Русские ночи. Владимир Одоевский

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ЭПИЛОГ

Ростислав. То есть, эти господа разными окольными дорогами дошли опять до того, с чего начали, то есть до рокового вопроса о значении жизни…

Вячеслав. Нет, они, кажется, по предчувствию, что ли, хотели доказать любимую фаустову мысль о том, что мы не можем выражать своих мыслей и что, говоря, мы друг друга не понимаем…

Фауст. Твои слова могут служить одним из доказательств моей, как ты говоришь, любимой мысли. Я часто обращаюсь к ней, — но, видно, не довольно ясно выражаюсь, несмотря на все мои усилия: и немудрено — я должен для доказательства, что орудие не годится, употреблять то же самое орудие. Это все равно, как бы поверять неверный аршин тем же самым аршином, или голодному питаться своим голодом. Нет, я не говорю, чтоб слова наши вовсе не годились для выражения мысли, — но утверждаю, что тожество между мыслию и словом простирается лишь до некоторой степени; определить эту степень действительно невозможно посредством слов — ее должно ощутить в себе.

Вячеслав. Так пробуди же во мне это ощущение.

Фауст. Не могу — если оно само в тебе не пробуждается; можно человека навести на это ощущение, указывая на разные психологические, физиологические и физические явления; но произвести это ощущение в другом без собственного его внутреннего процесса — нет возможности; точно так же, как можно человека навести на идею красоты, совершенства, гармонии; но дать ощупать эту идею невозможно, ибо полного выражения этой идеи не найдешь в природе, — она лишь в голове Рафаэля, Моцарта и других людей в этом роде.

Виктор. Если так, то и никакие твои физические явления не могут служить для выражения мысли, а ты когда-то сказал, что в природе буквы постоянные, стереотипные. Уж воля твоя, для меня всего яснее слово или цифра, нежели все эти сравнения и метафоры, которыми ты и твоя рукопись так щедро нас наделяешь.

Фауст. Ты напрасно хочешь обвинить меня в противоречии; действительно, буквы природы постояннее букв человеческих, и вот тому доказательство: в природе дерево всегда ясно и вполне выговаривает свое слово — дерево, под какими бы именами оно ни существовало в языке человеческом; между тем, к уничижению нашей гордости, — нет слова, нами произносимого, которое бы не имело тысячи различных смыслов и не подавало повода к спорам. Дерево было деревом для всякого от начала веков; но вспомни хоть одно слово, выражающее нравственное понятие, которого бы смысл не изменялся почти с каждым годом. Слово «изящество» то ли значило для людей прошлого века, что для людей нынешнего? добродетель язычника — была бы преступлением в наше время; вспомни злоупотребление слов: равенство, свобода, нравственность. Этого мало; несколько саженей земли — и смысл слов переменяется: баранта, вендетта[164], все роды кровавой мести — в некоторых странах значат: долг, мужество, честь.

Виктор. Я согласен, что эта неопределенность выражений существует в метафизике, но кто в этом виноват? отчего этой неопределенности не существует в точных науках? здесь каждое слово определено, потому что предмет его определен, осязаем.

Фауст. Совершенная правда — и тому доказательство: например, бесконечность, величины бесконечно великие и бесконечно малые, математическая точка — словом, все те основания, с которых должна бы начинаться математика; в химии рекомендую слова: сродство, катализис, простое тело; не говоря о других науках, где идет дело о живой природе. Вспомни слова Биша[165] — великого экспериментатора, опытного физика, убитого анатомическими опытами, которого кто-то, и не совсем без основания, поставил наряду с Наполеоном. Биша должен был сознаться, что «для тел органических надобно выдумать новый язык, ибо все слова, которые мы переносим из физических наук в животную или растительную экономию, напоминают нам такие понятия, которые вовсе не соответствуют физиологическим явлениям». {* Bichat, «Recherches physiologiques sur la vie et la mort», Paris, 1829, р. 108.} Когда мы говорим, мы каждым словом вздымаем прах тысячи смыслов, присвоенных этому слову и веками, и различными странами, и даже отдельными людьми. В природе этого нет, ибо в природе нет воли; она — произведение вечной необходимости; растение цвело за тысячу лет, как оно цветет сегодня. Оттого, когда мы хотим нашему слову дать характер определенный, мы невольно хватаемся за определенную букву природы, как за постоянный символ живой мысли, однородной с нашею мыслию; мы стараемся нашей мысли дать ту прочную одежду, которой сами сотворить не умеем, ибо не умеем направить нашей воли по таким же прочным законам, по которым действует природа.

Виктор. Еще противоречие: не сам ли ты еще недавно силился убедить нас, что произведение природы гораздо ниже произведений человеческих… теперь выходит наоборот…

Фауст. Опять спор в словах! заметь, что я сказал таким же, но не тем же законам природы; как скоро человек хочет подражать природе, — он всегда ниже ее; но он всегда выше, когда творит своей внутреннею силою; что нужды, что он для своих потребностей пользуется теми удобствами, которые он находит в природе! в парке у богатого владельца есть и хижины, и развалины, и луга, но из этого не следует, чтобы он спал на траве или жил в хижине: у него есть свои чертоги, — и главное дело, чтоб владелец-то был богат сам по себе.

Вячеслав. В чем же может заключаться это богатство, или, оставя сравнения, когда же человек может вполне выразить свою мысль?

Фауст. Когда его воля достигла до той степени высоты, где она уверена в своей искренности.

Вячеслав. Но чем уверится она в этой искренности?

Фауст. Тем же процессом, которым математик уверяется, что а может быть равно б, ибо этой аксиомы он не может доказать ничем существующим в природе; в природе человек может найти лишь сходство, но равенства — никогда; эта идея безусловно существует в человеке…

Виктор. Как? равенства двух предметов не существует в природе? я вижу два листа на дереве: вижу, что они оба зелены, оба остроконечны, оба растут на дереве — и заключаю, что они равны между собою; это равенство прикладываю к другим предметам и так далее…

Фауст. По какому праву? ты не можешь не видеть, что как бы два листа ни были сходны между собою, между ними нет математического равенства, что между ними есть minimum разницы…

Виктор. Согласен.

Фауст. Если ты видишь этот minimum разницы, следственно, сам замечаешь, что есть нечто в предмете, что противоречит идее совершенного равенства; следственно, ты берешь из природы, чего в ней не заметил; и я снова спрашиваю: по какому праву? другими словами: откуда?

Виктор. Посредством отвлечения…

Фауст. Но отвлечение есть процесс, которым мы сжимаем в одну форму тысячи различных свойств предмета; нельзя сжать того, чего нет; если нет в природе совершенного равенства — то неоткуда ему взяться и в твое отвлечение. Ты хочешь сделать верное сокращение какой-нибудь книги; если ты к своему сокращению прибавил мысли, которых нет в книге, — твое сокращение неверно, ты обманываешь и себя и других; так и со всеми так называемыми отвлечениями. Они сжимают несколько частных понятий и прибавляют к ним новое — откуда же взялось оно? Словом, если мы имеем идею равенства, красоты, совершенного добра и проч. т. п. — то они существуют в нас сами собою, безусловно, и мы лишь как мерку прикладываем их к видимым предметам. Это говорил еще Платон, и я не постигаю, как можно до сих пор толковать о деле, столь ясном.

Ростислав. Мы отдалились от вопроса: дело шло — о выражении мыслей. Признаюсь, убеждение Фауста весьма меня беспокоит; оно потрясает все здание наших наук, ибо они все — выражаются словами…

Фауст. Большею частию, — но не все.

Вячеслав. Как не все? но чем же? нельзя ли без загадок…

Фауст. Вопрос: может ли быть наука, не выражаемая словами, — завел бы нас слишком далеко; я пока настаиваю только на том, чтоб мы не слишком доверяли нашим словам и не думали, что наши мысли вполне выражаются словами; недаром эта настойчивость пугает Ростислава; дело довольно важное, и от него происходит довольно бед на земле.

Вячеслав. Вольтер уже давным-давно говорил об этом…

Фауст. У Вольтера была сумасбродная и преступная цель, и потому он видел только одну сторону вопроса, одно то, что мог он употребить как оружие против предмета своей ненависти. Между тем, никто так не пользовался двусмысленностию слов, как сам Вольтер; все его мнения завернуты в эту оболочку. — Здесь дело другое; двусмысленность слов — большое неудобство; но бессмысленность еще важнее, и слов последнего рода гораздо больше в обращении — благодаря, между прочим, и Вольтеру…

Вячеслав. Не слишком ли строго, особливо в отношении к такому человеку, у которого нельзя отнять гениальности…

Фауст. Я знаю существо, у которого еще менее можно отнять права на гениальность…

Вячеслав. Кто же такое…

Фауст. Его называют иногда Луцифером.

Вячеслав. Я не имею чести его знать…

Фауст. Тем хуже; мистики говорят, что он больше всего знаком с теми, которые его не знают…

Вячеслав. Был уговор: без мистицизма.

Фауст. Шутки в сторону, я не знаю никого, кроме этого господина, который мог бы с такою ловкостию пустить по свету, например, следующие бессмысленные слова: факт, чистый опыт, положительные знания, точные науки и проч. т. п. Этими словами человечество пробавляется уже не первый век, не присваивая им ровно никакого смысла; например, в воспитании говорят: сделайте милость, без теории, а побольше фактов, фактов; голова дитяти набивается фактами; эти факты толкаются в его юном мозгу без всякой связи; один ребенок глуп, — другой, усиливаясь найти какую-нибудь связь в этом хаосе, сам себе составляет теорию, да какую! — говорят: «дурно учили!» совершенно согласен. В ученом мире то и дело вы слышите: сделайте милость, без умозрений, а опыт, чистый опыт; между тем, известен только один совершенно чистый опыт, без малейшей примеси теории и вполне достойный названия опыта: медик лечил портного от горячки; больной, при смерти, просит напоследях покушать ветчины; медик, видя, что уже спасти больного нельзя, соглашается на его желание; больной покушал ветчины — и выздоровел. Медик тщательно внес в свою записную книжку следующее опытное наблюдение: «ветчина — успешное средство от горячки». Через несколько времени тому же медику случилось лечить сапожника также от горячки; опираясь на опыт, врач предписал больному ветчину — больной умер; медик, на основании правила: записывать факт как он есть, не примешивая никаких умствований, — прибавил к прежней отметке следующее примечание: «средство полезное лишь для портных, но не для сапожников». — Скажите, не такого ли рода наблюдений требуют эти господа, когда толкуют о чистом опыте; если бы опытный наблюдатель продолжал собирать свои опытные наблюдения — то со временем из них бы составилось то, что называют теперь наукою…

Виктор. Шутка не дело…

Фауст. И дело не шутка, а я думаю, что эти господа просто шутят…

Виктор. Но, помилуй! Можно ли сравнивать всех людей, занимающихся опытами, — с глупцом, который записывал все, что ему кидалось в глаза, без всякого разбора…

Фауст. Извините! разбор уж предполагает какую-нибудь теорию, а как по-вашему теория может быть следствием лишь чистых опытов, то мой медик имел полное право внести свое наблюдение в памятную книжку. Я не сравниваю эмпириков с этим медиком, — потому что они, говоря одно, делают другое; каждый из них, вопреки своей теории, имел теорию, так что, действительно, в их устах чистый опыт — есть слово без мысли. Но пойдем далее: часто в слове есть мысль, допустим, даже всем понятная, всем ясная; проходит время, смысл слова изменяется, но слово остается; таково, например, слово: нравственность; высоко было это слово в устах — хоть Конфуция; что сделали из него его потомки? слово осталось — но оно теперь значит у них не иное что, как наружная форма приличия; затем — обман, коварство, разврат всякого рода сделались чем-то посторонним. Любопытна эта страна вообще и важная указка для формалистов. Недаром ею восхищались философы XVIII века; она точь-в-точь приходилась по мерке их разрушительному учению; все в ней высказано, выражено; есть форма всего; есть форма просвещения, форма военного искусства; даже форма пороха и огнестрельных орудий — но сущность сгнила, и сгнила так, что трехсотмиллионное государство может рухнуться от малейшего европейского натиска.

{* Легкая победа англичан над китайцами[166] доказала справедливость этого замечания, написанного еще в 1838 г.}

Загляните в историю, в это кладбище фактов — и вы увидите, что значат одни слова, когда смысл их не опирается на внутреннее достоинство человека. Что значат все эти скопища людей, эти домашние раздоры, мятежи — как не спор о словах, не имеющих значения, как, например, хоть форма общественная; не ходя далеко — вспомните о французской революции[167]; люди поднялись против угнетения, против деспотизма, как они его называли, — пролиты реки крови; и наконец сбылись на деле мечты Руссо и Вольтера; люди, к величайшему удовольствию, добились до республиканских форм, а с ними — до Робеспьера и других господ того же разбора, которые, под защитою тех же самых форм, показали на деле, а не на словах, что значит угнетение и варварство. Вот шутки, которые разыгрываются на свете по милости слов! Ими живет царство лжи!

Вячеслав. Прекрасно! но если с одной стороны — ложь, то с противоположной должна быть истина; и потому мне бы очень было любопытно узнать, каким способом человеку можно обойтись без слов. Например, я бы желал знать, чего добились твои приятели, сочинители читанной тобою рукописи, которые подобно тебе были убеждены в вреде этого снадобья. К чему довели их прыжки через язык человеческий?

Фауст. Мои молодые друзья были люди своего времени. Сегодня между бумагами я нашел кстати род заключения к их путешествию; оно недлинно, но довольно замечательно, по точке зрения, до которой дошли мои мечтатели также жертвы слова! Им принадлежит одна честь: они открыли врага — но победить его было не их дело, и, может быть, и не наше. Слушайте:

«Нас спросят: «Чем же кончилось ваше путешествие?» — Путешествием. Не окончив его, мы состарились тою старостию, которая в XIX веке начинается с колыбели, — страданием. Ничто не спасло нас от него: тщетны были определенная наука одного, неопределенное искусство другого. Тщетно мы измеряли шагами пустыню души человеческой, тщетно с верою мы стонали и плакали в преддверьях ее храмов, тщетно с горькою насмешкою рассматривали их развалины, — безмолвна была пустыня и не раздралась еще завеса святилища! Мы останавливали проходящих, мы вопрошали их о знаменитых вестниках неба, на минуту являвшихся на земле, они указывали нам на невидимые часы веков и отвечали: «страдание! страдание!» Вдали алела заря какого-то непонятного солнца; но вокруг нас веял ветер полуночи, холод проникал до костей, и мы повторяли: «страдание!» Не для нас эта заря, не для нас это солнце! Не согреть ему наше окостенелое сердце! Для нас одно солнце — страдание! — Эти листки опалены его жгучею теплотою!

Было время, когда скептицизм почитался самою ужасною мыслию, которую когда-либо изобретала душа человека; эта мысль убила все в своем веке: и веру, и науку, и искусство; она возмутила народы, как пески морские; она увенчала кипарисным венцом клеветников провидения вместе с светителями мира; она заставила людей искать, как надежной пристани, разрушения, зла и ничтожества. Но есть еще чувство ужаснейшее самого скептицизма, — может быть, более благое в своих последствиях, но зато более мучительное для тех, которые осуждены испытать его.

Скептицизм есть, в некотором смысле, мир своего рода, мир, имеющий свои законы, — словом, мир замкнутый, до некоторой степени мир спокойный.

У скептицизма есть удовлетворенное желание — ничего не желать; исполненная надежда — ничего не надеяться; успокоенная деятельность — ничего не искать; есть и вера — ничему не верить. Но отличительный характер настоящего мгновения — не есть собственно скептицизм, но желание выйти из скептицизма, чему-либо верить, чего-либо надеяться, чего-либо искать желание ничем не удовлетворяемое и потому мучительное до невыразимости. Куда ни обращает свой грустный взор друг человечества — все опровергнуто, все поругано, все осмеяно: нет жизни в науке, нет святыни в искусстве! что мы говорим, нет мнения, которого бы противное не было подтверждено всеми доказательствами, возможными для человека. Такие несчастные эпохи противоречия оканчиваются тем, что называется синкретизмом, то есть соединением в безобразную систему, вопреки уму, всех самых противоречащих мнений; такие примеры нередки в истории: когда, в последних веках древнего мира, все системы, все мнения были потрясены, тогда просвещеннейшие люди того времени спокойно соединяли самые противоречащие отрывки Аристотеля, Платона и еврейских преданий. В нынешней старой Европе мы видим то же…

Горькое и странное зрелище! Мнение против мнения, власть против власти, престол против престола, и вокруг сего раздора — убийственное, насмешливое равнодушие! Науки, вместо того чтобы стремиться к тому единству, которое одно может возвратить им их мощную силу, науки раздробились в прах летучий, общая связь их потерялась, нет в них органической жизни; старый Запад, как младенец, видит одни части, одни признаки — общее для него непостижимо и невозможно; частные факты, наблюдения, второстепенные причины — скопляются в безмерном количестве; для чего? с какою целию? — узнать их, не только изучить, не только проверить, было невозможностию уже во времена Лейбница; что ж ныне, — когда скоро изучение незаметного насекомого завладеет названием науки, когда скоро и на нее человек посвятит жизнь свою, забывая все подлунное; ученые отказались от всесоединяющей силы ума человеческого; они еще не наскучили наблюдать, следить за природою, но верят лишь случаю, от случая ожидают они вдохновения истины, — они молятся случаю. Eventus magister stultorum. {Случай — учитель неразумного (лат.).} Уже в том видят возвышение науки, когда она обращается в ремесло!.. и слово язычника: «Мы ничего не знаем!»[168] глубоко напечатлелось на всех творениях нашего века!.. наука погибает.

В искусстве давно уже истребилось его значение; оно уже не переносится в тот чудесный мир, в котором, бывало, отдыхал человек от грусти здешнего мира; поэт потерял свою силу; он потерял веру в самого себя — и люди уже не верят ему; он сам издевается над своим вдохновением — и лишь этой насмешкою вымаливает внимание толпы… искусство погибает.

Религиозное чувство на Западе? — оно было бы давно уже забыто, если б его внешний язык еще не остался для украшения, как готическая архитектура, или иероглифы на мебелях, или для корыстных видов людей, которые пользуются этим языком, как новизною. Западный храм — политическая арена; его религиозное чувство — условный знак мелких партий. Религиозное чувство погибает!

Погибают три главные деятели общественной жизни! Осмелимся же выговорить слово, которое, может быть, теперь многим покажется странным и через несколько времени — слишком простым: Запад гибнет!

Так! он гибнет! Пока он сбирает свои мелочные сокровища, пока предается своему отчаянию — время бежит, а у времени есть собственная жизнь, отличная от жизни народов; оно бежит, скоро обгонит старую, одряхлевшую Европу — и, может быть, покроет ее теми же слоями недвижного пепла, которыми покрыты огромные здания народов древней Америки — народов без имени.

Неужли в самом деле такая судьба ожидает это гордое средоточие десяти веков просвещения? Неужли как дым разлетятся изумительные произведения древней науки и древнего искусства? Неужли заглохнут, не распустившись, живые растения, посеянные гениями-просветителями?

Иногда, в счастливые мгновения, кажется, само провидение возбуждает в человеке уснувшее чувство веры и любви к науке и искусству; иногда долго, вдалеке от бурь мира, хранит оно народ, долженствующий доказать снова путь, с которого совратилось человечество, и занять первое место между народами. Но один новый, один невинный народ достоин сего великого подвига; в нем одном, или посредством его, еще возможно зарождение нового света, обнимающего все сферы ума и общественной жизни. {[** Внимательный читатель заметит, что в этих строках вся теория славянофилизма, появившегося во 2-й половине текущего столетия[169].]}

Когда азийские царства, которых имена, как грозные привидения, являются нам на страницах истории, в кровавой борьбе спорили о первенстве мира, свет истины тихо возрастал в пустыне евреев; когда науки и искусство Египта погасли в разврате, — Греция обновила их силу в своих объятиях; когда дух отчаяния заразил все общественные стихии гордого Рима, — христиане, этот народ народов, спасли человечество от погибели; когда в конце средних веков ослабевшая деятельность духа готова была поглотить сама себя, — новые части света дали новую пищу и новые силы ослабевшему старцу и продлили его искусственную жизнь.

О, верьте! будет призванный из народа юного, свежего, непричастного преступлениям старого мира! Будет достойный взлелеять в душе своей высокую тайну и восставить светильник на свешницу, и путники изумятся, каким образом разрешение задачи было так близко, так ясно — и так долго скрывалось от глаз человека.

Где же ныне шестая часть света, определенная провидением на великий подвиг? Где ныне народ, хранящий в себе тайну спасения мира? Где сей призванный… где он? Куда увлекло нас высокое чувство народной гордости? Не этим ли языком говорили все народы, вступавшие на поприще жизни? Они также мечтали видеть в себе разрешение всех тайн человека, зародыш и залог блаженства вселенной!

Что, если?.. страшная мысль! но позабудем о ней! полководец, готовясь на смертный бой, не говорит о погибели! он вспоминает предания мудрых, заблуждения неудачных.

Много царств улеглось на широкой груди орла русского! В годину страха и смерти один русский меч рассек узел, связывавший трепетную Европу, — и блеск русского меча доныне грозно светится посреди мрачного хаоса старого мира… Все явления природы суть символы одно другому: Европа назвала русского избавителем! в этом имени таится другое, еще высшее звание, которого могущество должно проникнуть все сферы общественной жизни: не одно тело должны спасти мы — но и душу Европы!

Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы; пред нами разыгрывается ее странная, таинственная драма, которой разгадка, может быть, таится в глубине русского духа; мы — только свидетели; мы равнодушны, ибо уже привыкли к этому странному зрелищу; мы беспристрастны, ибо часто можем предугадать развязку, ибо часто узнаем пародию вместе с трагедиею… Нет, недаром провидение водит нас на эти сатурналии, как некогда спартанцы водили своих юношей смотреть на опьянелых варваров!

Велико наше звание и труден подвиг! Все должны оживить мы! Наш дух вписать в историю ума человеческого, как имя наше вписано на скрижалях победы. Другая, высшая победа — победа науки, искусства и веры — ожидает нас на развалинах дряхлой Европы. Увы! может быть, не нашему поколению принадлежит это великое дело! Мы еще слишком близки к зрелищу, которое было пред нашими глазами!.. Мы еще надеялись, мы еще ожидали прекрасного от Европы! На нашей одежде еще остались знаки праха, ею возмущенного. Мы еще разделяем ее страдания! Мы еще не уединились в свою самобытность. Мы струна не настроенная — мы еще не поняли того звука, который мы должны занимать во всеобщей гармонии. {[* Теперь с этим, может быть, другие славянофилы не согласятся, — но тогда сомнение еще дозволялось.]} Все эти страдания — удел века или удел человечества? мы еще не знаем! Несчастные, мы даже готовы верить, что таков удел человечества! Страшная, ледяная мысль! она преследует нас, она проникла в кровь нашу, она растет, она мужает вместе с нами! мы заражены! один гроб исцелит нашу заразу.

Тебя, новое поколение, тебя ждет новое солнце, тебя! — а ты не поймешь наших страданий! ты не поймешь нашего века противоречий! ты не поймешь этого столпотворения, в котором смешались все понятия и каждое слово получило противоположное себе значение! ты не поймешь, как мы жили без верований, как мы жили одним страданием! ты будешь смеяться над нами! — Не презирай нас! мы были скудельным сосудом, который провидение бросило в первое горнило, чтоб очистить грехи отцов наших; для тебя оно сохранило искусный чекан, чтобы возвести тебя на свое пиршество.

Соедини же в себе опытность старца с силою юноши; не щадя сил, выноси сокровища науки из-под колеблющихся развалин Европы — и, вперя глаза свои в последние судорожные движения издыхающей, углубись внутрь себя! в себе, в собственном чувстве ищи вдохновения, изведи в мир свою собственную, непрививную деятельность, и в святом триединстве веры, науки и искусства ты найдешь то спокойствие, о котором молились отцы твои. Девятнадцатый век принадлежит России!»

— Если бы их устами, да мед пить, — сказал Ростислав.

— Разумеется, — возразил Вячеслав, — но согласитесь, господа, что за пафос!..

— Фразы и фразы, вот и все! — произнес Виктор диктаторским тоном.

— Согласен, что фразы, — отвечал Фауст, — но мои покойники жили в веке фраз, — тогда не говорили иначе; нынче те же фразы, только с претензией на краткость, на сжатость; сделались ли они оттого яснее? — Бог знает. Со времени Бентама фразы мало-помалу все сжимались и наконец обратились в одну гласную букву: я. Что может быть короче? но едва ли фраза в этом виде сделалась яснее десятка бентамовых томов, где она выражена на каждой странице длинными периодами. — Я, признаюсь, люблю фразы; в фразах человек иногда забудет свое ремесло актера и проговорится от души, а что проговаривается от души, то бывает иногда истиной, хотя часто сам говорящий того не заметил.

Виктор. Да что ж истинного в филиппике твоих покойников? в самом деле что ли Запад погибает? что за вздор! Напротив, когда, в какую эпоху он был так богат силами и средствами жизни, как в нынешнюю? Все в нем движется: железные дороги пересекают его из края в край; промышленность дошла до чудесного; война сделалась невозможностию; личная безопасность ограждена; школы размножаются; тюрьмы смягчаются; науки идут исполинскими шагами; съезды ученых делают малейшее открытие достоянием всей Европы; а сила, вещественная сила такова, что весь мир преклоняется пред Западом. Где же признаки падения, погибели?

Фауст. Я бы на это мог тебе отвечать словами натуралистов, политиков, медиков — о том, что высшее развитие сил какого бы то ни было организма есть начало его конца; но я лучше хочу согласиться с тобою, что мнение моих друзей о Западе преувеличено; я собственно не вижу в нем признака близкого падения, но потому только, что не вижу и того высшего развития сил, о котором ты говоришь; подождем аэростата — и тогда увидим. Касательно оценки текущего времени я буду несколько невежливее моих друзей; они характер настоящей эпохи назвали синкретизмом, я осмелюсь сказать, что ее характер просто — ложь, какой еще не бывало в прежней истории мира.

Виктор. Нечего церемониться; Шлецер прежде тебя сказал в детской книжке, «что род человеческий еще вообще очень глуп». {* Шлецерова история для детей, кн. 2.[170]

Вячеслав. То есть, Шлецеру этими словами хотелось сказать: «как я умен» или «я один умен».

Ростислав. Это тайный смысл каждого слова, произносимого человеком…

Вячеслав. Оттого и Фауст уверен, что он один в свете искренен…

Фауст. Нет, к сожалению, я еще далек от этой уверенности, я еще не имею на нее права, ибо считаю эту уверенность высшим благом, которое может быть доступно человеку. Ложь столькими покровами охватывает его с первой минуты рождения, что борьба с нею поглощает все его силы. Эти покровы кровяными жилами приросли к человеческому организму. Часто, с плачем и воплем срывая их с своей внутренности, после долгих, неизмеримых страданий, истомленный, обессиленный — думаешь, что достигнул до сердцевины души своей, — ничего не бывало! там новый покров, кровавый, безобразный, пятнающий чистоту воли, и… снова начинается та же работа. У меня притязание на одну привилегию: я бы хотел не обманывать и не обманываться; но, еще раз, не знаю, имею ли и на нее право!

Вячеслав. Успокойся. Эту привилегию ты разделяешь со всем родом человеческим.

Фауст. Полно, так ли? всегда человек обманывал себя и обманывал других, но лишь в наше время он достигнул до такого совершенства, что желает быть обманутым.

Виктор. В наше время? Напротив! Когда, в какую эпоху действительность, очевидность, правда были в таком ходу, как ныне? Уж теперь ничего не выиграешь поверхностными соображениями, аналогиями, приблизительными наблюдениями: ныне требуют точности, цифр, фактов — они одни обращают на себя внимание…

Фауст. То есть, соскучив толковать, как бы поправить свое зрение и вычистить очки, — больные оттолкнули от себя это досадное, беспокойное подозрение и без околичностей решили, что их зрение совершенно здорово и очки совершенно чисты; оттого один видит предметы зелеными, другой красными, пока не придет третий и не станет уверять, что предметы ни зеленые, ни красные, а синие. За ними приходит человек, который или тщательно соберет все эти показания, так, просто для справки, или заключит, что в предмете соединено все вместе: и зеленое и красное и синее; тот и другой в полном убеждении, что из собрания многих лжей может, наконец, составиться истина, точно так же, как физики прошедшего века доказывали, что солнечный свет состоит из всех грубых цветов, им порождаемых. В этом я и вижу беду; нет опаснее сумасшедшего, который вовсе не подозревает, что он сумасшедший. Нет опаснее обманщика, который имеет вид откровенного человека.

Виктор. Но где же эти обманы? и преимущественно в нашем веке?

Фауст. Повторяю: не только люди обманывают друг друга, но даже знают, что они обмануты.

Вячеслав. По крайней мере, в этом знании ты не отказываешь нашему веку?

Фауст. В том беда, а не шутка. [Мы нашли искусство обманывать и, что еще страннее, обманываться — сознательно.] Было время, когда, если человек оскорблен другим, то они подерутся и убьют друг друга очень просто. Теперь, в наш век, просвещенные люди точно так же оскорбляют друг друга, точно так же дерутся и точно так же убивают, но с прибавкой: один почитает другого подлецом, но, вызывая на поединок, уверяет в своем искреннем почтении и преданности. Было время, когда человек напивался вином и опиумом — не зная их гибельного влияния на здоровье; теперь человек это очень хорошо знает и, однако, напивается тем и другим. [Древний грек или римлянин верил или не верил оракулу, Палладе, Зевсу; теперь мы знаем, что оракул лжет, а все-таки ему верим. Девять на десять так называемых римских католиков не верят ни в непогрешительность папы, ни в добросовестность иезуитов, и десять на десять готовы хоть на ножи за то и другое.] Мы так свыклись с ложью, что эти явления кажутся нам делом отнюдь не странным. Не угодно ли посмотреть их братцев и сестриц на земном шаре. Например, хоть в представительных государствах, — не говорим о других, — только и речи, что о воле народа, о всеобщем желании; но все знают, что это желание только нескольких спекуляторов; говорят: общее благо — все знают, что дело идет о выгоде нескольких купцов или, если угодно, акционерских и других компаний. Куда бежит эта толпа народа? — выбирать себе законодателей — кого-то выберут? успокойтесь, это все знают — того, за кого больше заплачено. Что это за скопище? говорят о злоупотреблениях, о необходимости новых мер… о гибели отечества, — толпа волнуется вокруг ораторов… ничего! это врачи без больных и адвокаты без процессов, им нечем жить, а вот заварится кровавая каша, то, может быть, и им достанется ложка: это и сами ораторы и все слушатели знают. Куда идут эти почтенные мужи? в далекие страны, для просвещения полудиких. Какой подвиг самоотвержения! ничего не бывало; дело в том, чтобы сбыть бумажные чулки несколькими дюжинами больше, — это все знают, и сами миссионеры. Вот произносится вечная обоюдная клятва, страшное дело! — ничего, все знают, что при совершении брачного обряда с намерением упущено то, без чего брак, при случае, может почесться небывалым. Мирный судья захватил в таверне несколько человек, все спокойны, ибо все знают, что свидетели при деле сродни судье и получат за явку узаконенную плату и что только из того были все хлопоты; где-то говорят горячо о необходимости поддержать хлебную промышленность, какие факты! какие доводы! — но все знают, что дело идет лишь о пользе нескольких монополистов, вокруг которых соседи умирают с голода; философ с кафедры обещается открыть всю истину, но все знают, что он ее не знает и не скажет, а между тем его слушают; в гостиной являются чета супругов, братья, члены семейства и говорят друг про друга величайшие нежности, но и они и все знают, что они друг друга терпеть не могут и дожидаются, как сказал Пушкин:

Когда же черт возьмет тебя?[171]

Журналист до истощения сил уверяет в своем беспристрастии, но все читатели очень хорошо знают, что во вчерашнем заседании акционерской компании журналу определено быть того мнения, а не другого. {[* Намек на «Times».]} Человек, вынесенный невежественною толпою на первое место страны, говорит этой толпе невероятные комплименты — все знают, что это неправда, все знают, что он так говорит потому только, что иначе ему бы не усидеть, но однако слушают с удовольствием. Один мой знакомый говорил в шутку: «что за льстец этот Б++; в глаза льстит без малейшего стыда; но что будешь делать! знаю, что лжет, а приятно!». В этих немногих словах вся характеристика века. Когда необходимость доводит до откровенности, тогда ее нагота прикрывается из благоприличия словами, часто совершенно противоположного значения; один государственный муж выразился так: «наши отцы касались этого вопроса с такою мудрою терпимостию (tolerance), что до сих пор он никогда не возмущал общего спокойствия, и я равно никогда не допущу в этом деле нововведений». {* Прокламация фан-Бурена[172] 4 марта 1837.} К чему относилось это прекрасное слово: терпимость? вы подумаете — к вероисповеданиям или к чему-нибудь подобному. Нет! просто к возмутительному рабству негров и беспощадному самоуправству южных американских плантаторов! — Терпимость в этом смысле! образец изобретательности! Неоцененная игра слов! и, к сожалению, не первая и не последняя. Если все это, господа, не ложь — то мы понимаем что-то совершенно различное под этим словом.

Виктор. Нет! но ты смешиваешь ложь с словом приличие, которое, конечно, играет важную роль в нашем веке, — и тем лучше — это признак его просвещения…

Вячеслав. Умный человек сказал: лицемерие есть невольная дань уважения, которую порок приносит добродетели[173]. {* Рошфуко.}

Фауст. Я знаю изречение еще лучше: язык дан человеку на то, чтобы скрывать его мысли… {* Талейран[174].}

Виктор. Уж если пошло на цитаты, то я напомню о весьма глубокой мысли, ныне опростонародившейся: toutes les verites не sont pas bonnes a dire — я не знаю, как перевести это по-русски; переводят: не всякая правда кстати, но это не то…

Фауст. К счастию, не то! наш девственный язык не позволил растлить себя этой развращенною нелепостию; {[*** Фауст в своем увлечении забывает, что наш язык принял же в себя выражения: законная взятка, честный доходец, забывает и всю терминологию крепостного права.]} он не дал места ее общему, безусловному смыслу, — наш язык, насильно приняв иноземную гостью, стеснил ее в случайность: некстати — не в пору, — и бережно сохранил свое самобытное, врожденное, глубокое, хотя и простое слово: «хлеб-соль ешь, а правду режь». На эту пословицу можно написать целый курс нравственности, которая, разумеется, не войдет в бентамовы рамки; в них место только первой, хлебной половине нашего честного присловья. — Так вот до чего вы дошли, господа эмпирики, господа фактисты, люди положительные! вы спрятали слово ложь под словом приличие, как ребенок голову в подушки, и думаете, что вас не видно! что в слове, когда смысл его уничижает, пугает душу человека? где же ваша любовь к очевидности, к ясности, к фактам, к цифрам? эта любовь только до некоторой степени, — а там — да здравствует ложь! — о! вы правы! спрячьте вашу ложь, закройте ее, закрасьте, замажьте ее, — потому что если кто вам покажет ее лицом к лицу, то вы возненавидите себя за ваше безобразие…

Виктор. Все, что ты говоришь, очень справедливо в некотором смысле…

Фауст. В некотором смысле! еще платьице на ложь! рядите, рядите, господа, вашу воспитанницу, или воспитательницу…

Виктор. Да как ни называй, ложь, приличие, дух времени — все равно; дело в том, что при пособии этого снадобья Запад вышел из мрака средних веков, возвысился до той степени, где мы его видим теперь; сделался рассадником изобретений, искусств, наук… главное — цель, а не средства…

Фауст. По крайней мере ты соглашаешься, что рассадник завелся при пособии синкретического снадобья, чтобы сказать благоприличнее, — добрый знак! — Цель достигнута, ты говоришь?

Виктор. Достигается…

Фауст. Посмотрим же, чего достигли, — древо по плоду познается. Повторяю, мысли моих покойных друзей о Западе преувеличены, — но… прислушайся к самим западным писателям, приглядись к западным фактам, — не к одному, но ко всем без исключения; прислушайся к крикам отчаяния, которые раздаются в современной литературе…

Виктор. Это ничего не доказывает; как можно ссылаться на показания самых болтливых людей в человеческом роде, на литераторов? им, известно, нужно одно: произвести эффект чем бы то ни было — правдой или неправдой…

Фауст. Так! но нельзя отрицать, что в произведениях литературных, особенно в романе, отражается если не жизнь общественная, то по крайней мере состояние духа пишущих людей, хотя и болтливых, как ты говоришь, но все-таки составляющих цвет общества.

Вячеслав. О! без сомнения, — что ни говори, печать — дело великое, это оселок и весьма верный! Сколько людей считались умными в свете, даже гениями, — казалось, они проглотили всю земную мудрость, — но их личина спадала при первых строках, ими напечатанных; нежданно открывалось, что предполагаемые глубокие мысли не что иное, как пара ребяческих фраз, остроумие — натянутый набор слов, ученость — ниже гимназического курса, а логика — хаос…

Фауст. Я согласен с тобою, но с некоторыми ограничениями… впрочем, это в сторону; я говорил о литературе, как об одном из термометров духовного состояния общества; этот термометр показывает: неодолимую тоску (malaise), господствующую на Западе, отсутствие всякого общего верования, надежду без упования, отрицание без всякого утверждения. Посмотрим на другие термометры. — Виктор упоминал о чудесах промышленности нашего века. Запад есть мир мануфактурный; Кетле[175] был невольно приведен своими добросовестными статистическими таблицами до следующих заключений: 1-е, что число преступлений гораздо значительнее в промышленных, нежели в земледельческих местностях; {* Quetelet, «Sur l’Homme, ou Essai de Physique sociale», Bruxelles, 1836, t. I, p. 215.} 2-е, что нищета гораздо сильнее в странах мануфактурных, нежели где-либо, ибо малейшее политическое обстоятельство, малейший застой в сбыте повергает тысячи людей в нищету и приводит их к преступлениям. {* Ibidem, t. II, р. 211.} Современная промышленность действительно производит чудеса: на фабриках, как вам известно, употребляют большое число детей ниже одиннадцатилетнего возраста, даже до шести лет, по самой простой причине, потому что им платить дешевле; как фабричную машину невыгодно останавливать на ночь, ибо время — капитал, то на фабриках работают днем и ночью; каждая партия одиннадцать часов в сутки; к концу работы бедные дети до того утомляются, что не могут держаться на ногах, падают от усталости и засыпают так, что их можно разбудить только бичом; честные промышленники, чтобы помочь этому неудобству, сделали чудное «изобретение: они выдумали сапоги из жести, которые мешают бедным детям даже падать от усталости…

Виктор. Это частный случай, который ничего не доказывает…

Фауст. Имей терпение хоть пробежать парламентские исследования с 1832 по 1834 год и другие документы, {* Factories inquiry. First report; second report; supplementary report, 1832–1834, 4 v. in-folio.} то ли ты найдешь там? везде один ответ: десятилетние дети на работе по одиннадцати часов в сутки; усталость до утомления; распухнувшие ноги; спинная болезнь; недостаток сна, от которого всегдашнее полусонное состояние; {* Кажется, это полусонное состояние очень удобно для фабрик. Новейшие газеты наполнены описанием снотворного состава, которым западные фабриканты усмиряют детей слишком резвых.} наконец, что всего важнее — невозможность какого-либо воспитания, какого-либо образования, тем менее нравственного, ибо после одиннадцатичасовой работы нет времени для школы; а если бы и нашлось это время, то физическое и нравственное состояние детей таково, что ученье для них бесполезно; комиссары парламента открыли, что большая часть фабричных работников не умеют ни читать, ни писать — и прежде времени поражены старческою немощью; это уж не сказка, а официальное дело.

Виктор. Однако же доктор Юр доказал, что самое пребывание на фабрике способствует образованию работников…

Фауст. Я помню это место — это такой пуф, что его нельзя читать без смеха и без сожаления. Многоученый доктор Юр, горячий поборник бумажных мотков, хватается за все, чтоб защитить предмет своего обожания: он говорит о необходимости для работника смотреть на термометр, который будто бы «вместе с гигрометром открывает ему тайны природы, закрытые другим людям; он каждый день имеет случай, — продолжает филантроп-мануфактурист, — наблюдать расширение твердых тел, происходящее от возвышения температуры, на огромных паровых трубах, нагревающих комнаты… получать сведения в практической механике из самой прядильной машины…». {* «Philosophie des manufactures», par Andrew Ure, 2 vol. in-12ь, Bruxelles; traduit sous yeux de 1’auteur; ch. I, p. 36 et sqq. } Вот образец положительности! мануфактурный философ полагает, что можно знания ввернуть в голову человека, как винт в стену, без всякого предварительного приготовления, которое бы могло развить умственные понятия человека до той степени, где отдельные знания делаются ему доступными…

Виктор. Но ты должен согласиться, что ежедневное обращение с машинами, с термометром не может несколько не развить умственных способностей человека…

Фауст. Так: если он гений; пред другими же целый век будет вертеться колесо и висеть термометр — и они ничего не поймут ни в том, ни в другом. Тысячи людей смотрели, как паром поднимается крышка с чайника, — но одного Уатса[176] это наблюдение привело к паровой машине» Англичанин Гельс[177] (Hales), один из знаменитейших химических ремесленников семнадцатого века, даже изобрел снаряд для собирания газов; он их, так сказать, щупал руками, но не узнал их, принимал их за один и тот же воздух с некоторыми примесями. Для гения не нужно школы; но все не гении не могут обойтись, по крайней мере, без первоначального воспитания. Да и все это мечта! стоит взглянуть на прядильную мануфактуру! ты знаешь, есть ли возможность тому, кто должен ежеминутно смотреть за сотнями обрывающихся ниток, — производить наблюдения над термометром и углубляться в механику? уже не говорю о тех несчастных, которых единственное занятие в продолжение полусуток — ползать на четвереньках под машиною и подбирать хлопки, — ибо в этом состоит вся работа детей; каким образом они в это время занимаются термометрическими и гигрометрическими наблюдениями — это известно одному доктору Юру! Впрочем, кажется, глубокое размышление над винтами и колесами самопрядильни не открыли и самому доктору Юру тайн природы, довольно известных другим смертным; на замечание одного умного» лондонского врача, который без церемонии сказал, что ночная работа — гибель для здоровья и особенно в детском возрасте препятствует правильному развитию тела, доктор Юр насмешливо и с чувством оскорбленного достоинства доказывает медицинскому факультету, что машины сильно» освещены газом и, следственно, ночная работа не может быть вредна детям…

Ростислав. Неужели ты не шутишь?

Фауст. Загляни во вторую главу второго тома «Философии мануфактур»; {* Ibidem, pag. 149.} этот ответ показывает, что доктору Юру вовсе не известно одно и» самых простых положений физиологии о влиянии ночи на организм животных. Только мануфактурному философу дозволено такое невероятное, непростительное невежество — зато доктор Юр человек положительный и считается авторитетом в прядильном и вообще мануфактурном мире…

Ростислав. Хоть упоминает ли он о нравственном образовании несчастных детей на фабриках?..

Фауст. Он вообще очень хвалит фабричное нравственное воспитание, чему я нашел у него и доказательство: «если главный работник на шерстяной фабрике, — говорит он, {* Ibidem, t. I, p. 13.} — человек трезвый и порядочный, то он не имеет нужды мучить (harasser) своих маленьких помощников… на если он предан горячим напиткам или вспыльчив, то поступает с ними тирански… когда он, возвращаясь из трактира, запоздает, то, чтоб нагнать время, пускает машину с такою быстротою, что его помощники неуспевают ему помогать… тогда он немилосердно бьет их длинным катком (billy rollet)…» — чем не воспитание? бедные дети в полной власти у взрослого пьяного негодяя — но ведь это лишь в продолжение одиннадцати часов в день! Впрочем, доктор Юр не шутя уверяет, что это случается только на шерстяных фабриках, но отнюдь не на бумажных, {* Там же.} и надеется, что новые усовершенствования на шерстяных фабриках устранят эту маленькую неприятность.

Виктор. Но ты берешь только случайности…

Фауст. Эти случайности на всех фабриках Запада…

Виктор. Ты указываешь лишь на одну сторону…

Фауст. Тебе угодно другую; вот она: Карл Дюпень[178] торжественно объявил с парламентской трибуны, что «на 10000 рекрут в мануфактурных департаментах Франции представляется 8900 больных и уродов, а в земледельческих лишь 4000». {* См. газеты тридцатых годов.}

Виктор. Это все темная сторона; должно брать в расчет и силу обстоятельств, как, например, огромную производительность Запада, которая, естественно, понижает цены на фабричные произведения и заставляет производить дешевле и в меньшее время; оттого все эти ночные работы, употребление детей, утомление… без того большая часть фабрикантов бы разорились…

Фауст. Я не вижу нужды в этой непомерной производительности…

Виктор. Помилуй! ты хочешь ограничить свободу промышленности…

Фауст. Я не вижу нужды в этой беспредельной свободе…

Виктор. Но без нее не будет соревнования…

Фауст. Я не вижу нужды в этом так называемом соревновании… как? люди алчные к выгоде стараются всеми силами потопить один другого, чтобы сбыть свое изделье, и для того жертвуют всеми человеческими чувствами, счастием, нравственностию, здоровьем целых поколений, — и потому только, что Адаму Смиту вздумалось назвать эту проделку соревнованием, свободою промышленности — люди не смеют и прикоснуться к этой святыне? О, ложь бесстыдная, позорная!

Виктор. Я согласен, что настоящее состояние западной промышленности представляет много странного и печального, — но не в ней одной заключается Запад. Вспомни, что Запад — колыбель нашего просвещения, что на Запад ходят учиться, что Запад истинный храм наук…

Фауст. Обширный вопрос! об нем можно говорить до завтрашней ночи! Чтоб не распространяться вдаль — я спрошу только: какие именно науки подвинулись в этом храме? Я вижу движение на Западе, вижу безмерную трату сил, вижу множество приемов полезных и бесполезных — им не худо учиться; думать, что новая наука далеко оставила за собою древнюю, — это вопрос другой; новая наука увеличила ль хоть на волос благоденствие человека? это вопрос третий.

Виктор. Послушай: отрицать просвещение Запада — дело невозможное; ты этого не докажешь…

Фауст. Я не отрицаю его и даже признаю, что нам еще многому остается учиться на Западе, но я хотел бы привести это просвещение в настоящую оценку. Успехи в политической экономии и общественном благоустройстве мы уже видели и видим каждый день; дело дошло до того, что один добрый чудак[179] предложил перевернуть весь общественный быт и испытать, не лучше ли будет, вместо обуздания страстей, дать им полный разгул и еще подстрекать их; а этот чудак был человек неглупый: нелепость, до которой дошел он, доказывает, что уже нет выхода из того круга, в который забрела западная наука. В науках физических приложений много, но что именно принадлежит новому веку… сомнительно.

Виктор. Мысль приписывать все изобретения древним очень стара, о ней написаны сотни книг…

Фауст. Стало быть, в ней есть нечто справедливое; вам известно мое убеждение: я не могу поверить, чтобы наука могла подвинуться далеко, когда ученые ее тянут в разные стороны! В этом путешествии они могут наткнуться на новое, но только наткнуться; старики, кажется, тянули в одну сторону — и оттого повозка шла проворнее…

Виктор и Вячеслав. Доказательства! Доказательства!

Фауст. Вы знаете книгу, над которой я теперь тружусь; ее цель напомнить о позабытых знаниях, — нечто вроде сочинения Панцироля[180] «Do rebus deperditis»; {«О потерянных вещах» (лат.).} но мимоходом она, неожиданно для меня самого, доказала, что все наши физические знания были известны, во-первых, алхимикам, магам и другим людям этого разбора, далее в элевзинском храме[181], а еще далее у жрецов египетских. Ограничусь теперь только некоторыми намеками. Когда мы достоверно знаем, что тот или другой: предмет существовал в данное время, то мы должны заключить, что существовали и средства произвести его; видя деревянный дом, мы заключаем, что брусы были деревьями, что они вырублены железом, что железо было выковано, что железо добыто из руды, что руда была разработана, и так далее. Все важнейшие химические соединения, без которых наша, наука не могла бы сдвинуться с места, достались нам от алхимиков: алкоголь, металлы, важнейшие кислоты, щелочи, соли; их существование необходимо предполагает знания по крайней мере столь же обширные, как в наше время, если бы даже самые процессы и снаряды и не были подробно описаны; для меня это ясно, как дважды два четыре.

Виктор. Сохранилась история одного открытия, которое может служить разгадкою, каким образом могли быть сделаны многие другие, без пособия особенных знаний. Финикийские купцы без всякой химии, а случайно открыли стекло, раскладывая огонь на берегу для своего обеда.

Фауст. Плиний[182] сохранил эту сказку вместе со многими другими. По его словам, «торговцы употребили вместо столов для обеда куски нитра, {* Glebas nitri, — Plinii Hist natur, lib XXXVI, с. 65, — селитра? поташ? натр?} находившегося на их корабле; нитр, подверженный действию огня вместе с береговым песком, полился прозрачными струями, и таково была происхождение стекла». Дело в том, что этого никогда не могло случиться, не во гнев Плинию: стекло при столь малом жаре и на открытом месте никак не могло образоваться — и по самой простой причине: для плавки стекла необходима температура не костра, но плавильной печи; что ни говори, а существование стекла в древности указывает на огромные предварительные знания, которые одни могли довести до фабрикации стекла; открытию состава стекла, открытию пропорции веществ, в него входящих, должны были бы, судя по-нашему, предшествовать тысячи опытов; да не забудем и эластического, вовсе нам непонятного стекла, о котором ясно говорит Плиний и, кажется, Светоний…[183]

Вячеслав. Возвышать древних, чтобы унизить новейших — на это была мода и прошла!..

Фауст. Я не утверждаю, что все возможные открытия принадлежат древним; но нельзя забыть, например, предание о Нуме Помпилии[184], ученике пифагорейцев, который будто бы посредством таинственных обрядов сводил гром на землю[185]; название Юпитера Елицием, то есть притягивателем; {* Eliciunt coelo te, Jupiter, uncle minores // Nunc quoque te celebrant, Eliciumque vocant говорит Овидий — lib. 3, v. 328. Jupiter Elicius — ab eliciendo give extrahendo. См. Дютана[186].} рассказ Тита Ливия {* Lib. I, с. 20. Ср. также Plinii, lib. I, с. 53, de fulminis evocandis.} о Тулле Гостилии, который, подражая Нуме и забыв нечто в обряде, был поражен молнией[187], — рассказ, напоминающий в точности смерть Рикмана[188] посреди опытов над громоотводом, описанную Ломоносовым; нельзя забыть и обстоятельства, которыми сопровождались египетские инициации и которыми объясняются слова Эсхила: {* В последней части трилогии об Оресте: «Эвмениды».} «одна Минерва знает, где хранятся громы»[189]; бальзамирование, описанное Геродотом[190], показывает, что египтянам был известен креозот, до которого мы едва добрались после многолетних усилий; отдаленность времени, истребление и искажение письменных памятников препятствуют в сем случае дать осязать истину; но я утверждаю, по крайней мере, что мы не двинулись ни на шаг в знании природы со времени бедственного направления наук, произведенного Бэконом Веруламским[191], а еще более его последователями. Кто будет иметь терпение прочесть творения алхимиков, тот легко убедится в истине этого странного с первого раза утверждения; все нынешние химические знания находятся не только в Алберте Великом[192], Рогере Баконе[193], Раймонде Луллии[194], Василии Валентине[195], Парацельзии и в других чудных людях сего разряда, но эти знания были столько разработаны, что встречаются и в алхимиках меньшей величины. Ты найдешь, например, в «Космополите» {* В новейшем 1723 г. переводе: «Cosmopolite ou Nouvelle lumiere chymique», р. 26.} опыт замораживания воды посредством серной кислоты, что предполагает существование снарядов, предполагающих в свою очередь обширную опытность. Азот был известен Рогеру Бакону; даже в книге под именем Артефия {* Artephii antiquissimi philosophi de arte occulta atque lapide philosophorum liber secretus, in-4ь, 1612.} замечается знание свойства газов; не только у Василия Валентина, но и у Гильдебранда {* «Magiae naturalis». Р. И. Hortus deliciarum, durch Wolfgangum Hildebrandum, 1625, in-4ь[196] разделяется посредством огня и производит огненное тело или два воздухообразных тела», — не ясно ли здесь означены: кислород и водород, открытием которых мы так гордимся? Для меня нет сомнения, что под наименованиями стихий — огня, воздуха, воды и земли — у древних скрывались понятия, соответствующие нашим четырем простым телам: кислороду, азоту, водороду и углероду; {* Вот сие любопытное, доныне едва ли замеченное место у Платона, по переводу Аста: «Terra quidem concurrens cum igne dissoluta ab ejus acie fertur, sive in ipso igne soluta fuerit (металл?), sive in aeris (окисел?), sive in aquae mole (соли?), dum concurrentes forte ejus partes rursusque inter se ipsae copulatae terra evadant: neque enim in aliam umquam speciem transeant. Aqua autem ab igne vel etiam ab aere divisa potest fieri composita unum ignis corpus et duo aeris. De aeris vero particulis ex una parte dissoluta duo existent corpora ignis». Plat. op., t. 5. p. 197. Ed. As. 1822 Org», l. 1, с. 70.}

Виктор. Но что же делали твои алхимики? разве также не угорали возле своих печей, также не собирали факты? если даже египетские храмы были не иное что, как физические лаборатории, то, вероятно, и там следовали Бэконову правилу…

Фауст. С тою разницею, что древние, а равно большая часть алхимиков знали, куда они идут; материальный опыт был для них последнею ступенькою в изыскании истины; со времени бэконовского направления люди начинают с этой ступеньки и идут, что говорится — напропалую, сами не зная куда и зачем… Оттого алхимики открыли так, между делом, все то, без чего мы теперь пошевельнуться не можем, — а мы — лишь винты, да колеса для бумажных колпаков…

Виктор. Все так! допустим, что все нынешние знания были известны и древним и средним векам, что мы подбираем только крохи с их роскошного стола, — но дело в том, что этот стол был для немногих, и для весьма немногих, тогда как теперь наука — словно общий стол в богатой гостинице, приходи, кто хочет…

Фауст. С этим я согласен, хотя замечу, что двери в этой гостинице не довольно широки, и стол не всякому по деньгам. Действительно, в древнем и среднем мире наука была тайною, известною лишь жрецам или адептам; и доныне существуют тайны в разных технических производствах — по очень простой причине: по корыстолюбию изобретателей; ты знаешь, сколько времени (с начала 18-го века) состав синьки был тайною, хотя им производили значительную торговлю; лишь в конце 18-го века Шель[197] и Бертолет[198] обнародовали состав водородо-синеродной кислоты[199]; для стариков эта тайна была необходимостию; они понимали странную надпись в храме Изиды: «не открывай тайны под страхом наказания персиком» — и знали, почему персиковое дерево посвящено было богу молчания, — что между прочим показывает, что древние знали прежде нас и водородо-синеродную кислоту. {* Acide prussique; известно, что этот ужасный яд можно добыть и из персиковых косточек, к счастию с большим трудом во всяком случае. (См. Hoefer, «Hist d l Chim»).} Платон беспрестанно останавливается и оговаривается, касаясь предметов, которые ему были известны как посвященному; необходимость этой тайны так была важна в средние веки, что Рогер Бакон, самый откровенный из алхимистов, назвав селитру и серу, входящие в состав пороха, скрывает слово «уголь» под весьма темной анаграммой: him vopo vir can utriet (читают: carbonum pulvere), наконец, почти в наше время некто в Лондоне, объявивший намерение открыть тайну составления золота, был найден убитым в своей комнате. {* См. «Geschichte der Alchemie», von Schmieder, Halle, 1832. Hoefer, ibidem.} Но чем теснее был кружок этих людей, тем удивительнее, что они без всех наших пособий, книг, словарей, снарядов, журналов, съездов открыли прежде нас все наши открытия…

Вячеслав. Я так не вижу тут ничего чудного: алхимики искали вздора: философского камня, — а случайно набрели на разные открытия…

Фауст. Знаешь ли, что надобно для того, чтобы случайно что-нибудь найти?

Вячеслав. Ряд опытов…

Фауст. И глаза… в обширном смысле этого слова!.. иначе мы будем походить на работника, образующегося по системе доктора Юра.

Виктор. Что ни говори, но невозможно, чтобы эти тысячи специальных опытов, которые ныне производятся тысячами людей во всех краях мира, по всем отраслям естествознания, не довели бы, наконец, до открытия настоящей теории природы…

Фауст. И тому доказательство: метеорология; ее явления у всех перед глазами, наблюдения сего рода возможны ежедневно, ежечасно… и до чего дошла она? до отрицательного ответа? — Метеорологи могут доказать только одно: что все бывшие доныне объяснения (выведенные из прямых опытов) ложны и что мы, в настоящем состоянии науки, не можем объяснить даже образования снега, града, дождя, направления ветра и проч… {* Пулье[200], Кемтц[201], Араго[202]. Эта книга — не ученая диссертация; подводить на каждом шагу цитаты значило бы обременять ее излишним балластом; и без того здесь много ссылок, хотя автор ограничивался лишь совершенно необходимыми. Для тех читателей, которые поверят автору — цитаты не нужны; для других — он впоследствии может открыть целый арсенал цитат, на которых основаны указания, в сей книге содержащиеся. } За метеорологиею и все другие науки, при настоящем направлении, тянутся к тому же результату. Не помню, кто-то заметил весьма справедливо, что эти господа похожи на физиолога, который бы выпустил из человека всю кровь до капли, чтоб лучше объяснить ему состав и действие крови. От безверия в возможность общих начал, от навыка довольствоваться второстепенными, случайными причинами, от непривычки к высшему движению духа произошли два зла: первое зло — уверенность, что всякое ощущение души тогда только действительно существует, когда может быть выражено словами; таким образом то, что не подходит под ту или другую материальную форму, названо мечтою; эта уверенность так сильна, что ее не могут поколебать ежедневные явления, ее видимо отрицающие. Кто не толкует о медицинском глазе (coup d’oeil medicinal)? Спросите у медика, обладающего сим даром: как он напал прямо на причину болезни? почему он предписал именно такой, а не другой способ лечения? — и часто вы приведете самого ученого медика в затруднение. В одном Китае требуют, чтобы врач непременно приискал болезнь своего пациента в официальных медицинских книгах и лечил бы в точности по описанию, — я нахожу это весьма логическим: если все может быть выражено словами, то следует только следовать этим словам, и дело в шляпе; ведь было же время, когда думали, что посредством пиитики и реторики можно человека научить поэзии! Парижская Академия еще недавно требовала, чтобы ей дали ощупать действие животного магнетизма[203]; кто восстает против таких требований, тот идет против логики. — Другое зло: гибельная специальность, которая ныне почитается единственным путем к знанию, — и обращает человека в камер-обскуру, вечно наведенную на один и тот же предмет; целые годы она отражает его без всякого сознания, зачем и для чего и в какой связи этот предмет с другими? — еще до сих пор есть люди, которые уверены, что чудеса английской промышленности происходят оттого, что там если человек делает винт, то делает его целую жизнь и ничего, кроме этого винта, в мире не знает. Для этих господ сосредоточенность внимания — эта высшая духовная сила, могущая втянуть в свою сферу всю природу и доступная лишь высшему духу, — есть не иное что, как машинка, которая колотит целые годы по одному и тому же месту. От этих двух зол раздор и разрозненность в науке и в жизни; от них — анархия, споры нескончаемые и труды бессвязные; от них бессилие человека пред природой. Коснитесь какого угодно предмета, самого отвлеченного или самого простого житейского; соберите ответы людей специальных — этих кандидатов в немогузнайки, как говорил Суворов; этот повальный обыск может быть довольно любопытен:

«Скажите мне, сделайте милость, химический состав тех или других веществ, употребляемых в пищу, какое может иметь влияние на организм человека и, следственно, на один из источников общественного богатства?» Извините, это не по моей части; я занимаюсь лишь финансовою наукою.

«Скажите, нельзя ли объяснить некоторые исторические происшествия влиянием химического состава веществ, в разные времена употреблявшихся в пищу человеком?» — Извините, я не могу развлекаться изучением истории — я химик.

«Скажите, действительно ли изящные искусства и в особенности музыка имеют такое сильное влияние на смягчение нравов — и какой именно род музыки?» — Помилуйте, ведь музыка так, забава, игрушка — когда мне ею заниматься? — я юрист.

«Скажите, не может ли нынешняя ваша постоянно страстная, или блистательная музыка нарушить равновесие нравственных стихий, от которых зависит устройство общества?» — Извините, этот вопрос от меня слишком далек — я играю на скрипке.

«Не можете ли мне объяснить значение обрядов, которые наблюдались в древности жрецами Цибелы[204] или Земли?» — Извините, филология до меня не касается — я агроном.

«Скажите, нет ли между древними процессами земледелия таких опытов, которые ныне забыты и которые бы не худо было повторить?» — Извините, я не сельский хозяин, — я филолог.

«Не знаете ли, чему приписать особенное размножение и часто появление тех или других насекомых в том или другом году? — не замечено ли в истории каких-нибудь периодов в этих явлениях? не осталось ли об этом какого-либо хоть темного предания в климатерических годах, о которых толковали астрологи?» — Извините, я космологиею вообще не занимаюсь — я рассматриваю мошек в микроскоп и, признаюсь, не без успеха, — я открыл с десяток совершенно новых пород.

«Скажите, не заметили ль вы отношения между уклонениями магнитной стрелки и необыкновенным урожаем[205] того или другого растения или особенною смертностию между животными?» — Извините, я не могу входить в такие частности — я посвятил себя чисто магнетическим наблюдениям.

«Скажите, милостивый государь, до какой степени распространение теорий за и против врожденных идей в платоновом смысле может иметь влияние на административные меры в том или другом государстве?» — Какой странный вопрос! он слишком далек от меня — я чиновник, бюрократ.

«А вы, милостивый государь, не можете ли мне сказать, до какой степени гармоническое построение души человеческой должно быть принимаемо в соображение при полицейском устройстве города?» — Это, кажется, принадлежит к камеральным наукам, а я преподаю логику и реторику.

«Скажите, нет ли возможности по наружным формам растения определить его внутренние свойства, как писал об этом Раймонд Луллий, — например, то или другое его врачебное свойство?» — Это собственно было бы медицинский предмет, я же занимаюсь только ботанической классификациею, а Раймонда Луллия мне не удавалось читать — я не библиоман.

«Не заметили ль вы аналогии в наружных формах растений, имеющих одинаковое врачебное действие? — нельзя ли при пособии этого явления составить более правильную, более постоянную систему растительного царства и на основании такой системы прямо искать еще не открытого растения, или в данном растении — того или другого вещества, а не наудачу?» — Это бы очень усилило наши средства, и пример тому хинина, которую гораздо удобнее употреблять, нежели самую хину; что же касается до аналогии, о которой вы говорите, то ее нельзя не заметить; так, например, большая часть ядовитых растений имеют нечто общее в своей физиономии; я не могу однако ж взяться за разработку этого предмета: это дело ботаников, а я — практический медик.

«Скажите по крайней мере, что такое жинсенк[206], это странное растении, которое в Китае продается на вес золота и которому приписывают такую чудную силу?» — Я могу вам сказать: это — Panax quinquefolium, из семейства диоспирей; какие же свойства этого растения, о том спросите у химиков, а я — ботаник.

«Скажите, какой состав этого странного растения, какое его действие на организм и как его употребляют?» — Всего вернее, что оно состоит из кислорода, водорода, углерода и, может быть, азота; какое же его действие, спросите у ориенталистов или у путешественников.

«Вы, милостивый государь, один из немногих людей, которые долго жили в Китае, вы человек образованный, скажите, что такое это растение и как его употребляют?» — Слыхал я об нем, что его несколько родов, из которых один очень обыкновенный и не производит никакого действия, но другой очень редкий — или {* Возможно, описка — «и»? — Ред.} как я сам видел, действительно спасает самых трудных больных. Какое различие между этими родами и в каких случаях употребляют тот или другой, я не мог этого изучить — потому что не занимаюсь естественными науками: я лингвист и ориенталист.

«Милостивый государь, вы так хорошо пишете, — что бы вам написать книгу человеческим языком, которая бы сделала для всякого привлекательными и доступными физические знания». — Что делать? это не мой предмет! я занимаюсь только изящною литературою.

«Вы, милостивый государь, вы так глубоко изучили физику и естественную историю, — что бы вам исправить варварскую физическую номенклатуру, которая отталкивает читателей и делает лучшие физические сочинения непонятными для всякого не физика». — Что делать? это не мой предмет! я не литератор.

«Я слышал, милостивый государь, что вы напечатали вашу книгу о дифференциальном и интегральном исчислении; говорят, что если вникнуть в ваши формулы, то в них найдется объяснение почти всех физических, химических, этнографических явлений! как я рад, что вы наконец напечатали вашу книгу!» — Что пользы! ее едва ли прочтут десять человек, — а поймут едва ли трое в целом мире.

«А вы, милостивый государь, — вы, который по существу вашей науки должны иметь обо всем сведения, скажите, отчего разбрелись все ученые в разные стороны и каждый говорит языком, которого другой не понимает? отчего мы все изучили, все описали и — почти ничего не знаем?» — Извините, это не мой предмет; я только собираю факты — я статистик!..

Вячеслав. Будет! будет! если ты намерен собирать все недомолвки ученого мира, то можешь проговорить до скончания века…

Фауст. Я ищу: не сольются ли где-нибудь эти капельки крови, которые так усердно выпускаются этими господами изо всех жил природы, каждый из своей?

Виктор. Успокойся! они начинают сливаться: например, утверждено тожество электричества, гальванизма, магнетизма…

Фауст. Пора! об этом Шеллинг говорил уже лет 30 тому… что ж далее?..

Виктор. Тебе бы все хотелось философского камня! этим, к сожалению, наш век угодить тебе не может… точно так же, как ни магией, ни кабалой, ни астрологией…

Фауст. Спроси у Берцелия[207], Дюма[208], Распайля[209] и у других химиков, принимают ли они наверное металлы за простые тела и станут ли они теперь смеяться над тем, кто бы стал отыскивать не философский камень — нет! как можно в XIX-м веке! нет! а радикал металлов, — то есть именно то, чего искали алхимики! — правда, они называли предмет своих исканий очень странными именами: Меркурием, квинтессенциею, девственной землею, — что совершенно непростительно с их стороны. — Скажу вам, господа, маленький секрет, только держите его про себя, — а не то скажут, что я, не в шутку, занимаюсь алхимиею. В новейшей химии есть одно несчастное простое тело, называемое азотом; это вещество служит очистительным козлищем для химических грехов; когда химик не знает, что он такое нашел, — тогда это не знаю он называет или потерей, или азотом, смотря по обстоятельствам; азот в наше время, несмотря на то, что об нем говорят беспрестанно, есть вещество совершенно отрицательное; если химикам попадется газ, который не имеет свойств ни одного из известных им газов, — то его называют азотом. Вот вам мой секрет: мне сдается, что азот не только был известен алхимикам, но что даже он для них был — сложное тело. Когда в этом убедятся и наши химики, тогда останется один шаг до металлического газа — или так называемого ныне, с ужимкою, — радикала металлов. Теперь я могу сказать, как некогда алхимики в конце загадочной страницы: «Сын мой! я открыл тебе важную тайну!». — Все это хорошо, — только вот что худо: когда это совершится, то, боюсь, люди точно так же будут смеяться над нашими атомами, исомерией, каталитическою силою, может быть, даже над нашими окислами, окисями, недокисями, перекисями и другими изящными именами, — точно так же, как мы смеемся над Меркурием, зеленым и красным драконом алхимиков…

Вячеслав. Разумеется, науки совершенствуются — и как знать, где они остановятся…

Фауст. Обман слов — по крайней мере, в нашем веке. Я вижу в нем одно: мы трудились, трудились — и опять дошли до того же, что до нас было известно. По-моему: незачем было ходить так далеко…

Виктор. По крайней мере мы оставим нашим потомкам богатые материалы, опыты, сделанные при пособии таких снарядов, об утонченности которых наши предшественники не могли иметь никакого понятия…

Фауст. Не знаю, к чему послужила выставка этих прекрасных, выполированных игрушек, которые называются физическими снарядами?.. У Архимеда для определения плотности тел был очень незавидный снаряд — вода; у Галилея для открытия законов движения маятника — снарядом была люстра, висевшая в церкви; для Ньютона, говорят, — яблоко…

Вячеслав. Но хоть из милости оставь что-нибудь нашему времени. Неужли все ученые, трудившиеся в продолжение целого столетия с половиною, не стоял? ни малейшего внимания?..

Фауст. О, нет! я этого не говорю! как не уважать ученых! как не уважать трудов и страданий немногих высоких деятелей, ощутивших в себе необходимость единства науки и не понятых современниками! Как, даже в низшей сфере деятелей, не изумляться тому мужеству, с которым они часто приносят в жертву науке и труд, и спокойствие жизни, и самую жизнь! Ученый для меня то же, что воин; я даже собираюсь написать прелюбопытную книгу: «О мужестве ученых», начиная с смиренного антиквария или филолога, который каждый день, мало-помалу, впивает в себя все зародыши болезней, грозящих его затворнической жизни, — до химика, который, несмотря на всю свою опытность, никогда не может поручиться, что он выйдет живой из лаборатории; начиная от Плиния-старшего, убитого в сражении с волканом, до Рикмана, застреленного громовым отводом, Дюлона, потерявшего глаз в борьбе с хлором, Парана Дюшателе, проводившего недели по колени в сточных ямах, заражавших весь город, до Александра Гумбольдта, спускавшегося в рудники[210], чтоб испытать на себе действие асфикции, прикладывавшего себе шпанские мухи для гальванических опытов, до всех жертв плавиковой, гидрокиануровой кислоты… и уверяю вас, что никого не забуду. Но чем более я уважаю труды ученых, тем более [- еще раз — ] скорблю об этой безмерной и напрасной трате раздробленных сил, которая замечается теперь на Западе; тем более скорблю, что наука более столетия все упрямее бредет по трудной, тернистой дороге и доходит лишь до мелких ремесленных приложений, которые, при другом пути, пришли бы сами собою, — или до простого механического записывания фактов, без цели, почти без надежды, подобно метеорологии… скорблю, что мы еще не вышли из пеленок восемнадцатого века, что еще не сбросили с себя постыдного ига энциклопедистов и материалистов, что общая, живая связь наук потерялась и что истинное начало знания все более и более забывается…

Вячеслав. По крайней мере ты не будешь отвергать успехов истории в наше время, потому что без нее ты сам бы не мог сделать шага в твоей атаке против нашего века…

Фауст. История! история еще не существует.

Виктор. Позволь хоть в этом усомниться! когда, в каком веке более обращалось внимания на историю? когда исторические сокровища подвергались такой усиленной разработке?

Фауст. И все-таки история как наука не существует! Главное условно всякой науки: знать свое будущее, т. е. знать, чем бы она могла быть, если бы она достигла своей цели. Химия, физика, медицина, несмотря на все их настоящее несовершенство, знают, чем они могут быть, — следственно, к чему они идут, — история и этого не знает: подобно ботанике, метеорологии, статистике, она накладывает камень на камень, не зная, какое выйдет здание, свод или пирамида, или просто развалина, да еще и выйдет ли что-нибудь.

Вячеслав. Ты смешиваешь историю с хронологией, с летописью… время летописей прошло; какой историк со времен Вольтерова «Опыта о нравах народных»[211] («Essai sur les moeurs») не старается соединять исторические факты так, чтоб сделать возможными общие выводы?

Фауст. Правда! потребность одной общей, живой теории ощущается, с каждым днем более и более, лучшими умами века, везде: в истории, как и в других науках; но с историею случилось то же, что с метеорологиею. Она очень подробно описала, что молния есть электрическая искра, сопровождаемая громом; с другой стороны, опытом найдено расстояние, пробегаемое звуком; из этих фактов сделаны весьма основательные выводы: что чем дальше гроза, чем больше проходит времени между появлением молнии и звуком грома, тем человеку безопаснее; эта теория обратилась в аксиому; под нее стали подводить все встречавшиеся явления; добрые люди, учившиеся наукам, и до сих пор считают по пульсу время, пробегающее между молниею и громом, и с уверенностию объявляют удивленному простолюдину, что гроза от него на столько-то верст! Прекрасно! чего лучше! вот что значит верное наблюдение фактов и теории, не на мечтах, а на фактах основанная! Но вот что очень огорчило господ опытных теоретиков: представились другие факты, а именно — люди, животные, здания были поражены грозою без малейшей молнии и без грома! что делать с опытною теориею? она вся вверх дном! «Ничего! — сказали наблюдатели, — мы приобщим эти факты к другим, противоречащим — вот и все, а для утешения теоретиков приищем какое-нибудь название для этих досадных фактов, назовем их хоть возвратным ударом (choc de retour)!». — Та же теория на основании цифр и статистических выводов объявила, что грозы чаще бывают в жарких странах, нежели в холодных, и очень тщательно объяснила этот закон посредством электрической жидкости; но, к несчастию, к статистическим таблицам последовало небольшое дополнение, а именно, что в Лиме, Перу и Каире почти не бывает гроз, — тогда как в Ямайке от ноября до апреля грозы бывают ежедневно. {* См. Кемтца «Метеорологию».} Вероятно, последняя страна имеет привилегию на электрическую жидкость, в которой отказано первым. — В истории, и особенно в так называемой философической истории, точно та же история. — Ничего бы не могло быть любопытнее собрания исторических выводов о причинах происшествий и оценки исторических лиц; один говорит: такая-то страна уцелела, потому что, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, решилась удержать свою народность; другой: такая-то страна погибла, потому что, несмотря на те же самые обстоятельства, хотела удержаться. Такой-то полководец, несмотря на все увещания, поторопился и оттого потерял сражение; а такой-то, в тех же обстоятельствах, несмотря на все увещания, не захотел медлить и выиграл сражение. Варвары напали на римлян, но должны были уступить их воинской дисциплине; варвары напали на римлян — и распалась Римская империя, несмотря на ее воинскую дисциплину. — Иоанн Гусс погиб[212], потому что, полагаясь на охранительное письмо, отдался в руки непримиримым врагам своим; Лютер восторжествовал[213], потому что, несмотря на пример Гусса, пошел прямо в средину непримиримых врагов своих. Вот уроки этого так называемого училища народов — истории. Спроси ее о чем хочешь: на все она даст ответ, вместе утвердительный и отрицательный; нет нелепости, которой бы нельзя подкрепить указаниями на нелицемерные скрижали истории, и чем они нелицемернее, тем удобнее гнутся под всякие выводы. Отчего это странное, безобразное явление? все от одной причины: оттого, что историки, как метеорологи, думали возможным останавливаться на второстепенных причинах; думали, что ряд фактов может их привести к какой-либо общей формуле! — И что ж мы замечаем в настоящую минуту: историки, видя постоянно, что от одних и тех же причин проистекают совершенно противоположные следствия, — решились снова проситься в летописцы. Я нахожу это весьма логическим! сливайте, сливайте, господа, разные лекарства в одну и ту же стклянку — может быть, что-нибудь и выйдет!

Виктор. Нападая на противоположные выводы из одинаких происшествий, ты забыл, что необходимо принимать в расчет разные обстоятельства, как, например, географическое положение, климат…

Фауст. Англия немножко побольше Исландии и почти в одинаких физических обстоятельствах — отчего такая разница в судьбе этих двух островов?.. климат? отчего англичане, переселившиеся в Северную Америку, не сделались индейцами, а индейцы англичанами? отчего евреи, цыгане не приняли нравов всех тех климатов, где они находились и находятся?

Виктор. Причина простая: народный характер, дух времени… Фауст. Ты произнес два важные слова, только одного я не понимаю, на другое потребую объяснения. Что такое, например, дух времени? я это слово встречаю очень часто, но определения его еще не видал нигде…

Виктор. Определить это слово трудно, но смысл его довольно понятен; под духом времени разумеют отличительный характер всех действий человечества в данную эпоху, общее направление умов к тому или другому предмету, к тому или другому образу мнений, общее убеждение, — наконец, нечто соответствующее возрасту отдельного человека, нечто необходимое, неизбежное…

Фауст. Кажется, ты определил довольно верно; но вот вопрос: откуда берется это общее направление, это общее убеждение? зависит ли оно от одной какой-либо мощной причины, или от нескольких разных начал? Если дух времени происходит от одного начала, то он должен производить одно общее убеждение, исключающее все другие убеждения; если дух времени проистекает от различных начал, тогда убеждение, им производимое, не может быть общим, ибо оно разделится на несколько разных убеждений, из которых каждое будет иметь притязание на первенство, и тогда: прощай необходимость. Возьмем частный пример: какой, например, по-твоему, характер настоящего века?..

Виктор. Промышленный, положительный, это ясно как дважды два — четыре.

Фауст. Хорошо; вот необходимое призвание нашего века, не так ли? мы во всем ищем положительной, осязаемой пользы, не так ли?

Виктор. Без сомнения.

Фауст. Если так, то объясни мне, сделай милость, каким образом музыка существует в нашем веке? в нашей положительной эпохе она совершенная невозможность, нелепость! всякое другое искусство имеет хотя отдаленную пользу; поэзия нашла себе уголок в так называемых дидактической и анакреонтической поэзии; посредством стихов можно научить, например, хоть как нитки мотать; Делиль написал руководство для садовников[214]; не помню кто — поэму о переплетном деле; живопись напоминает вещественные предметы и годится для изображения машин, домов, местностей и других полезных предметов; архитектура — и говорить нечего. Но музыка? музыка решительно не может доставить никакой пользы! как же она уцелела в нашем веке, где на каждом шаге вопрос: а к чему это полезно? другими словами: а к какой денежной операции это пригодно? — Если бы люди имели несчастие быть вполне логическими, они бы должны были выбросить музыку за окошко, как старую рухлядь. Человек, который, слушая музыку, сказал: Sonate! que me veux-tu? {* Соната! чего ты от меня хочешь? (франц.).} — был человек весьма логический, ибо действительно посредством музыки нельзя себе выпросить даже стакана воды. Как втерлось это бесполезное искусство в наше воспитание? отчего почтенному фабриканту хочется, чтоб дочь его бренчала на фортепьянах? зачем он на музыкальные уроки и на инструменты тратит деньги, которые бы могли быть употреблены на более полезные предметы?

Виктор. Утешься, причина такого мотовства очевидна: тщеславие и больше ничего!

Фауст. Согласен! музыка действительно втерлась в новейшее общество в одном из его маскарадных платьев, под покровительством тщеславия, но почему наше тщеславие подружилось именно с музыкой? почему, например, не с кухней? что было бы гораздо легче и гораздо полезнее? Тут случилось нечто довольно странное и любопытное. Почтенному фабриканту, заставлявшему свою дочь играть блистательные варияции на di tanti palpiti[215], {Ради стольких волнений (итал.).} никак не приходило в голову, что несколько пустых филантропов, занимающихся исправительною системою, наткнулись на факт, вполне непонятный: они заметили, что лишь те из преступников склонны к исправлению, в которых оказывается расположение к музыке. {* Appert, «De bagnes et prisons», 3 vol., in 8ь, и многие другие книги по сей части.} Что за странный термометр!

Виктор. Уж воля твоя — я никак не могу понять, какое может быть отношение между руладами и нравственными поступками человека.

Фауст. Да, подлинно странно! а между тем это факт, un fait acquis a la science, {научно достоверный факт (франц.).} как говорят французы. Тут невольно подумаешь о чьем-то вмешательстве в мире действий человеческих; музыка, повторяю, втерлась в этот мир вопреки духу времени! Ты видишь, я признаю существование этого духа, но даю ему другой смысл, который, может быть, не понравится утилитаристам. По-моему, дух времени — в вечной борьбе с внутренним чувством человека; этот дух был принужден принять в свои недра противную ему музыку, покоряясь какому-то темному чувству человека, которое бессознательно угадало высокий смысл этого искусства…

Вячеслав. Я очень рад этому открытию; вперед, когда в концерте какая-нибудь певица или signer Castratto затянет: «di tanti palpiti». — я закричу: «молчание, господа, — это курс нравственности!».

Фауст. Твоя насмешка кстати, но ты ошибся целью — и попал не в музыку, а в дух времени. Этому духу очень бы хотелось переиначить на свой лад ненавистное ему искусство; для этого он двинул музыку на ту разгульную дорогу, где она теперь шатается со стороны на сторону. Гимнам, выражающим внутреннего человека, — материальный дух времени придал характер контраданса[216], унизил его выражением небывалых страстей, выражением духовной лжи, облепил бедное искусство блеском, руладами, трелями, всякою мишурою, чтоб люди не узнали его, не открыли его глубокого смысла! Вся так называемая бравурная музыка, вся новая концертная музыка — следствие этого направления; еще шаг, и божественное искусство обратилось бы просто в фиглярство, — темный дух времени уж близок был к торжеству, но ошибся: музыка так сильна своею силою, что фиглярство в ней недолговечно! Случилась странность: все, что музыканты писали в угождение духу времени, для настоящей минуты, для эффекта, ветшает, надоедает и забывается. Кто захочет теперь слушать нежности Плейеля и рулады времен Чимарозо?[217] Россиниевский блеск уже погас! от Россини осталось лишь несколько мелодий, проникнутых искренним чувством; все, что было им писано по заказу, для той или другой ноты певца, для той или другой публики, исчезает из людской памяти; певцы умерли, формы устарели. Беллини, который па сотни сажен ниже Россини[218], еще живет, потому что еще не успел надоесть и потому что в его оперы закрались две-три искренние мелодии. Фиглярство концертное надоело до чрезвычайности: все внимание концертистов обращено на то, чтоб удивить публику чем-либо новым: скрипка просится в фортепьяны, фортепьянам до смерти хочется петь, флейта добивается до pizzicato, {пиццикато, музыкальный термин.} — люди собираются, слушают, удивляются и — по темному, бессознательному чувству зевают; завтра все забыто: и зевота и музыка; не пройдет четверти столетия — и вопрос: «что вы думаете об операх Пачини[219], Беллини?» будет так же странен, как теперь вопрос: «что вы думаете об операх Галуппи[220], Караффа?»[221] — хотя последний даже наш современник. А между тем живет старый Бах! живет дивный Моцарт! Напрасно дух времени шепчет людям в уши: «не слушайте этой музыки! эта музыка не веселая и не нежная! в ней нет ни контраданса, ни галопа; скажу вам слово еще страшнее: эта музыка ученая!». Благоговение к великим художникам не прекращается; по-прежнему их музыка приводит в восторг, по их музыке учатся, их творения разрабатываются учеными комментаторами, как «Илиада» Гомера, как «Комедия» Данте. {* См. сотни томов о Себастияне Бахе и о Моцарте, и в особенности о последнем сочинение нашего соотечественника, Улыбышева[222], превосходящее все до пего писанные книги о сем предмете и глубиною мыслей, и знанием дела, и ученостию, и горячею любовию к искусству: «Vie de Mozart», 3 vol., in-8ь. Наши журналы едва упомянули об этой замечательной книге. [К сожалению, впоследствии тем же самым сочинителем книга о Бетховене[223] — ниже всякой критики.]} Не анахронизм ли это в нашем веке? Вникнув в одно это странное явление (а их тысячи), мы вправе спросить: «так называемый дух времени не есть ли соединение противоречий?».

Вячеслав. Ты привел в пример один наш век…

Фауст. Ты заметишь эти противоречия в каждом веке: романтизм в веке древнего классицизма, {* Шевырев в своей «Теории поэзии» (Москва, 1836, стр. 108, 109) сделал весьма остроумное, новое и глубокое замечание, которое показывает древний мир совсем с другой точки зрения, нежели с которой мы привыкли на него смотреть. Он нашел, «что примеры, которые выбирает Лонгин[224] в своем сочинении из писателей языческих, все отличаются особенною возвышенностию мысли, и не столько во вкусе древнем, сколько в нашем романтическом… сих-то мыслей, более близких нашему духу, нашему христианскому стремлению, ищет Лонгин в писателях языческих и открывает в них сторону совершенно новую и нам родную». В самой книге Шевырева это мнение подкреплено неопровержимыми указаниями.} реформацию в веке папизма… примеры без конца. — Что значат эти противоречащие явления? можно ли согласить их с тем понятием, которое обыкновенно составляют о духе времени? есть ли он действительно необходимая форма деятельности человеческой? нет ли другого, более сильного деятеля во всех исторических явлениях?

Виктор. Я уже упомянул о народном характере…

Фауст. Это выражение я несколько понимаю, — но не знаю, в обыкновенном ли смысле.

Вячеслав. Определение этого слова очень просто: характер народа есть собрание его отличий от других народов…

Фауст. Очень ясно! Иван не Кирила, а Кирила не Иван; остается решить безделицу: что такое Иван и что такое Кирила?

Вячеслав. Этого никогда нельзя решить…

Фауст. Не знаю…

Виктор. Попытайся…

Вячеслав. A la preuve, monsieur le detracteur! a la preuve! {Докажите, г-н хулитель! Докажите! (франц.).}

Фауст. Вы меня ставите, господа, в презатруднительное положение… вы не знаете, как трудно вывести на свет мысль, которую почитаешь новою! какими окольными путями надобно идти, со скольких сторон обходить, сколько протверживать задов, с каким прискорбием разрушать все, что может препятствовать ее существованию… В настоящем состоянии умов для объяснения всякой мысли надобно начинать с азбуки, ибо люди гоняются за одними выводами, тогда как все дело — в основании; а между тем, часто эта мысль состоит из четырех слов, — что еще хуже, иногда эта мысль совсем не новая, она уже сидит в голове современников, — а приходится бить молотом по черепам, чтобы выпустить заклепанную затворницу; что еще хуже, у иных треснут черепа, а они этого и не заметят!

Виктор. О! о! господин смиренный философ! какая самонадеянность…

Фауст. Нет! человек, который пестуется с мыслию, похож на попечительную матушку, у которой дочери на возрасте; их пора выдать замуж, а для того надобно их вывозить в свет, для того принарядить, подчас их похвалить, подчас побранить их сверстниц — одно худо: часто, несмотря на все материнские попечения…

Вячеслав. Невесты не находят женихов! — смотри, чтобы и твоей милой дочери век не остаться в девках.

Виктор. К делу! к делу! без отговорок! нельзя безнаказанно обвинять целую эпоху в сумасшествии, не показав, что такое не сумасшествие?

Фауст. Без шуток, господа, я в большом затруднении, ибо также принадлежу к нашему веку — и потому одно сумасшествие, может быть., должен буду заменить другим. Мы все похожи на людей, которые пришли в огромную библиотеку: кто читает одну книгу, кто другую, кто смотрит только на переплет… заговорили, каждый говорит о своей книге, — как понять друг друга? с чего начать, чтобы понять друг друга? Если бы мы все читали одну и ту же книгу, тогда бы разговор был возможен, — всякий бы понял, с чего надобно начинать и о чем говорить. Дать вам прежде прочесть мою книгу невозможно! — в ней сорок томов, напечатанных мелким, мучительным шрифтом! читать ее — терзание невыносимое, невыразимое; листы в ней перемешаны, вырваны мукою отчаяния, — и что всего досаднее, книга далеко не кончена, многое еще в ней осталось неполным, загадочным… нет! я не могу вам дать прочесть мою книгу, — вы ее отбросите с нетерпением; начну с одной из ваших книг. — Вы знаете, господа, что, по мнению многих людей, миру человеческому недостает многих наук; напр, не знаю, кто-то сказал, что на Западе недостает одной весьма важной науки: «как топить печи!» — что совершенно справедливо. Вы знаете также, что в нашем веке аналитическая метода в большом ходу; я не понимаю, как никто до сих пор не догадался приложить к истории того же способа исследований, какой, например, употребляют химики при разложении органических тел; сначала доходят они до ближайших начал тела, каковы, например, кислоты, соли и проч., наконец до самых отдаленных его стихий, каковы, например, четыре основные газа; первые различны в каждом органическом теле, вторые — равно принадлежат всем органическим телам. Для этого рода исторических исследований можно было бы образовать прекрасную науку, с каким-нибудь звучным названием, например аналитической этнографии. Эта наука была бы в отношении к истории тем же, что химическое разложение и химическое соединение в отношении к простому механическому раздроблению и механическому смешению тел; а вы знаете, какое различие между ними: вы раздробили камень; каждая частица камня остается камнем и ничего нового вам не открывает; наоборот, вы можете собрать все эти частицы вместе, и будет лишь собрание частиц камня — не более; напротив, вы разложили тело химически и находите, что оно состоит из элементов, которых бы вовсе нельзя было предполагать по наружному виду тела; вы соединяете эти элементы химически и получаете снова разложенное тело, по наружному виду не похожее на свои элементы. Кто может догадаться, смотря на жидкую воду, что она состоит из двух воздухов или газов! кто, смотря на воздухообразные кислород и водород, догадается без пособия химии, что их — соединение образует воду? — Недаром собственно химия в таком ходу в нашем веке! дух времени — правда — вздымает вокруг нее технологический сор и заставляет ее жить в этой удушливой атмосфере; но, может быть, несмотря на то, физическая химия все-таки мало-помалу приближается к своей сокровенной цели: навести ученых на химию высшего размера. — Она, подобно разным отраслям деятельности человеческой, хотя и находится под гнетом темного духа времени, но уже по существу своему должна заниматься внутренними, сокрытыми элементами природы и потому невольно вырывается из-под узды материалистов и испытует глубину. — Почему знать! может быть, историки посредством аналитической этнографии дойдут до некоторых из тех же результатов, до которых дошли химики в физическом мире; откроют взаимное сродство некоторых элементов, взаимное противодействие других, способ уничтожать или мирить сие противодействие; откроют ненароком тот чудный химический закон, по которому элементы тел соединяются в определенных пропорциях и в прогрессии простых чисел, как один и один, один и два и так далее; может быть, наткнутся на то, что химики с отчаяния называли каталитическою силою, т. е. превращение одного тела в другое посредством присутствия третьего, без явного химического соединения; может быть, также убедятся они, что в историческом производстве должно употреблять необходимо реактивы чистые, без всякой примеси, под страхом наказания фальшивыми результатами; даже приблизятся, может быть, и к основным элементам. Конечною, идеальною целию аналитической этнографии было бы восстановить историю, т. е., открыв анализисом основные элементы народа, по сим элементам систематически построить его историю; тогда, может быть, история получила бы некоторую достоверность, некоторое значение, имела бы право на название науки, тогда как до сих пор она только весьма скучный роман, исполненный прежалких и неожиданных катастроф, остающихся без всякой развязки, и где автор беспрестанно забывает о своем герое, известном под названием человека. Может быть, и в химии и в этнографии удобнее было бы поступить наоборот, т. е. начать прямо с основных элементов и бодро проследить все их разветвление…

Виктор. Мечта! откуда взять прямо эти основные элементы; кто уверит тебя, что они — основные, а не другие?..

Фауст. В этом должно увериться — опытом…

Виктор. Победа, победа, господа! наш идеалист сам нечувствительно дошел до того, против чего восставал, дошел до необходимости опыта, эмпиризма… в том и дело, друг: какими окольными путями пи обходи знание, все дойдешь до его единственного исходного пункта, т. е. до чувственного опыта…

Фауст. Я никогда не отвергал необходимости опыта вообще и важности чувственных опытов. Хорошо, если человек может увериться в истине всеми теми органами, которые ему для сего даны провидением, — даже рукою. Весь вопрос в том: все ли эти органы мы употребляем? давно уже говорят, что одно телесное чувство служит поверкою для другого: зрение поверяется осязанием, слух поверяется зрением: говорят также в школах, что впечатления внешних чувств поверяются душою, — но это выражение остается обыкновенно необъяснимым и для слушателей, п для профессора. Как происходит эта вторая поверка? действительно ли происходит эта поверка? — принимаем ли при ней все те предосторожности, которые считаем необходимыми для правильного действия внешних чувств? Чтоб рассмотреть предмет, мы стараемся прежде всего удалить все те предметы, которые могут находиться между им и глазом; чтоб расслушать звук, мы стараемся не слыхать всех посторонних звуков; мы бережно закупориваем аромат, чтоб он не смешался с другими запахами. И несмотря на многочисленные наши опыты сего рода, мы никогда не можем поручиться, что не ощутили один предмет вместо другого. Нечто подобное должно происходить и в психическом ощущении; чистое психическое воззрение так же трудно, как чистый чувственный опыт. В том и другом случае мы слишком развлечены многоразличными ощущениями, и нам почти невозможно уединить наше внимание; мы должны принимать большие предосторожности для того, чтобы думать своею мыслию, чтобы удалить все посторонние, чужие, приобретенные, наследственные мысли, которые являются между нами и предметом. — Я нашел лишь одно описание любопытного опыта в сем роде: «Хотите ли испытать, как эта машина вертится? — говорит один весьма замечательный писатель. — Удалитесь куда-нибудь в темный угол, чтоб вам, если можно, ничего не видеть и не слышать; старайтесь прогнать от себя все мысли, — или, лучше сказать, прогонять; потому что легко и разом этого сделать нельзя без особенной силы воли: вы увидите, какие разнообразные и непредвиденные группы мыслей начнут представляться вам; пред вами будут являться неожиданно, негаданно какие-то призраки волшебного фонаря. Тогда вы узнаете и то, как трудно отвлекаться от идей; только не надобно спешить опытом и не кончить его в 5 или 10 минут». {* См. «Исповедь, или собрание рассуждений доктора Ястребцева»[225]. СПб., 1841, стр. 232 и 233.} Таких опытов над трезвением мысли еще весьма мало; немногие из них описаны, и то в таких книгах, где их обыкновенно не ищут; а весьма любопытны эти опыты! Всего неудобнее для приложений в сем случае то, что сего рода опыты и выводы из них может делать каждый лишь про себя; есть что-то ребяческое в обыкновенных требованиях: показать, дать ощутить такой опыт, как в требованиях: дать ощупать магнетическую силу человека; ибо здесь снаряд в самом испытателе, — его степень знания зависит от его привычки обращаться с своим снарядом, — а вообще можно ссылаться в подтверждение своих слов лишь на такие опыты, которые производил и сам слушатель; это очевидно. Следственно, нока кто сам не произвел такого психологического опыта, который бы уверил его в возможности видеть мимо чувств, свободным, полным прозрением духа, тот не должен ни отрицать сей возможности, ибо это было бы несправедливо, ни требовать, чтобы ему передали эту возможность, ибо такая передача — вне самого существа и условий опыта. Должно однако же заметить, что мы натыкаемся довольно часто на некоторые намеки из таких опытов, намеки, которые бы должны были сделать нас более осторожными при отрицании выводов сей психологической экспериментации; так, по некоторым намекам, мы уверяемся в существовании некоторого чутья в организмах, хотя ощупать его не можем; мы замечаем, например, что вредная организму пища часто производит в нем отвращение, никакими наблюдениями не объяснимое; что значит эта темная наклонность вкуса, которая встречается у беременных женщин, часто странная и всегда верная? что значит это невольное содрогание, которое ощущает человек, проходя по полю самой законной битвы, при виде казни самого закоренелого преступника? Великое дело понять свой инстинкт и чувствовать свой разум! в этом, может быть, вся задача человечества. Пока эта задача не для всех разрешена, пойдем отыскивать те указки, которые какая-то добрая нянюшка дала в руки нам, рассеянным, ветреным детям, чтобы мы реже принимали одно слово за другое. Одна из таких указок называется у людей творчеством, вдохновением, если угодно, поэзиею. При помощи этой указки род человеческий, хотя и не силен в азбуке, но выучил много весьма важных слов, например — что человек и человеческое общество есть живой организм. Удивительно, как люди не пошли далее при пособии этого слова, которое недаром вылетело из светлого мира поэзии и ярко блеснуло в темном мире науки; оно, кажется, может объяснить по крайней мере несколько отдельных вопросов, как быстрое прохождение планеты мимо солнца может служить для определения его диаметра.

Под организмом, кажется, понимают обыкновенно несколько начал, или стихий, действующих с определенною целию; удовольствуемся хоть этим определением, как мы довольствуемся определениями слова металл, хотя для него и ни одного нет верного. Некоторые обстоятельства, сопровождающие существование организма, нам довольно известны; например, мы знаем, что очень часто начала, образующие один организм, были бы смертию для другого; часто растение, питающееся одними началами, умирает от присоединения к нему других, а растение, умирающее в некоторых обстоятельствах, вдруг оживает от новых средств питания; наконец, знаем также, что растение часто изменяется, возвышается в своей организации от прививки к нему стихий другого растения или оттого, что одно посажено возле или после другого; знаем, что болезнь семян может перейти в самые растения, от которых произойдут семена еще более зараженные; что, наоборот, искусным уходом можно постепенно истребить эту заразу и возвысить организацию растения; знаем, что если растение не находит средств для возобновления его начальных элементов, то чахнет и мало-помалу погибает, и что, следственно, для организма необходимо полное развитие его элементов, иначе — полнота жизни; знаем также, что пищу организма можно отравить минеральным или растительным ядом. Рассматривая высшие организмы, каков, например, организм человека, мы уверяемся, что он, подвергаясь необходимому закону эпох, например возрасту, сохраняет однако же волю промотать, исказить свои жизненные силы или укрепить и возвысить их; видим, наконец, что во всех сих организмах есть какой-то таинственный будильник, который напоминает им о необходимости питать свои элементы; оттого растение тянется цветком к солнцу, корнями жадно ищет земляной влаги; животное посредством голода узнает о необходимости усвоить себе некоторое количество азота, — довольно сложная и важная операция, о которой животное часто не имеет полного сознания, а одно темное ощущение. Как королларий[226] ко всем этим наблюдениям, мы замечаем, что если бы растение или животное дожидалось, пока Дюма, Буссенго[227] или Либих[228] доказали ему, каким образом добывается азот, карбон, и почему им и тот и другой необходимы, — то и растение и животное умерли бы с голода, все-таки не достигнув до чистого, осязаемого опыта. Вот, господа, вся новость, которую я хотел вам сообщить. Как видите, эта новость совсем не нова и не странна; вы ее можете найти в любой химии, натуральной истории, физиологии… потому что в мире, как в доброй самопрядильной фабрике, одно колесо цепляется за другое; вольно же доктору Юру стоять перед машиною и не видеть смысла этого сцепления!

Я вам рекомендую, господа, во-первых, запастись добрыми, хорошо вытертыми, ахроматическими очками, при употреблении которых предметы не помрачаются земными, радужными, фантастическими красками, и во-вторых читать две книги: одна из них называется Природой — она напечатана довольно четким шрифтом и на языке довольно понятном; другая — Человек — рукописная тетрадь, написана на языке мало известном и тем более трудном, что еще не составлено для него ни словаря, ни грамматики. Эти книги в связи между собою, и одна объясняет другую: однако же когда вы в состоянии читать вторую книгу, тогда обойдетесь и без первой, но первая поможет вам прочесть вторую. Для развлечения можете читать другие книжки, будто бы написанные о первых двух книгах; но только остерегитесь: читайте не строки, а между строками, там много найдете любопытного при пособии очков, о которых я настаиваю. Там вы найдете, что действительно человек есть организм, составленный из элементов, требующих места и времени для своего развития; если соединяются два человека дружбою ли, любовью ли, то образуется новый организм, в котором элементы отдельных организмов сограничиваются (модифируются), как сограничиваются кислоты соединением с щелочами; если к организму супружества присоединяется третий организм, тогда снова происходит новое воздействие между составными элементами, и так далее, до целого общества, которое в свою очередь есть новый организм, составленный из других организмов; вы найдете, что в каждом организме, какой бы он ни был, есть общие элементы, всем организмам в различной степени принадлежащие, и частные элементы, образовавшиеся из первых и принадлежащие тому или другому организму и составляющие характеристическое отличие каждого.

Мои химические операции довели меня до четырех основных элементов, общих всем человеческим организмам; может быть, их больше или меньше; это зависит от искусства химика; но я пока довольствуюсь ими, как атомистическая химия довольствуется шестью десятками так называемых простых тел. По-моему, эти четыре элемента называются очень просто: потребностию истины, любви, благоговения и силы, или власти. Эти элементы — общечеловеческие; от их различных соединений, от первенства одного над другим, от застоя того или другого происходят все различные ближайшие элементы. Должна быть определенная пропорция между сими элементами, но она может быть известна лишь некоторым алхимикам; впрочем, для практики довольно и приблизительных вычислений. Не удивляйтесь, что иногда эти элементы производят действия, по-видимому, весьма противоположные, — это оптический обман! Один знаменитый химик, много занимавшийся органическими разложениями, по имени Боссюэт[229], сказал: «Если мы будем пристально всматриваться в то, что происходит внутри нас, то найдем, что все наши страсти зависят от любви, которая их все обнимает и возбуждает. Самая ненависть к одному предмету происходит лишь от любви к другому; так, например, я чувствую отвращение к одному предмету потому только, что он препятствует обладать предметом, к которому чувствую любовь». {* Bossuet, «Connaissance de Dieu et de soi-meme», ch. 1.}

Иногда один элемент развивается на счет других и, вышедши из определенной пропорции, не умиряется другими; так, например, дышать одним оживляющим кислородом очень приятно, но он умерщвляет так же, как и удушающий азот; в воздухе же они соединены в такой пропорции, что вредное свойство каждого сограничено другим. В человеческом организме, например, чувство силы — может обратиться в полную беззаботность и беспечность или в удовлетворение одним вещественным вожделениям; потребность полной истины может привести к поверхностному энциклопедицизму или ко всеотвергающему скептицизму; чувство дружества — довести до расточительности и проч., тому подобное. Во всех таких случаях организм страждет, как растение без воды или слишком политое. Человеку дана привилегия творить особый мир, где он может соединять основные элементы в какой хочет пропорции, даже в их настоящем естественном равновесии; этот мир называется искусством, поэзиею; важный мир, ибо в нем человек может найти символы того, что совершается, или должно бы совершаться внутри и вокруг его; но зодчие этого мира часто вносят и в него ту несоразмерность между стихиями, которою они сами страждут, не замечая того; другие же счастливцы строят сей мир так же бессознательно, как и первые, и неожиданно в сем мире отражается та гармония, которая звучит в душе самих зодчих; древность выразила этот замечательный акт человеческой деятельности именем Амфиона[230].

Как бы то ни было, когда не существует равновесия и гармонии между элементами, — организм страждет; и таков педантизм в этом законе, что ничто не спасает от сего страдания: ни развитие воли, ни дар творчества, ни сверхъестественное знание, — будь он страною, обладающею всеми средствами силы, называйся он Бетховеном, Бахом, — организм страждет, ибо не выполнил полноты жизни. Роскошный кактус, захваченный морозом, достигает иногда до степени душистого цветка, — но потом мгновенно погибает.

Тут происходит часто другое замечательное явление: организм, смыкаясь в своих элементах, знает их одних и потому никак не может понять возможности другого элементного соединения, часто стихии одного народного организма так отдалены от стихий другого, что один никак не может понять жизни другого, ибо каждый видит лишь в своих элементах условие жизни. Так западные писатели пишут историю человечества, но понимают под этим словом лишь то, что вокруг них, забывая иногда о безделице: например, о девятой части земного шара и о сотне миллионов людей; когда же доходят до славянского мира, то готовы доказать, что он не существует, ибо он не подходит под ту форму, которая образовалась из западных элементов. Если бы рыбы умели писать, то они наверно бы доказали, и очень ясно, что птицы никак не должны существовать, ибо не могут плавать в воде. Случается и наоборот.

Был на сем свете великий естествоиспытатель, по имени Петр Великий; ему достался на долю организм чудный, достойный его духа. Глубоко вникнул Великий в строение этого чудного мира; он нашел в нем размеры огромные, силы исполинские, крепкие, закаленные зубчатые колеса, прочные упоры, быстрые шестерни — но этой огромной системе сил недоставало маятника; оттого мощные элементы этого мира доходили до действий, противоположных существу их; чувство силы — тянулось к совершенной беспечности, поглотившей племена азийские; многосторонность духа, выражавшаяся дивною восприимчивостию и сродная чувству истины, не находила себе пищи и вяла в бездействии; еще несколько веков этих мгновений в жизни народа — и мощный мир изнурил бы себя собственной своею мощью. Великий знаток природы и человека не отчаялся; он видел в своем народе действие иных стихий, почти потерявшихся между другими народами: чувство любви и единства, укрепленное вековою борьбою с враждебными силами; видел чувство благоговения и веры, освятившее вековые страдания; оставалось лишь обуздать чрезмерное, возбудить заснувшее. И великий мудрец привил к своему народу те второстепенные западные стихии, которых ему недоставало: он умирил чувство разгульного мужества — строением; народный эгоизм, замкнутый в сфере своих поверий, — расширил зрелищем западной жизни; восприимчивости — дал питательную науку. Прививка была сильна; протекли времена, чуждые стихии усвоились, умирили первобытных — и новая, горячая кровь полилась в широких жилах исполина; все чувства его пришли в деятельность; напружились дебелые мышицы; он вспомнил все неясные мечты своего младенчества, все, до того непонятные ему, внушения высшей силы; он откинул одни, дал тело другим, — вздохнул вольно дыханием жизни, поднял над Западом свою мощную главу, опустил на него свои светлые, непорочные очи и задумался глубокою думою.

Запад, погруженный в мир своих стихий, тщательно разрабатывал его, забывая о существовании других миров. Чудна была его работа и породила дела дивные; Запад произвел все, что могли произвесть его стихии, — но не более; в беспокойной, ускоренной деятельности он дал развитие одной и задушил другие. Потерялось равновесие, и внутренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деятелей. Чувство самосохранения дошло до щепетливого эгоизма и враждебной предусмотрительности против ближнего; потребность истины — исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных подробностях; занятый вещественными условиями вещественной жизни, Запад изобретает себе законы, не отыскивая в себе их корня; в мир науки и искусства перенеслись не стихии души, но стихии тела; потерялось чувство любви, чувство единства, даже чувство силы, ибо исчезла надежда на будущее; в материальном опьянении Запад прядает на кладбище мыслей своих великих мыслителей — и топчет в грязь тех из них, которые сильным и святым словом хотели бы заклясть его безумие.

Чтобы достигнуть полного гармонического развития основных, общечеловеческих стихий, — Западу, несмотря на всю величину его, недостало другого Петра, который бы привил ему свежие, могучие соки славянского Востока!

Между тем, что не совершилось рукой человека, то совершается течением времен. — Недаром человек, увлеченный, по-видимому, мгновенным прибытком, усовершает способы сообщения; недаром люди теснятся друг к другу, как низшие животные, чуя опасность. Чует Запад приближение славянского духа, пугается его, как наши предки пугались Запада. Неохотно замкнутый организм принимает в себя чуждые ему стихии, хотя они бы должны были поддержать бытие его, — а между тем он тянется к ним невольно и бессознательно, как растение к солнцу.

Не бойтесь, братья по человечеству! Нет разрушительных стихий в славянском Востоке — узнайте его, и вы в том уверитесь; вы найдете у нас частию ваши же силы, сохраненные и умноженные, вы найдете и наши собственные силы, вам неизвестные, и которые не оскудеют от раздела с вами. Вы найдете у нас зрелище новое и для вас доселе неразгаданное: вы найдете историческую жизнь, родившуюся не в междоусобной борьбе между властию и народом, но свободно, естественно развившуюся чувством любви и единства, вы найдете законы, изобретенные не среди волнения страстей и не для удовлетворения минутной потребности, не занесенные чужеземцами, но медленно, веками поднявшиеся из недр родимой земли; вы найдете верование в возможность счастия не одного большого числа, но в счастие всех и каждого; вы найдете даже в меньших братьях наших то чувство общественного единения, которого тщетно ищете, взрывая прах веков и вопрошая символы будущего; вы поймете, отчего ваш папизм клонится к протестантизму, а протестантизм к папизму, т. е. каждый к своему отрицанию, и вы поймете, отчего лучшие ваши умы, углубляясь в сокровищницу души человеческой, нежданно для самих себя выносят из оной те верования, которые издавна сияют на славянских скрижалях, им неведомых; {* Баадер[231], Кениг[232], Баланш[233], Шеллинг[234].} вы изумитесь, что существует народ, который начал свою литературную жизнь, чем другие кончают, — сатирою, т. е. строгим судом над самим собою, отвергающим всякое лицеприятие к народному эгоизму; вы изумитесь, узнав, что есть народ, которого поэты, посредством поэтического магизма, угадали историю прежде истории — и нашли в душе своей те краски, которые на Западе черпаются из медленной, давней разработки веков исторических; {* Стихия всеобщности или, лучше сказать, всеобнимаемости произвела в нашем ученом развитии черту довольно замечательную: везде поэтическому взгляду в истории предшествовали ученые изыскания; у нас, напротив, поэтическое проницание предупредило реальную разработку; «История» Карамзина навела на изучение исторических памятников, до сих пор еще не конченное; Пушкин (в «Борисе Годунове») разгадал характер русского летописца, — хотя наши летописи не прошли сквозь вековую историческую критику, а самые летописцы еще какой-то миф в историческом отношении; Хомяков (в «Димитрии Самозванце») глубоко проникнул в характер еще труднейший:[235] в характер древней русской женщины — матери; Лажечников (в «Басурмане») воспроизвел характер и того труднейший: древней русской девушки[236]; между тем, значение женщины в русском обществе до Петра Великого остается совершенною загадкой в ученом смысле. Теперь следите за этими характерами в исторических памятниках, только что появляющихся в свет, и вас поразит верность этих призраков, вызванных магическою деятельностью поэтов. — Нельзя не подивиться, как люди, ударившиеся в ультраславянизм, до сих пор не обратили внимания на это замечательное явление.} вы изумитесь, узнав, что существует народ, понимающий музыкальную гармонию естественно, без материального изучения; вы изумитесь, узнав, что не все мелодические дороги истоптаны и что художник, порожденный славянским духом, один из членов триумвирата, {* Мендельзон-Бартольди, Берлиоз, Глинка.} сохраняющего святыни развращенного, униженного, опозоренного на Западе искусства, нашел путь свежий, непочатый; наконец, вы уверитесь, что существует народ, которого естественное влечение — та всеобъемлющая многосторонность духа, которую вы тщетно стараетесь возбудить искусственными средствами; вы уверитесь, что существует народ, которого самые льды и снега, вас столько устрашающие, заставляют невольно углубляться внутрь, а извне побеждать враждебную природу; вы преклоните колено перед неизвестным вам человеком который был и поэтом, и химиком, и грамматиком, и металлургом, прежде Франклина низвел гром на землю — и писал историю, наблюдал течение звезд — и рисовал мозаики стеклом, им отлитым, — и в каждой отрасли подвинул далеко науку; вы преклоните колено пред Ломоносовым, этим самородным представителем многосторонней славянской мысли, когда узнаете, что он, наравне с Лейбницем, с Гете, с Карусом, открыл в глубине своего духа ту таинственную методу, которая изучает не разорванные члены природы, но все ее части в совокупности, и гармонически втягивает в себя все разнообразные знания. Тогда вы поверите своей темной надежде о полноте жизни, поверите приближению той эпохи, когда будет одна наука и один учитель, и с восторгом произнесете слова, не замеченные вами в одной старой книге: «человек есть стройная молитва земли!»[237].

Фауст замолчал. «Все хорошо, — сказал Виктор, — но что ж нам между тем остается делать?»

— Ждать гостей и встретить их с хлебом и солью.

Вячеслав. А потом надеть учительский колпак и рассадить гостей по скамьям…

Фауст. Нет, господа, для этого вам еще надобно выйти из состояния брожения, которое осталось от прививки; подождать той минуты, когда гармонически улягутся все стихии, вас образующие, когда вы, подобно Ломоносову, будете черпать изо всех чаш, забыв, которая своя, которая чужая; эта минута недалека. — А между тем не худо приготовиться к принятию дорогих гостей — наших старых учителей; прибрать горницу, наполнить ее всем нужным для жизни, чтобы ни в чем не было недостатка, и самим принарядиться и тщательно позаботиться о своих меньших братьях, например хотя передать им в руки науку, чтоб они не зевали по сторонам; не худо подчас и бичом сатиры, по примеру предков, стегнуть мышей, которые забираются в дом, не спросясь хозяина; вообще своего не чуждаться, чужого не бояться, а пуще всего: хорошенько протереть собственные наши очки и помнить, что вся штука не в одной оправе, а также, что и лучшее стекло негодно, когда его затянет плесенью. Вячеслав. Все, что я могу сказать, — c’est qu’il у a quelque chose a faire… {это — что нужно что-то делать (франц.).}

Виктор. Я подожду парового аэростата, чтобы посмотреть тогда, что будет с Западом…

Ростислав. А у меня так не выходит из головы мысль сочинителей рукописи: «Девятнадцатый век принадлежит России!».

ДОПОЛНЕНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Самое затруднительное для писателя дело: говорить о самом себе. Тут напрасны все оговорки и все возможные риторические предосторожности; его непременно обвинят или в самолюбии, или, что еще хуже, в ложном смирении; нет определенной черты между тем и другим, или, по крайней мере, трудно отыскать ее. Остается последовать примеру Сервантеса, который начал одну из своих книг следующими словами: «Я знаю, любезный читатель, что тебе нет никакой нужды читать мое предисловие, но мне очень нужно, чтобы ты прочел его»[238]. — Такое откровенное объяснение, кажется, мирит все противоречия.

Мои сочинения в первый раз были собраны и изданы в 1844 году. Как известно, в течение двух-трех лет их уже не было в книжной торговле, и скоро они сделались библиографическою редкостию. Меня часто спрашивали: отчего я не приступаю к новому изданию? отчего я не пишу, или, по крайней мере, ничего не печатаю? и проч. т. п. Спрашивать у сочинителя о таких домашних обстоятельствах почти то же, что спрашивать у мусульманина о здоровье его жены. Но хорошо, когда дело ограничивается одними вопросами; худо, когда появляются ответы, — помимо настоящего ответчика; хорошо и то, когда эти ответы только нелепы; худо, когда подчас эти ответы не сообразны ни с вашим взглядом на вещи, ни … с вашими правилами.

Покусившийся хоть раз, как говорилось в старину, предать себя тиснению, — с той самой минуты становится публичной собственностью, которую всякий может трактовать, как ему угодно. Но этот трактамент не только дает право публичному человеку, но даже налагает на него обязанность когда-нибудь публично же и объясниться.

Дело очень простое: в 1845 году я намерен был предпринять новое издание моих сочинений, исправить их, пополнить и проч. т. п., как бывает в подобных случаях. Но в начале следующего года (1846) на меня пало одно дело[239]; друзья мои знают — какое (говорить о нем для публики было бы еще рано); они также хорошо знают, какого рода занятий и какой упорной борьбы оно требовало. Этому делу, в течение девяти лет, я принес в жертву все, что я мог принести: труд и любовь; эти девять лет поглотили мою литературную деятельность всю без остатка. Признаюсь, я об этом не жалею; но, естественно, не могу быть равнодушен, если другие о том жалеют.

Затем, не легко, — всякий это знает, — после долгого отсутствия, воротясь на прежнее пепелище, связать настоящее с давнопрошедшим, концы с концами. В эту минуту некоторое раздумье неизбежно.

Между тем, пока я был на стороне, добрые люди воспользовались тем, что моя книга сделалась библиографическою редкостию, и втихомолку принялись таскать из нее, что кому пришлось по его художеству; иные — на основании литературного обычая, т. е. заимствовались с большою тонкостию и с разными прикрытиями, иные с меньшими церемониями просто вставляли в мои сочинения другие имена действующих лиц, изменяли время и место действия и выдавали за свое; нашлись и такие, которые без дальних околичностей брали, напр, мою повесть всю целиком, называли ее, напр, биографиею и подписывали под нею свое имя. Таких курьезных произведений довольно бродит по свету. — Я долго не протестовал против подобных заимствований, частию потому, что я просто не знал о многих из них, а частию потому, что мне казался довольно забавным этот особый род нового издания моих сочинений. Лишь в 1859-м году я счел нужным предостеречь некоторых господ о возможном следствии их бесцеремонных проделок. {* В … «СПб. ведомостей»[240]. При сем случае я не могу не выразить моей благодарности гг. издателям…, которые в … «Ведомостей» обличили один из таких подлогов[241], без чего может быть я его бы и не заметил. — В таких случаях все добросовестные литераторы должны помогать друг другу — здесь дело общей литературной безопасности. Какое бы дитя ни было, оно мое; нет ничего утешительного видеть, что его уродуют. Такими поступками, независимо от их житейского значения, оскорбляется художественное чувство, лучшее достояние всякого писателя.}

Есть, наконец, люди, которые к ремеслу невинного заимствования присоединяют и другое: приписывать известному лицу, называя его по имени, нелепости собственного изделия, даже обставляя их рачительно, во избежание всякого сомнения, вводными знаками. Такую проделку позволило себе одно издание…[242], о котором не позволю себе теперь говорить, ибо оно прекратилось; да и сам издатель, человек, имевший довольно странное понятие о житейских условиях, но человек не без дарований, уже не существует. De mortuis seu bene, seu nihil. {О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).}

Итак, участь моей книги была следующая: из нее таскали, взятое уродовали, и на нее клепали; а для большинства поверить эти проделки было не на чем.

Сопряжение всех этих причин, имеющих важное значение для человека, свято сознающего права и обязанности литератора, заставило меня приступить к новому изданию моих сочинений.

Я полагал в них многое исправить, многое переделать, но вскоре убедился, что такое дело — невозможно. Семнадцать лет — есть почти половина деятельной жизни. В такой период времени многое передумалось, многое забылось, многое наплыло вновь — нет возможности попасть в тот лад, с которого начал; камертон изменился; и внутренняя жизнь и внешняя среда другие; всякая переделка будет не живым органическим произведением, но механическою приставкою. И сверх того: наши ли — наши мысли даже в минуту их зарождения? Не суть ли они в нас живая химическая переработка начал внешних и равносложных: духа эпохи вообще и среды, в которой мы живем, впечатлений детства, беседы с современниками, исторических событий, — словом, всего, что нас окружает?… Трудно отделиться от семьи, от народа — еще труднее; от человечества — вовсе невозможно; каждый человек волею или неволею — его представитель, особливо человек пишущий; большой или малый талант — все равно; между ним и человечеством установляется электрический ток, — слабый или сильный, смотря по представителю, — но беспрерывный, неумолимый. С этой точки зрения человеческое слово, при его проявлении в данном народе и в известный момент, есть исторический факт, более или менее важный, но уже не принадлежащий так называемому сочинителю; если в нем это слово тогда неудачно выговорилось, если он не сознал определительно своего представительства, то виноват он сам и должен нести за то ответственность; после договаривать уже поздно: стрелка двинулась на часах мира, два раза рождения не бывает.

Эта книга является в том самом виде, как она была издана в 1844 году; я позволил себе исправить лишь некоторые, слишком явные промахи (не все!), пополнить вольные и невольные пропуски, ввести некоторые статьи, при первом издании забытые, некоторые новые, и, наконец, присоединить особо примечания, которые, сколько мне кажется, могут иметь некоторое историческое значение. Dixi. {Сказано (лат.).}

* * *

P. S. Публика такое существо, с которым никогда нельзя вдоволь наговориться. Особенно эта невольная болтливость является после долгой жизни, в продолжение которой накопилось на голову дюжины с две всякой напраслины. Оправдать себя от напраслины есть право всякого, — но для публичного человека, литератора, такое оправдание есть даже обязанность. Меня вообще обвиняют в каком-то энциклопедизме, хотя я никогда еще не мог хорошенько выразуметь: что это за зверь? Это слово можно понимать в разных смыслах: если человек хватается то за то, то за другое, так, зря, на авось, когда его деятельность разорвана и чрез нее не прошло живой, органической связи — должно ли называть его энциклопедистом? — Наоборот, если одно дело вырастает из другого органическим путем, как из корня вырастает лист, из листа цветок, из цветка плод, — будет ли такая история также энциклопедизмом? — В первом, что бы ни говорили, я не грешен; я хватаюсь за весьма немногое, — но, правда, придерживаюсь за все, — что попадется под руку. Этому искусству научила меня жизнь; рассказ об этом процессе, может быть, не останется без пользы для нового поколения. — Моя юность протекла в ту эпоху, когда метафизика была такою же общею атмосферою, как ныне политические науки. Мы верили в возможность такой абсолютной теории, посредством которой возможно было бы строить (мы говорили — конструировать) все явления природы, точно так, как теперь верят возможности такой социальной формы, которая бы вполне удовлетворяла всем потребностям человека; может быть, и действительно, и такая теория, и такая форма и будут когда-нибудь найдены, но ab posse ad esse consequentia non valet. {из возможного еще не следует действительное (лат.).} — Как бы то ни было, но тогда вся природа, вся жизнь человека казалась нам довольно ясною, и мы немножко свысока посматривали на физиков, на химиков, на утилитаристов, которые рылись в грубой материи. Из естественных наук лишь одна нам казалась достойною внимания любомудра — анатомия, как наука человека, и в особенности анатомия мозга. Мы принялись за анатомию практически, под руководством знаменитого Лодера[243], у которого многие из нас были любимыми учениками. Не один кадавер[244] мы искрошали, но анатомия естественно натолкнула нас на физиологию, науку тогда только что начинавшуюся, и которой первый плодовитый зародыш появился, должно признаться, у Шеллинга, впоследствии у Окена[245] и Каруса[246]. Но в физиологии естественно встретились нам на каждом шагу вопросы, не объяснимые без физики и химии; да и многие места в Шеллинге (особенно в его Weltseele {мировой душе[247] (нем.).}) были темны без естественных знаний; вот каким образом гордые метафизики, даже для того, чтобы остаться верными своему званию, были приведены к необходимости завестись колбами, реципиентами[248] и тому подобными снадобьями, нужными для — грубой материи.

В собственном смысле именно Шеллинг, может быть, неожиданно для него самого, был истинным творцом положительного направления в нашем веке, по крайней мере в Германии и в России. В этих землях лишь по милости Шеллинга и Гете мы сделались поснисходительней к французской и английской науке, о которой прежде, как о грубом эмпиризме, мы и слышать не хотели.

Как видите, эти разнообразные занятия не были безотчетным энциклопедизмом, но стройно примыкали к нашим прежним работам. Я оценил вполне важность этой разносторонности знаний, когда, по обстоятельствам жизни, мне пришлось заниматься детьми. Дети — были лучшими моими учителями, и за то до сих пор сохранил к ним глубокую привязанность и благодарность. — Дети показали мне всю скудость моей науки. Стоило поговорить с ними несколько дней сряду — вызвать их вопросы, чтобы увериться, как часто мы вовсе не знаем того, чему, как нам кажется, мы выучились превосходно. Это наблюдение поразило меня и заставило глубже вникнуть в разные отрасли наук, которыми, казалось, я обладал вполне. Это наблюдение убедило меня в новости тогда неожиданной, а именно, как искусственно, как произвольно, как ложно деление человеческих знаний на так называемые науки. В обширном каталоге наук, собственно, нет ни одной, которая бы давала нам определительное понятие о цельности предмета; возьмите человека, животное, растение, малейшую пылинку; науки разорвали их на части: кому досталось их химическое значение, кому идеальное, кому математическое и пр., и эти искусственно разорванные члены названы специальностями; говорят, что у нас были когда-то, в незапамятные времена, профессоры первого тома, второго; для того, чтобы составить цельное понятие о каждом из сих предметов, необходимо собрать их все разорванные части, доставшиеся на долю разным наукам; для свежего, не испорченного никакою схоластикою детского ума нет отдельно ни физики, ни химии, ни астрономии, ни грамматики, ни истории и пр. и пр. Ребенок не будет вас слушать, если вы заговорите самым систематическим путем отдельно об анатомии лошади, о механизме ее мускулов, о химическом превращении сена в кровь и тело, о лошади как движущей силе, о лошади как эстетическом предмете, — дитя — отъявленный энциклопедист; подавайте ему лошадь всю, как она есть, не дробя предмета искусственно, но представляя его в живой цельности, — в том вся задача педагогии, доныне нерешенная. Чтобы удовлетворить этому строгому, неумолимому требованию, мало отрывочных, так сказать, литературных, или неправильно называемых общих знаний, а надобно, как говорят французы, mettre la main a la pate, {опустить руку в тесто (франц.).} и только тогда можно говорить с детьми языком для них понятным. Вот вся разгадка моего мнимого энциклопедизма, — который, может быть, невольно отразился в моих сочинениях; но здесь не моя вина, здесь вина века, в который мы живем, и который если не нашел, то, по крайней мере, ищет воссоединения всех раздробленных частей знания. Если с таким самоотвержением нисходить в подробности, творить особые науки под названием: энтомология, ихтиология, то лишь для того, чтобы найти точку соединения между венами и артериями человеческого разумения. Пока еще не образовалась наука общечеловеческая, необходимо, чтобы каждый человек, отбросив схоластические пеленки, образовал для себя, для круга своей деятельности, соразмерно пространству своего разумения, свою особую науку, науку безыменную, которую нельзя подвести ни под какую условную рубрику. Об этой науке — признаюсь — я позаботился; кто мне эту заботу поставит в укор, тому я не дам другого ответа, кроме: «mеа culpa!». {моя вина! (лат.).}

ПРИМЕЧАНИЕ К «РУССКИМ НОЧАМ»

Habent sua fata libelli! {Книги имеют свою судьбу (лат.).} — пишущему и вообще действующему человеку не мудрено провиниться разными образами: между прочим, нпр, выдать свою мысль за чужую, или, как на грех, чужую за свою. Но часто — как с Софьей Павловной:

— Бывает хуже — с рук сойдет[249],

а вдруг, бог весть по каким сближениям, вас начинают обвинять или оправдывать именно в том, в чем вы ни душой, ни телом не виноваты. — Многие находили, иные в похвалу, другие в осуждение, что в «Русских ночах» я старался подражать Гофману. Это обвинение меня не слишком тревожит; еще не было на свете сочинителя от мала до велика, в котором бы волею или неволею не отозвались чужая мысль, чужое слово, чужой прием и проч. т. п.; это неизбежно уже по гармонической связи, естественно существующей между людьми всех эпох и всех народов; никакая мысль не родится без участия в этом зарождении другой предшествующей мысли, своей или чужой; иначе сочинитель должен бы отказаться от способности принимать впечатление прочитанного или виденного, т. е. отказаться от права чувствовать и, след, жить. Разумеется, я не обижаюсь нисколько, когда сравнивают меня с Гофманом, — а, напротив, принимаю это сравнение за учтивость, ибо Гофман всегда останется в своем роде человеком гениальным, как Сервантес, как Стерн; и в моих словах нет преувеличения, если слово гениальность однозначительно с изобретательностию; Гофман же изобрел особого рода чудесное; знаю, что в наш век анализа и сомнения довольно опасно говорить о чудесном, но между тем этот элемент существует и поныне в искусстве; нпр, Вагнер — тоже человек без всякого сомнения гениальный {* К числу доказательств гениальности Вагнера я причисляю падение его «Тангейзера» в Париже, где процветают «Плоермель» Мейербера[250] и даже так называемые оперы Верди[251], которые в музыке занимают то же место, что в живописи китайские картины, шитые шелком и мишурою.} — убежден, что опера почти невозможна без этого странного элемента, и музыканту нельзя не согласиться с таким убеждением; Гофман нашел единственную нить, посредством которой этот элемент может быть в наше время проведен в словесное искусство; его чудесное всегда имеет две стороны: одну чисто фантастическую, другую действительную; так что гордый читатель XIX-го века нисколько не приглашается верить безусловно в чудесное происшествие, ему рассказываемое; в обстановке рассказа выставляется все то, чем это самое происшествие может быть объяснено весьма просто, — таким образом, и волки сыты и овцы целы; {В подлиннике ошибочно: «и волки целы и овцы сыты», — Ред.} естественная наклонность человека к чудесному удовлетворена, а вместе с тем не оскорбляется и пытливый дух анализа; помирить эти два противоположные элемента было делом истинного таланта.

А между тем я не подражал Гофману. Знаю, что самая форма «Русских ночей» напоминает форму Гофманова сочинения «Serapien’s Bruder». {«Серапионовы братья» (нем.).} Также разговор между друзьями, также в разговор введены отдельные рассказы. Но дело в том, что в эпоху, когда мне задумались «Русские ночи», т. е. в двадцатых годах, «Serapien’s Bruder» мне вовсе не были известны; кажется, тогда эта книга и не существовала в наших книжных лавках; единственное сочинение Гофмана, тогда мною прочитанное, было «Майорат», с которым у меня нигде, кажется, нет ни малейшего сходства.

Не только мой исходный пункт был другой, но и диалогическая форма пришла ко мне иным путем; частию по логическому выводу, частию по природному настроению духа, мне всегда казалось, что в новейших драматических сочинениях для театра или для чтения недостает того элемента, которого представителем у древних был — хор, и в котором большею частию выражались понятия самих зрителей. Действительно, странно высидеть перед сценою несколько часов, видеть людей говорящих, действующих — и не иметь права вымолвить своего слова, видеть, как на сцене обманывают, клевещут, грабят, убивают — и смотреть на все это безмолвно, склавши руки. Замкнутая объективность новейшего театра требует с нашей стороны особого жестокосердия; чувство, которое не позволяет нам оставаться равнодушными при виде таких происшествий в действительности, это прекрасное чувство явно оскорблено, и я совершенно понимаю Дон-Кихота, когда он с обнаженным мечом бросается на мавров кукольного театра, и того чудака наших театров, который, сидя в креслах, не мог утерпеть, чтобы не вмешаться в разговор актеров. Такими зрителями должен бы дорожить драматический писатель; они, без сомнения, одни вполне сочувствуют пиесе. Хор — в древнем театре давал хоть некоторый простор этому естественному влечению человека принимать личное участие в том, что пред ним происходит. — Конечно, перенести целиком древнюю форму хора в нашу новую драму есть дело невозможное, что доказывается и бывшими в этом роде попытками; но должен быть способ ввести в нашу немилосердую драму хоть какого-нибудь адвоката со стороны зрителей, или, лучше сказать, адвоката господствующих в тот момент времени понятий, словом то, что древние наши учители в деле искусства считали необходимою принадлежностию драмы. — Стоит найти. А найти необходимо, в наш век более нежели когда-нибудь; selfgovernment {самоуправление, самообладание (англ.).} ныне проникает во все движения мысли и чувства; а selfgovernment никак не ладится с этою браминскою неподвижностию, которая требуется от зрителя новейшею драмою; путь узок, как волос, как путь мусульманский, ведущий в жилище гурий; с одной стороны грозит лиризм и резонерство; с другой — холодная объективность. Может быть, когда-либо желаемая цель достигнется сопряжением двух разных драм, представленных в одно и то же время, между коими проведется, так сказать, нравственная связь, где одна будет служить дополнением другой, — словом, говоря философскими терминами, где идея представится не только с объективной, но и с субъективной стороны, следственно выразится вполне, следственно вполне удовлетворит нашему эстетическому чувству. Эта задача еще не решена; решить ее тем или другим путем, решить удачно — дело таланта; но задача существует.

Возвращаюсь к моему собственному защищению; касаясь психологического факта, оно может быть будет не без интереса для читателя. — В эпоху, о которой я говорю, я учился по-гречески и читал Платона, руководствуясь в трудных местах русским или, точнее сказать, славянорусским переводом Пахомова[252], который в нашей словесности то же, что Амиотов перевод Плутарха[253] во французской. Платон произвел на меня глубокое впечатление, до сих пор сохранившееся, как всякое спльное впечатление юности. В Платоне я находил не один философский интерес; в его разговорах судьба той или другой идеи возбуждала во мне почти то же участие, что судьба того или другого человека в драме или в поэме; даже, в эту эпоху, судьба гомеровых героев гораздо менее интересовала меня; вообще ни Ахиллес, ни Одиссей тогда не привлекали моего особого сочувствия.

Продолжительное чтение Платона привело меня к мысли, что если задача жизни еще не решена человечеством, то потому только, что люди не вполне понимают друг друга, что язык наш не передает вполне наших идей, так что слушающий никогда не слышит всего того, что ему говорят, а или больше, или меньше, или влево, или вправо. Отсюда вытекало убеждение в необходимости и даже в возможности (!) привести все философские мнения к одному знаменателю. Юношеской самонадеянности представлялось доступным исследовать каждую философскую систему порознь (в виде философского словаря), выразить ее строгими, однажды навсегда принятыми, как в математике, формулами — и потом все эти системы свести в огромную драму, где бы действующими лицами были все философы мира от элеатов[254] до Шеллинга, — или, лучше сказать, их учения, а предметом, или вернее основным анекдотом, была бы ни более ни менее как задача человеческой жизни.

Но в этом деле случилось то, что рассказывает Пушкин о помещике села Горохова[255], который задумал написать поэму «Рурик», потом нашел нужным ограничиться одою, и кончил — надписью к портрету Рурика.

Мечта первой юности рушилась; труд был не по силам; на один философский словарь, как я понимал его, не достало бы человеческой жизни, а эта работа должна была быть лишь первой ступенькой для дальнейшей главной работы … что говорить далее, — дроби остались с разными знаменателями, как, может быть, и навсегда останутся, — по крайней мере не мне сделать это вычисление.

Но сопряжение всех этих предварительных работ и почти беспрестанная о них мысль невольно отразились во всем, что я писал, и в особенности в «Русских ночах», но в другой обстановке. Вместо Фалеса[256], Платона и проч. на сцену явились современные тогда типы: кондиллькист[257], шеллингианец и, наконец, мистик (Фауст), все трое — в струе русского духа; последний (Фауст) подсмеивается над тем и другим направлением, но и сам не высказывает своего решения, может быть, потому, что оно для него так же не существует, как для других, — но который удовлетворяется символизмом; впрочем, к Фаусту я обращусь впоследствии. Чтобы свести эти три направления к определенным точкам, избраны разные лица, которые целою своею жизнию выражали то, что у философов выражалось сжатыми формулами, — так что не словами только, но целою жизнию один отвечал на жизнь другого.

Предмет этой новой, — если угодно, — драмы остался тот же: задача жизни, разумеется, не разрешенная.

Я боюсь наскучить читателю более подробным описанием этих домашних обстоятельств моего сочинения; впрочем, я до сих пор старался ограничиться лишь тем, что собственно относится к психологическому процессу, во мне самом совершившемуся, а всякий психологический процесс как факт может, повторяю, иметь свое значение во всяком случае.

Прибавлю еще, что в «Русских ночах» читатель найдет довольно верную картину той умственной деятельности, которой предавалась московская молодежь 20-х и 30-х годов, о чем почти не сохранилось других сведений. Между тем эта эпоха имела свое значение; кипели тысячи вопросов, сомнений, догадок которые снова, но с большею определенностью возбудились в настоящее время; вопросы чисто философские, экономические, житейские, народные, ныне нас занимающие, занимали людей и тогда, и много, много выговоренного ныне, и прямо, и вкривь, и вкось, даже недавний славянофилизм, — все это уже шевелилось в ту эпоху, как развивающийся зародыш. Новому поколению не худо знать, как понимались эти вопросы поколением, ему предшествовавшим, как и с чем оно боролось и чем страдало; как вырабатывались и хорошие, и плохие материалы, доставшиеся на труд новым деятелям? История человеческой работы принадлежит человечеству.

ПРИМЕЧАНИЯ

Большинство рассказов, входящих как относительно самостоятельные произведения в «Русские ночи», В. Ф. Одоевский помещал в различных журналах и альманахах 30-х годов без указания на их причастность к «Русским ночам» (см. ниже примечания к главам и рассказам). Впервые печатно название будущей клипа появилось в 1836 г. (см. примечание к «Ночи первой»). Следовательно, окончательный текст книги создавался от середины 30-х годов до 1843 г.

9 сентября 1843 г. Одоевский заключил условие с книгопродавцом А. И. Ивановым об издании собрания сочинений в количестве 1200 экземпляров {Рукописный отдел Гос. публичной библиотеки им. М. Б. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (в дальнейшем: ГПБ), ф. 539, оп. 2, № 58.} и, очевидно, тотчас же передал в цензуру рукопись подготовленного трехтомника или по крайней мере рукопись первого тома, содержащего именно «Русские ночи»: в архиве Одоевского сохранилась цензурная рукопись начала книги (автограф автора) с пометой цензора А. В. Никитенко на титульном листе «№ 278. 18 сентября 1843» и с его же резолюцией на обороте титула: «Печатать позволяется… Сентября 20 дня 1843 года. Цензор А. Никитенко»; вначале стояло «16», затем число зачеркнуто в надписано «20». {Там же, № 12.} По-видимому, Никитенко читал рукопись именно в эти дни, в конце второй декады сентября 1843 г., и после 20 сентября Иванов мог уже печатать книгу.

Рукопись «Русских ночей» была типографски размечена (по шрифтам) самим автором; титульный лист несколько отличался от окончательного печатного варианта: например, первоначально была взята другая цитата — эпиграф из романа Гете «Годы странствий Вильгельма Мейстера»; не сразу автор сформулировал посвящение (вначале — «Моим друзьям», затем зачеркнул и надписал: «Живым друзьям и памяти друзей умерших»; в печатном тексте инверсированы два первых слова).

Возможно, из-за авторских переделок печатание книги задержалось, так как на всех трех томах «Сочинений князя В. Ф. Одоевского» (Издание книгопродавца Иванова. СПб., в типографии Э. Праца, 1844) стоит цензорское разрешение А. В. Никитенко от 20 января 1844 г. Но и после этого произошла задержка, и в продажу «Сочинения» поступили лишь в августе (в сентябрьском номере «Отечественных записок», подписанном цензором 30 августа, В. Г. Белинский извещал читателей о недавнем выходе в свет трех томов «Сочинений князя В. Ф. Одоевского»).

Первый том («часть первая») включал «Русские ночи» (в дальнейшем сокращенно: изд. 1844).

Во многих экземплярах первого тома имеется печатная вклейка: «Сим трем томам надлежало выйдти еще в начале сего 1844-го года. Говорить ли о том, что причиною этого замедления был отнюдь не издатель, Андрей Иванович Иванов, известный своею деятельностию и распорядительностию, — а сам автор? — Хотя ни тот, ни другой не объявляли никакой подписки на это издание и следственно не обязывались ни перед кем о выходе его к определенному сроку, но тем не менее, желая оправдать в глазах читателей моего совестливого и добросовестного издателя, я долгом почитаю здесь сказать для тех, кого это может интересовать, что причиною замедления были: поправки, перемены и дополнения в книге, а всего более моя неожиданная болезнь и затем продолжительное нездоровье. Князь В. Одоевский».

Каждому тому был предпослан эпиграф: «Multum magnorum virorum judicie credo, aliquid et meo vindico. Senecae Ep. XLV. 3» (Мнению многих великих мужей верю, сколько-нибудь и свое защищаю. «Послания» Сенеки. XLV. 3, лат.).

Вскоре по выходе в свет трехтомника автор намеревался заново переработать издать свои произведения, но общественные и научные труды почти на два десятилетия отвлекли его от художественного творчества.

В начале 60-х годов (очевидно, в 1860–1862 гг.) {«Предисловие» (см. «Дополнения») автор писал в 1860–1861 гг., а 1 ноября 1862 г. Одоевский заключил с издателем Ф. Т. Стелловским условие о переиздания сочинений, следовательно, приблизительно этим интервалом можно датировать начало переработки «Русских ночей» (ср.: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель. Т. 1, ч. 2. М., 1915, с. 214. — В дальнейшем сокращенно: Сакулин).} Одоевский снова предполагал переиздать «Русские ночи», поэтому приступил к исправлениям и дополнениям, его архиве сохранился экземпляр издания 1844 г., расшитый и переплетенный чистыми листами бумаги возле каждого печатного, т. е. возле каждой страницы рядом находилась чистая; автор вписывал на этих листах добавления к тексту, также исправлял и сам печатный текст. Наиболее существенным переменам подверглась «Ночь четвертая» (29 поправок в тексте, 11 вставок и одно новое примечание), но в общем Одоевский правил текст до конца, вплоть до Эпилога.

В некоторых местах Одоевский заменял устаревшие слова новыми («это», «эти» вместо «сие», «сии», «часы» вместо «брегет»), в некоторых сокращал романтические «ужасы», например в «Бале» вычеркнул тираду: «и стон страдальца, не признанного своим веком; и вопль человека, в грязь стоптавшего сокровищницу души своей; и болезненный голос изможденного долгою жизнию человека; и радость мщения; и трепетание злобы; и упоение истребителя; и томление жажды; и скрежет зубов; и «хрусть костей» (изд. 1844, с. 82, строка 1 сн. — с. 83, строка 7 св.), — в нашем издании эти слова следовали за фразой «и таинственная печаль лицемера» (с. 46. строка 18 св.). Вообще добавления и вычеркивания в «Бале» отражают конкретные тяжелые впечатления автора от современных войн: Восточная война в России (1853–1856), австро-итальянская война 1859 г. Эпиграф к «Балу» был другой: Lе sanglot consists, ainsi que le rire, en une expiration entrecoupee, ayant lieu de la teme maniere… Description anatomique de l’organisme humain» (Рыдание состоит, так же, как и смех, в прерывистом выдыхании, совершаемом таким же образом… Анатомическое описание человеческого организма, франц.).

Кое-где встречаются косвенные отклики на бурный процесс отмены крепостного права: вставлены слова «возмутительному рабству негров и беспощадному самоуправству южных американских плантаторов» (см. с. 152); вместо «в так называемых представительных правлениях беспрестанно толкуют о желании народа» (изд. 1844, с. 319, строки 12–14 св.) оказалось «хоть в представительных государствах, — мы говорим о других, — только и речи, что о воле народа, о всеобщем желании» с. 151, строки 9–7 сн.); в изд. 1844 не было колоритного примечания: «Фауст в своем увлечении забывает, что наш язык принял же в себя выражения: законная взятка, честный доходец, — забывает и всю терминологию крепостного права» с. 153). А иногда, наоборот, общественно-политические намеки смягчены, завуалированы; вместо прямого указания на ордена — «честолюбивые украшения на груди вашей только прибавят к вашей тяжести и повлекут…» (изд. 1844, с. 94, строка 1 сн. — с. 95, строка 2 св.) — теперь следовало: «то, что так отрадно отличало вас от толпы, только прибавит к вашей тяжести и повлечет…» (см. с. 51); «сила молитвы» исправлена на «сила любви» (изд. 1844, с. 95, строка 6 св. и наст, изд., 51, строка 17 сн.).

Обострившееся негативное отношение Одоевского к католицизму и протестантизму выразилось в следующих исправлениях: вместо «по обряду лютеровой церкви, должен был предстать пред алтарем божиим» (изд. 1844, с. 226, строки 1412 сн.) стало «должен был явиться на так называемую в лютеранской церкви конфирмацию» (с. 110, строки 18–17 сн.); вместо «христианина» (изд. 1844, с. 226, строки 11–10 сн.) — «протестанта» (с. 110, строка 16); в изд. 1844 отсутствовала тирада: «Древний грек или римлянин верил или не верил оракулу, Палладе, Зевсу, теперь мы знаем, что оракул лжет, — а все-таки ему верим. Девять на десять так называемых римских католиков не верят ни в непогрешительность папы, ни в добросовестность иезуитов, и десять на десять готовы хоть на ножи за то и другое» (с. 151).

Новое издание не было осуществлено при жизни Одоевского. Впервые «Русские ночи» с учетом исправлений автора были напечатаны в 1913 г. под редакцией С. А. Цветкова (М., изд-во «Путь»). Издание это довольно точно и скрупулезно воспроизводило текст 1844 г. и поправки Одоевского, но в отдельных местах оказались неверно прочтенными некоторые слова и окончания слов (почерк Одоевского и вообще труден, да еще он иногда исправлял текст карандашом, который теперь уже полустерт). Наиболее существенные ошибки у Цветкова: «ультрамонтанской» вместо нужного «ультрадемократической» (см. с. 67, примечание), «подписчик» вместо «помещик» (с. 105, примечание) и неправильное воспроизведение знаков 9 я 6 (с. 138, примечание).

В настоящем издании за основу берется также печатный текст «Русских ночей» 1844 г. из архива В. Ф. Одоевского, со всеми авторскими исправлениями начала 60-х годов. {Издание «Русских ночей» в 1913 г. вызвало полемику, которая не прекращается до наших дней, превратившись в одну из самых популярных текстологических проблем. Принцип, принятый С. А. Цветковым, был решительно оспорен в рецензии П. Н. Сакулина (Голос минувшего, 1913, № 6): рецензент видел в книге памятник русского идеализма тридцатых-сороковых годов и явно преувеличивал эволюцию мировоззрения Одоевского, который якобы к шестидесятым годам уже не был «идеалистом» и «мистиком»; Сакулин требовал точного воспроизведения текста 1844 г. Г. О. Винокур в книге «Критика поэтического текста» (М., 1927) соглашался, что идеологические поправки шестидесятых годов недопустимы, но считал, что можно воспроизводить все стилистические переделки автора (там же, с. 48–49), т. е. отказывался от единого принципа издания. Н. Ф. Бельчиков в статье «Советская текстология и ее задачи» (Вестник Академии наук СССР, 1954, № 9) возвращается к мнению П. Н. Сакулина. Л. Д. Опульская в статье «Эволюция мировоззрения автора и проблема выбора текста» (в кн.: Вопросы текстологии. М., 1957), воспроизведя все указанные точки зрения, присоединяется к принципу С. А. Цветкова, т. е. к осуществлению последней творческой воли автора (там же, с. 97–103). Нельзя не согласиться с решением С. А. Цветкова и Л. Д. Опульской, это отвечает основному эдиционному правилу, которое принимается всеми выдающимися текстологами: следует руководствоваться последней волей автора. А для изучения эволюции взглядов Одоевского исследователю, конечно, придется обращаться и к изданию 1844 г., хотя и по нашему изданию он сможет получить достаточно полное представление об изменениях текста (но лучше и легче пользоваться достаточно доступным изданием 1844 г., чем единственным авторским экземпляром из Публичной библиотеки, — а именно к этому уникуму должен был бы обращаться ученый, если бы мы воспроизвели в нашем издании текст 1844 г.).} Добавления Одоевского выделены квадратными скобками. Наиболее существенные исправления приведены выше. Не замеченное Одоевским различие в написании имени героя (в начале — Вечеслав, в конце книги Вячеслав) оставлено нами без исправлений.

Все подстрочные переводы иностранных текстов, сопровождаемые курсивным обозначением языка оригинала, — лат., франц. и т, п. — принадлежат редакции.

Написанные для нового издания предисловия (они впервые были напечатаны в издании 1913 г.) публикуются нами в «Дополнениях». Кроме того, в «Дополнениях» публикуются печатные и рукописные произведения Одоевского, идеологически и художественно связанные с «Русскими ночами». Эта часть подготовлена к печати М. И. Медовым, им же написаны примечания к данным произведениям. Текст «Русских ночей» (и предисловий к книге) подготовлен Б. Ф. Егоровым, им же составлено настоящее текстологическое введение. Остальной текст «Примечаний» принадлежит Е. А. Маймину (при участии Б. Ф. Егорова).

Переводы латинских текстов принадлежат Ю. П. Суздальскому и С. С. Аверинцеву. При переводах с французского составители пользовались консультациями Л. Г. Алавердовой, с итальянского — А. Г. Архипова и Ю. И. Мальцева.

Ночь первая

Впервые напечатано: Московский наблюдатель, 1836, ч. VI, март, кн. 1, с. 5–15 подписью «Безгласный»). — Было обещано продолжение, но его не последовало. В цельном виде другие «ночи» до публикации полного текста романа в 1844 г. не печатались.

Ночь вторая

Как и все последующие «ночи», в полном объеме появилась лишь в изд. 1844

Ночь третья

Впервые напечатано: альманах «Северные цветы» на 1832 год, СПб., 1831, с. 47–45, — с посвящением А. С. Хомякову и с эпиграфом: «Get artiste, n’ayant pu trouver a ехегсег les rares talents dont il etait doue, a pris plaisir a dessiner les idifices imaginaires, a mettre fabrique sur fabrique et a presenter des masses d’architecture a l’erection desquelles les travaux de plusieurs siecles et les revenue des plusieurs empires n’auraient pu suffire». Roscoe «Vie de Leon X» («Этот артист, не найдя применения редким талантам, которыми он был одарен, увлекался тем, что рисовал воображаемые здания, громоздил строения на строения и изображал архитектурные массы, для возведения которых были бы недостаточны труды многих веков и доходы нескольких царств». Роско. «Жизнь Льва X», — франц.).

В том же номере альманаха, что и рассказ Одоевского, был напечатан «Моцарт и Сальери» Пушкина. На этом и на некоторых других основаниях Гр. Бернандт высказывает догадку, что новелла Одоевского появилась в печати «по инициативе или даже с прямого благословения Пушкина» (Бернандт Гр. В. Ф. Одоевский и Бетховен. М., 1971, с. 33).

Хотя герой рассказа Одоевского — лицо полуфантастическое и символическое, его имя и некоторые приметы имеют историческую основу. Пиранези Джамбатиста (1720–1778) — итальянский архитектор, создавший серию гравюр на архитектурные сюжеты, поражающих буйной фантазией.

Посвящение рассказа А. С. Хомякову, хотя и снятое в тексте «Русских ночей», а также внешняя характеристика рассказчика, напоминающая Хомякова, и его имя (как и Хомякова — Алексей Степанович) позволяют говорить и о внутренней соотнесенности рассказчика с Хомяковым. Хомякову и его идеям, особенно дославянофильского периода, близок прежде всего сам пафос рассказа Одоевского: утверждение первостепенной важности поэтического инстинкта и поэтической стихии во всяком знании.

Ночь четвертая

Бригадир

Впервые напечатано: альманах «Новоселье», СПб., 1833, ч. I, с. 501–517, — с посвящением: «И. С. Мальцеву». В тексте «Русских ночей» посвящение опущено. Первоначальное, рукописное название рассказа — «Русский Пиранези».

Мотивы рассказа «Бригадир» повторяются и в других произведениях Одоевского. Близок, например, «Бригадиру» и по идее, и по сюжету рассказ «Живой мертвец» (Сочинения В. Ф. Одоевского, 1844, ч. 3), герой которого, чиновник Василий Кузьмич, видит во сне, что умирает и мертвым подслушивает голоса живых. Таким образом герою, прожившему жизнь во лжи, открывается правда жизни.

Бал

Впервые напечатано (вместе с рассказом «Бригадир»): альманах «Новоселье», СПб., 1833, ч. I, с. 443–448. — Подготавливая рассказ для второго, неосуществленного издания (1862) «Русских ночей», Одоевский подверг его основательной переработке.

Е. Хин отмечает близость рассказа к стихотворению «Бал» А. Одоевского. Стихотворение опубликовано в том же номере альманаха «Северные цветы» (СПб., 1830), в котором печатался «Последний квартет Бетховена» В. Одоевского (См.: Одоевский В. Ф. Повести и рассказы. М., 1959, с. 463).

Мститель

Отрывок входил в состав неоконченной повести Одоевского «Янтина» (1836), где он называется «Апологетика поэзии». Повесть Одоевский предполагал печатать 1839 г. в «Отечественных записках», но так и не напечатал.

Насмешка мертвеца

Впервые напечатано: альманах «Денница на 1834 г.», М., 1834, с. 218–240. — Там он озаглавлен «Насмешка мертвого (отрывок)». В первоначальном варианте рассказа имя красавицы не Лиза, как в тексте «Русских ночей», а Мария.

Рассказ высоко оценил Белинский, назвавший его образцом «грозного и открытого» юмора (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. I, М., 1953, е. 299–300).

Последнее самоубийство

Рассказ до выхода в свет «Русских ночей» нигде не печатался.

Цецилия

В бумагах Одоевского есть неоконченное произведение под тем же названием. Хотя текст его отличается от текста рассказа, вошедшего в состав «Русских ночей», внутренняя связь между ними несомненна.

Рассказ назван по имени святой католической церкви, жившей в первой половине III века. Цецилия считалась покровительницей духовной музыки и в качестве таковой пользовалась популярностью не только у музыкантов, но и у писателей и художников. Цецилия неоднократно изображалась Рафаэлем, Карло Дольчи и др.

Ночь пятая

Город без имени

Впервые напечатано: Современник, 1839, кн. 1, с. 97–120.

Картина, изображенная в рассказе, показывает теорию Бентама в ее крайних выводах и последствиях. Это делает картину фантастической по форме, но не по содержанию. Фантастика Одоевского — это, говоря словами Фауста, «символическое прозрение» в то, что непременно должно было быть, если бы люди «вполне приводили в исполнение» некоторые свои мысли.

Белинский в рецензии «Русские журналы» (1839) называл «Город без имени» «прекрасной, полной мысли и жизни фантазией князя Одоевского» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. III. M., 1953, с. 124).

Критика теории Бентама представлялась Одоевскому делом столь важным, что она повторялась неоднократно в различных его произведениях: в рассказе «Черная перчатка» (1838), «Душа женщины» (1841) и т. д.

Обнаружено сходство между фантастическим пророчеством Одоевского и сном Раскольникова в эпилоге романа «Преступление и наказание» (см.: Назиров Р. Г. Владимир Одоевский и Достоевский. — Русская литература, 1974, № 3, с. 203–206).

Ночь шестая

1 Карселева лампа, или карсель — старинная лампа, снабженная особым механизмом для подъема масла.

Последний квартет Бетховена

Впервые напечатано: альманах «Северные цветы» на 1831 год, СПб., 1830, с. 101–119. — В текст «Русских ночей» рассказ вошел с небольшими стилистическими изменениями. По предположению О. Е. Левашовой, рассказ, прежде чем он был напечатан в альманахе Дельвига, «читался и обсуждался на вечерах у Дельвига» (Левашова О. Е. Музыка в кружке А. А. Дельвига. — В кн.: Вопросы музыкознания. Т. II, М., 1956, с. 336).

Мысль о новелле, посвященной Бетховену, зародилась у Одоевского, видимо, сразу же после получения известия о смерти композитора. В письме к М. П. Погодину от 29 апреля 1827 г., т. е. спустя месяц и три дня после смерти Бетховена, Одоевский писал об «одной музыкальной статье», которую собирался прислать Погодину и в которой речь пойдет о «музыкальном характере» Бетховена (Рук. отдел ГБЛ, архив М. П. Погодина). Судя по всему, «музыкальная статья», о которой писал Одоевский, и была не чем иным, как задуманным рассказом.

Рассказ основан на вымысле не менее, чем на исторических преданиях и фактах: в нем рядом с реальным Бетховеном действует не существовавшая Луиза и т. д. По своему жанру рассказ является родом романтической новеллы, которая тяготеет к смешению фантастического и действительного, к загадочному и неопределенному. Из рассказа мы не узнаем даже, о каком именно из последних квартетов Бетховена идет речь. Поэтика романтической новеллы Одоевского не требует обязательной конкретности и верности в деталях.

Высокую оценку «Квартета Бетховена» дали Пушкин и Гоголь (см. выше, с. 260). Сочувственные рецензии поместили ведущие журналы. В «Телескопе» Н. И. Надеждина говорилось: «Квартет Бетховена прекрасен: он написан живо, свободно и обличает в сочинителе душу, для которой понятны высокие таинства гения» (1831, № 2, с. 229). Положительно отозвался на выход в свет рассказа Одоевского и «Московский телеграф» Н. Полевого, по всем другим вопросам занимавший иные позиции, нежели «Телескоп». В «Московском телеграфе» рассказ Одоевском признавался «лучшей статьей в прозе «Северных цветов»» (1831, № 2, с. 249).

Ночь седьмая

Импровизатор

Впервые напечатано: альманах «Альциона на 1833-й год…,» СПб., 1833, с. 5186. — Альманах издавался бароном Б. Ф. Розеном при участии Пушкина и поэтов его окружения. Публикация рассказа Одоевского сопровождается следующим примечанием: «Из книги под названием «Дом сумасшедших», которая в непродолжительном времени будет выдана».

Ночь восьмая

Себастиян Бах

Впервые напечатано: «Московский наблюдатель», 1835, ч. II, май, кн. 1, с. 55–112, с примечанием «Из неизданной книги «Дом сумасшедших»», с датой «Ревель. 1834», за подписью «Безгласный», с посвящениями графу М. Ю. Виельгорскому и князю Г. П. Волконскому, с эпиграфами, подстрочно переведенными автором: «Il avoit un doigte particulieur; centre l’usage des musiciens de son temps, il se servoit beaucoup de pouce. Methode pour apprendre facilement a jouer du piano (У него в игре была особенная расстановка пальцев; вопреки обыкновению музыкантов того времени, он многое играл большим пальцем. Самолегчайшая фортепиянная школа). Il reste a dire ce qu’on croit savoir et qu’on ignore, quels homines c’etoient qu’Annibal et Cesar? Michelet (Мы думаем, что знаем, но нам еще неизвестно, что за люди были Аннибал и Цесарь? Мишле)».

Отправляя рукопись рассказа в Москву, Одоевский писал: «Посылаю вам, любезная моя редакция М. Наблюдателя, Себастияна Баха, написанного con amore…» (см.: Сакулин, ч. I, с. 210).

Себастьян Бах был любимейшим композитором Одоевского с ранней юности и до конца дней. Он был его «учебною книгой» и постоянной радостью и наслаждением. Под датой 12 декабря 1864 г. он записывает в своем дневнике о впечатлении от сюиты Баха: «Точно ходишь в галерее, наполненной Гольбейном и А. Дюрером» (Литературное наследство. Т. 22–24. М., 1935, с. 188). И в том же году он перекладывает Бахов хорал для органа.

Ночь девятая

Эпилог

Дополнения

Предисловие

Написано В. Одоевским для подготовляемого им второго издания сочинений, которое он так и не успел осуществить. Так как в тексте упоминается ушедший из жизни К. С. Аксаков (см. примеч. 5), то «Предисловие» может быть датировано не ранее 1860 г. Автограф хранится в ГПБ (оп. 1, № 79, л. 146–160). Впервые опубликовано С. А. Цветковым с ошибками и пропусками в издании «Русских ночей» 1913 г. (с. 1-12).

В архиве Одоевского хранится писарская копия первой половины «Предисловия» (до постскриптума) с правкой и добавлениями автора (там же, л. 161–168); очевидно, этот текст должен был стать расширенным вариантом «Предисловия». Из исправлений Одоевского наибольший интерес представляет превращение предложения «Такую проделку позволило… уже не существует» в обширное подстрочное примечание по поводу статьи К. С. Аксакова: «Такую проделку на основании какого-то славяно-татарского кодекса и под защитой безгласности моих сочинений позволило себе между прочим одно периодическое издание 1859 г., отличавшееся столь же ломаными мыслями, сколь и ломаным русским языком, а вместе с тем и задорными притязаниями на истинность и добросовестность, как на свою привилегированную собственность. Мы не знаем, к какому разряду истины и добросовестности относится прямой печатный поклеп на живого человека, — может быть, по славяно-татарщине оно так и следует, но для простого человека это задача. Правда, эта проделка проскочила в порыве самохвальной народности китайского чекана и посреди полдюжины школьных галлицизмов, но все-таки нельзя считать такие поступки простительными. Это курьезное издание, к глубокому моему сожалению, прекратилось; от такого прекращения произошло два весьма выгодных для него следствия: оно получило интерес, которого нисколько не заслуживало, и заградило уста тем, кто намеревался тогда же обличить изобретенную им ложь и кстати вообще вывести наконец эту набеленную и нарумяненную покровительницу нашей народности на свежую воду, — разоблачить вообще эту странную барыню, ее кокетство неудачами, ее звонкое пустоделье, ее ученость, подбитую ветерком, поддельность ее таланта и весьма примечательную безграмотность. Теперь дело другое, — по весьма понятному для всякого чувству, мы даже не назовем этого издания; но имея в виду, что оно по поводу прекращения разошлось в огромном количестве экземпляров, мы по праву законной защиты считаем правом и обязанностью огласить в общем виде его ребяческое забвение и литературной добросовестности и просто житейских приличий, в особенности на пользу и вразумление самому тому легкомысленному ребенку, который, кажется, и до сих пор не ведает, что сотворил, который не понимает даже, что откровенное сознание в вольной или невольной ошибке есть долг для всякого добросовестного литератора; ему и в голову не входит, что клепать на других есть нечто большее, [нежели ошибка]; далась ему игрушка, которой он и значения не постигает, в самозабвении носится он с нею повсюду, твердя зады, уверяет, что он открыл Америку, что нет ничего на свете живее и прекраснее его подкрашенной куклы; порой напевает себе похвальную песню с припевом: «душенька урод, милый мой уроденько!» Все это и забавно и жалко, но когда задорное дитя во имя своей куклы считает даже поклеп делом позволенным против того, кто видит в его кукле только куклу, когда оно свою выдумку выкрикивает на все лады и бросает деревянною куклой в голову встречному и поперечному, — тогда в этом, хотя и детском поступке нет ничего милого. Если, по общему искреннему желанию всех людей веселого нрава, курьезное издание когда-либо возобновится, — то, может быть, мы сделаем ему честь подтвердить наше оглашение прямыми указаниями, чтобы вперед не повадно было».

И в автографе, и в копии дата выхода сочинений Одоевского указана «1842»; исправляем ее всюду на «1844».

Примечание к Русским ночам

Так же как и «Предисловие», «Примечание к Русским ночам» было написано Одоевским в начале 60-х годов для предполагаемого второго издания сочинений. Рукопись хранится в ГПБ (оп. 1, № 79, л. 1-12). Впервые напечатано С. А. Цветковым с рядом ошибок и пропусков в издании «Русских ночей» 1913 г. (с. 13–22).

Примечания

1
Этими стихами начинается «Божественная комедия» Данте.

2
Слова из кн. I, гл. 10 романа Гете «Годы странствий Вильгельма Мейстера».

3
В черновике введения после этих слов следовало примечание, где перечислены журналы и сборники, публиковавшие переводы произведений Одоевского: «См.: Der Freihafen, West und Ost, Russische Hundert und Eins, Magazin der auslandische Literatur, Zeitung fur die elegante Welt, Petersburski Tugodnik, Russischer Merkur и мн, др.» (ГПБ, ф. 539, он. 2, № 12).

Благодаря разысканиям Э. Рейсснера (Reissner E. Deutschland und die russische Literatur 1800–1848. Berlin, 1970, S. 367) некоторые из переводов обнаружены: последний квартет Бетховена» — в петербургской газете А. Ольдекопа («Der Russische Merkur» (1831, 16 X, № 42, S. 45–48; 23 X, № 43, S. 49–53); другой перевод той же новеллы — в штуттгартской газете «Blatter zur Kunde der Literatur des Auslandes» (1838, 11, 14, VII); «Насмешка мертвеца», переведенная уже после выхода изд. 1844, — в сборнике, изданном Робертом Линнертом, «Nordisches Novellenbuch» (Bd. I. Leipzig, 1846, S. 249–266); из произведений, не входивших в «Русские ночи», переведены: «Княжна Мими» — в сборнике «Russisches Hundert und Bins» (Bd. 2. Berlin, 1836, S. 181–294); «Сильфида» — в журнале прогрессивного немецкого литератора Т. Мундта, издававшемся в Альтоне, «Der Freihafen» (1839, Н. 1, S. 73-109), затем перепечатана в сборнике «Elegante Bibliotek modernen Novellen» (Berlin, 1844). О журнале Мундта и вообще о связях Одоевского с немецкими литераторами см. кн.: Данилевский Р. Ю. «Молодая Германия» и русская литература. Л., 1969 (по именному указателю).

4
Фарнгаген фон Энзе Карл Август (1785–1858) — немецкий писатель и критик; выучил русский язык, много сделал (как переводчик и литератор) для пропаганды русской литературы на Западе. Известно, что ему принадлежит перевод повести «Сильфида» (см. примеч. 3); видимо, он перевел и другие произведения Одоевского.

5
Судя по излагаемому далее содержанию сказки, Одоевский говорит здесь о собственном произведении, носящем название «Детская сказка для взрослых детей». Произведение это не было напечатано и сохранилось в рукописи в нескольких отрывках.

6
Английского поэта и друга Байрона Томаса Мура (1779–1852) обвиняли в уничтожении мемуаров Байрона, которые были ему завещаны. Об этом, кстати, писал в России еще в 1825 г. П. А. Вяземский в предположи к статье «Нью-Стидское аббатство» (Московский телеграф, 1825, № 20 — подпись «В»). Однако вина Мура весьма проблематична. Будучи в тяжелом материальном положении, Мур, воспользовавшись содержавшимся в завещании Байрона разрешением, продал мемуары постоянному издателю Байрона Маррею. Тот собирался их опубликовать, но этому воспротивились жена и сестра Байрона, и по их настоянию, несмотря на протесты Т. Мура, мемуары были уничтожены.

7
Имеется в виду текст басни в редакции В. Капниста (1799), по которому басня И. И. Хемницера (1745–1784) «Метафизический ученик» и была известна читателю первой половины XIX в. Подлинный текст басни Хемницера был опубликован в 1873 г. впрочем, и в подлинном тексте басни заключена мораль, неприемлемая ни для Ростислава, ни для самого Одоевского.

8
Лавуазье Антуан Лоран (1743–1794) — французский химик, исполнявший некоторое время должность «генерального откупщика» и за это приговоренный революционным правительством к смертной казни. Существует предание, что накануне своей казни он просил отсрочки на несколько дней для окончания важных химических опытов, но получил отказ. (См.: Морозов Н. В поисках философского камня СПб., 1909, с. 154).

9
Отрицательное отношение Одоевского к английскому философу Джону Локку (1632–1704) обусловлено больше всего материализмом и эмпиризмом последнего. «Эмпиризм и материализм, — писал Одоевский, — крайне недостаточные средства для достижения истины» (см.: Сакулин, ч. I, с. 483).

10
Пордеч Джон (1625?-1698) — английский врач, натуралист, мистик, учении Якова Беме. Из сочинений Пордеча на русский язык еще в 1786 г. переведена книга «Божественная и истинная метафизика, или Дивное и опытом приобретенное ведение невидимых вечных вещей». Система Пордеча представляет собой главным образом мистическую гносеологию и космографию.

11
Имеется в виду Луи-Клод де Сен-Мартен (1743–1603) французский мистик, прозванный «le philosophe inconnu» (неизвестный философ); автор книги «О заблуждениях и об истине», которую екатерининские полицейские разыскивали у русских масонов. О Сен-Мартене Одоевский, испытывавший интерес к его учению, вел в 1842 г. разговор с Шеллингом (см.: Ковалевский М. Шеллингианство и гегельянство в России. Вестник Европы, 1915, № 11, с. 166). Ср. примеч. 85 на с. 303.

12
Имеются в виду 30-е годы XIX в., когда эволюция многих русских мыслителей характеризуется движением от Шеллинга к Гегелю. Сам Одоевский в это время остро ощущает противоречия и недостаточность той «философии тождества» Шеллинга, которой он увлекался в 20-е годы. Впрочем, Одоевский и в эти годы был далек от Гегеля. Его путь был иным. Как заметил Ю. Манн, Одоевский в «известной мере самостоятельно проделывал тот путь, которым шел Шеллинг от «философии тождества» к «философии откровения» (Философская энциклопедия, Т. 4., М., 1967, с. 133).

13
Под формулой «старого и нового язычества» Одоевский объединяет все роды философского агностицизма и скептицизма, столь чуждые его романтическому сознанию.

14
Martinez de Pasqualis — испанский врач и философ (1776–1831), пропагандировал экспериментальный метод в науке, много работал в области анатомии.

15
См. примеч. 4.

16
Баумейстер Фридрих Христиан (1708–1785) — немецкий философ и логик.

17
Дюгальд Жан Батист (1674–1743) — французский ученый. Его труд, составленный по мемуарам и сочинениям миссионеров, считался классическим и переведен был в 1774–1777 гг. на русский язык под названием «Географическое, хронологическое, политическое и физическое описание Китайской империи и Татарии китайской».

18
Мальтус Томас Роберт (1766–1834) — английский политэконом, автор книги «Опыт о законе народонаселения…», написанной в 1798 г. и выдержавшей при жизни Мальтуса шесть изданий. Причину бедности народа Мальтус объясняет не особенностями социальных отношений, а «вечными» биологическими законами природы, согласно которым население возрастает в геометрической прогрессии, в те время как средства существования — в арифметической. Этим Мальтус оправдывает голод, болезни, войны, видя в них «позитивные» факторы.

Говоря о зависимости Мальтуса от предшественников, в частности и от Адама Смита (на это указывает В. Одоевский), К. Маркс писал: «Этот негодяй извлекает из добытых уже наукой (и всякий раз им украденных) предпосылок только такт; выводы, которые «приятны» (полезны) аристократии против буржуазии и им обеим — против пролетариата» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. 2, с. 122).

19
Смит Адам (1723–1790) — английский философ и экономист, представитель классической буржуазной политической экономии. Основной труд Смита — «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Этическая система Смита построена на признании эгоистических побуждений главными двигателями человеческого поведения.

20
Брум Генри (1778–1868) — английский политический деятель либерального толка. Прославился своими речами. С 1830 г. председательствовал в палате лордов.

21
Манценилл — дерево из экваториальной Америки, прозванное «деревом смерти» (сок его очень ядовит).

22
Неумытый — неподкупный, беспристрастный (мыт — пошлина).

23
Иеремиада — жалоба, сетование (от библейского плача пророка Иеремии по поводу разрушения Иерусалима).

24
Виллис Томас (1621–1675) — английский анатом и врач, профессор естественной философии в Оксфорде, автор книги «Affectionum quae dicuntur histericae et hypochondricae pathologia spasmodica vindicate, contra responsionem epistolarem N. Highmori» («Освобождающая от спазм патология аффектов, которые называются истерическими или ипохондрическими, против эпистолярного ответа Гаймора, — лат.) (1660).

25
Эти и последующие слова о «великих безумцах» отражают любимые идеи Одоевского и находятся в непосредственной связи с задуманной Одоевским и так и не написанной книгой «Дом сумасшедших». Введением к этой книге должна была послужить статья «Кто сумасшедшие», сохранившаяся в рукописи. Рассуждение о «великих безумцах» представляет собой текст статьи в слегка переделанном виде.

26
Гарвей Уильям (1578–1657) — английский ученый, врач, открывший кровообращение.

27
Франклин Бенджамин (1706–1790) — американский политический деятель и ученый. В истории науки известен прежде всего исследованиями атмосферного электричества.

28
Фультон Роберт (1765–1815) — американский изобретатель. В 1807 г. построил первый в мире колесный пароход.

29
Стихи из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» (песнь I).

30
Труды кавалера Джамбаттисты Пиранези (итал.)

31
Эльзевир — имя голландских книжных издателей, занимавших видное место в книжном деле XVII в. Фирма Эльзевиров (1592–1712) оставила такой глубокий след в издательском деле, что имя владельцев фирмы сделалось нарицательным: эльзевирами стали называть изданные фирмой книги, созданный ею рисунок шрифта, самый формат издания и т. д.

32
Жанлис Стефания Фелисите (1746–1830) — французская писательница, автор романов из жизни светского общества и на исторические темы. Сентиментальные и поучительные романы эти были очень популярны в России в начале XIX в.

33
Амбодик (наст, имя: Максимович Нестор Максимович) (1744–1812) профессор акушерства в петербургских госпиталях, автор многих оригинальных сочинений на медицинские темы и переводов. Среди его книг особой популярностью пользовалась «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле и т. д., на пять частей разделенная и многими рисунками снабденная» (СПб., 1784–1786). Издания Амбоцика ценились, помимо прочего, и за художественность оформления.

34
Название книги приведено явно неточно. Скорее всего здесь имеется в виду медицинская книга справочного характера, вышедшая в трех томах в 1691 г. в Женеве: Bonetus Tbeophilus. Polyathes, sive Thesaurus me dico-practicus. (Бонетус Теофилус. Полиат, или медицинский практический словарь, — лат.).

35
Альды — фамилия итальянских книгопечатников XV–XVI вв., издававших греческих и римских классиков и очень дороживших точностью издания. Для редактирования книг основатель фирмы Альд Пий Мануций привлек до 30 ученых-филологов, образовавших (ок. 1500 г.) так называемую Новую академию Альда.

36
Каратыгин Василий Андреевич (1802–1853) — знаменитый русский трагик. Одоевский высоко ценил Каратыгина и писал о нем в 1834 г. А. И. Верстовскому: «Я с ним хорошо знаком и уважаю его не только как славного артиста, но и как человека с умом и огнем» (Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 496).

37
«Жизнь игрока» — мелодрама французского драматурга Виктора Дюканжа (1783–1833); ее постановка явилась важным событием и ознаменовала собой торжество романтизма на русской сцене. В первом представлении, которое состоялось в Петербурге 3 мая 1828 г., так же как и в последующих постановках, роль Игрока исполнял В. А. Каратыгин.

38
Имеется в виду памятник-пантеон папе Юлию II, который Микеланджело по заданию папы, но много лет спустя после его смерти, воздвиг в январе 1545 г. — не в «огромной церкви Св. Петра», а в церкви Сан Пьетро-ин-Винколи.

39
Вечный жид — вечный скиталец. Выражение возникло на основании легенды о еврее Агасфере, обреченном на вечную жизнь и скитания в наказание за то, что он отказался предоставить отдых Иисусу Христу, идущему на Голгофу. Легенде сложилась в эпоху крестовых походов.

40
некоторое количество, доля (лат.)

41
Университ речь 1837 года. — Здесь явная ошибка. Цитата приведена из гимназической речи, произнесенной Гегелем 29 сентября 1809 г. на публичном акте в Нюрнбергской гимназии; в России была напечатана в переводе М. Бакунина (Московский наблюдатель, 1838, март, с. 5–38; цитируемый Одоевским отрывок — на с. 27).

42
Шевалье Мишель (1806–1879) — французский экономист, поборник зарождавшегося железнодорожного строительства, автор книги об экономической жизни Северной Америки «Lettres sur l’Amerique du Nord» (1836).

43
Аббат Галияни (Гальяни Фердинандо, 1728–1787) — итальянский философ и публицист.

44
Сэй Жан Батист (1767–1832) — французский экономист, представитель вульгарной политической экономии.

45
Битурий, или бистурий (от франц. bistouri) — хирургический нож.

46
Сильно действующий яд неизвестного состава. Назван по имени применявшей его знаменитой сицилийской отравительницы Теофании де Адамо (1659–1709).

47
Слова эпиграфа являются неточной цитатой из «Эпитафии» И. И. Дмитриева (1803). Точный текст: «Здесь бригадир лежит, умерший в поздних летах. Вот жребий наш каков! Живи, живи, умри — и только что в газетах осталось: выехал в Ростов».

48
Калиостро Александр (наст. имя: Джузеппе Бальзамо) (1743–1795) мистик и шарлатан, называвший себя разными именами, выдававший себя за алхимика, «заклинателя душ», врача и т. д. С 1780 г. несколько лет под именем графа Феликса проживал в Петербурге.

49
Имеется в виду латинская пословица, которая стала популярной благодаря Цицерону: «Omnia mea mecum porto».

50
Это черта, характерная для дворянского быта того времени. (Ср.: Григорьев Ал. Мои литературные в нравственные скитальчества. М., 1915, с. 34–42).

51
Слова эти являются скрытой цитатой стихотворения А. Хомякова «Молодость»: «Я схвачу природу в жарких объятьях; я прижму природу к пламенному сердцу…».

52
Имеется в виду ария донны Анны из второго действия оперы Моцарта «Дон Жуан» (1787). Эту арию упоминает в «Крейслериане» и Гофман, очень ценившийся Одоевским за его «описание» оперы «Дон Жуан» (Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 111).

53
Имеется в виду опера Россини «Отелло» (1816)

54
Эпиграф к рассказу представляет собой заключительные пять стихов переводного стихотворения С. П. Шевырева «О Цецилия святая» (1825). Автор оригинала — немецкий романтик В. Г. Ваккенродер (1773–1798), книгу которого (написанную совместно с Л. Тиком) «Об искусстве и художниках…» (стихотворение о Цецилии входит в состав этой книги) Шевырев переводил вместе с В. Титовым и Н. Мельгуновым.

55
Бентам Иеремия (1748–1832) — английский правовед и моралист, апологет этики «утилитаризма». Этика Бентама подробно изложена в сочинении Deontology, or the Science of Morality (Деонтология, или наука о морали), 1834. Действия людей, согласно Бентаму, должны оцениваться в соответствии с приносимой ими пользой, при этом в определении пользы Бентам исходил из частного интереса человека.

56
То, что Мальтус вульгаризирует и доводит до крайних выводов некоторые положения А. Смита, становится особенно заметным в работе Мальтуса «Принципы политической экономии» (1817).

57
Речь идет об издании: An Essay on the Principle of Population. London (Опыт о народонаселении. Лондон), 1798.

58
Гумбольд. Vnes des Cordilleres. — В 1799–1804 гг. Александр Гумбольдт совершил путешествие по Америке, которое называют «вторым — научным открытием Америки». Результатом этого путешествия было сочинение в 30 томах с общим названием «Vojage dans les regions equinoxiaux du nouveau continent» (Путешествие в экваториальные области нового континента — франц.), 1807–1833. Часть этого сочинения, в котором давалась общая картина природы и климата Америки, называлась «Vues des Cordilleres».

59
Перистиль (греч.) — крытая галерея с колоннами, примыкающая к стене здания.

60
Поэзия, согласно Платону, «питает и укрепляет худшую сторону души и губит ее разумное начало», и потому поэта нельзя принять в «будущее благоустроенное государство» (см.: Платон. Государство. — Соч. в трех томах. Т. 3, ч. 1. М., 1971, с. 435 и след.).

61
Ворк Эдмонд (1729–1797) — английский политический деятель и писатель, уделявший много внимания проблемам Индии; автор внесенного в парламент билля об Ост-Индии, в котором содержалось требование передать управление Индией в руки ответственного комитета из 7 лиц, назначаемого палатой общин, а не королем.

62
Карус Карл Густав (1789–1869) — немецкий естествоиспытатель, последователь Шеллинга. Одоевский высоко ценил его и ставил рядом с Гете и Ломоносовым. В рецензии на книгу Каруса «Основания краниоскопии» Одоевский писал: «Признаемся, мы, с своей стороны, видим в Карусе, как в Гете (который также был и поэтом и естествоиспытателем) зарю будущей, новой науки…» (Отечественные записки, 1844, № 6, с. 80).

63
Слова Капулетти из драмы Шекспир» «Ромео и Джульетта» (акт III, сцена 4).

64
Рикардо Давид (1772–1823) — английский экономист, представитель классической буржуазной политической экономии. Главное произведение Рикардо — «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817). В своих произведениях стремился дать научный анализ капиталистического способа производства, считая при том капиталистические производственные отношения естественными в вечными.

65
Сисмонди Жан (1773–1842) — швейцарский экономист и историк, представитель так называемого экономического романтизма. Выступал с утопическим проектом увековечения мелкой собственности посредством государственного урегулирования.

66
В романе Гете «Странствия Вильгельма Мейстера» (кн. I, гл. 10) Друг дома говорит: «Loben tu ich ohne Bedenken» (Хвалить я готов без колебаний) (Goethes Werke. В. VIII. Weimar, 1962, S. 122).

67
Имеется в виду Мельхиор Джойя (1767–1829), итальянский экономист, автор обширной политико-экономической энциклопедии «Nuovo prospetto delle scienze economiche etc.» (1815–1817).

68
Цитата из басни Крылова «Мор зверей», впервые напечатанной в 1809 г.

69
В «Ревизоре» Городничий говорит Хлестакову: «Ведь вот относительно дороги: говорят, с одной стороны неприятности насчет задержки лошадей, а ведь с другой стороны развлеченье для ума» (действие II, явл. VIII).

70
Карселева лампа, или карсель — старинная лампа, снабженная особым механизмом для подъема масла.

71
Я был уверен, что Креспель помешался. — Слова эпиграфа взяты (в сокращенном виде) из «Серапионовых братьев» Э. Т. А. Гофмана (1776–1822). Соответствующее место у Гофмана см.: Гофман Т. Собр. соч. Т. II. СПб., 1896, с. 36.

72
Эта и последующая характеристика последних квартетов Бетховена как плодов глухоты и безумия дается от лица героев-исполнителей, а не самого Одоевского, который ценил поздние квартеты Бетховена и в одной из статей, сравнивая Бетховена с Чацким, гневно обличал «Фамусовых музыкального мира», которыми Бетховен «был почтен сумасшедшим» (Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 114).

Это не значит, что Одоевский не был знаком с отрицательными суждениями о позднем Бетховене, принадлежавшими не «Фамусовым музыкального мира». а серьезным и уважаемым музыкантам. Так, известно, что в кружке Виельгорского, к которому был близок и Одоевский, А. Ф. Львов, участвовавший в исполнении одного из последних квартетов Бетховена, в раздражении швырнул на пол свою партию первой скрипки. В письме к Н. Я. Афанасьеву Львов писал: «…как вы, Н Я, не видите, что это писал сумасшедший?» (Афанасьев Н. Я. Воспоминания. — Исторический вестник, 1890, июль, с. 35).

73
Галль Франц Иосиф (1758–1828) — австрийский врач и анатом, основатель «френологии» — теории, согласно которой особенности психики человека находят выражение в строении черепа. К этой теории Одоевский относился с положительным интересом, хотя и считал, что ближайшие последователи Галля довели его идеи «до нелепости» (см. рецензию Одоевского на «Основания краниоскопии» К. Г. Каруса: Отечественные записки, 1844, № 6, с. 79).

74
Сочинение Бетховена «Wellingtons Sieg» впервые исполнено 8 декабря 1813 г. в Вене, в благотворительном концерте, с участием самых знаменитых венских музыкантов (Сальери, Мейербер, Гуммель и др.). Дирижером был сам Бетховен. Исполнение сопровождалось шумным успехом.

75
Вебер Якоб Готфрид (1779–1839) — немецкий музыкальный теоретик и композитор, основатель консерватории в Мангейме (1806). С 1824 по 1839 г. издавал музыкальный журнал «Цецилия».

76
Это была мечта Бетховена, основанная отчасти на его собственных достижениях в последних квартетах и вполне реализованная в музыке XX в.

77
Одоевский пользуется здесь анекдотической версией, согласно которой Бетховен был незаконным сыном короля Фридриха Вильгельма II, бывшего в 1770 г. проездом в Бонне (Бетховен родился в Бонне 16 декабря 1770 г.). Об этой легенде упоминалось в словаре А. Э. Корона и Ф. Ж. М. Файоля (Dictionnaire historique des musiciens, artistes et amateurs. Paris, 1817). Музыковеду Г. Б. Бернандту удалось обнаружить экземпляр словаря, принадлежавший Одоевскому, с его пометами. Экземпляр этот хранится в ГБЛ (шифр: S, 13/95).

Использование Одоевским легенды отнюдь не означает, что он верил в ее достоверность. Версия его устраивала как художественная деталь, как романтическое предание, вполне соответствующее поэтике романтической новеллы, посвященной не внешней, а внутренней биографии Бетховена.

78
Имеется в виду «Песня о блохе», первые два стиха которой далее приводятся. Это — единственное произведение Бетховена, написанное по мотивам «Фауста». Песня датируется примерно 1789–1790 гг.

79
Песня Миньоны из романа Гете «Ученические годы Вильгельма Мейстера» (1793–1796) положена Бетховеном на музыку в 1809 г.

80
Музыку к драме Гете «Эгмонт» (1788) Бетховен начал писать в 1809 г., а 15 июня 1810 г. она была впервые исполнена. Драма Гете привлекла Бетховена не только литературными достоинствами, но и злободневностью звучания: ее сюжет — борьба Эгмонта против чужеземного владычества — ассоциировался для Бетховена с современным положением его родины, находившейся под властью Наполеона.

81
Этими словами Кандида, героя одноименной повести Вольтера (1759), заканчивается повесть.

82
Сходные мысли о музыке Бетховена высказывал позднее Л. Толстой в «Крейцеровой сонате». Герой повести, имея в виду сонату Бетховена, говорит: «Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, — вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим…» (Толстой Л. Крейцерова соната, XXIII).

83
Имеется в виду «L’educateur, journal de l’Institut de la morale universelle» («Воспитатель», журнал Института всеобщей нравственности — франц.), издававшийся полковником Рокуром (Raucourt) в Париже в 1836–1841 гг.

84
Источник цитаты не обнаружен; Парацельс(ий) Филипп Аврелий Теофраст (1493–1541) знаменитый врач, мистик, алхимик, родом из Швейцарии.

85
Цитата из начального монолога Фауста («Фауст», Сцена 1. Ночь).

86
Гарпагон — главный герой комедии Мольера «Скупой» (1668).

87
Несомненно, речь идет не о Спарте, а о дорийской колонии Агригент (Сицилия), тиран которой Фаларид (VII–VI вв. до н. э.), по преданию, уничтожал противников в медной статуе быка.

88
Имеется в виду доктор-шарлатан Джеймз Грэм (1745–1794), который в Адельфи, в Лондоне, в огромном особняке, называемом «Замком здоровья» и снабженном «небесной кроватью», читал за непомерную плату лекции, при этом ему ассистировала полуобнаженная женщина, которую он называл «Богиней здоровья». Имя этой женщины, служившей Грэму идеалом здоровья и красоты, — Эмма Лайон (будущая леди Гамильтон). См.: Тimbs. Doctor and Patients. London, 1876.

89
Имеется в виду крик невидимых духов «А-га-у!» из финальной картины («Волчье ущелье») 2-го действия названной оперы немецкого композитора К. — М. Вебера (1786–1826). В России эта самая популярная и самая романтическая из опер Вебера шла под названием «Волшебный стрелок».

90
В данном контексте халдейский полиграф скорее всего в значении старинной ученой книги. По данным словаря Ф. Толля (Настольный словарь для справок по всем отраслям знания… СПб., 1864), полиграф — это «писавший о различных науках». В переносном значении это может быть сборник ученых статей. На ученый характер книги указывает и эпитет «халдейский». Халдеи — народ, населявший в древности юго-западную часть Вавилонии и славившийся своими познаниями в астрономии и астрологии. Впоследствии в Риме за астрологами закрепилось наименование халдеев.

91
Камер-обскура — закрытый ящик, в передней стенке которого есть отверстие для прохождения лучей света, дающих на противоположной стенке обратное изображение светящегося предмета.

92
Имеется в виду толковый «Словарь Академии Российской», вышедший в 1789–1794 гг. в 6 частях и переизданный в 1806–1822 гг. Ср. у Пушкина: «…Хоть и заглядывал я встарь В Академический словарь» (Евгений Онегин, гл. 1, строфа XXVI).

93
Здесь «средний термин» употреблен в значении формального логического хода, выражения, за которым стоит не чувство, а голый рассудок.

94
Имеются в виду скрипки, названные по имени итальянских скрипичных мастеров Амати (1596–1684) и его ученика Страдивариуса (1644–1737). Скрипки этих мастеров до сих пор считаются непревзойденными по звуковым качествам и изяществу формы.

95
Рюисдаль Якоб (1628–1682) — голландский пейзажист; его пейзажи имеются в Эрмитаже.

96
Дагерротипом называется первый технически разработанный способ фотографирования (1839). Назван так по имени своего изобретателя Луи Дагерра (1789–1851).

97
Имеется в виду картина Карла Павловича Брюллова (1799–1852) «Последний день Помпеи». Привезенная в августе 1834 г. в Петербург и выставленная для обозрения в Эрмитаже, картина имела шумный успех.

98
О подобном случае, но с бронзой, рассказывает Челлини в своих воспоминаниях (см.: Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции. М., 1958, с. 429).

99
Асимптота — прямая, к которой точка кривой неограниченно приближается при удалении в бесконечность.

100
Басня, написанная французским поэтом Лафонтеном (1621–1695), была переложена затем и на другие языки. Русский вариант басни принадлежит Крылову. Утверждая, что мораль басни основана на преклонении «перед законами вещественной природы», которое «сушит сердце», Одоевский имеет в виду прежде всего финал басни, когда Муравей на просьбу Попрыгуньи-Стрекозы о помощи отвечает «безжалостной» сентенцией: «Ты все пела? это дело: так поди же, попляши!».

101
Франклин действительно отличался филантропизмом: был, например, организатором первой в истории общественной «библиотеки для чтения» и первого в Америке общественного госпиталя.

102
Апофегма — краткое высказывание, изречение.

103
Юр Эндрью (1778–1857) — английский химик и экономист. Одна из главных его работ — «Философия фабрики» (1835). Юр отстаивал необходимость удлинения рабочего дня, выступал против фабричного законодательства, ратовал за «полную свободу труда», которая на деле отдавала рабочего (в том числе и рабочих-подростков) неограниченному произволу капиталиста.

104
Баббеж Чарльз (1792–1871) — английский математик и механик, автор книги «Economy of Machines and Manufactures» (1834), которую Бланки назвал «гимном в честь машин».

105
С египетскими пирамидами Одоевский сопоставляет Страсбургский собор, замечательный памятник готической архитектуры XIII–XIV вв.

106
Новелла Одоевского о Бахе была по существу первой в России попыткой творчески воссоздать образ великого композитора. Долгое время имя Баха было мало известно не только в России, но и в Германии. Еще в конце XVIII в. Себастьяну Баху на его родине предпочитали «берлинского Баха», его второго сына. Возрождение имени и славы И. С. Баха относится к 20-30-м годам XIX в. и в значительной мере связано с трудами и заслугами Ф. Мендельсона-Бартольди.

107
Здесь в значении непреодолимого препятствия. Верная жена Одиссея, Пенелопа, чтобы обмануть своих многочисленных «женихов» и оттянуть время, предложила им выявить достойнейшего и для этого померяться силою, выстрелить из огромного лука Одиссея. Никто из претендентов не мог даже натянуть лука Одиссея.

108
Псамметих — имя трех царей Египта 26-й династии, правившей от 660 до 525 г. до н. э.

109
Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801) — швейцарский писатель и проповедник, автор многотомного сочинения «Физиогномические фрагменты для споспешествования познанию человека и человеческой любви» (1774–1778). В этом сочинении излагается так называемая теория физиогномики — учение о возможности постигнуть характер и душевные свойства человека по совокупности черт его внешнего облика.

110
Фридрих (II) Великий (1712–1786) — король прусский, находился под известным влиянием французской просветительской культуры, вел переписку с Вольтером. В частной жизни окружал себя писателями и музыкантами.

111
Ироническое суждение, основанное на том историческом факте, что в 1302 г. Данте как сторонник гибеллинов (партии, поддерживавшей германских императоров и выступавшей за независимую Флоренцию) был изгнан правящей партией «черных гвельфов» (сторонников власти папы) из Флоренции. В изгнании Данте написал «Божественную комедию».

112
Друидами у древних кельтов назывались жрецы, совершавшие богослужение в лесах. Лес друидов — для Одоевского, как и для Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803) — воплощение и символ таинственного и поэтического. О друидах Гердер пишет в работе «Fragmente fiber die neuere deutsche Literatur» (Фрагменты о новой немецкой литературе, — нем.). — Herders Werke in fiinf Banden. Bd. 2. Berlin-Weimar, 1964, S. 28. Интересно, что Гердер видит в друидах носителей поэтического, «орфеического» начала немецкого языка.

113
гнейс… оксинит — горные породы.

114
Имеется в виду колоссальная статуя близ Фив, названная именем Мемнона, который, согласно греческой мифологии, был сыном Авроры и погиб во время Троянской войны от руки Ахиллеса. Как говорится в предании, при первом прикосновении лучей солнца статуя издавала мелодичные звуки, как бы приветствуя свою мать-зарю (Аврору).

115
Родоначальником многочисленного музыкального племени Бахов считается Фейт (Фохт) Бах, булочник и большой любитель музыки. Сын его Ганс, его внуки и правнуки были уже музыкантами по профессии, и притом число их было так велико, что со второй половины XVII в. почти все музыкальные должности в Веймаре, Эрфурте и Эйзенахе сделались как бы наследственными в роде Бахов.

116
В соответствии с некоторыми источниками, Иосиф Гайдн (1732–1809) родился в семье славянского (хорватского) происхождения. Подобная же версия существовала и относительно ученика Гайдна — Игнаца Плейеля (1757–1831). Мысль о славянском происхождении Баха высказывалась Одоевским неоднократно, однако основана она более на поэтической вере, на внутренней убежденности, нежели на документально подтвержденных фактах. Такой подход, впрочем, характерен не для одного Одоевского. Ср. отмеченное Б. Ф. Егоровым желание Ап. Григорьева, а также Н. Г. Чернышевского сделать славянином Лессинга (см.: Григорьев Аполлон. Литературная критика. М., 1967, с. 561, примеч. 18).

117
На протяжении XVII и XVIII вв. в Тюрингии жило и работало столько флейтистов, скрипачей и органистов из рода Бахов, что там чуть ли не каждого музыканта стали называть Бахом и каждого Баха — музыкантом (см.: Хубов Георгий. Себастьян Бах. М., 1963, с. 11–15).

118
Ирония Одоевского направлена против ученых историков и особенно против представителей критической, так называемой «скептической школы» в русской историографии начала XIX в.: Каченовского, Шлецера и др.

119
Здесь, возможно, Одоевский имеет в виду тех историков, которые (по его мнению, без достаточных оснований) принимали на веру летописные сказания о призвании князей варяжских в Россию. Это относится и к Карамзину, который в «Истории Государства Российского» (т. I, гл. IV) писал о введении в России самовластия «с общего согласия граждан» и при этом ссылался на авторитет «нашего летописца» Нестора (Карамзин Н. История Государства Российского. Т. I. СПб., 1851, с. 112).

120
Нибур Бартольд Георг (1776–1831) — немецкий историк античности. С 1811 по 1832 г. выходила в трех частях основная его работа — «Римская история». Нибур был сторонником критического метода в изучении истории, который порой приводил его к крайностям. Одна из таких крайностей отрицание достоверности римской традиции, в частности легенд о Ромуле и Нуме Помпилии.

121
В XIX в. в исторической науке было выдвинуто предположение, что троянской войны в действительности не было и что поэтические предания на эту тему являются лишь смутным отражением борьбы греков с местным населением во время колонизации побережья Малой Азии. Последующие раскопки в местах, упомянутых в эпосе Гомера, — и в первую очередь раскопки Трои, осуществленные Генрихом Шлиманом (1822–1890), решительно опровергли эту точку зрения и вернули Трою и троянскую войну истории.

122
Так называемые «куньи мордки» были разновидностью кожаных (меховых) денег, получивших распространение на Руси в XII в. Теорию кожаных денег принимали, однако, далеко не все историки. В связи с этой проблемой в исторической науке, современной Одоевскому, возникла оживленная дискуссия. Одним из активных противников теории, утверждавшей существование в древней Руси кожаных денег, был глава скептической школы в русской историографии — М. Т. Каченовский. В 1828 г. в журнале «Вестник Европы» (э 13, с. 17–48) он опубликовал специальную статью на эту тему: «О бельих лобках и куньих мордках». Возможно, что Одоевский, иронизируя над историками, занимающимися пустыми предметами, имеет в виду прежде всего эту статью Каченовского.

123
В 1694 г. умерла мать И. С. Баха, а в начале следующего года скончался и отец. Иоганна Себастьяна вместе с другим братом, Иоганном Якобом, взял на воспитание старший брат Иоганн Христоф (1671–1721), органист и школьный учитель в Ордруфе.

124
Бюффон Жорж Луи Леклер (1707–1788) — французский ученый-натуралист, автор многотомной «Естественной истории», вышедшей в русском переводе под названием «Всеобщая и частная история естественная графа де Бюффона» (СПб., 1789–1808).

125
септима… нона — разновидности музыкальных интервалов.

126
Гаффори Франклино (1451–1522) — итальянский музыкальный теоретик, знаток теории музыки греков, стремившийся согласовать эту теорию с требованиями современной музыки.

127
Форшлаг и триллер представляют собой разновидности мелодических украшений в музыкальном произведении (мелизмов). Форшлаг состоит из одного или нескольких звуков, предваряющих основной звук мелодии; триллер, или трель — многократное, быстрое чередование двух смежных звуков.

128
Керль Иоганн-Каспар (1625–1690) — немецкий композитор и органист, имевший влияние на творчество И. С. Баха.

129
Теорба — струнный щипковый инструмент, представлявший собой басовую разновидность лютни; применялся с XVI в.; во второй половине XVIII в. вышел из употребления.

130
Начало своей обширной библиотеке С. А. Соболевский (1803–1870), друг Пушкина и В. Одоевского, библиограф, библиофил и поэт, положил во время долгого путешествия за границей (с 1828 г.). О библиотеке С. А. Соболевского см.: В. А. Кунин. История библиотеки Соболевского. — В кн.: Альманах библиофила. М., 1973, с. 78–98.

131
Фроберг Иоганн-Якоб (1616–1667) — немецкий композитор, один из предшественников И. С. Баха в органном и клавирном исполнительском искусстве.

132
Фишер Иоганн (1650–1746) — немецкий композитор, автор многочисленных мадригалов, а также сюит, арий, увертюр, танцев.

133
Пахельбель Иоганн (1653–1706) — немецкий композитор и органист.

134
Букстегуд Дитрих (1637–1707) — последний из замечательных мастеров немецкой добаховской музыки. Многое в органных произведениях Букстегуде — в его фантазиях, токкатах и пр. — предвещает будущие достижения И. С. Баха.

135
Конфирмацией называется особый церковный обряд у католиков и протестантов, сопровождающий прием подростков в общину верующих.

136
В Эрмитаже и сейчас висит портрет, выполненный кистью немецкого живописца Лукаса Кранаха-старшего (1472–1553), на котором изображена принцесса из Саксонского дома.

137
Клоц — семейство немецких скрипичных мастеров XVII–XVIII вв.

138
Штейнер Якоб (1621–1683) — немецкий скрипичный мастер.

139
Монохорд — до XVIII в. в Европе так назывались клавикорды, струнные ударные клавишные музыкальные инструменты. В античности монохордом назывался однострунный щипковый инструмент.

140
Если искать точное историческое соответствие, то мог иметься в виду германско-римский император Иосиф I (1678–1711), вступивший на престол в 1705 г.

141
Алкид — малая птичка, зимородок; однако было бы возможно и другое истолкование, если бы стояло «Алкид», одно из имен мифического Геракла: «юный великан», «юный Геркулес».

142
Конхоида — сложная математическая фигура (конхоида кривой — плоская кривая, получающаяся уменьшением или увеличением радиуса вектора каждой точки кривой на одну и ту же величину).

143
Партиция, или партита — род вариаций на хоральную мелодию для органа.

144
Как и в других местах новеллы, вымысел здесь (роль Албрехта в жизни Баха) свободно переплетается с достоверными фактами. Исторически достоверным фактом является то, что Бах действительно жил в Веймаре с 1708 по 1717 г., исполняя должность придворного музыканта, гоф-органиста, помощника капельмейстера и т. д.

145
Рейнкен Иоганн-Адам (1623–1722) — немецкий композитор и органист. С 1654 г. и до смерти занимал должность органиста в церкви св. Екатерины в Гамбурге.

146
Рассказывая историю женитьбы Баха, Одоевский особенно заметно перемешивает вымысел с правдой. В действительности первым браком Бах был женат в 1707 г. на своей кузине Марии-Барбаре, дочери органиста Иоганна-Михаила Баха. После ее смерти Бах женился вторично (1721 г.) на дочери придворного трубача Вюлькена Анне-Магдалине. Видимо, она — хотя она и не была итальянкой по происхождению — и послужила Одоевскому прототипом для его Магдалины. Реальная Анна-Магдалина была одарена большой музыкальностью. Она была ученицей мужа в игре на клавире, главной певицей в его «семейной капелле», переписчицей нот для мужа (Бах страдал плохим зрением). Их брак был счастливым.

147
Тальма Франсуа-Жозеф (1763–1826) — французский актер-трагик, представитель классицизма в сценическом искусстве.

148
Motetto, или мотет — жанр старинной вокальной многоголосой музыки на латинский текст.

149
В 1717 г. придворными кругами в Дрездене было задумано состязание между находившимся там французским органистом Жаном Луи Маршаном (1669–1732) и специально туда вызванным Бахом. Накануне состязания было устроено предварительное знакомство Маршана и Баха. Бах играл на клавире. Его игра произвела на Маршана столь сильное впечатление, что на другой день он покинул Дрезден, так и не явившись на публичное состязание.

150
Аббат Олива — лицо вымышленное.

151
Чести Марк Антонио (1623–1669) — итальянский оперный композитор.

152
Кариссими Якоб (1604–1674) — итальянский композитор, усовершенствовавший речитатив и форму кантаты.

153
Кавалли Франческо (1602–1676) — композитор, один из создателей итальянской оперной школы, первым применивший к музыкально-сценическому произведению название опера.

154
Жрицы при храме Аполлона в Дельфах были прорицательницами и изрекали вопрошавшим ответы в состоянии экстаза, сидя на золотом треножнике.

155
Имеется в виду тема баховской фуги cis-dur, которой воспользовался немецкий композитор Ян Непомук Гуммель (1778–1837) в своем ноктюрне F-dur. Этот ноктюрн затем обработал (в 1854 г.) близко знавший Гуммеля М. Глинка. В обработке Глинки произведение получило название: «В память дружбы — ноктюрн Гуммеля».

156
Passion’s-Musik — или Страсти — относятся к величайшим созданиям Баха. Они представляют собой вокально-драматические произведения, близкие по типу к ораториям, воспроизводящие музыкальными средствами евангельские сюжеты о страданиях Христа. Хотя Страсти относятся к жанру духовной музыки, это не мешает им иметь многие характерные признаки светской, притом народной музыкальной драмы. Особенной известностью пользуются «Страсти по Матфею» Баха (1729).

157
Еще одно проявление свободной поэтики Одоевского. В действительности жена Баха пережила его на 10 лет и умерла 27 февраля 1760 г.

158
Одоевский, как и большинство других романтиков, русских и немецких, отвергал систему как жесткую схему, мешающую свободному и поэтическому взгляду на вещи, но он же был за систему в смысле признания всеобщей взаимосвязанности и взаимозависимости мировых явлений.

Противниками системы в первом ее значении были все любомудры. Даже наиболее педантичный из них, С. П. Шевырев, писал в 1841 г.: «…дух истины заключается конечно не в системе, органически построенной: система есть более или менее диалектическая хитрость ума; в ее тонкостях и сплетениях часто видны бывают уловки мысли человеческой, признающей противоречие за необходимый закон для того только, чтобы избегнуть упрека в противоречии. Началом Платоновой философии более сочувствовало мыслящее человечество, нежели началам Аристотеля, а между тем Платон был только рапсодист-философ, Аристотель же — творец первой логической системы» (Шевырев С. П. Христианская философия. Беседы Баадера. — Москвитянин, 1841, ч. III, № 6, с. 380–381).

159
Кондильяк Этьен Бонно, де (1715–1780) — французский философ, выводивший знание из известного опыта; проявлял большой интерес к проблемам языка.

160
Здесь Одоевский предвещает развитие «метаязыковых» изучений в XX в., т. е. исследование не только научных объектов, но и методов анализа этих объектов.

161
Критическое отношение к «гегелизму» свойственно не только Одоевскому, но и некоторым другим любомудрам. С. П. Шевырев писал И. Аксакову в 1862 г.: «Когда я возвратился в Россию (в начале 30-х годов, — Е. М.) и принял кафедру, учение Гегеля начало сильно распространяться у нас. Я следил за гегелевой философией по книгам, которые тогда выходили… — я оставался во все время моего университетского поприща постоянным и добросовестным противником гегелева учения» (см.: Ковалевский М. Шеллингианство и гегельянство в России. — Вестник Европы, 1915, № 11, с. 162, 163).

162
Имеются в виду лекции, которые Шеллинг начал читать в 1841 г. в Берлинском университете. В этих лекциях Шеллинг излагал свою «философию мифологии и откровения», противостоящую не только философии Гегеля, но и собственной «философии тождества». Изложения нового учения Шеллинга, о котором ходило много толков, ждали с нетерпением не только его сторонники в Германии, но и в России. В статье 1815 г. «Обозрение современного состояния литературы» И. Киреевский писал, что с «новой системой Шеллинга» «соединялось столько великих ожиданий, основанных на глубочайшей потребности духа человеческого» (Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. I. M., 1911, с. 128).

163
Согласно мифическому преданию дочери царя Даная в первую брачную ночь убили своих мужей. За это они были осуждены в подземном царстве наполнять водой бездонную бочку. Выражение «сосуд данаид» стало синонимом бессмысленного и бесплодного труда.

164
Род мести, выражающейся в захвате скота или какого-либо другого имущества; распространена преимущественно среди кочевых народов; вендетта — обычай кровной мести, распространенной главным образом в Сардинии и на Копейке.

165
Биша Мари Франсуа Ксавье (1771–1802) — французский врач, анатом и физиолог. Был создателем гистологии; его труды сыграли значительную роль в развитии биологии и медицины. Умер вследствие несчастного случая в молодые годы.

166
Имеется в виду так называемая первая «опиумная» война (1840–1842), завершившаяся унизительным для Китая Нанкинским договором, который положил начало открытой империалистической экспансии в Китай.

167
В духе европейского либерализма Одоевский враждебно относился к якобинской диктатуре во время Великой французской революции 1789–1794 гг. (ср. примеч. 6 на с. 307–308 и примеч. 41 на с. 309).

168
Подразумеваются слова Сократа: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Интересное истолкование этих слов, в духе стихотворения Тютчева «Silentium», см. на с. 135.

169
Одоевский здесь неточен: теория славянофильства появилась в 40-е годы.

170
Имеется в виду книга: Schlozer Vorbereitung zur Weltgeschichte fur Kinder, 1779 (2-я часть книги вышла в 1806 г.). — Книга Шлецера неоднократно переводилась в России. Первый перевод, сделанный Э. Энгельсоном, вышел под названием: Корень всемирной истории для детей Соч Г. Шлецера. СПб., 1789.

171
Слова из «Евгения Онегина» (гл. 1, строфа I).

172
фан-Бурен, или ван Бюрен, Мартин (1782–1862) — президент США с 1837 по 1841 г. Его программа, особенно в вопросе о рабстве, носила подчеркнуто консервативный характер.

173
из книги французского писателя Франсуа Ларошфуко (1613–1680) «Максимы и моральные размышления» (1665).

174
Талейран Шарль Морис (1754–1838) — французский политический деятель; прославился беспринципностью, возведенной им в своего рода принцип.

175
Кетле Адольф (1796–1874) — бельгийский статистик, астроном и физик, сыграл большую роль в организации статистического учета. По его инициативе созывались международные статистические конгрессы.

176
Уатс — имеется в виду Уатт Джемс (1736–1819), который с 1763 г., работая механиком университета в г. Глазго, занялся усовершенствованием парового двигателя Т. Ньюкомена, а в 1784 г. изобрел универсальную паровую машину.

177
Гельс, или Гейлс Стивен (1677–1761) — английский ботаник и химик, один из первых представителей экспериментального естествознания. Был создателем многих экспериментальных приборов и аппаратов.

178
Карл Дюпень — имеется в виду Дюпен Пьер-Шарль-Франсуа (1784–1873), французский математик и экономист, большую часть жизни посвятивший статистическим исследованиям. Неоднократный депутат парламента, Дюпен часто выступал там с речами на темы экономики.

179
Имеется в виду французский социалист-утопист Шарль Фурье (1772–1837), предложивший теорию правильного и целесообразного направления страстей и соответствующую этой теории общественную организацию. «Дело не в том, — писал Фурье, — что этот новый порядок должен был что-либо изменить в страстях; это не было бы возможно ни для бога, ни для людей: но можно изменить ход страстей, не изменяя ничего в их природе» (Фурье Шарль. Избр. соч. Т. I. M. — Л., 1951, с. 101).

180
Панцироль (Панцироли) Гвядо (1523–1599) — итальянский правовед, ученый и писатель, автор сочинений на различные темы. Одно из наиболее известных его сочинений, вышедшее в 1599 г., носит название «Rerum memorabilium deperditarum libri» и посвящено искусствам и знаниям, утраченным или позабытым в новейшие времена. Это сочинение, видимо, и имеет в виду Одоевский.

181
Элевзинский храм — древнегреческий храм в 20 км от Афин, где происходили религиозные празднества (так называемые элевзинские мистерии) в честь богини Деметры и дочери ее Персефоны.

182
Плиний Старший (23–79) — древнеримский писатель и ученый, автор многотомной «Естественной истории», своеобразной энциклопедии научных знаний.

183
Светоний Гай Транквилл (ок. 70-160) — римский писатель и историк, автор сочинения «Жизнеописания двенадцати цезарей».

184
Нума Помпилий — царствовал в Риме, согласно преданию, в 715–672 гг. до н. э. Ему приписывается религиозное устройство Рима, создание жреческой коллегии, календаря и т. д. Предание о том, что Нума Помпилий был учеником Пифагора, отверг уже Тит Ливии, который в своей Истории отметил, что Пифагор жил столетие спустя после Нумы (см.: Историки Рима. М., 1970, с. 157).

185
У Тита Ливия (кн. I, гл. 18–20) весьма осторожно говорится, что Нума Помпилий сам совершал священнодействия в честь Юпитера; о том, что он вызывал гром, можно лишь догадываться, поскольку он испрашивал предзнаменований именно у Юпитера.

186
Дютан Луи (1730–1812) — французский филолог и гуманист, автор труда «Розыскания о происхождении открытий, приписываемых народам нового времени» (Recherches sur lorigines des decouvertes attribuees aux modernes), 1766–1812.

187
О Тулле Гостилии, царствовавшем в Риме, согласно преданию, с 672 по 640 г. до н. э., Тит Ливии пишет: «Передают, что царь сам, разбирая записки Нумы, узнал из них о неких тайных жертвоприношениях Юпитеру Элицию и всецело отдался этим священнодействиям, но то ли начал, то ли повел дело не по уставу; и не только что никакое знамение не было ему явлено, но неверный обряд разгневал Юпитера, и Тулл, пораженный молнией, сгорел вместе с домом…» (Историки Рима, с. 171).

188
Рикман (Рихман) Георг Вильгельм (1711–1753) — петербургский физик, друг Ломоносова, погиб во время опытов 26 июля 1753 г. Обстоятельства его гибели описывает Ломоносов в письме к И. И. Шувалову от того же числа (Ломоносов М. В. Соч. М. — Л., 1961, с. 509–510).

189
цитата из трагедии «Эвмениды», строки 829–831.

190
Древнегреческий историк Геродот (484 — около 430 гг. до н. э.) описывает бальзамирование в своей «Истории» (кн. 2, гл. 86–88), но там и намека нет на креозот, продукт перегонки угля или гудрона, применяемый для предохранения от гниения.

191
Имеется в виду Френсис Бэкон (1561–1626), английский философ, родоначальник английского материализма и опытных наук нового времени, оказавший большое влияние на воззрения Локка и французских просветителей-материалистов. Отрицательное отношение Одоевского к нему и к его последователям связано с общим его неприятием последовательного материализма.

192
Алберт Великий (1193–1280) — доминиканский монах, ученый-алхимик. Отличался энциклопедической образованностью, одно время был профессором, затем занимал высокие церковные должности. В своих трудах основывался на воззрениях Аристотеля, сочетая их с церковными преданиями и собственными оригинальными идеями. В научном познании большую роль отводил наблюдению, в то же время верил в магию и астрологию и считал истинными многие рассказы о чудесах.

193
Бакон (Бэкон Роджер, 1214–1294) — францисканский монах, алхимик. Придавал большое значение опыту, но опытом считал не только вещественный эксперимент, но и веру. Бэкону приписывают книгу «Изображение алхимии», которая пользовалась большой популярностью в средние века.

194
Лулл Раймонд (1235–1315) — францисканский монах, алхимик и богослов. В XIV и XV вв. ему приписывали получение «философского камня». В соответствии с воззрениями Лулла, истинный алхимик вносит стройный порядок в мир взаимных превращений веществ, при этом он объединяет в себе и ученого, и философа, и творца-художника.

195
Василий (Вазилий) Валентин — автор сочинений, вышедших около 1600 т. (книги по алхимии, «Галиграфия», «Триумфальная колесница Антимония» и «Завещание»), который выдавал себя сам или был выдан одним из своих издателей за монаха XV в. Имя автора — своеобразная литературная мистификация, которая была в духе того времени: псевдоним имел аллегорическое толкование, намекая на оба «блага», которые в соответствии с учением алхимиков получал всякий владевший «камнем мудрости» — власть (basilius — царственный) и силу (valentinus — сильный).

196
Книга эта, впервые изданная, по-видимому, в 1611 г., выдержала на протяжении нескольких лет ряд переизданий (1612, 1616, 1618, 1625 гг.), что свидетельствует о ее большой популярности. В книге собраны сведения из самых различных областей знаний: астрономии, математики, естественных наук, алхимии и т. д. В ней приводятся каббалистические знаки и даются их толкования. Об авторе или, точнее, составителе книги Вольфганге Гильдебранде до нас дошли самые скудные сведения. Годы его жизни можно назвать лишь приблизительно: конец XVI — начало XVII в. Место жительства — Тюрингия. Его основная профессия — нотариус.

197
Шель Карл Вильгельм (1742–1786) — шведский химик.

198
Бертоле Клод Луи (1748–1822) — французский химик, врач по образованию. С 1814 г. в его имении Аркей близ Парижа по его инициативе периодически собирались ученые-химики для сообщения о своих работах и для научных обсуждений.

199
Водородо-синеродная кислота — синильная кислота.

200
Пулье (Пуйе) Клод (1790–1868) — французский физик. Ему принадлежит ряд изобретений в области экспериментальной физики: первый гальванометр, призма для получения интерференции света и т. д.

201
Кемтц Людвиг Фридрих (1801–1867) — физик, метеоролог, доктор медицины; с 1844 г. — профессор Дерптского университета, с 1866 г. — член С. — Петербургской академии наук и директор Главной физической обсерватории.

202
Араго Доминик Франсуа (1786–1853) — французский физик, астроном, метеоролог и географ.

203
Животный магнетизм иначе назывался месмеризмом, по имени Месмера (1733–1815), защищавшего идею «магнитной силы», которую человек черпает из вселенной и истечение которой оказывает резкое влияние на других людей. Теория Месмера пользовалась шумным успехом в конце XVIII и в начале XIX в. Вместе с тем она вызвала к себе скептическое отношение со стороны ряда ученых. В 1784 г., когда Месмер находился в Париже, Парижская академия наук по специальному указу короля создала особую комиссию для исследования относящихся к магнетизму явлений. Комиссия, в которую входили среди прочих Лавуазье и Франклин, пришла к заключению, что никакого животного магнетизма не существует и что явления месмеризма в значительной мере сводятся к шарлатанству.

204
Цибела (Кибела) — первоначально фригийская богиня, олицетворение матери-природы; в Греции была отождествлена с критской матерью Зевса, Реею, и называлась «великой матерью богов». В Риме (с 204 г. до н. э.) культ Цибелы под именем «великой матери» сделался государственным, им заведовала особая коллегия жрецов. Среди таинств и обрядов, совершаемых в честь богини, много народу привлекали искупительные жертвы Цибелы — так называемые тавроболии и криоболии (посвящение в культ путем орошения бычьей или бараньей кровью).

205
Одоевский предугадал здесь проблему, которой всерьез занялись лишь во второй половине XX в., — проблему воздействия периодов солнечной активности на животный и растительный мир Земли.

206
Жинсенк — то же, что жень-шень, «корень жизни», растение, сок которого является тонизирующим средством.

207
Верцелий (Берцелиус) Иоганн Якоб (1779–1848) — шведский химик, ввел в обиход знаки атомов химических элементов, дав химикам тот международный язык, которым они пользуются и доныне. Развил атомную теорию и способствовал ее распространению в химии.

208
Дюма Жан (1800–1884) — французский химик, выступавший против атомной теории, которая, по его мнению, отжила свой век.

209
Распайль Франс Винсент (1794–1878) — французский естествоиспытатель и химик.

210
Одоевский неизменно отдавал должное мужеству ученых. Он собирал даже материал по этому вопросу. В его рукописях находится автограф, который имеет заголовок «Муж. ученых». В нем записаны рассказы о химике Конте, который потерял зрение от взрыва кислорода с водородом, о Куппеле, который для того, чтобы найти фосфор, обрек себя на долгие опыты над уриною, и т. д. (см.: Сакулин, ч. 1, с. 485). В комментируемом тексте приводятся другие примеры мужества ученых.

Плиний Старший погиб в 79 г. при извержении Везувия. Его смерть описана племянником, историком римской культуры Плинием Младшим в письме к историку Тациту.

О смерти Рихмана см. в примеч. 25 на с. 297. Дюлонг Пьер Луи (1745–1833) — французский химик и врач, открывший в 1811 г. хлористый азот. При работах с этим легко взрывающимся веществом он потерял глаз и несколько пальцев. Паран-Дюшателе Алексис-Жан-Батист (1790–1836) — французский врач, долгое время работавший в парижской больнице для бедных. Посвятил себя изучению общественной гигиены. Приведенный эпизод из жизни А. Гумбольдта (1769–1859) относится, видимо, к тому времени, когда он был назначен начальником горного дела в Ансбахе в Байрейте (1792). На этой должности он сильно двинул вперед разработку различных руд и улучшил условия их добывания.

211
Книга Вольтера вышла в 1756 г. Как в этой, так и в других своих исторических работах Вольтер отказался от свойственного его предшественникам простого хронологического перечисления исторических фактов и описания деяний исторических героев и главное внимание стал уделять философии истории. История для него является как бы ареной борьбы между добром и злом, разумом и невежеством.

212
Отлученный архиепископом Пражским от церкви, борец за национальную независимость Чехии Ян Гус (1371–1415) был вызван папой в Констанцу на церковный собор. Германский император прислал Гусу охранную грамоту, в которой гарантировал его безопасность. Однако несмотря на грамоту Гуса в Констанце бросили в тюрьму, объявили еретиком и по приговору собора 6 июля 1415 г. сожгли на костре.

213
Глава Реформации в Германии Мартин Лютер (1483–1546) решительно выступил против папы, который обвинил его (подобно тому, как это было и с Гусом) в ереси. Император вызвал Лютера на съезд князей, представителей рыцарей и городов. Лютер явился на съезд, но отказался отречься от своих взглядов. Попытка императора арестовать его не удалась: 300 рыцарей встали на его защиту, а один из князей спрятал его в своем замке.

214
Имеется в виду поэма французского поэта и переводчика Жана Делиля (1738–1813) «Сады». Поэма была хорошо известна в России, в 1814 г. она была переведена на русский язык.

215
Слова из арии Танкреда из одноименной оперы Россини (1813); либретто Г. Росси по поэме Тассо «Освобожденный Иерусалим» и трагедии Вольтера «Танкред».

216
Контраданс — танец, род кадрили.

217
Чимарозо Доменико (1749–1801) — итальянский оперный композитор, автор комических опер.

218
Беллини, который на сотни сажен ниже Россини… — Отношение Одоевского к итальянскому композитору Винченцо Беллини (1801–1835) было неизменно отрицательным. В 1864 г. в статье «18-е представление «Юдифи» оперы А. Н. Серова» Одоевский писал: «Было время, когда наша публика беллинилась, это патологическое состояние прошло…» (Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 286). Как видно из текста, к Джоакино Россини (1792–1868) Одоевский тоже относился сдержанно. Ср. противопоставление итальянской музыки как земной, «плотской» и немецкой как идеальной и духовной в статье коллеги Одоевского по журналу — В. П. Боткина «Итальянская и германская музыка» (Отечественные записки, 1839, № 12).

219
Пачини Джованни (1796–1867) — итальянский оперный композитор. На его операх заметны следы влияния Россини и Беллини.

220
Галуппи Бальдассаре (1706–1785) — итальянский композитор, автор многочисленных опер, преимущественно комических, так называемых опер-буфф. В 1765–1768 гг. работал придворным композитором и. капельмейстером в Петербурге, где поставил оперы на историко-мифологические сюжеты: «Король-пастух», «Покинутая Дидона», «Ифигения в Тавриде».

221
Карафа де Колобрано (1787–1872) — итальянский композитор, проведший большую часть своей жизни во Франции. Из множества его произведений наибольшей известностью пользовались его оперы «Solitaire» (1822) и «Massaniello» (1828).

222
Улыбышев Александр Дмитриевич (1794–1858) — один из первых русских музыкальных критиков и историков музыки. Ему принадлежит книга о Моцарте, написанная на французском языке «Nouvelle biographie de Mozart suivie d’un apercu sur Fhistoire generale de la musique et de Fanalyse des principaux ouvrages de Mozart» (Moscou, 1843). Книга обратила на себя внимание не только в музыкальных кружках России, но и в Европе.

223
Имеется в виду книга А. Д. Улыбышева «Beethoven, ses critiques et ses glossateurs» (Leipzig, 1856). Считая музыку Моцарта вершиной музыкального творчества, Улыбышев признавал достижения лишь молодого, «моцартианского» Бетховена и не принимал почти все произведения композитора, созданные в более поздние времена.

224
Лонгин (213–273) — греческий ритор и философ, которому приписывалось сочинение «О возвышенном», ставшее очень популярным в Европе.

225
Ястребцев Иван Иванович (1776–1839) — философ и естествоиспытатель. Окончил Московскую духовную академию и университет, защитил диссертацию по медицине. Сотрудничал в различных литературных изданиях, где выступал против скептицизма в исторической науке и философии (см. статью: Взгляд на направление истории. — Московский наблюдатель, 1835, апрель, кн. 2, с. 691–705).

226
Королларий — здесь в значении «итог» (от лат. corollarium — венок, венец)

227
Буссенго Жан Батист (1802–1887) — французский химик, приобрел известность исследованиями по агрохимии, одним из основателей которой его считают.

228
Либих Юстус (1803–1870) — немецкий химик, основавший школу в химии. Устроил первую в Германии химическую учебную лабораторию, куда стекались ученики из разных стран. Одним из первых применял систематически и научно достижения химии в сельском хозяйстве, физиологии и патологии.

229
Боссюэ Жак Бенинь (1627–1704), автор книг на исторические, политические и философские темы. Его произведения, консервативные по своим идеям, отличались бесспорными литературными достоинствами. Сент-Бев писал о нем в статье, посвященной Паскалю: «В великолепной своей манере Боссюэ любит сближать, объединять самые великие имена, сплетая в некотором роде ту золотую цепь, с помощью которой разум человеческий достигает самых высоких вершин» (Сент-Бев Ш. Литературные портреты. Критические очерки. М., 1970, с. 371). «Знаменитым химиком» Фауст называет Боссюэ в том же метафорическом смысле, в каком считает «химиком» и себя, открыв «четыре основных элемента»: «потребность истины, любви, благоговения и силы или власти».

230
Амфион — древнегреческий мифический герой, сын Зевса и Антионы; вместе со своим братом-близнецом Зефосом, царствуя в Фивах, воздвигал стены вокруг города. В то время как Зефос, богатырь и силач, подносил на руках огромные камни, Амфион, искусный музыкант, заставлял их звуками своей кифары двигаться и складываться в стены.

231
Баадер Франц Ксаверий (1765–1841) — врач, профессор философии и богословия Мюнхенского университета. Как философ выступил в 1809 г. В своей философии развивает идеи Я. Беме и проводит мысль о зависимости знания от веры. Учение Баадера вызвало интерес у русских романтиков-любомудров. С. П. Шевырев, посвятивший ему специальную статью (Христианская философия. Беседы Баадера. — Москвитянин, 1841, ч. III, № 6), пишет о нем: «Франц фон Баадер принадлежит к числу замечательнейших мыслителей Германии современной и занимает первое место между теми, которые задали себе решение важнейшего вопроса: как примирить философию с религией?» (с. 378). Интересно, что Шевырев тоже считает учение Баадера близким тем верованиям, «которые издавна сияют на славянских скрижалях».

232
Кениг Генрих Иосиф (1790–1869) — немецкий писатель и критик, живо интересовавшийся Россией и близко знакомый с любомудром Н. А. Мельгуновым. Плодом этого знакомства явилась книга Кенига, посвященная русским писателям и русской литературе, — «Литературные картины России» (Literarische Bilder aus Rufiland. StuttgartrTiibingen, 1837). Ближайшее участие Н. А. Мельгунова в создании книги (Кениг не знал русского языка и широко пользовался советами и даже «подсказками» Мельгунова) позволяет увидеть в ней в равной мере памятник немецкой и русской литератур (см. статью: Ботникова А. Б. Книга Г. Кенига «Литературные картины России». — В кн.: Сборник материалов 2-й научной сессии вузов центрально-черноземной зоны. Литературоведение. Воронеж, 1967, с. 115–136).

233
Баланш Пьер Симон (1776–1847) — французский поэт и философ, автор историко-философского труда «Essai de palingenesie sociale» (Опыт об общественном возрождении). Рецензия на это сочинение была напечатана в журнале любомудров «Московский вестник» (1828, ч. 7, № IV). Собрание сочинений Балланша вышло в Париже в 1831 г. В конце 30-х годов Одоевский берет сочинения Балланша у А. Г. Теплякова, чтобы ближе познакомиться с этим философом.

234
Упоминание имени Шеллинга в данном контексте обусловлено убежденностью Одоевского в том, что Шеллинг был близок к исканиям русских философов и испытывал особую симпатию к России. В связи с этим интересен разговор Шеллинга с Одоевским, о содержании которого сообщает последний в своей записной книжке. Шеллинг сказал: «Чудное дело ваша Россия… Нельзя определить, на что она назначена и куда идет она? но она к чему-то важному назначена» (см.: Сакулин, ч. 1, с. 386–387; об известном единомыслии Одоевского с Шеллингом в 40-е годы см.: Манн Ю. Русская философская эстетика. М., 1969, с. 110–113).

235
Имеется в виду характер царицы Марфы, матери убитого царевича Димитрия, выведенный в драме А. С. Хомякова «Димитрий Самозванец» (1832). В дневнике Одоевского имеется запись (10 февраля 1867 г.), в которой так говорится о Марфе Хомякова: «Кашперов, которому хочется написать оперу «Димитрий Самозванец»; я советовал ему обратить внимание на характер Марфы в «Димитрии Самозванце» Хомякова, не удачно схваченном во всех других трагедиях этого имени» (см.: Литературное наследство. Т. 22–24. М., 1935, с. 228).

236
Речь идет о героине романа И. И. Лажечникова «Басурман» Анастасии, которую любит герой романа, немец Антон Эренштейн. Влюбленная в Басурмана Анастасия думает, что ее сглазили и околдовали, и идет к любимому просить, дабы тот сжалился над нею, отворожил ее от себя. В. Г. Белинский, не принадлежавший к числу поклонников романа, назвал эту черту героини «прекрасной» и «народной» (см.: В. Г. Белинский. Полн. собр. соч. Т. III. M., 1953, с. 21).

237
Неточная цитата из книги Л.-К. де Сен-Мартена «Человек желания» (Saint-Martin L. С. marquis. L’homme de desir. Lyon, 1790, p. 21).

238
Данная фраза не обнаружена у Сервантеса. Возможно, имеется в виду пролог Сервантеса к «Назидательным новеллам» (1613): «Мне очень хотелось бы, любезнейший читатель, обойтись по возможности без всякого пролога, потому что предисловие, написанное мною для «Дон Кихота», прошло не настолько гладко, чтобы оставить во мне желание повторять недавний опыт». Одоевский мог прочесть этот текст во французском переводе Луи Виардо: Cervantes Saavedra M. de. Nouvelles exemplaires. Paris, 1838, 2 t. en 1 vol. (указано А. Звигильским). Возможно также, что Одоевский спутал Сервантеса с Руссо, у которого есть подобная фраза в начале «Исповеди».

239
Одоевский был одним из организаторов «Общества для посещения бедных», которое возникло в 1846 г. и закрылось в 1855 г.

240
Здесь, по-видимому, Одоевский допустил неточность. В СПб. ведомостях за 1859 г. никаких «предостережений» обнаружить не удалось.

241
Имеется в виду опубликованный в № 6 газеты от 9 января 1859 г. фельетон «Литературное объяснение по нелитературному делу». В фельетоне, между прочим, говорится о напечатанном в журнале «Северный цветок» (1858, № 8, с. 229–238; № 9, с. 239252) рассказе Петра Григорьева «Участь рыбака и его семьи», который есть «не что иное, как переделка или, лучше, извращение всем известного рассказа князя В. Ф. Одоевского «Саламандра, или южный берег Финляндии в начале XVIII столетия»».

242
Речь идет о рецензии славянофила К. С. Аксакова на сборник «Народное чтение», где автор высмеивал князя Одоевского, — якобы тот «чуть не говорил народу: «душенька народ, миленький народенька!»» (газета «Парус», 1859, № 1, 3 января, с. 16). Эти строки вызвали бурный гнев В. Ф. Одоевского, он резко писал о них другу молодости А. С. Хомякову и хотел отвечать печатно, но вскоре «Парус» был запрещен, К. С. Аксаков в 1860 г. умер, поэтому деликатность не позволяла Одоевскому полемизировать. См.: Егоров Б. Ф., Медовой М. И. Переписка кн. В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым. — Уч. зап. Тартуского ун-та, 1970, вып. 251, с. 335–349.

243
Лодер Христиан Иванович (1753–1832) — ученый, читавший ежедневные лекции по анатомии в Московском анатомическом театре, выстроенном по его плану.

244
Кадавер — труп (лат. cadaver).

245
Окен Лоренц (1799–1851) — немецкий естествоиспытатель и философ, учении я последователь Шеллинга. Оказал влияние на русскую философию начала XIX в. (Велланского, М. Павлова, любомудров).

246
Карус — см. примеч. 5 на с. 286.

247
Мировая душа — одно из центральных понятий натурфилософии Шеллинга, означающее духовное, творящее начало, бессознательную живую целостность, из которой произошла вся органическая и неорганическая природа.

248
Реципиент — приемник, сосуд для сбора продуктов дистилляции.

249
слова Софьи из «Горя от ума» (действие 1, явл. 5).

250
«Плоермель» Мейербера — имеется в виду комическая опера Мейербера «Pardon de Ploermel» (1859), к которой Одоевский относился резко отрицательно (см. статью «Русская или итальянская опера» (1867) в кн.: Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие. М., 1956, с. 309–310).

251
Отношение Одоевского к музыке Верди было устойчиво отрицательным. В статье «Лагруа в роли Донны Анны» он писал: «… оперы Верди и подобных ему сочинителей для меня то же, что музыка вообще для людей с поврежденным слухом, т. е. шум довольно неприятный» (Одоевский В. Ф. Музыкально-литературное наследие, с. 243. — См. также высказывания Одоевского о Верди в других статьях: с. 226, 518 и др.).

252
Имеется в виду первый перевод Платона на русский язык: Творения велемудрого Платона, переложенные с греческого языка на российский И. Сидоровским и М. Пахомовым. I–IV. СПб., 17801785. — Перевод этот был неполным.

253
Амио Жак (1513–1593) — французский писатель и ученый, епископ Окзерра, перевел на французский язык все сочинения Плутарха; считается одним из создателей литературного французского языка XVI в.

254
Элеаты — см. примеч. 36 на с. 298.

255
Имеется в виду Белкин из пушкинской «Истории села Горюхина», которая по цензурным условиям печаталась в XIX в. под названием «Летопись села Горохина»; Одоевский неточен и в этом заглавии.

256
Фалес (ок. 625–547 гг. до н. э.) — древнегреческий философ, основатель милетской школы. Все явления природы он объяснял, исходя из единого материального первоначала, которым он считал воду («влажную природу»).

257
Кондиллькист — последователь Кондильяка (см. примеч. 2 на с. 295). У Одоевского «кондиллькист» всюду обозначает современного материалиста.