надолго оставила лежать в бессознательном состоянии. Придя в себя, девушка попыталась найти своих, но тщетно. Несколько дней она ничего не предпринимала, сидела одна-одинешенька на острове и дрожала от страха. Питалась яйцами, доставая их из птичьих гнезд.

Затем погода прояснилась, выглянуло солнце, и юная англичанка воспряла духом. Надеясь, что не все погибли и что скоро появится шлюпка со спасшимися людьми…

Успокоив себя таким образом, она развела костер. У нее был нож, огниво, так что зажечь огонь не составило труда. Для переезда в Англию на корабле она была одета, по велению отца, в форму гардемарина.[89]

Огонь в костре девушка старалась поддерживать постоянно по двум причинам: ради экономии трута, кресала и огнива и как сигнал для проходящих мимо кораблей. Для костра собирались доски, щепки, сухая трава и все прочее, что могло гореть. Ничего полезного с разбитого корабля, кроме бочонка с пивом и бочки с мясом, выловить не удалось. Несколько гвоздей было вытащено из досок. Сила воли, активность, изобретательность, способность к труду помогли маленькой леди не только выжить, но и сделать свое пребывание на острове сносным, а вера в Бога — выстоять в нелегкой борьбе за существование. Дженни не сомневалась в Божьей помощи и Божьей милости. Кроме того, утешало еще одно обстоятельство: все Робинзоны, о которых она читала, в конце концов возвращались домой целыми и невредимыми. Островитянка сразу же занялась приручением и воспитанием птенцов, найденных в птичьих гнездах. Так к ней попал альбатрос. Тот, которого Фриц ранил и потом отпустил с ответным письмом.

— Альбатрос способен был совершать дальние полеты, — сказала Дженни с улыбкой. — Я надеялась, что записка с мольбой о помощи рано или поздно попадет к людям. Надеялась, что меня услышат. Но вот произошло чудо…

Она с благодарностью протянула руку Фрицу, а затем нежно обняла матушку.

— Дорогое дитя! Я еще раз говорю: «Добро пожаловать», — торжественно и с большой нежностью произнес я. — Бог не оставил нас в беде. Давайте жить дружно!

На следующий день мы отправились в путь. Дженни, конечно, не терпелось увидеть то, о чем она была уже наслышана: Скальный дом, «наполненный свежим благоуханным воздухом замок на дереве», «сельские виллы» возле теснины, у Хоэнтвила и Лесного бугра. Ребята хотели понравиться мисс Дженни и, наперебой рассказывая, что-то приукрашивали, преувеличивали, одним словом, часто фантазировали. Между ними разгорелось как бы соревнование — кто лучше расскажет, кто интереснее, кто смешнее, кто занимательнее, кто окажется самым смелым и любезным в дороге?

Мы подплыли к Хоэнтвилу после полудня и, приняв все меры предосторожности, расположились лагерем на ночлег. Фрицу и Францу я велел плыть дальше на каяке в Скальный дом и подготовиться к нашему приезду. Фриц старался найти повод, чтобы остаться и быть неотступно при мисс Дженни, но я напомнил ему о долге, и он беспрекословно подчинился.

В бухте Спасения нас приветствовали пушечным выстрелом с Акульего острова; ребята подготовили сердечную встречу на берегу и помогли разгрузить судно.

Затем все направились к дому, окруженному красивыми зарослями вьющихся растений. Дженни не могла поверить своим глазам. Восхищалась, удивлялась. И нам было лестно как бы заново открывать для себя достоинства удобного и красивого жилья, над которым мы столько трудились. А когда появились наши пташки, чирикая, щебеча, подскакивая и прижимаясь к нам, Дженни чуть не заплакала. Она нежно оперлась о мою руку и воскликнула:

— Какое прелестное место!

Еще нас ожидал сюрприз. На веранде, перед главным входом, был накрыт стол. На нем красовалась вся бывшая в нашем владении посуда — старая и новая, европейского и собственного производства. Изготовленный собственными руками «фарфор», блюда из бамбука, кубки из яиц страуса, а также стаканы, бутылки и тарелки, унесенные с разбитого корабля; повсюду были расставлены чучела животных и птиц и другие разные экспонаты из нашего музея. Не веранда, а райский уголок! А на доске, украшенной цветами и веточками, красной краской было написано: «Да здравствует мисс Дженни Монтроз! Добро пожаловать в скит швейцарского Робинзона!»

Посуду выставили не для обозрения, а для практического пользования. На столе стояли: бутылки с шампанским, медовый напиток, молоко, фрукты, какие душа пожелает, — инжир, апельсины, ананасы, а также жареная рыба и жаркое на жаровне. Я с удовлетворением сказал, обращаясь к Францу:

— Вам помог, очевидно, волшебник со скатертью-самобранкой?!

Франц кивнул утвердительно и сильно потер глаза. Я понял: ребята пожертвовали ночным покоем и сном, чтобы оказать нам радушный прием.

Мисс Дженни посадили на почетное место за праздничным столом. Эрнст и Жак тоже сели за стол, а Фриц и Франц продолжали работать. Как заправские официанты из лучшего ресторана, с перекинутыми полотенцами на руках, они кружили возле нас, подавали, убирали, меняли тарелки… Любо-дорого было наблюдать за ними! Обслуживали нас по высшему разряду.

После обеда приступили к осмотру жилища. Ребята хотели показать абсолютно все и абсолютно обо всем рассказать. «Милая Дженни, подойдите сюда! Поднимитесь наверх! Посмотрите это! Пощупайте сначала это!» Они показали все отсеки пещеры, двор, огороды. Девушка старалась быть вежливой, выказывала заинтересованность, задавала вопросы, внимательно слушала объяснения. Но наконец так устала, что вынуждена была искать прибежища у матушки на кухне, единственном месте, о котором господа-рассказчики совсем позабыли.

На следующий день мы начали снаряжаться в дорогу. Постановили ехать в Соколиное Гнездо, и не только с целью показать его мисс Дженни, а еще и потому, что давно там не были. Как я и ожидал, многое пришло в упадок, требовался срочный ремонт. На это понадобилось несколько дней. Ребята трудились как никогда раньше, пытаясь услышать похвалу из уст милой Дженни. Дело спорилось. Управившись, поехали к Лесному бугру и Хоэнтвилу. Дженни принимала активное участие во всех работах. Мы привыкли к ней, к ее присутствию и не понимали, как же раньше обходились без нее. Чему-то мы учились у нее, а чему-то она — у нас. Присутствие Дженни благотворно влияло на манеры ребят, их поведение. Даже сезон дождей не казался теперь хмурым и пасмурным временем! Вот так мы и жили.

Однажды, когда снова наступили солнечные дни, Фриц задумал отправиться на Акулий остров и проверить положение дел в Сторожевой будке.

Его сопровождал Жак. Я остался на берегу, наблюдал за ребятами, любовался их ловкостью, когда они взбирались по веревочной лестнице на скалу. Договорились, что, как всегда, они произведут два приветственных выстрела «проходящим» судам и таким образом просигналят о возможном спасении для тех, кто потерпел бедствие. Я видел, как после второго выстрела братья постояли немного, а потом один, я не заметил кто, всплеснул вдруг руками, а другой, вероятно Жак, подпрыгнул раз, еще раз, а потом великовозрастные мальчишки стали обниматься. «Что случилось?» — подумал я. Но вот они задвигались, помчались к обрыву, стремглав спустились по веревочной лестнице в лодку, явно спешили ко мне. Почему? Плохое известие? Первым на берег выпрыгнул Фриц — лицо бледное как полотно.

— Что случилось? Говори! — не на шутку разволновался я.

— Отец, — прохрипел Фриц, — ты ничего не слышал?

— Ничего не слышал? — выкрикнул нетерпеливо Жак со слезами на глазах.

— Слышал, ваши выстрелы.

— На них ответили, понимаешь? Выстрелили в ответ!

— Чепуха, — сказал я спокойно, — вероятно, это было эхо.

— Ну, отец! Мы не такие глупые, чтобы не распознать эхо от выстрела. Звук выстрела пришел значительно позднее, чем звук эха, и, наконец, прозвучало три выстрела, а мы дали только два. Как ты сам объяснишь эти чудеса?

— Но вы же не видели ни корабля, ни лодки, ни дыма?

— Нет, ничего! В том-то и дело! Стреляли, кажется, где-то в западном направлении от нашей бухты. Однако звук ведь бывает обманчив. Отец, скажи, что делать?

Я не мог дать ответа. Сам был ошеломлен и озадачен. В моем представлении появление людей всегда было связано с шумом и гамом. А здесь все как-то непонятно. Если это были люди, тогда как вести себя с ними? Были они европейцами? Или это малайские пираты высадились на побережье? А может, это жертвы шторма? А может, ученые, исследователи новых земель? Надо ли нам предстать перед ними? Или лучше уйти в укрытие и оттуда следить за происходящим?

Я решил посоветоваться со всем семейством, дело ведь очень важное. Но наступила ночь, и обсуждение отложили до утра. Я и трое старших мальчиков несли вахту перед Скальным домом, сменяясь каждый час. Ночь была неспокойная. Шел дождь, на море разыгрался шторм. Выл ветер, океан неистовствовал. Непогода длилась два дня и две ночи. Так что нам было не до «чужих» выстрелов.

Но на третий день слегка распогодилось, и я, взяв Жака на подмогу, отправился к Сторожевой вышке. Договорились: если трижды машу вымпелом, а потом резко опускаю — значит, опасно, всем вместе со скотиной перебираться в Соколиное Гнездо; Жак и я прибежим позже. Если я взмахну только два раза и подниму флаг — значит, ситуация благоприятная или, по крайней мере, нет прямой угрозы.

Мы отправились к Акульему острову, наши родные с беспокойством следили за нами. На острове, поднявшись наверх, как ястребы, осмотрели окрестности. Однако ничего не заметили. Ребята, конечно, могли ошибиться и принять желаемое за действительное. Но проверить никогда не мешает. Стали заряжать пушку, выстрелили три раза с двухминутными интервалами. Подождали, прислушались. И вот — выстрел. Один! Пауза. Второй! Третий! Их было всего семь, целых семь выстрелов! Я ликовал, Жак танцевал словно безумный. Быстро подняли и дважды помахали вымпелом. Но тут я опомнился. Подумал, что очень поспешил. Ведь неизвестно точно, кто стрелял нам в ответ, — друг или недруг? Нужно проявлять бдительность.

Вместе с Жаком мы перезарядили орудие, сына я оставил на посту с наказом: если покажется чужой корабль — выстрелить, сам же поехал в Скальный дом, чтобы принять меры предосторожности.

Все наши находились в состоянии крайнего волнения. Не успел я причалить к берегу, как Фриц запрыгнул в лодку и закричал:

— Где они? Корабль? Европейцы? Англичане?

Выстрелы, конечно, здесь не слышали, скалы слева от Скального дома препятствовали, вероятно, проникновению звука. Но наш сигнал был встречен с радостью и надеждой.

Рассказав о новостях, я предложил Фрицу поехать со мной на разведку вдоль побережья с целью определения местонахождения чужого корабля. Больше всех радовалась Дженни. Она кружилась, пела песенки и говорила, что за ней приехал ее дорогой отец.

Мы с Фрицем решили вырядиться в шкуры и перья, чтобы походить на дикарей.

— Ни у кого не возникнет желания посетить жилище дикарей, — сказал я. — Не вызовет подозрения наше поведение: приглядывание и наблюдение на расстоянии, испуг и исчезновение воспримут как нормальное явление. Таким образом можно выиграть время. На всякий случай всем подготовиться к отъезду в Соколиное Гнездо, скотину пригнать туда заранее; матушке и Дженни одеться в матросскую одежду, всем вооружиться. Если корабль окажется пиратским и если пиратов немного, окажем сопротивление.

В полдень я и Фриц сели в лодку и отчалили от берега. Мать не выдержала и расплакалась. Дженни, обняв ее, успокаивала и шутила по поводу «двух мужчин-дикарей». Жак и Франц отправились со скотом в Соколиное Гнездо, захватив также некоторые ценные для нашего обихода предметы. Чтобы быть похожими на дикарей, мы договорились, что, если нас заметят и заговорят, будем отвечать только на грубом швейцарско-немецком диалекте — никто из плавающих по морям его скорее всего не поймет. Конечно, мы были вооружены: сабли, ружья и пистолеты находились в лодке, гарпуны — в руках.

Мы гребли молча и сосредоточенно, из бухты Спасения взяли курс влево, вдоль скалистого предгорья, которое после Утиного болота выступало в море и заканчивалось слегка закругленным мысом.

Плыли больше часа, держась береговой линии, уходившей теперь в открытое море; предстояло обогнуть еще одно предгорье — по моим подсчетам, чужеземный корабль находился по другую сторону, иначе не слышно было бы выстрелов.

Мы сделали небольшую остановку, проверили свои дикарские одеяния, для храбрости выпили по глотку джина и с новыми силами погребли к скалистому мысу, где, к счастью, прибой не был слишком сильным благодаря рифам, принимавшим главные удары волн на себя.

Наконец подплыли к краю мыса. Из воды торчало множество скал, за ними можно было неплохо укрыться и наблюдать. И вот мы увидели в бухте, напоминающей нашу у Скального дома… корабль. Европейский с английским флагом! От корабля в направлении берега отошла шлюпка с людьми. Мы сразу забыли о наших ролях дикарей. Правда, Фриц удержался от безрассудного поступка — прыгнуть в воду и плыть к кораблю. Я убедил его не торопиться. Ведь корабль могли захватить пираты, и тогда английский флаг — всего лишь приманка для легкой добычи. Могло быть и такое: матросы корабля взбунтовались, перебили офицеров и теперь курсируют вдали от обычных морских путей.

Поэтому следовало проявить осторожность: под прикрытием скал и рифов подойти так близко, чтобы через подзорную трубу хорошо рассмотреть чужой корабль. Мне он показался яхтой, оснащенной, однако, восемью или десятью пушками среднего калибра. Паруса и снасти, так же как и верхние реи, были убраны. Корабль стоял на якоре и, вероятно, нуждался в ремонте. На палубе находилось несколько человек. Должно быть, команда корабля была небольшая. На берегу стояли три палатки, дымок от костра свидетельствовал о том, что готовилась еда.

Подумалось, ничего страшного не будет, если незнакомцам дать знать о себе тем или иным путем. Единственное, ради осторожности ни в коем случае не покидать лодку и воздерживаться пока от настоящего знакомства.

И мы разыграли неплохую комедию. Вошли в бухту, изображая из себя раненых, нуждающихся в помощи; гребли, останавливались, потом снова гребли, жестами показывали в сторону корабля.

Капитан и несколько офицеров рассматривали нас, махали носовыми платками, как бы подзывая подплыть ближе, поднимали руки вверх, вероятно, желая показать, что они не вооружены. Вроде бы опасности не было: шлюпка уже пристала к берегу, по всему было видно, что матросы не собирались возвращаться на корабль. Это очень и очень успокаивало. Мы приблизились к кораблю со стороны кормы и увидели, что действительно идет подготовка к ремонту. Значит, нечего опасаться появления незнакомого судна вблизи нашего дома.

Капитан окликнул нас через рупор и спросил, кто мы такие, откуда и как называется эта местность. Я громко трижды прокричал одни и те же слова: «Английский человек, хороший человек!» Мы старались держаться вблизи корабля, чтобы рассмотреть все хорошенько. Стоящие возле капитана люди обращались к нему с явным почтением, никаких признаков беспорядка не наблюдалось, значит, бунта на корабле не произошло. Скоро появилась красная материя, топоры, гвозди и другие предметы, обычные для торговли с дикарями. Я же поднял вверх гарпуны и сделал вид, что у нас ничего нет больше для обмена. Офицеры дали нам знать, что охотно приобрели бы кокосовые орехи, фиги и другие фрукты, на что я ответил по-английски: «Да, да! Много, много!» Фриц едва сдерживался от смеха. «Теперь назад», — шепнул я ему. Жестикулируя руками, давая понять, что прощаемся, мы прокричали в один голос: «Английский человек! Английский человек!» — и поспешили покинуть бухту. Оказавшись за скалами, вне поля зрения, мы обнялись и расцеловались.

— Люди! Корабль! — закричал я. — Наконец-то! Европейцы, друзья! Спасение! Родина!

— Отец, ты плачешь? — удивленно спросил Фриц, хотя у самого на глазах выступили слезы.

— Как можно скорее домой, — сказал я, овладев собой. — Обрадуем матушку.

Мы изо всех сил погребли к родному дому, а войдя в бухту Спасения, выстрелили, как было условлено, из пистолетов, сигнализируя об удаче и отсутствии опасности. Все семейство собралось у причала, приветствуя нас. Но реакция на мой рассказ была различной. Мисс Дженни полагала, что маскироваться под дикарей — пустое, она не сомневалась, что на корабле ее отец и ей достаточно сообщить о себе, чтобы все наилучшим образом устроилось. Матушка, напротив, одобрила мою осторожность, хотя авантюра с переодеванием пришлась ей тоже не по душе. Надо, считала она, всем вместе собраться, подплыть к чужакам на большой лодке и достойно представиться.

Никто не возражал против такого предложения. Однако постановили не спешить. У каждого были свои представления о будущем. Свои планы. Гадали уже, что брать, а что не брать с собой в Европу. Много фантазировали. Матушка строго взглянула на меня, ожидая окончательного решения.

Но что мог я, отец семейства, сказать в данном случае? Что посоветовать? Я и сам не знал. Конечно, хотелось назад в Европу, на родину. Но и этот край стал дорогим нашему сердцу, второй родиной. А как поступить с сыновьями? Отпустить в большой мир, где они, возможно, подпадут под дурные влияния? Будут подчиняться навязанным кем-то нормам? Ведь здесь они — свободные люди. Но, с другой стороны, человек не может существовать вне контакта с себе подобными. Окончательных выводов я не в состоянии был сделать. К тому же оставался открытым вопрос, как сложатся наши отношения с незнакомцами, захотят ли они взять нас с собой в Европу.

Весь следующий день прошел в подготовке к предстоящей поездке: приводили в порядок судно, чистили одежду, собирали оружие, упаковывали свежие фрукты и овощи, чтобы удовлетворить высказанное «дикарям» пожелание капитана. Затем чинно разместились на основательно загруженном корабле и тронулись в путь. Впереди, по обычаю, шел Фриц на своем каяке, одетый на сей раз в форму морского офицера.

Мы плыли навстречу неизвестному будущему. Что сулило оно нам? Счастье и возвращение в большой мир? Надежду? Или горести и разочарования?

Осторожно, с приспущенными парусами мы миновали Утиный мыс, вышли в открытые воды, добрались до предгорья и повернули к бухте, где покачивался на якоре английский корабль. Когда я увидел его снова, стало как-то тяжело на душе. Фриц перешел теперь к нам на судно, мои «матросы» во все глаза рассматривали корабль. Я зычным голосом начал отдавать команды, велел поднять английский флаг, правил так, чтобы находиться на безопасном расстоянии от корабля, но одновременно наладить контакт с ним.

Люди на корабле и на берегу, казалось, необычайно удивились нашему появлению. «Будь мы разбойниками, — подумал я, — они легко стали бы нашей добычей». Но вот на смену удивлению пришла радость. Встав на якорь на расстоянии около двух ружейных выстрелов от корабля, мы приветствовали команду громким «ура!». Ответное «ура!» прозвучало с палубы и особенно громкое — с берега. Я и Фриц сели в шлюпку, взяли в руки белые флажки и поплыли к судну.

Капитан встретил нас с радушием, пригласил в каюту, велел накрыть стол, угостил хорошим вином и спросил, как же случилось, что в столь глухих краях, где предположительно обитают лишь дикари, вдруг оказались европейцы, да еще с английским флагом?!

В своем ответе я был краток и осторожен, подчеркнул присутствие среди нас мисс Дженни, сознавая, что упоминание имени ее отца, полковника Монтроза, вызовет у капитана английского корабля больше участия, нежели фамилия скромного, неизвестного швейцарца. И я не ошибся. Капитан осведомился о здоровье молодой мисс и сказал, что во время своего последнего пребывания в Англии разговаривал с командиром корабля, на котором полковник Монтроз благополучно прибыл из Ост-Индии в Портсмут. Потом капитан представился: его звали Литлстон, он был в чине старшего лейтенанта королевского военно-морского флота, командовал яхтой «Юникорн», направлявшейся к мысу Доброй Надежды, чтобы доставить депеши из Сиднейской бухты, что в Новом Южном Уэльсе.[90] Выяснилось, что по пути команде вменялось также осмотреть побережье, вблизи которого приблизительно три года назад потерпело крушение судно «Доркас». Три матроса и боцман с этого судна выжили, несмотря на все превратности судьбы, поэтому не исключалось, что спаслись и другие.

Капитан Литлстон почел за счастье познакомиться с мисс Дженни, а затем рассказал о том, что приключилось с его судном: четыре дня «Юникорн» боролся со штормом, в конце концов удалось найти удобную тихую бухту и встать на якорь; запаслись свежей водой, дровами; услышав два пушечных выстрела, обрадованно ответили тремя, предполагая, что, возможно, это сигналят люди с затонувшего «Доркаса». Решено было на некоторое время задержаться, чтобы внимательней исследовать местность. Но неожиданно вновь налетел штормовой ветер и корабль ударился бортом о риф. Общими усилиями все же удалось возвратиться в тихую бухту и приступить к ремонту.

Новые пушечные выстрелы команда встретила с еще большей радостью и ответила на них. Капитан Литлстон, несмотря на сложившиеся обстоятельства, не терял надежды обнаружить кого-нибудь из команды погибшего «Доркаса» и предполагал досконально обыскать здешние места. Но изнурительный труд по ремонту корабля вывел из строя некоторых членов экипажа, особенно тяжело заболел механик; больных разместили в палатках на берегу, а ремонт и поиски потерпевших кораблекрушение пришлось по этой причине задержать.

Я принял к сведению эту информацию и любезно пригласил капитана на нашу пинасу. Тот поблагодарил и согласился, только попросил предварительно оповестить дам о его прибытии. Фриц и я поплыли к «своим». Стали готовиться к встрече, даже зарядили пушку для салюта.

Капитан прибыл не сразу, сигналом он должен был вызвать шлюпку, находившуюся на берегу. К нам он явился в сопровождении своего штурмана мистера Уилса и гардемарина Данели. Матушка и мисс Дженни встретили гостей с поклонами и поднесли на блюде лучшие продукты из наших запасов. Сразу же установились отношения доброжелательства и доверия. Решили совместно провести вечер на берегу, посетить больных в палатках и даже, возможно, остаться на всю ночь; по приказу капитана разбили три новые палатки и соорудили в них подвесные койки.

Особенно пришелся нам по душе механик Уолстон, тот, что приболел, и его симпатичная семья — жена и двое красивых дочерей четырнадцати и двенадцати лет. Девушки подружились с Дженни и принялись готовить еду из привезенных продуктов.

Вечер выдался отрадным и благословенным. Вокруг царили непринужденность и благородство, радость и беспечность. И еще… озабоченность матушки и моя собственная.

Спать легли поздно. Как в былые времена, мы с матушкой снова сидели и обсуждали, держали совет. Понятно, что вежливый капитан Литлстон не захочет никому навязывать своего мнения. Но мы тоже не хотели проявить бестактность, поскольку решили остаться на нашей новой родине доживать свои дни в мире и покое. Нам чужда была суета и беспокойство европейского мира. Кроме того, здесь мы много трудились, многое преобразилось тут благодаря нашей работе. После некоторых раздумий матушка твердо заявила, что намерена остаться здесь навсегда. Конечно, не одна. Кроме меня, она хотела бы видеть при себе двух сыновей, других она благословляла на новую жизнь в Европе, но с условием, что те будут хоть изредка навещать ее и пришлют симпатичных людей для основания здесь колонии под названием Новая Швейцария.

Я согласился с матушкой, но этот вопрос еще следовало обсудить и с капитаном Литлстоном. Долго и мучительно думали, кого из ребят оставить при себе, а кого отпустить. Мы их всех очень любили, это были наши дети. Расставаться с любым из них было больно. А как поступить с Дженни? Что скажет Фриц? Отпустить ее одну?

В конце концов решили подождать еще два-три дня и сделать так, чтобы взрослые дети сами выбрали, кто останется на острове, а кто поедет в Европу, если капитан возьмет их с собой. Но оказалось, неразрешимое разрешилось само собой. И вот как это произошло.

За завтраком договорились, что капитан, штурман и гардемарин навестят Скальный дом и перевезут к нам больного механика и его семью для обеспечения надлежащего ухода. Кроме того, чистый свежий воздух должен был пойти ему на пользу.

Поездка к Скальному дому превратилась в своего рода увеселительную прогулку. Проснувшиеся надежды, ожидание неизведанного переполняли наши сердца. Фриц и Жак поплыли первыми на каяке, весело распевая песни.

Когда мы подошли к Утиному мысу, откуда открывалась живописная панорама на окруженную скалами бухту и Скальный дом, наши гости замерли от восхищения. С Акульего острова прогремело одиннадцать пушечных выстрелов в честь гостей и взвился на флагштоке большой английский флаг.

— Красота какая, здесь мы тоже построим дом, — воскликнул больной Уолстон. Он поверил теперь в свое скорое выздоровление, а его супруга только и повторяла:

— Счастливые, счастливые люди!

— Мамочка, здесь же настоящий рай, правда? — с восхищением вопрошали юные дочери.

— Нет, его здесь не было, но теперь да, он здесь, здесь он! — отвечала уверенно, с воодушевлением матушка.

Потом начался показ и осмотр помещений. Больного Уолстона поместили в мою комнату, матушка создала для него все необходимые удобства и поставила рядом походную кровать для леди Уолстон, с тем чтобы она могла обеспечить постоянный уход за своим супругом.

После обеда отправились в Соколиное Гнездо. Гости восхищались увиденным, задавали вопросы, смеялись, шумели, точно на ярмарке. Если возникали трудности с языком, помогали жесты, порой уморительные. Только к вечеру веселое общество несколько успокоилось. Тогда мистер Уолстон от своего имени и от имени своей супруги попросил разрешения остаться до полного выздоровления в нашем доме ему, жене и старшей дочери; младшая ехала навестить брата и должна была возвратиться с ним, чтобы забрать отца. Мистеру Уолстону очень понравилось у нас, он обещал, когда поправится, отплатить за гостеприимство помощью и советами механика.

— Вы можете рассчитывать на меня, — с улыбкой добавил он, — я в вашем полном распоряжении.

Я охотно дал согласие, поблагодарил его и сказал, что я и матушка навсегда решили остаться в Новой Швейцарии.

— За Новую Швейцарию! За Новую Швейцарию! — сказали все в один голос и чокнулись бокалами. — Пусть процветает Новая Швейцария — всегда, вечно, вечно!

— И пусть процветают те, кто захочет жить и умереть в ней! — добавил, к моему удивлению, Эрнст и потянулся бокалом сначала ко мне, потом к матери и затем к мистеру Уолстону, который, полулежа в кресле, присутствовал на нашем празднике, а также и к младшей мисс Долли Уолстон, которая покраснела и спряталась за спину матери, однако смотрела на молодого человека весьма и весьма дружелюбно.

— А будут ли все же процветать те, кто захочет уехать из Новой Швейцарии? — коварно спросила тут мисс Дженни. — Мы, девушки, хотели бы тоже процветать, — продолжала она. — Мне хочется остаться, но и хочется уехать, в любом случае я присоединяюсь к группе процветания!

Фриц мгновенно ввязался в разговор:

— Пусть процветают и все те, кто захочет уехать отсюда!

Он выразительно посмотрел на Дженни, и по его взгляду стало совершенно ясно, что молодой человек разгадал душевные порывы доброй девушки, ее тоску по дому, по родине, любимому отцу.

— Следовательно, — сказал я, — отсюда уезжает Фриц. В общем, правильно, так как кто-то должен возвратить любимую дочь скорбящему отцу и рыцарски оберегать ее в пути. Фриц подходит для исполнения такой роли. Эрнст, насколько я понял, останется с нами и займет пост первого профессора-естествоиспытателя в Новой Швейцарии. А что решит Жак в связи с тем, что только в Европе разыгрываются комедии, достойные его таланта?

— Жак остается здесь, — задорно промолвил юноша. — Здесь он лучший наездник, лучший скалолаз, лучший стрелок, после того как уедет Фриц. Я честолюбив. Потом здесь весело. Не хочу слышать о Европе! Чего доброго, окажись я там, заставят ходить в школу! На что она мне!

— А мне она нужна. Хочу поучиться в настоящей школе, — сказал Франц. — В большом обществе можно достичь больших высот. Не хочу быть одним из Робинзонов! Я многому выучился в Новой Швейцарии, пора содействовать успеху старой Швейцарии. А потом, вероятно, логично, если кто-то из семьи навечно останется на старой родине, будет жить в ней и в ней же умрет. Я самый младший в семье, мне легче прижиться в новых условиях. Но против отца я не пойду…

— Похвально, мой мальчик, — прервал я его. — Ты имеешь полное право ехать. Пусть исполнятся все твои пожелания! Родина там, где творят добро, приносят пользу. Я согласен, дорогие дети, с вашими пожеланиями, одобряю ваши намерения. Но не мешает спросить капитана Литлстона, согласен ли он взять вас с собой.

Все замолчали. Возникла мучительная и томительная пауза. Тогда слово взял капитан и сказал с достоинством:

— Я благодарю Господа, что так все получилось, что так все чудесно складывается. У меня был приказ искать потерпевших кораблекрушение, и я нахожу их; не имеет значения, что это другие люди. Три человека с нашего судна «Юникорн» остаются в этом незабвенном крае по собственной воле и трое молодых людей добровольно покидают его. Я не смог бы взять на корабль много людей, не хватило бы пропитания, ведь путь предстоит долгий. Но вопрос разрешился сам по себе. Я с радостью выполняю то, о чем просит меня пастор из Швейцарии, мне приятно помогать честным и хорошим людям. Еще раз да здравствует Новая Швейцария! Да здравствуют новые швейцарцы!

Глубоко тронутые этими добрыми словами, мы встали не сговариваясь. Матушка с теплотой посмотрела на своих сыновей, отбывающих в дальние края. И мне стало легче, что так складывались судьбы моих детей.

Что же было потом? Нетрудно представить себе, как проходили последние дни перед расставанием с близкими. Добрый капитан поторапливал, поскольку уже потерял несколько дней на починку корабля, а возможные штормы на море могли еще больше задержать доставку документов в назначенный срок. И все-таки этот славный человек дал нам достаточно времени для прощания, даже привел судно в бухту Спасения, чтобы удобнее было загружаться. Понимая наше душевное состояние, он проявил чуткость и запретил матросам без надобности появляться в наших краях. Нам в помощь были выделены штурман и корабельный плотник. Но мы обошлись собственными силами. Собираясь, старались быть щедрыми и великодушными во всем. Добровольно отказывались от многих вещей, если те могли оказаться полезными и здесь, и в новых условиях. В таких случаях последнее слово оставалось за мной.

Само собой разумеется, Дженни было отдано все без исключения, что она привезла с Дымящейся горы. Растроганная до слез, она пересматривала эти молчаливые свидетельства ее долгого и горького одиночества. Не обделил я вниманием Фрица и Франца, хотя предоставил матушке позаботиться о подходящей для них в Европе одежде и предметах первой необходимости. Я торжественно вручил им для выгодной торговли большую долю нашего имущества, а именно — жемчужины, кораллы, мускатный орех, ваниль, редкостные экспонаты флоры и фауны и прочее, что, казалось, стоило больших денег. Часть этих товаров и ювелирных ценностей была дана им с расчетом на то, что в скором времени нам взамен будут привезены или присланы изделия европейского производства. Что касается щедрого капитана Литлстона, то я прежде всего выменял у него такое количество почти новых ружей и пороха, какое только он смог нам выделить. Естественно, мы не остались в долгу и подарили ему предметы с разбитого корабля, пригодные для морской жизни. Я передал ему также некоторые документы и ящик с деньгами и драгоценностями для вручения их наследникам командира погибшего корабля и попросил его выяснить, остался ли кто-нибудь в живых из тех, кто находился в близком родстве с нашими корабельными спутниками. Я передал ему еще список команды, найденный мной в каюте во время последнего посещения потерпевшего крушение корабля.

Короче говоря, мы снабдили «Юникорн» всем, чем могли: несколькими головами живого скота, солониной, рыбой, овощами с огорода, садовыми фруктами, полезными и необходимыми для здоровья людей и, конечно, приятными на вкус. Все это было погружено на корабль. Радость рождает щедрость.

Более всего меня волновало, в состоянии ли я выразить в словах свою любовь, свою надежду, отпуская сыновей в дальние края. Несколько раз я повторил, чтобы Фриц по прибытии немедленно представился полковнику Монтрозу и получил его отцовское благословение на брак с Дженни.

О-о, как дороги были каждый час, каждое мгновение перед расставанием с близкими! Мы страдали, но мы и надеялись. Надеялись, что начинается будущее и это будущее принесет счастье и радость нам всем. Обычное состояние для человека после перенесенных лишений. Когда не разум, а чувства побеждают. Когда пробуждаются благородные порывы сердца и души. Отчего мы сдерживаем себя в проявлении чувств в повседневной жизни? Любовь — многогранна и неисчерпаема. Прощаясь с детьми, я хочу сказать всем: любите ваших ближних каждый день так, как будто он — последний! Не стесняйтесь!

В последний, наполненный радостью и печалью вечер нашего совместного бытия мы старались держаться и не выдать напоказ своих подлинных переживаний. Пригласили на прощальный ужин капитана и корабельных офицеров. Я торжественно вручил Фрицу дневник, повествующий о наших судьбах в стране Новая Швейцария, наказав, чтобы его обязательно опубликовали в Европе.

— Надеюсь, — говорил я, — что моя жизнь и жизнь моих близких на далеком побережье не прошли даром. Хочу, чтобы о нас знали в моем отечестве. Вот мои скромные записи! Я делал их для поучения и воспитания собственных сыновей, но изложенное здесь, с моей точки зрения, может быть полезно и для других мальчиков, ибо все дети в общем-то похожи. Мои — составляют лишь часть детей мира. Я буду самым счастливым человеком, если наша повесть натолкнет кого-то на добрые и справедливые деяния, заставит думать, размышлять, накапливать знания, если она поможет другим жить в братстве и любви со своими ближними. Порадовало бы меня и то обстоятельство, если бы на моей родине по-настоящему поняли суть нашей одинокой жизни, извлекли бы из моего непритязательного рассказа слова утешения или полезные поучительные советы. Я не ученый и не профессиональный воспитатель. Я писал то, что лежало у меня на сердце, ничего не скрывая. Такого не найдешь в методических пособиях, такому не научишься в нормальной обычной школе. В нашей одинокой жизни нам помогли три правила, которые, как мне кажется, подходят на все случаи жизни: первое — это непоколебимая вера в Господа Бога; второе — активная деятельность; третье — многосторонние, пусть иногда и случайно схваченные, знания, собранные сознательно и примененные целенаправленно.

А вам, дети, которые будут читать сию книгу, хотелось бы высказать еще несколько сердечных, хотя и нравоучительных слов: «Учитесь, учитесь! Знание — это сила, знание — это свобода, большие возможности и счастье. Не закрывайте глаза на окружающий мир. Он прекрасен! Пред вами открыты все дороги и все пути! Будьте инициативны в жизни! Не ленитесь, проявите волю! Жизнь — это радость и счастье!

Я не желаю знать, что на свете есть дети, которые не приносят счастья своим родителям, которые не являются предметом гордости своих родителей. Да будут благословенны те дети, которые, становясь взрослыми, поддерживают своих близких и в горести, и в радости!»

* * *
Однако уже поздно. Ночь на дворе. Завтра утром я передам эту последнюю главу моему первенцу. Да пребудет с ним и со всеми нами Бог! Пусть живет и процветает Европа! Пусть живет и процветает старая Швейцария! Пусть Новая Швейцария крепнет и развивается — счастливо и благостно, как в дни моей юности!

Примечания

1

Крюйт-камера — помещение на корабле, в котором хранятся взрывчатые вещества.

2
Фут — здесь: старинная английская мера длины, равная 30,48 м.

3
Полинезийцы — общее название родственной по культуре и языку группы народов и народностей, населяющих океанические острова Полинезии, самой удаленной от материков части Океании. Во времена создания «Швейцарского Робинзона» в Полинезии только-только завершился процесс разложения первобытно-общинного строя. Высшим уровнем консолидации людей было племя. По уровню социального развития выделялись гавайцы, тонга, самоанцы, таитяне.

4
Катамаран — лодка с выносным балансиром (противовесом), не дающим суденышку перевернуться. Катамараны распространены у малайских и полинезийских мореходов. Строго говоря, катамаран (двухкорпусное судно) имеет только один противовес. То, что построили герои романа, правильнее назвать тримараном (трехкорпусным судном).

5
Ягдташ — охотничья сумка.

6
Перспектива — маленькая подзорная труба.

7
Эзоп — древнегреческий сочинитель притч и басен, живший в VI–V вв. до н. э. Ему приписываются многие басенные сюжеты. Скорее всего он, как Гомер, не только реальное историческое лицо, но и некий собирательный образ, в котором запечатлелись черты нескольких реальных баснописцев. Уже в античное время Эзопу подражали многие авторы. В новой европейской литературе его сюжеты известны по переложениям французского писателя Лафонтена и русского баснописца И. А. Крылова.

8
Калебасовое дерево, или кресченция — вечнозеленое дерево с густой кроной; в высоту достигает 9 м; распространено в Мексике и Центральной Америке. Название свое получило за внешнее сходство продолговатых зеленых плодов с тыквами.

9
Южное море — официальное название Тихого океана в XVI–XVIII вв. Именно так назвал его Васко Нуньес де Бальбоа, открывший для европейцев величайший водный бассейн планеты, — в противоположность Северному морю, или Атлантическому океану.

10
Камбуз — кухня на морском корабле.

11
Вестфалия — регион на западе Германии с высокопродуктивным сельским хозяйством; славилась в Центральной Европе окороками и другими колбасными изделиями.

12
Земля обетованная — по библейскому преданию, страна, где еврейский народ должен был обрести счастье и благоденствие.

13
Лапландцы — коренные жители Лапландии, края на севере Европы, находящегося в пределах северных районов Финляндии, Швеции, Норвегии и части российского Кольского полуострова. Самоназвание — саамы.

14
Авраам, Яков — легендарные ветхозаветные пророки, персонажи библейской истории еврейского народа.

15
Маргай — она же длиннохвостая кошка; относится к виду гепардов семейства кошачьих. Обитает в Центральной Америке и в тропических областях Южной Америки. Общая длина достигает 120 см, из них около 60 см приходится на хвост. Шкура отличается красивым, под мрамор, окрасом; ноги, грудь и хвост пятнистые, на спине темные полосы. По виду напоминает более крупного представителя кошачьих — оцелота. Внешнее подобие, а также прожорливость и охотничья активность стали причиной того, что южноамериканские индейцы даже прозвали маргая «маленьким оцелотом». Тигровая кошка — немецкое название животного.

16
Эскулап — популярное прозвище врачей, которое они унаследовали от имени древнеримского бога врачевания Эскулапа.

17
Карибы — общее название группы индейских народностей, живших на Американском континенте вдоль побережья Карибского моря, а также на Антильских островах.

18
Шкипер — так вплоть до конца XIX в. называли капитана всякого коммерческого (невоенного) судна.

19
Мономотапа — африканское царство, существовавшее примерно от начала II до середины XVII в. в междуречье Замбези и Лимпопо; Занзибар — остров у восточного побережья Тропической Африки; Коромандель (Коромандельский берег) — юго-восточное побережье полуострова Индостан.

20
Фиги-д’Индия («Индейские фиги») — один из видов опунций, колючих растений из семейства кактусовых. Из Центральной Америки, своей родины, были завезены в средиземноморские страны и великолепно прижились на новом месте. Чаще всего используются в качестве естественной изгороди. Названием своим обязаны похожим на фиги (инжир) сочным плодам со своеобразным резковатым вкусом.

21
Караты — так называют в Центральной Америке различные растения семейства бромелиевых (ананасных), однодольных многолетних, по большей части травянистых видов. Тонкие волокна этих растений могут использоваться вместо ниток.

22
Пинаса — небольшое рыбачье суденышко, используемое на Атлантическом побережье Франции для прибрежного лова. Наиболее близко к этому типу крупных рыбацких лодок подходит черноморская шаланда, с которой пинаса и отождествлена в переводе романа «Вторая родина».

23
Парусное вооружение бригантины — то есть с парусами как у бригантины: прямыми на одной мачте, треугольными — на другой.

24
Грот — здесь: самый большой парус на судне.

25
Патагонцы — общее название группы индейских племен, населяющих крайний юг Южноамериканского материка. Иногда среди этих племен выделяют техуэльче (или тэуэльче) как «собственно патагонцев». Традиционные занятия — охота и собирательство. С начала XVIII в., патагонцы, познакомившись с завезенными европейцами лошадьми, пристрастились к конной охоте. Живут преимущественно в Аргентине. Сейчас их осталось немного: техуэльче, например, — около тысячи человек. В наши дни занимаются преимущественно скотоводством, а также ремесленничеством: мужчины выделывают кожу для конской сбруи, женщины прядут овечью или козью шерсть.

26
Болас (исп.) — шары.

27
Пальмовый вор — сухопутный рак, относящийся к ракам-отшельникам.

28
Гуайява — плодовое тропическое дерево семейства миртовых, произрастающее в тропической Америке, а также сочный и вкусный плод этого растения.

29
Кайенна — город на северо-востоке Южной Америки, французская колония. Позднее колония стала называться Французской Гвианой, тогда как Кайенна осталась ее столицей. В настоящее время официально является заморским департаментом Франции.

30
Однокопытные животные — устаревшее название отряда непарнокопытных млекопитающих. Такое название отряд получил зато, что многие его представители (лошади, зебры, ослы) имеют на каждой ноге лишь по одному пальцу.

31
Малабарский орел — то есть орел, обитающий на Малабарском берегу, юго-западной оконечности полуострова Индостан. Скорее всего имеется в виду ястребиный орел (Hieraaёtus fasciatas).

32
Готтентоты — ненегритянская народность на юге Африки. В переводе с голландского означает «заики». Поводом для чего послужил специфический язык африканцев с обилием щелкающих звуков и задержек дыхания при речи. Самоназвание — кой-коин («люди людей»); живут за счет собирательства и охоты; постоянных поселений не имеют. Кочевые племена кой-коин являются первыми поселенцами на юге Африки. Некогда были довольно многочисленны, но впоследствии их численность сильно упала в результате войн с бушменами, а также за счет истребления неграми-банту и европейскими поселенцами. Современная численность кой-коин оценивается в 100–130 тыс. человек.

33
Квагга — один из видов зебр; иногда квагг называют полузебрами, поскольку задняя часть туловища у них лишена полос. Квагга обитала на степных просторах Южной Африки, но многотысячные стада этих животных истребили европейцы. Обычно считается, что последняя дикая квагга убита в 1878 г. Иногда приводятся сведения о том, что квагг видели охотники даже в 1932 г.

34
Лассо — веревочный или ременный аркан южноамериканских пастухов и охотников для ловли животных. В простейшем виде — веревочная петля, которую набрасывают на шею животного; к петле прикреплена длинная веревка или ремень.

35
Здесь очевидная ошибка автора. Квагга в подлиннике определяется как «лесной осел» (Waldesel), откуда и намек на «сородича». Видимо, поэтому Жюль Верн в своем романе-продолжении («Вторая родина») заменил кваггу на онагра.

36
Хотя автор «прописал» птицу в Канаде, судя по ее немецкому названию (Kragenhahn), речь идет о Bonasa umbellus, или гривастой куропатке, распространенной в восточных штатах США, от Миннесоты до севера Джорджии.

37
Мотовило — вал с радиально расположенными лопастями, который используется для перемотки нитей со шпуль, катушек, бобин и т. д. в мотки.

38
Месса — католическая церковная служба.

39
Гипсовый шпат — у нас этот минерал называется волокнистый, или сатиновый, шпат; это волокнистая разновидность гипса, отличающаяся красивым перламутровым отблеском.

40
Скорее всего автор имеет в виду китайского осетра, хотя использованное в тексте слово обозначает атлантического (балтийского, немецкого) осетра.

41
Белуга в океанах не водится. Ареал ее обитания ограничен Каспием, Черным, Азовским и Адриатическим морями.

42
Нептун — бог текучих вод и водоемов в Древнем Риме; впоследствии был отождествлен с греческим Посейдоном и стал богом морей; изображался с трезубцем в руке.

43
Хоэнтвил — вершина в нынешней германской земле Баден-Вюртемберг; высота 689 м над уровнем моря. В Х в. на ней построили замок графы Эрхангер. Позднее он стал резиденцией швабских герцогов и (после значительной перестройки и укрепления) герцогского рода Ульрих фон Вюртемберг. В XVI в. являлся солидной крепостью, но к началу XIX в. его укрепления обветшали и были в 1800–1801 гг. взорваны. Остатки крепостных стен сохранились до наших дней.

44
Балласт — груз (чугунные слитки, камни, мешки с песком и т. д.), который помещают в трюм судна для понижения его центра тяжести и улучшения остойчивости.

45
Банка — здесь: сиденье в шлюпке, лодке.

46
Очевидно, автор имеет в виду жителей Бухарского оазиса и прежде всего города Бухары (в современном Узбекистане). Примерно в то же время, во 2-й половине 1810-х годов, по Средней Азии путешествовал российский ученый Е. К. Мейендорф. Он оценил население Бухары в 70 тыс. человек, три четверти из которых составляли таджики, преимущественно ремесленники. Кроме того, в городе жили узбеки, татары, евреи, афганцы, калмыки, индусы.

47
Палау — архипелаг в Океании (в Микронезии); расположен на границе между Филиппинским морем и собственно Тихим океаном.

48
Нимврод — основатель Вавилонского царства (по библейской легенде); прославился как заядлый охотник.

49
Молуккские острова — восточная часть Индо-Малайского архипелага между островами Сулавеси и Новая Гвинея; территория современной Индонезии. Неясно, чем описываемый в тексте «молуккский голубь» отличается от Никобарского. Возможно, это один и тот же подвид.

50
Никобарский голубь — подвид, впервые описанный на Никобарских островах, расположенных на границе Бенгальского залива с Андаманским морем. Никобарский голубь считается едва ли не самым красивым из голубей. Вопреки названию эта черно-зеленая птица с совершенно белым хвостом широко распространена по всему Индо-Малайскому архипелагу вплоть до Новой Гвинеи.

51
Семейный дух (лат.).

52
Маленький Вавилон — намек на библейский рассказ об обилии самых различных народов в древнем Вавилоне («смешении языков»), столице Нововавилонского царства.

53
Манглия (черная ризофора) — одно из деревьев мангрового леса, растущего на затопляемых приливом морских побережьях. Очень распространено в прибрежных районах тропиков.

54
Амазонка — представительница мифического народа, состоявшего из одних женщин-охотниц. Амазонки смело атаковали любого врага, вторгшегося на их территорию, да и сами частенько совершали грабительские налеты на соседей.

55
Популярная легенда рассказывает, что однажды ночью (дело было в 390 или в 387 г. до н. э.) вражеский отряд поднимался на главный холм Древнего Рима, Капитолий. Гуси, обитавшие при одном из капитолийских храмов, услышали шум, подняли крик и разбудили часового Марка Манлия. Тот успел поднять тревогу, и защитники Рима будто бы прогнали врагов. На самом деле город был взят и разграблен. Правда, за Манлием сохранилось до конца его дней прозвище Капитолийского.

56
Согласно старинной легенде, в 362 г. до н. э. на римском Форуме образовалась пропасть. Предсказатели пророчествовали, что Рим ожидают большие беды, если пропасть не закроется, Заполнить же ее можно было только лучшим благом города. И тогда римский юноша Манлий Курций в полном боевом вооружении сел на коня и с возгласом «Нет лучшего блага в Риме, чем оружие и храбрость!» бросился в бездну. Пропасть после этого якобы сразу закрылась.

57
Фунт — старинная весовая единица многих стран мира. В Германии и некоторых соседних странах, в том числе и в Швейцарии, фунт был равен 500 г.

58
Капибара, или водосвинка — южноамериканское животное из отряда грызунов.

59
Пекари — род парнокопытных животных семейства свиней; распространены в Центральной и Южной Америке.

60
Саванна — субтропический и тропический тип ландшафта; высокотравные степи с редкими массивами деревьев. Характеризуются четкой сменой сухого и влажного сезонов, отчего растительность саванн подвержена резким сезонным ритмам развития.

61
Карру — общее название полупустынных плато и межгорных впадин в Южной Африке, к югу от реки Оранжевая.

62
Серебристый медведь — его называют еще серым, а чаще всего — гризли.

63
Кларк Уильям (1770–1838) — офицер армии США; широкую известность получил как руководитель первой трансконтинентальной исследовательской экспедиции, пересекшей в 1803–1806 гг. Североамериканский континент от Восточного побережья до устья реки Колумбии на берегу Тихого океана. Армейскую карьеру закончил в чине первого лейтенанта, что примерно соответствует капитанскому чину в тогдашних европейских армиях.

64
Сингалы — народ, населяющий большую часть острова Ланка (Цейлон).

65
Акр — единица площади в традиционной англо-американской системе мер; равен 4047 кв. м.

66
Вершок — старинная русская мера длины; равен 4,45 см.

67
Каяк — одноместная лодка из тюленьих шкур на каркасе из дерева или кости, с обтянутым кожей верхом; традиционное суденышко эскимосов, алеутов и некоторых других северных народностей.

68
Дюйм — единица длины в англо-американской системе мер; равен 2,54 см.

69
«Я вас!» — выражение из эпической поэмы «Энеида» великого римского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.). Эти слова заключают фразу, в которой бог Нептун грозит ветрам, поднявшим на море бурю.

70
Локоть — древнерусская мера длины; соответствовал (в разных регионах и в разные времена) 38–46 см.

71
По-русски эти птицы называются кольчатые горлицы.

72
Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707–1788) — выдающийся французский естествоиспытатель, иностранный почетный член Петербургской академии наук. Основной труд — «Естественная история в 36 томах», где в стройной системе изложены представления автора о развитии земного шара и его поверхности, о строении органического мира.

73
Тапиры — млекопитающие из отряда непарнокопытных, близкие к лошадям. В настоящее время известны четыре вида тапиров, в том числе: двухцветный, или чепрачный, тапир — стройное животное, обитающее в густых лесах Индокитая, на островах Суматра и Калимантан, и несколько меньший по размеру американский тапир, населяющий леса юга в востока Южной Америки.

74
Камчадалами в старину называли коренное население Камчатки. Сейчас этот народ называют ительменами. Традиционное летнее жилище ительменов представляло собой крытый травой шалаш пирамидальной формы, сооруженный из прутьев и тонких кольев на высоком свайном помосте.

75
Султанка (султанская курица) — птица семейства пастушков отряда журавлеобраэ-ных. Отличается сине-фиолетовым оперением, красными ногами и клювом, голым лбом. Распространена в Южной Европе, Северной Африке, Южной Азии, Закавказье, на юго-западе Туркмении, в Австралии и на островах Полинезии. Во многих местах своего обитания стала к настоящему времени редкой.

76
Жировик, или стеатит — синонимичное название минерала талька, жирного на ощупь. Жировик — один из самых мягких минералов на нашей планете.

77
Сорго — род однолетних или многолетних трав из семейства злаков. Некоторые виды используются как зерновые культуры: сорго обыкновенное, джугара, дурра, гаолян.

78
Убийство страшного немейского льва было первым подвигом древнегреческого героя Геракла (Геркулес — римский эквивалент греческого имени).

79
Каноэ — легкий, обычно долбленный из цельного ствола дерева челнок американских индейцев; гребут на нем коротким вертикальным веслом, которое держат в руках. Видимо, у автора просто описка, потому что чуть дальше речь идет опять о каяке.

80
Готтентотский шалаш — круглая в плане, легко разбираемая постройка диаметром 3–4 м. Несущие жерди хижины углублялись в ямки, скреплялись горизонтальными планками и покрывались плетеными тростниковыми циновками и шкурами. Низкая (не выше 1 м) дверь прикрывалась циновкой.

81
Фридрих — полное немецкое имя; Фриц — уменьшительное.

82
Фрейлейн — барышня, девица (нем.).

83
Тукан — обитающая в тропических лесах Центральной и Южной Америки птица мелких и средних размеров из семейства тукановых с большим длинным клювом, который внешне выглядит чрезвычайно мощным. При общей длине тела до 60 см клюв достигает 20–23 см. Окраска клюва и оперения яркая, контрастная.

84
Перцеяд — птица по внешнему виду (но не по раскраске) похожа на тукана. Из того же семейства. Районы обитания — Южная и Северная Америка.

85
Викунья — парнокопытное животное рода лам («американских верблюдов»). Сравнительно невелика — длина тела около 1,5 м. Прежде заселяла высокогорья Анд, но ценная шерсть стала причиной хищнического истребления животного. В результате ареал распространения сильно сократился. Занесена в Красную книгу Международного союза охраны дикой природы.

86
Кайман — животное из рода крокодилов, обитающее в Центральной и тропической части Южной Америки; по внутреннему строению близок к аллигаторам, однако у каймана костным панцирем покрыто брюхо (а не спина). Характерная окраска тела — черная или темно-оливковая.

87
Аллигатор — животное из рода крокодилов, обитающее в Северной Америке (преимущественно в болотах Флориды) и Восточной Азии (река Янцзы); от настоящих крокодилов отличается формой головы (широкая, плоская и почти гладкая сверху) и значительно меньшими размерами.

88
Вильгельм Телль — герой народной легенды, предводитель швейцарцев в их борьбе с австрийскими феодалами в начале XIV в. Длительное время считался историческим лицом. В России известен прежде всего благодаря одноименной драме великого немецкого поэта Фридриха Шиллера. Упоминание в тексте связано с легендой о пленении Телля ландфоггом (австрийским наместником) и заключении в трюм судна на озере Иммензее. Матросы, однако, подвели корабль к земле, чтобы освободить Телля. Легендарный стрелок соскочил на берег, отыскал своего врага и убил его.

89
Гардемарин — в британском парусном флоте так называли выпускников морских училищ, впервые уходивших в рейс на военном судне; они занимали офицерские должности; как правило, во время плавания им присваивалось первое офицерское звание.

90
Новый Южный Уэльс — в настоящее время один из штатов Австралийского Союза. Расположен на юго-востоке Австралийского материка. Назван так в 1770 г. знаменитым мореплавателем Джеймсом Куком. В начале XIX в. стал британской колонией. В 1901 г. вошел в состав нового государственного образования — Австралийского Союза.