Рожок зовет Богатыря. Любовь Воронкова и Константин Воронков

Страница 1
Страница 2

14

Идти становилось все труднее. То и дело преграждали путь старые корни, жестко перекрутившиеся на земле. Ложилось на пути упавшее дерево, давно заросшее мхом и насквозь прогнившее, — надо обходить его или перелезать, но наступать на него нельзя — провалишься в сердцевинную труху. Вставали на пути старые елки с низко опущенными ветвями, на которых, словно седые бороды, висели длинные белесые лишайники — надо или подлезать под эти ветки, или далеко обходить их.

Давно прошли и базальтовую вершину и три кривых дубка. Толя осмотрел базальты, но что-то никакой стрелки не нашел.

Все меньше солнца проникало в лес, смыкались кроны над головами, тесней обступал подлесок. Огромные пихты, кедры, березы, тополи переплелись вверху ветвями, загородив небо. Среди их высоких, стройных стволов все гуще теснились черемуха, сирень, орешник. Дикий виноград опутывал их ветки, завиваясь красивыми гирляндами. То здесь, то там в сыром и теплом зеленом сумраке висели, как толстые змеи, лианы актинидии аргуты.

Вскоре подступил и подлесок. Это как бы третий ярус леса, самый низкорослый и самый опасный для путника. Начались заросли ежевики, дикой малины, шиповника. Аралия — чертово дерево, — вся унизанная колючками, топорщила свои узорные ветки, будто стараясь побольше занять места на земле. И все это было заплетено цепкими лианами актинидий и лимонника… Идти стало невозможно. Тайга захватила в плен путников и закрыла все выходы: это было бестропье.

Понятие о тропе бывает разное. Иногда тропа — это ясно протоптанная дорожка, которую никак невозможно потерять. Она вьется через поля, луга, леса и перелески, она ведет к броду на реке и выбегает на тот берег, все такая же ясная и отчетливая.

В тайге тоже бывают натоптанные тропы. Бывают же и такие, на которых трава по пояс или папоротники до плеч. А бывают и вовсе как щели. В зеленом непроходимом массиве леса, сплошь заросшие травой и заметные лишь опытному глазу охотника, биолога или ботаника, бродящего в тайге по своим делам. Но если есть такая тропа под ногами, ничего не страшно. И очень страшно человеку попасть в такие чащобы, где нет никакой тропы.

Ребята сначала отводили руками колючие, преграждающие путь ветки. Обходили, проползали под тяжелыми сучьями. Это мучило, утомляло, раздражало. Но они все-таки шли. Они шли молча, их понемногу начинало охватывать отчаяние.

Вскоре лианы, крепкие, как ремни, совсем заплели путь. Сначала ребята пытались рвать их руками, но скоро ладони стали очень болеть, и силы не хватало выпутываться из этих зеленых сетей.

— Доставай ножи! — сказал Сережа. Антон тряхнул ранец и достал из него столовый нож.

— А вилки нету? — спросил Толя.

— Молчи! — вдруг закричала на него Светлана. — Смеешься только! А ты и такого не взял! Мальчишка тоже, таежник!

— Он, эта… — возразил ей Антон. — Ну, может, забыл ножик взять… мало ли… Чего это ты?

— Ага! — Светлана, измученная до потери всех своих небольших сил, негодовала. — Ножик забыл, спички забыл, костер окопать забыл!.. Таежник — за отцовской спиной!

— Покричи, покричи! — сказал Толя. — Оставим вот здесь — тогда и покричишь.

— «Оставим»! — передразнила его Светлана. — Сам-то выйди сначала! Где он, твой лесозавод? Ну где? Ты же все тропы знаешь!

Сережа и Антон резали лианы, пробивали проход. Катя ломала ветки своими маленькими крепкими руками. Толя помогал им. Но он уже не был впереди. Что же делать впереди, если у Сережи в руках острый нож, а у него нет ничего?

Ребята, то один, то другой, все чаще падали, поскользнувшись на сырой траве или запутавшись в изогнутых корнях. Падая, хватались то за колючую ветку малины, то за еще более колючую аралию и потом долго вынимали друг у друга занозы из ладоней. А тут еще надоедали клещи, которые ползли на них с кустов, с высокой травы. Все время надо было или давить, или стряхивать их с себя.

Сережа устал пробиваться сквозь это страшное, душное, полное неистового цветения бестропье; остановился, снял кепку и вытер ею вспотевшее и осунувшееся лицо.

— Если бы хоть мы знали, куда идем, — сказал он, — а так что же? Вроде никакого толку!

— Да я знаю! — нетерпеливо оборвал его Толя. — Я же знаю! Вот так против солнца, напрямки! Я же знаю! Мы же вышли тогда с отцом на лесозавод!

— Знаешь ты, как же! — закричала Светлана со слезами. — Ничего ты не знаешь! Просто завел — и все! И все мы тут останемся и помрем!

И легла на землю.

— Светлана, вставай! Что ты? — испугалась Катя. — Вставай же!

— Не встану, не встану! У меня ноги не идут больше!

— Значит, как… эта… Так и будешь лежать? — удивился Антон.

— Да! Да! — уже плакала Светлана. — Так и буду лежать! Умру здесь — и все!

— Ходи тут с девчонками! — проворчал Толя и отвернулся. — Дайте мне ножик, я пойду вперед.

Но Сережа не дал ему ножа.

— Какой толк? — повторил он. — Еще десять шагов или двадцать, а там что?

— Да ведь Тольян же… — начал было Антон, — он же на лесозавод…

— Откуда тут лесозавод? Совсем непохоже… — тихо сказала Катя, и Толя почувствовал на себе ее долгий, странный, задумчивый взгляд.

Сережа, ни слова не говоря, сбросил с себя пиджачок, кепку, снял сапоги.

— Стойте тут, — сказал он.

Отойдя в сторону, он поднялся по каменной гряде и полез на высокую липу. Сережа лез все выше и выше… Вот уже достиг кроны, растянулся на большом суку и покачивается на нем под верховым ветром.

Ребята следили за ним, не отрывая глаз. Светлана села и, вытерев слезы, со страхом глядела, как покачивается вместе с веткой Сережа.

— Если Сергей упадет, я тебя убью! — сверкнув глазами, сказала она Толе.

Толя пожал плечами: что можно ответить этой глупой девчонке? К тому же он так устал, что и отвечать не хотелось.

Но Сережа не упал, только, слезая, ободрался немножко о жесткую кору.

— Река направо, — сказал он, надевая сапоги и неизменный испытанный свой пиджачок, — к реке пробиваться надо. Кабы сразу к реке пошли, лучше было бы. Сейчас речки мелкие, а русла широкие. Так бы прямо по краешку…

— Пошли к реке! — Светлана встала. — Выкупаемся, напьемся. Только бы выдраться отсюда!

— Выдеремся! — ободрил ее Сережа.

— В бой с тайгой! — крикнул, размахивая ножом, Антон. — Пробивайся, ура!

— Не понимаешь… — начал было Толя. — Это же в другую сторону!

Но Сережа повернул вправо. Антон последовал за ним. И как-то так случилось, что у Толи даже и не спросили — пошли, и все. И Толя молча шел сзади всех, по уже проложенной ребятами дороге. Он только ветки отводил рукой от лица да старался не споткнуться о камни или о корни.

«Ну и ладно! — сердито думал он. — Не все же мне идти впереди. Пускай и они потрудятся».

Однако самолюбие его возмущалось. Никто даже и не посоветовался с ним, вот как пошло! Ну и ладно, пусть идут впереди, пусть узнают! Они думают — это легко: впереди ходить!

Продирались молча. Светлана больше не плакала. Она как-то вдруг поняла, что ни плакать, ни жаловаться она сейчас не имеет права. Разве ей одной трудно? Всем трудно. Вот и Катя идет, закусив губу и наморщив лоб.

— Почему ты молчишь? Каменная ты, что ли? — спросила Светлана.

— А что, разве обязательно кричать надо? — спокойно ответила Катя.

Ее, как видно, ничто не смущало. Ну, заблудились так заблудились. Поплутают немного — и выйдут. Устали? Отдохнут. Есть нечего? А какая ж беда? Потерпят!

Светлана зацепилась за когтистую ветку аралии. Розовый клочок рукава остался на ветке, а на руке закраснелась царапина. Светлана вскрикнула было, но тут же умолкла, зажав рукой царапину. А и правда, что же кричать? И у Кати царапины, и у Толи, и у Антона… Только Сережу охраняет и защищает его волшебный вылинявший пиджачок из чертовой кожи.

«А мы еще над этим пиджачком смеялись!» — подумала Светлана.

А когда это было? Еще вчера утром… Это было очень давно. Тогда они были дома, они были сыты, веселы. И никто не думал, что придется им так мучиться. Но пусть бы помучиться, да все-таки прийти домой. А так ничего неизвестно, ничего неизвестно…

— А вдруг мы и до вечера к дому не придем? — сама боясь поверить такому предположению, спросила Светлана.

Она ждала, что Катя засмеется и немедленно отвергнет это предположение. Но Катя только чуть-чуть повела бровью и сказала:

— Может, и не придем.

— А как же тогда, опять в тайге ночевать?

У Светланы от тоски заныло под ложечкой.

Но Катя была все так же тиха и спокойна, она упрямо продиралась сквозь кусты, рвала актинидии, а когда большие ветки преграждали путь, поднимала эти ветки и пропускала Светлану вперед.

— А какая ж беда? — ответила Катя. — Ну и заночуем.

Светлана умолкла. И, кое-как скрепив сердце, молча помогала ребятам продираться сквозь подлесок.

Веселым был один только Антон Теленкин. Он чувствовал себя героем. Он идет с Сергеем плечо в плечо, он вместе с Сергеем рвет и режет лианы, он впереди, он прокладывает путь! Руки его болели от шипов и занозин, на мочке правого уха запеклась кровь — чертово дерево рвануло своей колючкой. Но все это ничего! Он сильный и отважный — вот как он сплеча бьется с тайгой! А то все «телятина»! Вот вам «телятина»! Если бы не «телятина», может, и не выбрались бы из тайги!

Понемножку начало светлеть. Стали встречаться полянки. Они были полны цветов. То глядели из травы крупные, мохнатые темно-лиловые колокольчики, то маленькие лилии, красные, как огоньки. То выглядывали из-под кустов «кукушьи башмачки» — розовые, голубые, лиловые с желтым… Они, словно нежные, воздушные лодочки, качались на тонких ветках.

Но Светлана только глядела на все эти волшебные цветы и уже не пыталась собирать гербария.

«Потом как-нибудь, — думала она. — Всего, всего наберу отсюда! И веток разных: с ребристой березы и с черной березы, и с бархатного дерева, и с диморфанта… А еще, говорят, какое-то каменное дерево есть…»

— Сережа! — закричала она. — А какое это — каменное дерево?

— Попадется — покажу, — ответил Сергей.

— А почему оно каменное?

— Твердое очень. Говорят, из него гвозди делать можно.

— А какой это — ильм? Вот это ильм?

Она загляделась на красивое раскидистое дерево и тут же, споткнувшись о корень, упала на колени.

Ребята рассмеялись, хоть и было им не до смеха.

— Глядите — ильму в ноги кланяется! — закричал Антон.

— Кстати, это не ильм, — заметил Толя. — Это обыкновенная осина.

— Осина? Такая огромная?

— Ну и что ж? Здесь все огромное.

Внезапно тайга расступилась и выпустила ребят из душного, тяжкого зеленого плена. Помучила, попугала — пусть знают они, что с тайгой шутить нельзя, — и отпустила.

15

Ребята, ободранные, в царапинах, усталые, вышли на открытый, светлый берег маленькой шумящей речки. Речка эта, полная острого солнечного блеска, бежала посреди широкого каменистого русла, над которым поднимались отвесные берега. Стаи серо-голубых бабочек вились над водой и отдыхали на мелкой гальке. А у самой воды, на серых песчаных отмелях, сидели большие бархатные павлинье-синие махаоны. Они медленно закрывали и раскрывали свои мерцающие крылья, будто синее пламя тихонько полыхало над рыжими отмелями. У Светланы зашлась душа от восторга.

— Ой, какие! Ой, какие! Одну поймаю, а?

— Пока до дома дойдем — изомнешь всю, — отсоветовала Катя. — Мы потом вместе поймаем.

— Да я вам хоть двадцать штук поймаю! — сказал Антон.

Он уже был героем в душе, он уже все мог и все умел! Ведь когда они выбрались из чащи, даже молчаливый, неласковый Сергей сказал ему: «А ты молодец!»

Ну, уж если Сергей похвалил, так это что-нибудь да значит!

— Так по берегу и пойдем? — спросила Катя, после того как все они отдохнули у светлой воды, умылись и напились.

— Да, — ответил Сережа.

Они выбрались наверх и пошли по кромке зеленого берега. Тут Светлана стала заметно отставать.

— Ты что отстаешь? — спросила Катя. — Устала?

— Туфли соскакивают, — расстроенно ответила Светлана.

И в самом деле, размокшие ее туфли скоробились за ночь, а потом снова размокли в сырой траве и болотцах бестропья. Они уже совсем были не похожи на те легкие городские светло-желтые туфельки, в которых Светлана вчера утром убежала в тайгу.

— Подумаешь — туфли соскакивают! — сказал Толя, услышав их разговор. — Нежности девчонские.

— Ничего не девчонские! — ответила ему Катя. — Попробовал бы ты походить в таких туфлях! — И тут же закричала: — Сергей! У Светланы с туфлями беда, идти не может!

Сережа не сказал, что это девчонские нежности. Но он вытащил из своего глубокого кармана веревочку, разорвал ее пополам, а потом этими веревочками привязал туфли к ногам Светланы.

— Ну, как? — спросил он.

Светлана сделала несколько шагов. Это была очень смешная и странная обувь, но Светлана сразу ободрилась.

— Как бродяга! — засмеялась она. — Ну, пускай, зато крепко держатся!

Идти было легко, чуть под уклон. Солнце затянуло каким-то сизым маревом, и оно не припекало, как с утра. Ребята снова умылись у ручья, напились и еще раз умылись. Шли бодро. Светлана уже не отставала. Туфли, перевязанные веревочкой, держались крепко, а носки, которые все сбивались в комок, она бросила по дороге. Только хотелось есть.

— Эй, Антон! — первая начала Катя. — А у тебя еще ничего не осталось в сумке?

— Ножик остался, — пробурчал Антон.

— Сам ешь, — сказала Светлана.

И снова умолкли. Когда в животе пусто, тут не до разговоров. Так и шли шаг за шагом, может, полчаса, может, час… Наконец Толя не выдержал:

— Что же, до каких пор так идти будем?

— Пока к морю не придем, — ответил Сережа.

— А тебе что, снова в бестропье захотелось? — Светлана сердито посмотрела на Толю.

Она вспомнить не могла о тех страшных часах, когда отчаяние охватывало ее и уже казалось, что все они так и останутся навеки среди стволов, листвы, корней и колючек. Кто бы их разыскал там?

— А к морю придем — тогда что? — спросила она у Кати.

— Ну, тогда уж не страшно! — Катя тряхнула головой. — Совхоз ведь на берегу стоит — так сегодня или завтра, а по берегу обязательно домой придем!

— А может, эта… как его… — сказал Антон, — может, рыбаки подхватят. Тогда прямо на катере!

— Ну, смотрите, ребята, чтоб никуда от речки! — сказала Светлана и вздохнула. — Пусть уж лучше долго…

— Стой! — вдруг прошептал Сережа и, остановив ребят, показал рукой на тот берег.

На том берегу, среди кустов цветущего жасмина, под красивыми, крупными деревьями, в солнечной рябой тени ходил их Богатырь.

— Ах, бродяга, бродяга… — прошептал Сережа не то с радостью, не то с отчаяньем. — Да что ж с тобой делать?!

— Ловить надо! Ловить! — с азартом подхватил Антон. — На тот берег! Забегай! Как его… арканом!

— Вы, наверно, с ума сошли с этим зверем! — с досадой сказал Толя. — Тут не знаешь, как домой добраться, а они… — голос у него подозрительно задрожал, — а они… Вот скажу Алеше-вожатому… когда придем… достанется вам тогда всем!

Но никто не слушал его. Ребята в азарте спустились по крутому берегу в русло, на отмель, почти ссыпались туда вместе с галькой и камнями. Сунулись было вброд, через речку, но она оказалась такой бурной, что сшибала с ног.

— Давайте Антона поперек речки положим и перейдем! — смеясь, предложила Катя.

Антон опасливо оглянулся. Но, увидев, что все смеются, засмеялся тоже.

— Ох, что же сделать?! — нервничала Светлана. — Ну, как же нам, а?

Сергей сел и стал снимать сапоги. Вдруг Катя подбежала к нему и схватила его за руки:

— Ну уж нет! Ты один уйдешь, а мы?

— Нет, уж! — закричала и Светлана. — Мы без тебя не останемся.

— Эх! — Сережа с досадой махнул рукой и встал.

— Иди, если хочешь, Сергей! — отозвался сверху Толя. — Я с ними побуду.

— Значит, пусть он один Богатыря ловит, да? — ехидно спросила Светлана. — А мы тут с тобой друг друга будем сторожить?

Теперь Светлану раздражало каждое слово Толи. Она забыла, что еще только вчера мечтала о его дружбе; сегодня ей уже была не нужна эта дружба. Пускай ребята считают, что он у них самый умный и самый отважный. А Светлана вот не считает!

Толя ничего не ответил ей. Он только небрежно пожал плечами и не спеша пошел дальше по высокому берегу.

Толю одолевала тоска. Живот подводило, болела голова. И нестерпимо хотелось домой! Веселые дни, спокойные ночи, игры с ребятами, горячие щи на столе… И мама — вечно хлопотливая, вечно встревоженная: не озяб ли Толя на улице, или, наоборот, не напекло ли ему голову солнце, не голоден ли он, не болит ли у него что-нибудь… Смешно это, конечно, ведь ему не семь лет, а вдвое больше. Но все-таки как хорошо около мамы! Если бы она его сейчас увидела!

Толе стало душно от подступивших слез. Домой, домой! Чтоб он пропал, этот Богатырь!

Он отвернулся в сторону, вытер слезы — как бы ребята не увидели! — перекинул сумку с одного плеча на другое. Что-то стукнуло в сумке. Записная книжка там, что ли?

Толя открыл сумку, заглянул в нее. Неужели?! Толя боялся поверить своим глазам. Шоколад! Да, конечно, шоколад, большая плитка шоколада лежит у него в сумке! Давно, еще с месяц назад, к ним из Владивостока приезжал дядя, отцов брат, он тогда подарил по плитке шоколада маме и ему, Толе. Толя в тот же день съел свою плитку, а мама свой шоколад убрала, берегла зачем-то. И когда же она успела положить его в сумку? Видно, когда Толя бегал умываться. А он и не знал! Вот счастье, а? Когда Марина Раскова и Полина Осипенко шли десять дней по тайге, они ели лишь по маленькой дольке шоколада в день — и ничего, выдержали! Ну, уж и Толя теперь выдержит!

Шоколад хороший, сливочный, толстый. Сразу его съесть или отламывать по квадратику?

«А как же… ведь им тоже надо?..»

Эта мысль сразу убавила радости.

Конечно, он должен поделиться с ребятами. Об этом не может быть и спора. Сережа разделил свой последний хлеб — так разве он, Толя, поступит иначе?

Толя стал считать квадратики. «Ну, если им по два, а себе четыре?» Толя отломил четыре квадратика и как-то внезапно, совсем неожиданно, съел их. Это было так вкусно, так сладко! Но проскочили эти кусочки так незаметно, что Толя даже и не очень распробовал.

— Богатырь еще здесь? — крикнул снизу Сережа. Его было еле слышно из-за шума ручья.

Толя пригляделся. Да, там впереди, на том берегу, все еще ходил этот проклятый олень.

— Здесь! — ответил он.

И снова занялся шоколадом. «Съем еще два и больше не буду. Остальные — им».

Но когда съел еще два квадратика, то ребятам осталось не поровну: их четверо, а квадратиков шесть. Тогда Толя съел еще два. А потом и остальные съел.

«Ну что им по одному квадратику! Ведь одним квадратиком все равно не наедятся!»

И, стараясь поскорее забыть об этом, он поглубже засунул в карман тугую блестящую бумажку от шоколада.

Между тем ребята все пытались перейти строптивую речонку. То один совался в воду, то другой.

— Эй, смотрите… эта… как его!.. — закричал вдруг Антон, указывая вперед. — Дерево!

Он увидел мост. Старое дерево, сломанное бурей, лежало над речкой, уткнувшись ветвистой головой в противоположный берег.

— Ой, а как же?.. — смутилась Светлана.

— Боишься? — спросила Катя.

— Да высоко очень… И держаться не за что…

— Ничего, пройдем!

А Сережа уже переходил на ту сторону по упавшему стволу. Ствол был кривой и трухлявый, и Сережа хотел сам проверить, можно ли по этому мосту перейти, выдержит ли он.

Толя с тоской и раздражением смотрел на Сережу.

«Бросьте вы этого оленя! — хотелось ему крикнуть. — Домой пойдемте, домой!»

Однако ему тотчас представилось, как ребята поймают Богатыря и как потом будут дразнить Толю и напоминать ему, что он, будто маленький, просился домой. И Толя крикнул совсем другое:

— Живей, ребята! Живей на переправу! Вон он ходит… Вон он, я его вижу!

Вслед за Сережей собрался переходить Антон. Он уже теперь никак и нигде не хотел быть последним. Он весь подобрался, поправил кепку, поясок, приладил половчее свой ранец и хотел было ступить на дерево. Но Катя оттолкнула его:

— Дай-ка я!

И, еле касаясь ствола, она побежала, балансируя руками, не то напевая, не то приговаривая:

Шла коза через лесок,
Через узенький мосток.
По мостку коза бежит,
Под козой мосток дрожит!

— Вот слетишь в речку, так сама задрожишь! — проворчал Антон.

Но Катя уже ухватилась за ветки и легко спрыгнула на тот берег.

— Ну, а теперь я, — сказал Антон.

Он снова поправил кепку, потрогал поясок, проверил, хорошо ли держится его ранец за плечами, и пошел.

А Светлану в это время опять привлекли бабочки. Это были необыкновенные бабочки, серебристые, белые, с темными пятнами на крыльях и медленным полетом. Бабочки эти сидели у самой воды, раскрывая и закрывая крылья, словно маленькие серебристые веера. Светлана подошла совсем близко — бабочки сидели все так же спокойно, будто и не видели ничего. Светлана присела около них на корточки — вот они, прямо под рукой, хватай — и все!

Но лишь Светлана протянула руку, бабочки взлетели, а две или три неожиданно сели на воду и поплыли среди сверкающих струй.

— О… ой… — только и могла вымолвить Светлана и, полная любопытства, прямо в туфлях, давно потерявших и цвет и форму, сунулась в воду. — Утонут же!

Она бросилась спасать бабочек, но они вдруг нырнули под воду. Светлана выпрямилась, онемев от изумления. А серебристые бабочки, вынырнув из воды, как ни в чем не бывало взлетели на воздух.

— Вот так да… — начала было Светлана, — вот это да…

Тут ее что-то легонько стукнуло по голове. Светлана поглядела наверх. Как раз над нею по стволу проходил Антон. И так случилось, что хоть и долго он собирался, чтобы благополучно переправиться, однако недоглядел, что сумка у него плохо застегнута. И только пошел он по стволу, как эта проклятая сумка расстегнулась и все, что там было, посыпалось в воду: столовый нож, спички, баночка с солью и — позор! — несколько пестрых конфеток. Одну из них Светлана в недоумении сняла со своей обвисшей шляпки.

— Карамель! Яблочная! А, Телятина, а говорил, что у тебя в сумке нет ничего. Ага? Один столовый ножик? Ага?

Антон, красный, как спелая клубника, не помнил себя от смущения. Он молча перешел через этот кривой и опасный мост и даже не заметил, какой он кривой и опасный. Соскочив на землю, он отвернулся от Кати и Сергея, застегнул сумку и стал задумчиво смотреть на дальние сопки, на синие каменные вершины, выступающие из зеленого океана тайги.

— Давай теперь ты переходи! — крикнул Сережа Светлане, будто ничего не случилось. — Тихо иди, я тебе руку подам.

Светлана с громким визгом ступила на бревно. Она скорее переползала, а не переходила. То на коленках ползла, то на животе, то опять на коленках. Она старалась не глядеть вниз, но журчанье воды не давало ей забыть, где она находится. Была минута, когда Светлана вдруг замерла и почувствовала, что если она сейчас шевельнется, то обязательно полетит вниз. Закрыв глаза, она переждала эту минуту и снова тронулась вперед.

Но вот и берег. Вот и руку протягивает ей Сережа. Наконец-то он кончился, этот страшный мост!

— Толя, а ты там останешься? — крикнула она, едва ступив на берег. — Чего ждешь?

— Смелый в опасности идет или первым, или последним! — ответил Толя и смело ступил на бревно.

Толе приходилось переходить по таким «мостам», отец не раз водил его за собой. И никто не знает, как эти переходы заставляли Толю страдать. Он боялся высоты, ему хотелось кричать от страха… Но что было бы, если бы он закричал при отце! Отец стал бы презирать его, он и так считает Толю неженкой и белоручкой. И Толя молчал, стиснув зубы. Пусть пошатнется, упадет, разобьется о камни, но не закричит. Чувствуя на себе острый, чуть-чуть жесткий взгляд отца, он переходил через ручьи, ловил змей, влезал на деревья и, глубоко затаив внутреннюю дрожь, с внешним спокойствием прислушивался к реву медведя. Он научился крепко держать себя в руках, и теперь, в эту минуту, когда все ребята глядят на него, Толя понял, как он благодарен отцу.

Толя ловко и быстро прошел по бревну. На середине «моста» он даже остановился поправить шнурок ботинка.

Перейдя через ручей, Толя молодцевато соскочил на берег и оглянулся: видели, как надо ходить? Ребята глядели на него с одобрением.

И лишь Катя посмотрела на Толю длинным, задумчивым взглядом, словно знала что-то и не хотела сказать и словно еще не верила тому, что знала…

Толе от этого взгляда стало не по себе. Что она думает о нем? Что она подмечает? Что ей не нравится? Он уже несколько раз встречал этот странный, какой-то подозрительный ее взгляд. Не зная, на чем сорвать досаду, Толя пристал к Антону:

— Вот так Антон! Спрятал конфетки-то, а? Антон покраснел еще гуще. Девочки засмеялись:

— А нам все-таки хоть одна конфеточка да досталась!

Но Сережа вступился за Антона:

— Хватит, ребята! Не трогайте. Он же и сам понимает!

— Гляди… эта… как его… — залепетал вдруг Антон. — Богатырь пить пошел!

Олень вышел из чащи, пересек открытую полянку и спрыгнул с крутизны в русло ручья. Его рыжее отражение мелькнуло в зеленой заводи.

— Ладно, — приостановившись, сказал Сережа, — сейчас и мы спустимся. Так по распадку его и погоним… Только тихо, не пугать! Вроде как мы его не загоняем, а так просто идем.

Ребята, один за другим, осторожно спустились и распадок. Впереди легким, неспешным шагом уходил от них олень, красуясь своими большими, прекрасными пантами.

— Такого — упустить! — прошептал Сережа и, забыв всякое благоразумие — и то, что у них нечего есть, и то, что они далеко от дома, и то, что они могут снова заблудиться, — помчался за ним.

16

Трое верховых подъехали к погашенному костру. Случайный, почти незаметный след привел их сюда — отпечаток каблука, сломанная ветка, увядшая желтая лилия, брошенная на пути Светланой… Пионерский вожатый Алеша Ермолин слез с лошади, потрогал рукой пепел. Пепел был холодный.

— Давно ушли, утром еще.

Андрей Михалыч посмотрел на часы: четыре. Если живы, то ушли далеко. Но куда ушли? В какую сторону?

— Андрей Михалыч, — обратился к нему Крылатов, — а как думаешь: не на завод они подались?

Объездчик оживился:

— Пожалуй, что так. Вот сопка с метой. Видите, три кривых дубка и на гольце — стрела? Тут как раз тропа на завод.

— А где стрела? — Иван Васильич, прищурясь, вглядывался в лиловатые камни. — Не вижу что-то…

— Стерлась она, — сказал Алеша. — Камнеломки ее заслоняют. Видите, где желтые камнеломки растут.

— А! Ага, вижу! — Иван Васильич кивнул головой. — Но только если знать эту стрелу… а так-то, не знавши, ее и не заметишь.

— Да ведь мы же были здесь с Анатолием, — возразил объездчик. — Он туда их и повел. Ясно. Тут и сбиться-то негде.

Андрей Михалыч повернул лошадь на заводскую тропу. Тропа эта, как и почти все тропы в тайге, только угадывалась, но опытный взгляд ее видел отчетливо. Видели ее и лошади.

Андрей Михалыч заметно повеселел. Конечно, ребята на лесозаводе. Может, их оттуда уже и домой отправили. Ну что ж, тем лучше. Вот все-таки как хорошо приучать ребят сызмала к смелости, к выносливости, к смекалке! А что помучились немножко да поголодали, так это ничего, это на пользу. Ведь не баричи, пионеры!

— Думается, дождь хочет! — крикнул сзади Крылатов.

Объездчик поднял голову. На лицо ему упало несколько прохладных капель.

— Да, дождь.

— В горах гроза, Андрей Михалыч! — прокричал Алеша, ехавший сзади всех. — Честное слово, гроза!

Объездчик оглянулся. Далеко в горах сверкала молния.

— Не страшно, — сказал он, — гроза там и останется. А сюда только немного дождичка принесет. Это не важно. Мой парень уже давно привел ребят на лесозавод. Он у меня герой — по тайге ходит неплохо.

И гордая улыбка тронула его строгое, с прямыми чертами лицо.

Легкой походкой, словно играя с ребятами, олень уходил вниз по ручью.

Ребята бежали за ним. Уж теперь-то не уйдет, спи не дадут ему уйти! Выгонят к морю, а там люди помогут поймать его.

Ребята долго бежали за оленем. Попадали в поду, скользили по гальке, падали, налетали на острые камни, лежащие в русле… И когда совсем измучились, то огляделись и поняли, что олень окончательно ушел от них.

— Что, по руслу так и пойдем, — спросил Сережа, — или на берег вылезем?

— Раз уж пошли по реке, так пойдем, как шли, — сказал Толя. — А куда же на берег? Там заросло все, не пролезешь!

— Там не пролезешь, — повторил и Антон. Он вспомнил о колючих кустарниках, сцепившихся метками, о жестких сплетениях лиан, которые нужно резать ножом, и что-то похожее на тоску отразилось в его круглых глазах.

— Ну, по руслу так по руслу.

Сережа зашагал вперед. Ребята молча, еле волоча ноги, потащились за ним. Небо тем временем слегка нахмурилось; подул ветерок. Ветерок этот приятно охлаждал разгоряченные лица и вспотевшие плечи.

Неожиданно речка раздвоилась, окружая зеленый, заросший высокой травой островок. Ребят от него отделяла лишь неширокая, мелководная протока, которую было очень легко перейти. Островок словно звал и манил их: остановитесь, ребята, посидите на мягкой, свежей травке, умойтесь, отдохните!..

Светлана первая поддалась этому зову:

— Давайте отдохнем, а? Сережа, ты посмотри, как там хорошо!

— Давайте отдохнем! — подхватил и Антон. — А то… эта… ноги — того… Толь, а ты?

Толя пожал плечами:

— Что — я? Я — как все.

А всем очень хотелось отдохнуть. Мальчики сняли обувь, засучили штаны и пошли вброд через протоку. Катя тоже сняла тапочки. А Светлана так и пошла по воде в своих туфлях. А что им сделается? Хуже они все равно стать уже не смогут.

На островке и в самом деле было очень хорошо. Ребята бросились в прохладную свежую траву — так бы и остались тут лежать, так бы и не встали! У Светланы еле хватило сил сбросить свои мокрые туфли.

Но прошла первая усталость, и все почувствовали, что хотят есть. Голод вдруг свирепо начал мучить их, желудки сжимались и словно подтягивались куда-то к спине. Даже голоса у всех ослабели от этого голода, и Катя примолкла, перестала напевать свою постоянную песенку.

Принялись есть траву — рвали щавель, чистили и грызли сочные стебли дудника. Потом решили развести костер, сварить чаю из лимонника. Но оказалось, что на островке нет сухих сучьев, придется лезть на берег. Крутой каменистый берег сейчас казался очень высоким, никому не хотелось лезть туда, не было сил. Сережа вздохнул и встал:

— Придется мне. Готовьте место — сейчас сучьев притащу.

Он закинул свои сапоги за плечо и побрел через протоку на отмель. Там он обулся и принялся карабкаться на высокий, крутой берег.

Катя встала:

— Ребята, ну что же вы? Давайте же место расчищать!

Толя не ответил и не шевельнулся. Антон и Светлана нехотя поднялись.

Вдруг Катя остановилась и протянула руку кверху ладонью:

— Дождь!

— Подумаешь, дождь! — проворчал Антон. — Какой там… эта… дождь! Подумаешь!

Ему нравилось быть героем. Он решил не обращать внимания ни на какие беды, ни на какие невзгоды. К тому же так хотелось горячего чаю, что ему и дождь не казался помехой. Он принялся энергично расчищать место для костра.

Солнце еще светило, но редкие капли дождя уже блистали в воздухе. Узколистая серебряная ива трепетала над ручьем от ветра, налетевшего с гор.

А вдали, высоко над сопками, в верховьях ручья, залегла тяжелая лиловая туча. Видно было, как резкие молнии пронзали ее. Глухой, далекий грозный гром доносился оттуда. Скоро там не стало видно ни сопок, ни туч — все слилось в густое марево дождя. Сверху, с крутого берега, вдруг долетел Сережин голос:

— Эй! В верховьях — гроза! Толя приподнял голову.

— Чего это он? — удивился Толя. — Двух капель дождя испугался?

— Да он же сейчас пройдет! — сказала Светлана, поеживаясь под редкими, но крупными каплями дождя. — Можно и здесь под кустиками переждать!

— Он, наверно, не дождя, а ручья боится! — сказала Катя. — Полеземте лучше.

А Сережа сверху все кричал и кричал им:

— Лезьте наверх скорее! Лезьте наверх!

— Ну, вот еще! — проныл Антон. — Я уж вон какой круг расчистил! А он — эта… наверх зачем-то!

Толя по-прежнему лежал под густыми ольховыми кустиками. И, кроме того, он больше не хотел подчиняться Сереже. Уж очень умный стал этот Сергей, все командует! Ну, а вот Толя не желает подчиняться его команде. Не желает — и все. И будет поступать так, как всегда поступал — как сам захочет.

В верховьях ручья лил дождь — тяжелый, плотный, безудержный. Масса воды обрушилась на вершины сопок и ринулась в распадок. Ручей вздулся, запенился, забурлил, коричневая вода с белыми гривками и мутной пеной шумно устремилась вниз по руслу. Поток сразу залил гальку и камни русла, поднялся чуть не до краев высокого берега и покатился вниз, ломая на пути деревья и вырывая с корнем кусты, выросшие по склонам распадка.

Ребята переговаривались, спорили и не замечали, что вода в протоке становится все выше, все дальше захватывает отмель, ближе подступает к островку…

Все шумнее и бурливее становилась река. Вот уже и по протоке пошли волны с пеной и бурунами. И не успели ребята сообразить, что произошло, как оказалось, что они окружены бурлящей, стремительной водой.

— Скорей наверх! — не помня себя закричала Катя. — Ой, скорей! Скорей! Скорей!

Шум воды заглушал ее крики. Катя, не раздумывая, бросилась в протоку. Антон схватил свой ранец, тоже ринулся в воду. Упругая упрямая вода сбивала их, стараясь тащить по течению. Ловкая и крепкая Катя первой взобралась по обрыву наверх.

Следом проворно, как медвежонок, вскарабкался на берег Антон.

Сережа, бледный, с крепко сжатыми губами, спустился по откосу к самой воде.

— Прыгай в воду! Руку давай! — свирепо кричал он Светлане. — Толька, помоги ей!

Но Светлана, ничего не слыша и не соображая от страха, отступала все дальше на середину островка, спасаясь от воды, которая быстро заливала островок. Толя тоже не сразу сообразил, что случилось. Но он быстро оглянулся кругом и замер от страха. В воду прыгать было поздно. Протока превратилась в бурную речку, она уже ворочала камни, шумела, грохотала…

На отмели с давних пор лежала большая коряга, зацепившись корнями за прибрежные камни. Вода уже подняла ее вершину и принялась раскачивать, словно непременно желая утащить ее отсюда куда-то далеко в море.

Толя, увидев корягу, бросился к ней, схватился за толстый сук и, подтянувшись, вскарабкался на ее толстый ствол. Он шумно дышал, задыхался, но все силы его были устремлены на одно: пробраться по стволу к берегу. Он не понимал, что кричали ему сверху ребята, не слышал, как отчаянно звала его Светлана, к которой быстро подбиралась вода:

— Толя! Руку дай! Руку!

Толя не слышал ничего. Боясь соскользнуть с мокрого ствола, он карабкался все выше и выше. Берег! Твердая земля! Безотчетно смеясь от радости, Толя спрыгнул на кромку обрыва.

«Спасся! Спасся! Выскочил! Вот что значит ловкость!»

Светлана с криком цеплялась за ольховый кустик, росший на островке. Она с ужасом глядела, как островок все больше и больше утопает под нею, как вода заливает ее ноги…

Вдруг совсем близко Светлана услышала голос Сережи:

— Не бойся, сюда давай! К дереву, к дереву! Руку давай…

Сережа, держась за корявые корни, стоял на качающейся коряге.

— Я утону сейчас! — прокричала в ответ Светлана.

— Не смей тонуть! — крикнул на нее Сергей. — Руку!

Светлана схватилась обеими руками за Сережину руку. Вся мокрая и дрожащая, сама не зная как, она окунулась в воду и очутилась рядом с Сережей на корявом стволе валежины.

— Ползи за мной! — приказал Сережа. — На воду не гляди. Не спеши, а то сорвешься.

И они поползли по влажному стволу. Вот уж и берег близко. Вот уж и Катя, спустившись к самой воде, протягивает к ним руки.

Но в это время коряга, подмытая водой, тихо отчалила и, покачиваясь, поплыла по реке, унося Светлану и Сергея.

— Прыгай! — сказал Сергей. — Прыгай, ну!

Но Светлана в страхе прижалась к стволу, крепко вцепившись в торчащие корни, и не могла двинуться с места.

— Эх! — крякнул Сергей. — Квочка!

Одна минута — и прыгать уже было поздно.

Будто во сне, сквозь шум воды долетел до них голос Толи. Толя бежал по верхней кромке берега и кричал кому-то:

— Задерживай дерево! Догоняй!.. Спасай!..

«Кому он кричит?» — мельком подумал Сережа и тут же забыл о Толе. Вглядываясь в бегущие навстречу берега, он сказал:

— Подплывем под низкие ветки — хватайся. Слышишь?

— Слышу, — пискнула Светлана.

— И не бойся. Хватайся — и все. Слышишь?

— Слышу!

Увидев большую плакучую иву, близко подступившую к воде, Сережа левой рукой покрепче ухватился за корни своего плывущего дерева, а в правую взял аркан:

— Готовьсь!

Коряга поравнялась с ивой, и в тот же миг взлетел аркан. Светлана уже приготовилась схватиться за низко повисшие ветки, но… аркан скользнул мимо, не зацепившись… и плакучая ива уже позади окунает в воду свои тонкие гибкие ветви.

— Не сумел! — с досадой буркнул Сережа.

— А как тут суметь! — проплакала Светлана. — Вон как несется! Ой!.. Ой!

— Не реви! — сурово приказал Сергей. Светлана тотчас умолкла. И даже как будто приободрилась немного. Все-таки с ней Сергей, не одна же она… Нервы сжались в комок. Теперь не до слез. Надо во что бы то ни стало спасаться!

Но, взглянув вперед, Светлана невольно охнула:

— Сергей! Смотри!

Впереди торчали большие, острые камни и вокруг них кипела и разбивалась в брызги круто вспененная вода.

Катя и Антон между тем бежали по берегу, не тая, что предпринять. Толя со своими бодрыми командирскими выкриками: «Спасай! Задерживай бревно!» — остался позади. Катя бежала, лишь бы не потерять из виду плывущих. А что делать, чем помочь — она совсем не знала. Антон не отставал от нее, но как помочь Сергею и Светлане, он знал еще меньше, чем Катя. Оба они плакали и повторяли поминутно:

— Ой, что делать! Ой, что делать!

Вдруг вдали Катя увидела огромную рыжую сухую елку, повисшую над ручьем. Если столкнуть эту елку вниз, она как раз немного запрудит поток и приостановит плывущее дерево.

Катя подбежала к елке и принялась раскачивать ее. Елка качалась, но с места сдвинуться никак не хотела. Взялся за елку и Антон. Елка закачалась еще сильнее, и даже непонятно было, на чем она держится, но с места все-таки не сдвигалась. А дерево по реке все приближалось и приближалось. И камни среди кипящего потока уже грозили пловцам.

— А ну-ка… эта… — Антон решительно оттолкнул Катю, уперся спиной в стоящую рядом липу, а ногами — в желтую елку. Он поднатужился, но елка и тут не подалась ни на сантиметр. Антон с отчаяния заревел во весь голос.

Коряжина, на которой сидели Сережа и Светлана, покачиваясь, проплывала мимо.

Сережа, сжав губы, острым взглядом смотрел вперед. Перекат приближался. Коряжина ускорила ход.

— Держись за корни! Сколько есть силы — слышишь? — крикнул Сережа.

Светлана совсем приникла к бревну, изо всех сил вцепившись в толстый изогнутый корень. Все быстрей мчится коряжина, все слышней шум переката. Уже не слышно голосов на берегу — шум воды заглушает их… Толчок. Брызги дождем обдали Светлану. Она еще крепче сжала корень и закрыла глаза… Сейчас их начнет швырять с камня на камень…

И вдруг случилось что-то неожиданное. Коряжина остановилась. Она застряла вершиной в камнях, повернулась поперек течения и запрудила речку около берега. И здесь, в запруде, вода сразу улеглась и затихла.

— За мной! — коротко приказал Светлане Сережа.

Сердце у Светланы сжалось. Но она, не давая себе ни подумать, ни оглянуться, поползла за Сережей по скользкому и шаткому стволу. Потом он схватил ее за руку, и они вместе шагнули в мутную воду. Она не видела, не помнила, не понимала, как добралась до берега. Крепкие руки Кати и Антона подхватили ее.

Выскочив на берег, Светлана бросилась на шею Кате. Потом принялась обнимать Сережу и Антона. Потом опять Катю и наконец повалилась на траву и заплакала навзрыд.

— Светлана… ну, как эта… Ну что же ты… эта?.. — сам заливаясь слезами, закричал Антон. — Ты ведь уже… вылезла! Ты уже на земле, гляди-ка!

Катя не плакала. Только ее круглые щеки побледнели и руки чуть-чуть дрожали. Но в темных глазах уже светилась обычная спокойная и ласковая улыбка.

— Снимай платье, Светлана, — сказала она, — все снимай. Сушить будем.

Светлана, всхлипывая, стащила с себя намокшее платье.

— И рубашку снимай.

— А в чем же я буду? — жалобно спросила Светлана.

— А ни в чем. В трусиках. Мальчишки уйдут, а ты посохнешь.

— Вот что значит не растеряться! — Толя подбежал легкой рысцой, выставляя локти. — Вот что значит организовать вовремя!.. А что это здесь — баня?

— Уходите отсюда, ребята, — сказала Катя, не взглянув на Толю.

А Антон уставился на него, что-то соображая.

— А что ты… эта… организовал-то? — вдруг спросил он.

— Как — что? — Толя возмущенно поглядел на него. — Как это — что? Я же сразу начал кричать…

— Ребята, вы уйдете отсюда или нет? — прервала его Катя. — Несознательные какие-то…

— Ушли уже… — проворчал Сережа.

Но Толю задело это слово — несознательные.

— Почему это несознательные? Такие же, как ты!

Но тут Светлана взглянула на него и нахмурилась. Из глаз ее, будто сами собой, брызнули сердитые слезы:

— А уж ты-то молчал бы! Пионер! Зову: руку дай, руку дай! А он… У! Видеть тебя не могу!

— А я что? — закричал Толя. — Я сам еле вылез! Вон даже весь ободрался. Гляди, какой синяк — на камень налетел!

Но никто не хотел глядеть на его синяк. Всем почему-то было неловко и неприятно. Толя повернулся и молча отошел от них.

Девочки раскинули на кустах платье Светланы.

В горах еще погромыхивал гром, но здесь уже снова горячо светило солнце. И от мокрого платья тотчас пошел пар.

— Мне тоже посушиться надо, — сказал Сережа.

Он стащил с себя мокрый пиджачок и рубашку. Хотел и штаны стащить, но вдруг почувствовал, что у него не хватает больше сил — так он измучился. Он сел на буреломину и опустил руки.

— Поесть бы… — задумчиво сказал Антон, — только вот нечего…

— Разведем костер, — ответил Сережа, — может, рыбу поймаем какую. Медведи и то ловят, а мы не поймаем? В этих речках рыбищи во сколько бывает! Только вот отдохну немного.

— А чем поймаешь — руками? — сказал Толя и тут же усмехнулся. — А впрочем, что ж, медведь тоже лапами ловит.

— А мы удочку сделаем, — возразил Сережа. — У девчонок небось булавки есть… На кузнечика клюет хорошо.

Булавки нашлись — и простая и английская. Светлана даже брошку сняла со своего платья, маленькую брошку с голубым камешком, — может, и она годится?

— Давай удочки делать. — Сережа подал Толе одну из булавок.

Толя нахмурился. Опять этот Сергей приказывает ему! Он хотел что-нибудь возразить, как-то оборвать Сережу, но не нашел подходящих слов и молча взял булавку. Есть хотелось — может, и правда сумеют какую-нибудь рыбешку выудить.

— А леску из чего? — хмуро спросил он, согнув из булавки крючок.

— Из актинидии попробуем… или из лимонника, — ответил Сережа. — Если волокна вынуть, может, что получится.

— У меня в кармане… эта… как его… катушка есть, — отозвался уже повеселевшим голосом Антон. — Я вчера штаны зашивал. Не пригодится?

— Как — не пригодится? Ах ты, друг Антон, ты человек просто удивительный!

Сережа полез в карман Антоновой тужурки. А Светлана засмеялась:

— Смотрите, как Сергей обрадовался, даже целую речь произнес!

Сергей и Толя ушли ловить рыбу. Девочки принялись собирать топливо для костра. А Теленкин решил пойти на сопку, поискать клубники. Сейчас поспела клубника, ее много бывает на южных солнечных склонах.

— Во что собирать будешь? — крикнула ему вслед Катя.

Антон вместо ответа, не оборачиваясь, хлопнул себя по макушке.

— Ага! В кепку, значит! — засмеялась Светлана. — Ох, и чудило этот Телятина!

Конусообразная сопка, покрытая невысокой травой и цветами пушистой камнеломки, щедро обогревалась солнцем. Антон не ошибся: уже с первых шагов ему начала попадаться некрупная лесная клубника. Антон, обрадовавшись, съел сразу несколько душистых, прохладных, сладких ягод, а потом снял кепку и, настелив на дно зеленых листьев, добросовестно начал складывать клубнику туда. Иногда попадались ягоды такие крупные, такие зрелые и заманчивые, что Антонова рука как-то сама тащила их в рот. Но тут вспоминался недавно пережитый позор — открывшаяся сумка, сыплющиеся из нее конфеты, скрытые от ребят, и Антон, густо краснея, бросал ягоды в кепку.

Согнувшись, не поднимая головы, он не спеша карабкался к вершине сопки. А по другой стороне сопки, так же старательно собирая клубнику, поднимался по склону небольшой черный с белой грудью медвежонок.

Увлеченные своим делом, они оба — и медвежонок и Антон, — ничего не видя, кроме заманчивых красных ягод, брели все выше и выше навстречу друг другу.

Добравшись до вершины, Антон вдруг услышал, что кто-то сопит. Он порывисто выпрямился — и тут же перед его глазами выпрямился черный медведь. Они взглянули друг другу в глаза… Антон вскрикнул, медвежонок рявкнул — и оба, отшатнувшись, кубарем покатились по склону: Антон в одну сторону, медведь — в другую.

Зацепившись за куст, Антон замедлил скорость.

— Вот это да… — прошептал он, — встреча… Как его…

Сидя под кустом, он прислушался. Но ни шагов, ни сопенья, ни шороха не слышалось на сопке, только ветерок шевелил белые тонкие цветы ломоноса.

— А ведь и он меня тоже… эта… испугался… — Антону стало весело и смешно. — Как рявкнет! Как глянет мне в глаза да как рявкнет! А-ха-ха!

Антон еще посидел, послушал, подумал. Что же ему теперь, к ребятам идти или обратно, на вершину? Ведь там где-то осталась кепка с ягодами… «Сожрет, — подумал Антон про медведя. — А что ж я, для него собирал?»

И, не спеша поднявшись, снова побрел на вершину. Не оставлять же ягоды, чтобы их медвежонок сожрал! А как ребята обрадуются! Чай вскипятят. Может, рыбу сварят. А тут как раз и Антон с ягодами! Только вот целы ли ягоды?

Ягоды были целы. Кепка с бахромой зеленой листвы, торчащей из нее, наполненная клубникой, лежала на большом белом камне. Ее еще никто не тронул, но какая-то птица с желтой грудкой уже кружила над ней.

Антон сердито отогнал птицу, взял кепку с ягодами и пошел вниз. «Пусть ребята едят, — думал он, все еще вспоминая, как сыпались его конфеты, — а я… эта… не буду».

17

Три всадника благополучно добрались до лесозавода, но тут же узнали, что ребят здесь не было. Это их неприятно поразило.

— Ничего не понимаю! — сердясь и тревожась, сказал Серебряков. — Ведь они были у самой тропы!

— Невдомек, что тропа, — сдержанно ответил Крылатов. — Как ее заметишь? Заросла вся.

А стрелу камнеломка заслонила. Видел ведь ты — целый букет на самой стрелке распустился!

— «Как заметишь»! Как это — «как заметишь»? Да разве я ему эти знаки на камне не показывал? Быть у тропы и опять уйти куда-то в тайгу — это же безглазым надо быть! Камнеломка ему помешала!

— Богатыря ловят! — живо возразил Алеша. — Говорю вам, это олень крутит их по тайге! Не такие уж наши ребята бестолковые, честное слово!

— Так ведь у них, у чертенят, никакой еды нет! — почти крикнул объездчик.

Наскоро закусив и покормив лошадей, они снова отправились в тайгу. Три лошади, одна за другой, снова шли по заросшей папоротником тропе, только теперь идти было легче: их собственный след лежал до самого костра, оставленного утром ребятами. Голубоватый холодный пепел потушенного костра лежал светлым пятном под елкой, среди густой цветущей травы, и был виден издали.

— Вот теперь от костра надо глядеть, куда следы пойдут, — сказал Крылатов.

Алеша подогнал лошадь к самому костру. И вдруг, чему-то удивившись, соскочил с лошади.

— Что там? — нетерпеливо крикнул Серебряков.

— Товарищи, а ведь мы ошиблись… — Алеша растерянно обернулся к спутникам. — Тут следы-то, знаете, сорок второго размера! Что за оказия, честное слово!

Серебряков и Крылатов слезли с лошадей. Да, Алеша прав. Пепел отчетливо сохранял следы. Но это были следы сапога с толстой подошвой и с подковкой на каблуке…

— Вот те на!.. — Иван Васильич развел руками. — Значит, и костер-то, получается, не они жгли…

Андрей Михалыч, нахмурясь, постукивал плеткой по колену.

— Товарищи! — вдруг оживился Алеша. — А не мы ли сами натоптали здесь, а? Мы же подходили к костру!

— У тебя, что ли, сапоги с подковой? — угрюмо спросил Андрей Михалыч.

— У меня? — Алеша неуверенно посмотрел на спои каблуки. — У меня — нет… И не было никогда…

— И у меня не было… — в раздумье покачал головой Иван Васильич.

— Ну что ж, — Андрей Михалыч резко хлестнул плеткой по своему сапогу и направился к лошади, — поедем дальше. К реке поедем. Если наши ребята действительно не совсем бестолковые, то должны же они к реке выйти!

«Эх, Анатолий!» — добавил он про себя и угрюмо покачал головой.

— И выйдут! — подтвердил Алеша. — Неужели же не выйдут! Уж не такие они…

— Вот и ищи их! — беззлобно проворчал Иван Васильич. — Ах, загонщики, чтоб вас громом ударило!

Всадники повернули к реке. Выехав на берег, они тихо направились вниз, надеясь напасть на след пропавших ребят. Мокрая трава слабо блестела под вечерним солнцем, и никаких следов не было на ней.

— А если и были следы — дождем смыло, — проворчал Крылатов. — Ну уж как найдем, возьму хворостину хорошую! Не погляжу, что пионеры!

— Да что вы, Иван Васильич! — обиделся Алеша. — У нас свои меры воздействия есть, посерьезней ваших. А вы уж и хворостину скорей! Вот какой вы, честное слово…

— «Меры, меры»… Бегай вот за ними по всей тайге! — сердито прервал его объездчик.

Но Алеша лукаво улыбнулся и пожал плечами:

— Зато закалка, Андрей Михалыч! Сами же требуете, чтобы ребята закалялись. А как же какой-нибудь парнишка закалится, если он по тайге за спиной у папеньки ходит?

Андрей Михалыч сверкнул на него глазами и ничего не ответил. Пускай эти чертенята закаляются, лишь бы живы были, лишь бы не случилось какого несчастья. Только бы узнать, что с ними ничего не случилось!

Река еще бурлила, еще кидалась пеной, но уже начинала заметно спадать.

— А тут чего-то топтались, — заметил Алеша, приглядываясь к помятой траве.

Это было как раз то место, где Сережа привязывал туфли Светлане.

Андрей Михалыч заметил в траве обрывок бечевки:

— Были здесь!

— А давайте покричим? — предложил Алеша. Они остановились и начали кричать:

— Э-гей! Э-гей!..

Кричали громко, протяжно. Но никто не отзывался в ответ.

Распяленная среди кустов, ярко играла радужными пятнами большая паутина. Капли дождя застряли в ней и теперь блистали, как алмазы и рубины, окрашенные красным светом вечернего солнца. Будто драгоценная вышивка висела меж кустов.

Бурый заяц прятался в траве. Заслышав людские голоса, он прыгнул в кусты и разорвал драгоценную вышивку. Это было чуть подальше ствола, лежащего через речку, по которому переправлялись ребята. И заяц, сам того не зная, своим прыжком в паутину сбил людей, уже шедших по верному следу.

— За мной! — крикнул Андрей Михалыч. — Они сюда пошли — видите, паутина разорвана?

И всадники тронули лошадей, пробираясь дальше по берегу и уходя все дальше и дальше от тех, кого они искали.

18

С удочками у ребят ничего не вышло. Рыба не брала. Рыболовы нервничали — им некогда было сидеть часами и ждать, когда клюнет. Наконец у Толи клюнуло, но рыба оборвала нитяную леску и ушла.

Ребята было совсем затужили. Но тут посчастливилось им поймать хариуса. Его занесло бурной водой в заводь. Вода схлынула, а хариус, заблудившись, остался в заливчике. Тут ребята и поймали его прямо руками.

После обеда на свете жить стало повеселее. Толя опять шел впереди — ведь это он увидел хариуса в заливчике! Если бы он не увидел хариуса, что бы сейчас делали ребята?

Лес необыкновенной, торжественной красоты стоял, озаренный вечерним солнцем. Раскидистый граб, светлолистый клен красовались будто в саду. А над ними поднимались к облакам могучие амурские липы, березы, строевые дубы, чернокорые пихты… Редкие красноватые солнечные пятна падали то здесь, то там на траву, на папоротники, на цветущие костры белой и розовой таволги.

Вдруг Сережа остановился:

— Тропа!

Волшебное слово для тех, кто заблудился в тайге, — тропа! Все равно откуда она идет, все равно куда приведет, но она приведет к жилью, к людям, к спасению, к жизни!

Все оживились:

— Где тропа? Где?

— Ему приснилось, — сказал Толя.

Но Сереже не приснилось. Это была как раз такая тропа, которая, словно зеленая нитка, прошивала тайгу. Она вся заросла высоким и буйным папоротником, вся зеленая среди зелени — и все-таки она пролегала сквозь опасные чащи, как узкое ущелье, по которому человек может идти, и колючие лапы тайги не схватят его, не заплетут лианами, не окружат шипами аралии — чертова дерева.

— Тропа! Тропа! — повторял Сережа, сворачивая в сторону. — Я вижу — тропа!

— И я вижу! — закричала Катя. — Вон она! Вон!

— Ой… эта… как его… — радостно залепетал Антон, — наконец-то…

Но Толя не видел тропы.

— Вы, наверно, рехнулись! — сказал он. — Опять в чащу полезли! Я не пойду с вами — слышите? Заблудитесь — я не отвечаю. Слышите?

Но Сережа уже вступил в заросли папоротника, в которых таилась тропа, и уходил все дальше, раздвигая их руками. Он утонул в папоротниках, и только там, где качались сквозные верхушки, угадывалось, что идет человек.

— Он с ума сошел! — закричал Толя. — За мной, ребята! Я говорю — за мной! Не пойдете — я один уйду!

Но Катя, а с ней и Светлана торопливо шагали вслед за Сережей. Лишь Антон остановился. Привычный возглас вожака: «За мной!» — подействовал на него.

«Ведь говорили же — по реке идти, — подумал он, — а Сергей вон опять в чащобу полез».

Однако отстать от Сергея ему было страшно. Растерянно поглядывая на Толю и на уходящих ребят, он вертелся и не знал, куда ему броситься. Может, все-таки с Толей остаться?

Но вдруг он вспомнил, как тонула сегодня Светлана в потоке. Светлана кричит в ужасе, просит подать руку, помочь, а Толя лезет все дальше, пес выше… и даже не оглядывается на крик… Нет, он не останется с Толей!

Ничего не сказав, Антон круто повернулся и побежал за Сергеем. А ни Сергея, ни девчат уже не видно, только папоротники вздрагивают и качаются на невидимой тропе.

— Ребята! Ребята! Ну куда же вы? — жалобно закричал Толя.

Дикая тоска сжала ему сердце, как только он увидел, что остается один. Один в тайге! Да ни за что, ни за что!

— Ребята! Подождите!.. Подождите! — кричал он, бросившись догонять ребят.

— Остановимся? — спросила Катя.

— Нет, — ответил Сергей. — Сам отстал, сам и догонит.

Толя вскоре догнал их. У него были длинные ноги, и бегал он легко. Но он был глубоко оскорблен и обижен.

— В беде товарища бросать, да? — упрекнул он, задыхаясь от гнева. — Как рыбу есть — так вы! А тут уж и подождать не могут!

— А ты тоже Антоновы ягоды ел! — не оглядываясь, ответила ему Светлана.

Сережа шел молча, сосредоточенно. Один неверный шаг — и потеряешь тропу. И тогда уж совсем неизвестно, что будет. Опять ночь в тайге. А ни хлеба, ни воды. Надо идти, во что бы то ни стало идти, пока хоть искоса, хоть скупо, но все-таки еще светит солнце. А зайдет солнце — исчезнет тропа.

— Что же тогда-то? — невольно спросил он вслух у самого себя.

Катя услышала этот тревожный вопрос:

— А что, Сергей?

— Если солнце сядет?

— А чего же?.. — неожиданно подал голос Антон. — Ляжем на тропу и… эта… будем утра дожидаться…

— Иди сюда! — с необычной глубокой лаской в голосе позвал его Сережа. — Давай меняться будем. Впереди идти трудно. Пусть сзади девчонки идут.

Антон, гордый таким признанием, растолкал девочек и пошел впереди. Вот вам «Телятина»! Ничего, с «Телятиной» не пропадешь!

Бывает, что никуда не спешишь, а солнце стоит и стоит на небе. Иногда ждешь вечера, так солнце особенно упрямо не хочет сползать с неба. А сейчас, когда так нужно, чтобы солнышко еще посветило хоть лишний часик, хоть полчасика, — так нет, оно уходит, уходит и гаснет неудержимо.

— Вроде так и придется, как Антон сказал, — глухо произнес Сережа: — ложиться на тропу, и все…

— Ну и что ж? Ну и ляжем! — мужественно отозвалась Катя.

— Ну и ляжем, — послышался не менее мужественный голос Светланы.

Лишь Толя молчал. Он так устал, что было все равно. Ему уже не верилось, что они когда-нибудь смогут выбраться из тайги. Нет! У нее нет края, из нее нет выхода. На какой-то миг заговорило было самолюбие, когда Сережа позвал Антона вперед. Но Толя тут же мысленно махнул рукой — пускай геройствуют. Сзади идти гораздо легче.

Становилось все темнее и темнее. Зеленые теин, пересекавшие тропу, начали сливаться. Лишь кое-где в вершинах еще тлело солнце. Будто последние угольки в костре. Но вот и они погасли, и сумрак властно вступил в тайгу.

— Все! — безнадежно сказал Толя.

И столько было тоски в его голосе, что всем стало не по себе.

— Не выйдем? — в страхе спросила Светлана. Она жадно ждала ответа, ей нужно было, чтобы Катя приободрила ее, потому что мужество ее было на исходе. Но Катя и сама уже поколебались в своей уверенности.

— Не знаю, — ответила она, — не знаю…

— Как — не знаешь? — сразу заплакала Светлана. — Значит, так и пропадем? Уж я вижу, вижу, что пропадем! Раз вы все молчите…

Антон закряхтел. Он бы и сам заплакал, если бы не боялся потерять свое положение мужественного человека. Наступило тяжелое молчание. Каждый думал о доме, об отце, о маме… Все как-то растерялись. Голод и усталость ослабляли волю. Но Сережа все шел вперед, и ребята машинально двигались за ним, все чаще и чаще спотыкаясь на уже невидимых корнях…

— Хватит! — вдруг сказал Толя. — Я больше никуда не иду. Все. — И он сел прямо на сырую траву.

— Встать сейчас же! — закричал на него Сережа. — Зачем девчонок пугаешь?

— Не встану. Не хочу. Все, — ответил Толя, не поднимая головы.

Сережа сдернул с плеча аркан:

— Не встанешь? Говори: не встанешь?

В его голосе послышалась серьезная угроза. Толя покосился из-за плеча и увидел аркан в дрожащей от гнева Сережиной руке.

— Ты что — драться? Да? — Толя поднял голову. — А еще пионер называется!

— Вставай! — крикнул Сережа, замахнувшись арканом.

Толя встал. Еще виден был узкий просвет тропы, узенькая щель между плотными потемневшими стенами леса.

«Скоро стемнеет, — думал Сережа, торопливо шагая вперед, — пропадет и эта щель…»

Но щель не пропадала. Она даже расширялась. Сережа прибавил шагу, сердце его забилось. Он не верил себе:

«Выходим из тайги! Выходим?..»

— Просвет, — неуверенно сказал Антон. — Сейчас… эта, ребята, куда-то мы пришли!

— Просвет! Правда просвет! — забыв про слезы, закричала Светлана. — Вот и бабочка пролетела!

Ребята оживились и чуть не бегом спешили туда, где, казалось им, кончается тайга.

— Не уходить с тропы! Эй, не уходить с тропы! — тревожно предупредил Сережа.

Но почему бояться шагнуть в сторону от тропы, если тайга расступается, если сквозь деревья уже сияет закатное небо и яркая, радостная зелень поляны, окрашенная отсветами зари, зовет на простор из душной и тяжкой таежной мглы! Может, там уже луга, посевы, человеческие дороги, по которым ходят машины… А может, совхозная пасека расположилась тут, среди медоносных трав и невысоких кустов леспедецы!..

— Тут дорога! Тут обязательно дорога, уверяю вас! — торопливо повторял Толя.

Ему уже так хотелось, чтобы ребята забыли его недавние жалобы! Не слушая криков Сережи, он свернул с тропы и побежал по лесу прямо к зеленой, залитой зарей опушке.

— Это луг! Вика посеяна! — радостно догадалась Катя. — Наконец-то мы на воле!

— На волю! На волю! — закричал Антон.

Желая поддержать и тут свою новую, еще непривычную славу, он, пыхтя и размахивая руками, неожиданно ринулся к опушке, обогнал Толю и Катю, выскочил на зеленую поляну…

И вдруг ликующий крик его оборвался.

Катя, выбежав на опушку вслед за Антоном, застыла. Антон барахтался в болоте, которое скрывалось под яркой зеленой травой. Он завяз почти до колен и, пытаясь выбраться, увязал все глубже и глубже… Он так испугался, что даже не кричал, только беспомощно хватался за кустики белоуса, которые тут же и обрывались под его руками.

— Сережа!.. Сергей! — отчаянно закричала Катя. — Ой, Сергей же!.. Ой, Сергей!..

Она хотела подойти к Антону, протянула ему руку. Но и шагу не сделала, как увидела, что вязнет сама.

— Назад! Назад! — крикнул ей Толя. — Не лезь туда!

— Но Антон пропадает!.. Сергей! Сергей!

— Надо веток ему набросать! — Толя засуетился, начал ломать еловые лапы, то за одну ветку хватался, то за другую. Ветки не поддавались его торопливым рукам…

Катя, не зная, что делать, бросилась плашмя на край обманчивой болотной зелени, стараясь дотянуться до Антона. Но Антон никак не мог достать ее руки.

В ту же минуту выскочила из леса Светлана. Она взвизгнула и кинулась оттаскивать Катю от болота. А когда увидела Антона, то закричала от ужаса и закрыла руками глаза.

Сережа, хмурый и раздосадованный тем, что ребята убежали с тропы, широким шагом, вразвалку вышел из леса. Ну что они, как маленькие, бегут, не видя куда? Что тут еще случилось с ними?

Но, увидев, что случилось, Сережа сразу забыл свою досаду. Катя, ухватившись за руку Светланы, вылезала из болота, еле вытаскивая вязнущие в грязи ноги. Но Антон все еще трепыхался, хватаясь за траву.

— Не шевелись! — Сережа сдернул с плеча аркан. — Обвяжись вокруг пояса!

Дрожащими руками Антон поймал конец аркана. Еле владея собой, он опоясался веревкой.

— Держись!

Катя, вся в тине и болотной грязи, схватилась за веревку, чтобы помочь Сереже. Схватился за веревку и Анатолий…

Очутившись на твердой земле, Антон сел на какое-то корявое корневище и жалобно смотрел на ребят, то на одного, то на другого, весь мокрый, грязный и очень испуганный.

Первой опомнилась Катя. Она взглянула на свои черные от грязи ноги, на испачканное платье, на грязные, ободранные руки — и засмеялась:

— А хороши мы с тобой, Антошка! Правда?

— Ты еще смеешься! — со слезами сказала Светлана. — Я просто опомниться не могу, а ты…

— Ну, а что же теперь? — Катя оглянулась кругом. — Водички бы… помыться… — И, обернувшись к Антону, крикнула: — Антон, хватит! Ближе к жизни!

— А я… эта… — еле слышно отозвался Антон.

— Ожил? Ну и вставай. Нечего. Пойдем воду искать. — Катя схватила Антона за рукав и заставила подняться: — Пойдем, пойдем! Тут где-нибудь ключ есть — у болота воды найдется. И нечего тебе… Ишь ты, не опомнится никак!

Она толкнула его кулаком в спину. Катю пугало Антоново молчание. Забыв, что сама чуть не нырнула в трясину, она хотела, чтобы Антон освободился от ужаса, который только что испытал. Все по-прежнему, все хорошо и ни с кем ничего не случилось — пусть он забудет об этой страшной трясине, которая уже схватила и держала его… Все здесь, все с ним, и лес стоит крепкий, на крепкой земле, и небо сияет на западе, и она, Катя, как бывает часто, стукает его кулаком по спине…

— Ну, Антон?

— Да, — прогудел Антон, — надо… эта… умыться…

— Сообразил наконец! — засмеялась Катя. — Неужели мы с тобой такие и будем ходить, как кабаны на лежбище!

— Смотрите, — сказал им вслед Толя, — чтобы опять вас вытаскивать не пришлось.

Сережа, который молча свертывал в кольцо свой аркан, искоса взглянул на Анатолия и снова опустил ресницы. Тонкая морщинка легла у него меж бровей. В эту минуту ему стало ясно, что он — один. И девчонки и Антон беспомощны. А Толя, их отважный, геройский Толя, такой же беспомощный, как они. И не на кого больше надеяться Сереже. Он должен отыскать дорогу, он должен вывести их из тайги. Он должен думать обо всем — и о ночевках, и о том, чтобы не пропасть с голоду, и о том, чтобы уберечься от встречи со зверем…

— А что же теперь? — спросила Светлана. Сергей посмотрел на небо. Заря бледнела.

Красные отсветы еще падали на зеленую полянку, подманившую ребят. Только теперь эта яркая зелень уже не казалась им радостной и веселой: она была страшная и зловещая.

— Надо уйти отсюда, — с содроганьем сказала Светлана. — Стемнеет — забредешь еще…

— Подальше, подальше уйти! — сказал и Анатолий.

— Надо вернуться на тропу, — ответил им Сережа, — вернуться на тропу и там ночевать. Ночью идти опасно.

Катя и Антон явились умытые, дрожащие от болотной сырости и холодной воды. Но они явились с добычей. У самого берега маленького пруда, где они умывались, они увидели несколько корней стрелолиста. Как-то в пионерском походе вожатый показал им этот стрелолист, достал со дна несколько корней-клубней. А потом они пекли в костре эти клубеньки и ели. Совсем как печеная картошка были эти маленькие круглые клубеньки!

— Что же мало? — сказал Толя, увидев клубни. — Вы бы побольше накопали!

— Мы и так… эта… все. Там больше не было, — стуча зубами, ответил Антон.

— Спасибо и на том, — сказал Сережа. — Вот у нас и ужин. Пошли!

Сережа направился туда, где, по его расчетам, осталась тропа. Ребята тянулись за ним. Но они опоздали — тайга уже успела заколдовать и спрятать тропу. И было как в страшной сказке: царевич вошел в заколдованный дворец, а когда хотел выйти, то оказалось, что двери исчезли.

— Была бы у нас лошадь, — сказал Сережа, наморщив лоб, — она бы сейчас нашла. Или собака. А мы вот…

Тропа им мерещилась то здесь, то в другом месте. Но едва они ступали на эту воображаемую тропу, пытаясь пройти по ней, как путь им загораживал какой-нибудь развесистый куст, растопырив ветки, словно не желая их выпустить. Ночная тьма уже ползла из чащи.

— Ну, что ж делать, — сказал наконец Сережа. — Подтянем пояски потуже, зажжем костер — мошку да зверей пугать — и до утра.

Антон тотчас выполнил Сережин совет и туго затянул пояс.

— А эта… кроме стрелолиста, поесть совсем нечего?

— Щавелю поедим — вон его сколько на опушке, — ответил Сережа. — До утра доживем.

— А что, умрем, что ли! — согласился Антон. — Ляжем, заснем. А тут уж и утро!

— А что тебе даст утро? — осведомился Толя.

— Найдем тропу и пойдем дальше, — ответил за него Сережа. — Раз есть тропа, значит, люди ходят…

19

Три всадника спешили вниз по берегу ручья. Но вскоре они заметили, что никаких следов по пути не встречается. Если прошли пятеро, то след останется — помятая трава, сломанный сук… Не летели же они, как птицы, по воздуху!

— Вернемся к дереву, которое через реку лежит, — сказал Андрей Михалыч и повернул коня.

Спутники молча последовали за ним. Вот и переправа. Всадники остановились. Неужели ребята все-таки перешли на ту сторону?

Поток уже обмелел. Вода схлынула, прокатилась бурным валом и теперь оседала, оставляя на склонах распадка сломанные ветки и вырванные корни, которые принесла с верховьев.

Всадники внимательно оглядывали кусты и деревья, растущие по берегу, — нет ли где свежесломанной ветки, не содрана ли где кора…

— А что это там? — Зоркие глаза Андрея Михалыча различили какой-то голубой комочек на ветке орешины, далеко вправо от упавшего дерева.

Серебряков тронул коня, Алеша и Иван Васильич последовали за ним. Первым подскакал к орешине Алеша.

— Ура! — закричал Алеша. — Голубой носок!

— Имущество, значит, начали по деревьям развешивать! — усмехнулся Иван Васильич.

— Это носок той беленькой девочки, что у Мироновых, — сказал Андрей Михалыч, взяв в руки скомканный, засохший от грязи носок. — Значит, они по берегу тронулись…

— Значит, так, — согласился Иван Васильич. — Только вот зачем же им сюда по берегу-то идти?

— А им разве не все равно куда? — спросил Алеша. — Что вправо, что влево! Раз тропу потеряли…

— Да ведь совсем дураками надо быть, чтобы вверх по течению идти! — вспылил Андрей Михалыч. — Неужели догадки нет, что к морю выходить надо! А что им там делать, в сопках-то?

— У них какие-то свои соображения, — возразил Алеша. — Мы же ведь не знаем. А вам бы, Андрей Михалыч, только браниться, честное слово!

— «Соображения, соображения!» — сердито повторил Серебряков. — Было бы у них соображение, мы бы не путались за ними по чащобам! Нет, вижу — зря я своего парня по тайге водил! Верхогляд и пустозвон!

— Ну, хоть и то ладно, что на след напали, — примиряюще сказал Иван Васильич. — Видите, и на траве следы есть. Ясно — шел кто-то. Не сапоги же с подковками тут шли, если голубой нот сок на дереве висит!

— След есть, — согласился Андрей Михалыч. — Ну что ж, пойдем по следу.

Всадники ехали шагом, боясь потерять след. След был отчетливый — смятая, еще не совсем поднявшаяся трава, сломанная головка высокорослого соцветия «царской свечи», сломанная, незагоревшаяся спичка…

След уводил их все выше и выше. Толстые деревья пропадали, начинался подлесок. А дальше густой еловый стланик преградил дорогу…

— Куда же они девались? — в недоумении пробормотал Алеша. — Свернули куда-то… Вот непонятные люди, честное слово…

— К реке свернули, — сказал Андрей Михалыч, — следы на песке.

— Ну и глаза у тебя! — покачал головой Иван Васильич. — Эва откуда увидал!

Лес на том берегу реки еще стоял освещенный солнцем. А здесь, под сопкой, на берег и отмель уже легли сумерки. Однако на песке действительно виднелись какие-то следы.

Андрей Михалыч соскочил с лошади; осторожно ступая, спустился на отмель, наклонился к следам… И вдруг выпрямился, безнадежно опустив руки.

— Что, ай на тот берег двинулись? — спросил Иван Васильич.

— Да, двинулись, — ответил Андрей Михалыч, криво усмехаясь. — Только не ребята, а сапоги с подковами.

Он хлестнул по песку плетью и вышел на берег.

— Эге, — сказал Иван Васильич, — кто-то наш след шибко путает.

— Хотел бы я это знать! — Андрей Михалыч сорвал ветку крушины и, машинально растерзав ее, бросил в траву.

— Вот ведь вы какой, честное слово! — с упреком сказал Алеша. — Люди по своим делам по тайге ходят. Попался им голубой носок по дороге, подняли, на дерево повесили — может, хозяйка искать будет, так на дереве лучше увидит… А откуда им знать, что мы по их следу побредем?

— Так что же, значит, опять к переправе? — спросил Серебряков.

Но Крылатов задумчиво оглядел темнеющие кусты, косые темно-зеленые тени, мягко расчертившие берег, и покачал головой.

— Вроде как не стоит сейчас ходить, Андрей Михалыч. Спутаем все, следы собьем. Лучше завтра с зарей. А сейчас зажжем костер, посидим тут, где наши ребята сидели… А?

— Это верно, — сказал Алеша. — И лошади отдохнут, попасутся — здесь трава хорошая.

Рано утром всадники снова стояли у переправы, у кривого дерева, лежащего через речку.

— Стойте, товарищи! — Алеша Ермолин, вытянув шею, вглядывался в воду. — Что-то, кажись, блестит на дне…

Он слез с лошади и, войдя в воду в своих высоких сапогах, пригляделся еще раз:

— Чудеса, товарищи! Честное слово!

Он снял пиджак, засучил рукав рубашки и вытащил со дна столовый мельхиоровый нож с узорной ручкой. Нож торчал среди камней, и вода не смогла утащить его.

— Видали?

— Все ясно, — кивнул головой объездчик. — Ни геолог, ни биолог, ни ботаник такого ножа в экспедицию не возьмут. Это, конечно, наши горе-герои. Ну что ж, поищем броду…

Всадники переправились на ту сторону и сразу поняли, что теперь-то напали на настоящий след. Вскоре нашли место, где был костер и ребята обедали.

— Смотрите, рыбу ели! — усмехнулся Иван Васильич, дотрагиваясь концом плети до рыбьих костей, оставшихся в золе. — Чем же они ее ловили — руками, что ли?

— Изобрели что-нибудь, — сказал Андрей Михалыч. — Голод заставил.

— От костра должен быть след, — сказал Алеша. — Давайте поищем, куда они дальше двинулись. Тут сапог с подковками нету. Ох, уж эти сапоги, честное слово!

20

Ночь наступила лунная, росистая. Полянка, на которой остались ночевать ребята, была тиха и торжественна. Порхали огромные серые ночные бабочки, похожие на воробьев. Неслышно, как видения, чертили небосклон летучие мыши. Раскрывались белые ночные цветы… Вскоре появилась иллюминация — залетали, закружились в лунном воздухе зеленые огоньки светляков. Тайга начинала свой ночной праздник.

Но ребятам было не до праздника. Они наломали груду еловых веток — ветки эти хоть и кололись, но хорошо пружинили, и ребята уже приловчились спать на них, — настроили себе постелей вокруг костра. Испекли и съели клубни стрелолиста. И, почти молча напившись горячего лимонника, улеглись кто как сумел. Катя и Светлана прижались друг к дружке, чтобы согреться. Толя повернулся к костру спиной. Сергей лежал и глядел в огонь. И лишь один Антон сидел у костра — он сегодня начинал дежурство.

Скверно было на душе у Антона. Во-первых, без обеда. Во-вторых, без ужина. Ну разве это ужин — водяная картофелина величиной с грецкий орех! В-третьих, и на завтра ничего не предвидится. В-четвертых, лучше всего сейчас лечь бы и уснуть — может, хоть во сне что-нибудь съедобное приснится!

Но спать Антону нельзя: он часовой! Да и как спать? Не особенно уснешь, когда ты сидишь голый, в одном Сергеевом пиджачке, а твоя курточка, и рубашка, и штаны, все насквозь мокрое и развешанное на кустах, сушится у костра. И потом, ведь все-таки не дома, не в своем саду. А по тайге-то — вот они, уже идут шорохи, уже похрустывают сучья под чьими-то лапами… Кто там ходит? Кто глядит сейчас из чащи на Антона? Может, волк. Может, медведь. А может, и сам рыжий хозяин — тигр! Они еще ходят по тайге…

Где-то недалеко легонько качнулась ветка, треснуло что-то… Антон вздрогнул и тут же посмотрел на Сережу: не видел ли он, что Антон задрожал? Но Сережа уже спал, подложив под щеку кулак, и ничего не видел.

Однако шорохи в тайге становились все слышнее, все смелее. Будто кто-то подходил крадучись к костру, а потом так же крадучись удалялся — может, боясь огня. На мгновенье блеснули чьи-то глаза, отразив блеск пламени, и тут же погасли. Антону стало невмоготу сидеть, прислушиваться и бояться. И чтобы разогнать свой страх, а заодно попугать и тех, кто подходит и смотрит на него из тьмы и чащи, он вдруг рявкнул во весь голос пиратскую песню:

Эй! Пятнадцать человек на сундук мертвеца!
Э-хо-хо! И бутылка рому!

Ребята вскочили все сразу. Испуганные, недоумевающие, они уставились на Антона, а потом начали ругать его.

— Антошка-картошка! — кричала Светлана.

— Ты что, только сейчас с ума сошел или давно уже? — осведомился Толя.

— Антон, ты же часовой! — упрекал его Сережа. — А часовые поют на посту, а?

— Да уж хоть бы пел-то что-нибудь подходящее! — сказала Катя. — А то поет и сам не знает что! Свой любимый «Остров сокровищ» вспомнил!

— Ты просто дурак, Антон! — добавила Светлана. — И чего это тебе орать вздумалось?

— А я… эта… я их пугал, — объяснил Антон, кивая в сторону черной чащи леса. — А песню такую… ну, чтобы пострашнее. А что? Помните, как там… пираты страшно пели?

— Кого «их» ты пугал? — замирающим шепотом спросила Светлана.

— Ну — кого? Барсуков, ежиков, быстро взглянув на Антона, сказал Сережа. — Они ночью просыпаются и ходят-шелестят. А вот Антону пало страшно. Он их и начал пугать, чтобы не шелестели.

— Ребята, дайте хоть уснуть! — жалобно попросил Толя. — Ведь скоро мое дежурство…

— Тише! Спать! — сказал Сережа. — На тебя надеяться можно, Антон?

— Как это? — не понял Антон.

— Не уснешь?

Антон обиделся:

— Сказал тоже!

— А если заметишь что, сразу буди. Слышишь?

— Я тогда сразу «пятнадцать человек» запою.

— Пой что хочешь…

И снова тишина. И снова зашелестела таинственным шелестом притихшая было тайга. И снова Антон сидит один, пошевеливая палкой горячие сучья. Барсуки, ежики… Хорошо, если там барсуки да ежики, это чего бы и тайги бояться.

Вдруг над головой его низко пролетела какая-то тень. Антон инстинктивно пригнулся. Кто это? Бурундук прыгнул? Нет, бурундуки спят по ночам. Может, белка-летяга?

В это время на елке, куда нырнула эта тень, загорелись два круглых желтых глаза. Они смотрели не мигая из-под косматой ветки. Антон уже хотел было запеть «пятнадцать человек», но вспыхнули еще два таких же вытаращенных глаза, мерцая желтым светом.

— Тьфу! — плюнул с досадой Антон. — Совы глазастые прилетели. Из-за вас чуть опять… эта… ребят не разбудил. Каждый раз они к костру прилетают, любопытные какие-то!

Ночь в безмолвном и торжественном празднестве протекала над тайгой. Луна поднялась на середину неба. Еще гуще засеребрилась трава, еще ярче забелели ночные цветы, еще веселей заиграли зеленые огни светляков… Даже шорохи и шелесты затихли в чащобе.

Антон начал дремать. Он хорошо помнил, что засыпать нельзя, но голова его против воли клонилась на грудь, тяжелая, как арбуз. Он протирал глаза, не давал им закрываться, но глаза все-таки закрывались.

В какую-то из этих мучительных минут в сознание Антона вошло, что он слышит шум. Он встряхнул головой, очнулся. Да, где-то далеко в тайге появился шум. Шум этот нарастал, приближался — будто по лесу шла буря, хотя ни одна ветка на деревьях не шевелилась.

— Сергей, — тихо позвал Антон, — «пятнадцать человек на сундук мертвеца»…

Сергей вскочил. Сон его мигом пропал.

— Слышишь, Сергей?

— Слышу.

Еще помолчали, послушали. Шум надвигался с угрожающей быстротой, хрустели и трещали сучья, слышался мелкий, частый топот, словно какое-то большое стадо мчалось сквозь лес. Скоро стало слышно хрюканье, повизгиванье, отрывистый яростный храп.

— Кабаны! — догадался Сережа. — Ребята, вставайте! Кабаны на нас идут!..

Все опять вскочили.

— Они кусаются? — закричала Светлана. — Скажи, они кусаются?

— Они не укусят, они сожрут! — крикнул ей в ответ Толя.

Антон схватил горящую ветку из костра:

— Я им в рыло!

— Надо шуметь, — сказал Сережа. — Ребята, скорей шумите! Их испугать надо. А то не заметят нас, растопчут…

Рев и визг слышались уже отчетливо. Вдруг словно заколебалась земля, закачался густой подлесок, зашатались молодые деревца, и из чаши вырвалось на поляну целое стадо диких свинги. Черные, косматые, они бежали плотной массой, терлись боками, жались друг к другу. Хряки огрызались, поросята визжали… И все это неслось вперед, будто спасаясь от какой-то беды.

Сережа схватил котелок и принялся изо всех сил барабанить в него ножом. Девочки, как и Антон, схватили горящие ветки и, крича, размахивали ими. Они кричали и визжали сколько хватило сил.

Старый кабан-вожак услышал ребячьи сигналы. Задрав клыкастую морду, он приостановился. И все стадо приостановилось. Вожак принюхался, навострив уши, послушал, как стучат и кричат ребята, и вдруг ринулся в сторону. И все стадо ринулось за ним. Кабаны скрылись так же быстро, как и появились. Снова закачался подлесок, подломилось несколько молодых деревьев, и шум все глубже и глубже стал уходить в тайгу.

Ребята пришли в себя не сразу. Уже давно стихло в лесу, а Антон все еще кричал и махал горящей веткой. Катя подошла к нему, отобрала ветку и велела замолчать:

— Убежали уже, ушли.

— А это я им горошку на дорожку!

Тут Светлана неожиданно залилась слезами. Все с тревогой окружили ее. Она уткнулась лицом в Катино плечо, прижалась к ней и плакала, вся дрожа.

— Что ты?

— Что с тобой?

— Я боюсь, боюсь! — рыдала Светлана, все крепче прижимаясь к Кате. — Ой, какие страшные! Они бы нас съесть могли!

— Да ведь их нету давно! — утешала ее Катя. — Они же убежали. И не съели нас. И не растоптали. Ну, погляди-ка, вот мы, все живые! И ты живая!

— А где ж у нас Анатолий? — испугался Сережа и начал оглядываться по сторонам. — Толя! Ау!

— Тольян, где ты, ау! — закричал Антон. — «Пятнадцать человек и бутылка рому!..»

Катя хлопнула его по спине:

— Может, что случилось, а ты дурачишься!.. Толя! Ау!

— Я здесь, — отозвался Толя с березы. Оказалось, что он во время этого переполоха вскарабкался на большую березу и сидел там на толстой ветке, прижавшись к стволу. Он старался слезть оттуда незаметно, но не успел, да и не знал теперь, как это его занесло так высоко и как ему теперь очутиться на земле. Ребята окружили дерево.

— Ого! — удивился Антон. — Здорово взобрался!

— Ну что ж, слезай, — сказал Сережа, а потом вдруг отвернулся и пошел к костру. — А если хочешь, там сиди.

Девочки, все еще крепко держась друг за дружку, молча пошли за Сережей.

— Вот ловкий, а? — продолжал восторгаться Антон. — Ну что ж ты, давай съезжай по стволу. А то, хочешь, раскачайся на руках и прыгни. Тут ничего, тут мох…

— Без тебя слезу. Когда захочу… — ответил Толя.

— А хочешь, я тебе спину подставлю?

— Уйди, пожалуйста! Если сумел влезть, то и слезть сумею. Ты ведь меня не подсаживал?

Толя кое-как слез с березы. И руки, и колени, и штаны — все было у него белое, точно в муке или в известке. Кора березы, стоящей в глухом лесу, сильно пачкает в это время года.

— У! — засмеялся Антон. — Вымазался весь!

Толя кое-как вытер руки, отряхнул штаны и молча подошел к костру.

Ребята снова уселись у огня. Сон исчез. Заговорили про кабанов, про то, как они бежали, как визжали и кто что в это время подумал…

— А все-таки это, ребята, неспроста, — сказал Сережа. — Чего это кабаны ночью побежали?

— Захотели и побежали, — сказал Антон.

— Они никогда не хотят ночью бегать, — возразил Толя. — А тут вдруг «захотели и побежали»!

— Кабаны ночью спят, — сказал Сережа так, словно и не слышал Толю. — Они никогда не ходят по тайге ночью. Видно, кто-то их напугал.

— А кто? — прошептала Светлана.

— Не бурундук же! — улыбнулся Толя. Но его опять будто не слыхали.

— Какой-нибудь большой зверь напугал, — ответил Сережа. — Тигр, наверно… Тигр свинину любит.

— Тигр! — охнула Светлана.

А Катя прошептала, оглядываясь на тайгу:

— Значит, он тоже по их следам идет?

— Может быть, идет, — ответил неохотно Сережа и сразу подложил целую охапку сухих сучьев в костер.

Пламя пригнулось, заметалось, поползло по сучкам и разом поднялось большими белыми языками, далеко осветив долину.

— Ложитесь, ребята, еще поспите, — предложил Антон. — Не будут же кабаны… эта… каждую минуту бегать!

— Товарищи, пусть Антон поспит, — сказала Катя, — он ведь дежурил.

— Да и все еще могут поспать, — согласился Сережа, — зари еще не видно.

— Ложитесь! — сказал Толя. — Я дежурю.

— Нет, ты не дежуришь, — ответил ему Сережа. — Дежурить буду я. Потом Катя. Потом Светлана.

— А я?

— А ты нет.

— Почему? — Толя возмущенно хлопнул веткой по земле.

— Потому что мы тебе не доверяем.

Толя вскочил:

— Что? Повтори!

— Разве ты глухой?

— Да, да! Мы тебе не доверяем! — закричала Светлана. — Ты убежишь да на дерево залезешь!

— На дерево! — Толя стегал веткой по траве. — Так все таежники делают. Мне и отец говорил. А что ж, пусть кабаны сожрут?

— На дерево влезают, а товарищей оставляют? — вдруг тихо спросила Катя.

— Лезли бы и вы. А вы чего не лезли?

— Толя, — Катя поглядела на него с упреком, — но ведь ты же знаешь, что мы не умеем на деревья лазить!

— Учитесь.

— Сначала ты научись быть товарищем и пионером, — сказал Сережа, — это поважнее, чем на дерево влезть.

— Подумаешь!.. Сговорились! Вот придем домой… — Толя готов был не то плакать, не то драться. — Узнаете, какой я трус! Узнаете, как мне не доверять!..

Но ребята уже не слушали его. Они снова улеглись у костра, а Сережа занял место дежурного. Толя улегся один, отдельно от всех. «Вот взять да умереть бы им назло, — думал он. — Тогда бы узнали, как оскорблять товарища…»

Но где-то в глубине его души, еле различимая, но все же неприятная, возникала мысль:

«Неужели тебе, Анатолий, не стыдно? Ты же струсил, ты их бросил — и ты же на них сердишься. За что? За то, что они правы?..»

— Противный ваш Толька, — прошептала Светлана в самое ухо Кате, — бахвальщик. Мыльный пузырь — вот он кто! А я-то думала…

— Да… — чуть слышно ответила Катя. — Оказывается, да. Мы тоже думали…

— Спать! — негромко приказал Сережа.

Девочки послушно утихли. Антон уютно похрапывал, чмокал губами — может быть, ел во сне жареные пирожки. Толя лежал тихо — наверно, тоже спал. Сережа, крепко сжав губы, поглядывал в его сторону прищуренными светлыми глазами.

«Мыльный пузырь?.. Если бы только мыльный пузырь. Но ведь он товарищей бросает, когда трудно, — это уже нет… это похуже…»

Почему они всегда считали Анатолия героем? Почему Анатолий во всех играх и во всех школьных делах командовал ребятами? Почему он был всегда то старостой класса, то председателем совета отряда, то председателем совета дружины? Что он знал, что он умел?

Он умел говорить — вот что он умел! Он знал много слов, он сыпал ими не задумываясь. Он говорил обо всем — о чем знал и чего не знал. Заходил ли, например, разговор о каком-нибудь острове где-нибудь в Средиземном море — Толя уверенно сообщал, что на этом острове столько-то жителей, что там растет то-то и то-то, что в таком-то году туда приезжал французский король, а в таком-то там была революция. Или речь шла, скажем, о гибели испанской армады — Толя и здесь мог в лицах представить, как Нельсон командовал английским флотом, сколько было у него судов, сколько матросов… И так о чем угодно. Толя знал все, и ребята, подавленные его великолепными познаниями, единодушно уступали ему первенство.

Правда, иногда Толя попадал впросак. В классе у них есть парнишка, Костя Лабазов, который очень любит географию. Где-то он вычитал интересную историю о том, как у Малайских островов ловят огромных моллюсков в круглых раковинах, а раковины эти — метра полтора в ширину. Если оплошает человек, моллюск возьмет и защемит раковиной руку. И тогда спасение только одно: отрезай себе руку, а сам спасайся — раскрыть такую раковину не хватит никаких сил.

«Враки, — сказал тогда Толя. — Лабазову страшный сон приснился. Таких раковин не бывает».

Но Лабазов принес книгу и показал. Все, что он рассказывал, было не сном и не сказкой, это была правда.

«Ну и что же? — сказал Толя и засмеялся. — А ты думаешь, я сам не знал? Просто хотел тебя разыграть».

И школьники потом долго подсмеивались над Лабазовым.

— А смеяться-то над Лабазовым и нечего было! — нечаянно сказал Сережа вслух.

Он быстро оглянулся на ребят — нет, никто не слышал. Все спят. Тихо потрескивает костер. Сережа поправил огонь и снова задумался.

А с чего началось?

Это было еще в третьем классе. Их с Толей только что приняли в пионеры. Вожатый сказал им:

«Кто из вас может выступить на Празднике в День птиц?»

Ребята переглянулись. Они еще никогда нигде не выступали. Тогда вожатый выбрал Толю:

«Вот ты и выступишь».

Толя весь покраснел, глаза у него заблестели. И страшно ему было выступать, и хотелось выступить. Он очень волновался, даже хотел отказаться. Но пришел праздник — и Толя выступил. Он выступил очень хорошо. И стихи, которые надо было прочесть, прочел отчетливо, звонко, с выражением.

И тогда все начали его хвалить. Вожатый хвалил, учительница хвалила, хвалили товарищи. Так вот и стал Толя Серебряков первым человеком в школе. Он все может, все умеет, все знает. Все поверили в это. И сам Толя поверил. И так из года в год. Толя выступал, Толя делал доклады, Толя руководил…

А поверили-то ему, оказывается, напрасно…

Сережа грустно задумался. За светом костра он не видел, как исчезли ночные светляки, как потихоньку бледнело небо и гасли звезды. Затрепетала осина под еле слышным утренним ветерком. Осветились бледным светом наступающей зари вершины дубов.

Сережа оперся локтем на колено и сам не почувствовал, как задремал легкой, прозрачной дремой…

21

Тайга светлела, озарялась. Цветущий дикий жасмин то здесь, то там раскрывал свои прохладные кремовые звезды в зеленом полумраке. Богато заблистала актинидия-коломикта в своем брачном уборе. Цветы у этой красивой лианы мелкие, незаметные, так вместо них для приманки пчел и бабочек она разбросала по веткам серебристо-розовые листья среди своей обыкновенной зеленой листвы.

Сережа встал, взял котелок и пошел за водой. Он уже слышал, как плюмкает вода в ручье, — плюм, плюм… Но тут его внимание привлекло другое — он вдруг увидел тропу. Отчетливо протоптанную тропу, которая вчера так настойчиво пряталась от них.

Звеня котелком, Сережа вернулся к костру. Ребята уже проснулись. Толя подкладывал сучья в огонь. Девочки умывались листьями росистой травы и смеялись. Молодцы девчонки, не унывают! Только Антон, повернув спину к костру, все еще лежал, натягивая курточку на голову, и поджимал ноги.

— Товарищи! Что скажу! — закричал Сережа. — Давайте дело решать! Антон, вставай!

Он потянул Антона за ногу. Но Антон брыкнулся и крепче закутал голову.

— Ребята, подымай Антона! Нападай! — скомандовал Сережа и начал стаскивать с него курточку.

Катя и Светлана со смехом бросились помогать ему; они тащили Антона за ноги, за руки, пока совсем не растормошили.

Толя уныло смотрел на них.

— Ой, я совсем смеяться не могу! — сказала Светлана. — Силы нету, живот подвело…

— У меня тоже, — прошептала Катя.

Антон сидел и таращил глаза, стараясь проснуться. Катя поглядела на него и снова засмеялась, хотя смех получался и не звонкий и не громкий.

— Давайте умоем его!

И, сорвав горсть мокрой травы, она подбежала было к Антону, но тот замотал головой:

— Я сам! Я сам!

— Как маленькие! — с упреком сказал Толя. — Умираем с голоду в тайге… да, умираем. Мы погибли. Пока нас найдут, мы умрем. Или тигр нападет… А они дурачатся, как будто дома. Удивляюсь!

Толя говорил слабым голосом. Он еле встал. У него не было сил пойти к ручью, хотя очень хотелось пить. Тревожный сон не освежил его, он вертелся и стонал на колючей постели. И к утру решил, что теперь все равно. Зачем куда-то идти, двигаться? Отец его, конечно, ищет. Так пускай найдет здесь, на этом месте. Зачем еще мучиться? Отец мог бы найти его еще вчера, если бы побольше беспокоился. А если он ему не нужен, ну что ж, он погибнет здесь… А не все ли равно где?

— Кто умирает? — спросил Антон, широко открывая сонные глаза.

— Кто? — Толя пожал плечами. — Я, ты, все мы…

Антон вскочил:

— Я? Как это? Почему это? Я… эта… как его… Ничего не умираю!

— Будет вам глупости городить! — оборвал Сережа. — Есть тропа.

— Где тропа? Какая тропа? — закричали все в один голос.

Один Толя промолчал и не повернул головы.

— Есть тропа, — продолжал Сережа, — вчерашняя хорошая, протоптанная тропа. Так что будем: чай кипятить или пойдем дальше?

— А чего ж Толька: «Погибли, умерли»! — рассердилась Светлана. — Чайку попьем и пойдем, раз тропа нашлась!

— Нет, сразу пойдем, сразу пойдем! — закричала Катя.

— Настоящая тропа? — наконец подал голос Толя. — Правда настоящая?

— Сам на ней стоял.

Побежали смотреть тропу. Да, конечно, это была настоящая, до земли протоптанная тропа, розовая от утренней зари. Ребята сразу ободрились. Катя захлопала в ладоши и запела «Чибиса». А Светлана, не зная, как ей выразить свою радость, закричала:

— Милая, милая наша тропиночка!

И тут же, встав на колени, поцеловала тропу. Катя и Антон рассмеялись, а Сережа, улыбаясь, спросил:

— Что, Светлана, узнала тайгу?

Однако все-таки решили: раз тропа уже найдена, вскипятить лимоннику покрепче, взбодрить силы. Ведь и по тропе идти тоже устанешь!

Поляна незаметно озарилась веселым светом раннего утра. Головки цветов стояли в алмазных уборах росы. Кисточки пушистого вейника, наполненные росой, блестели, будто сделанные из тонкого хрусталя. Начинался третий день в таежном плену…

— А до чего ж красиво все-таки! — сказала тихо Светлана. — До чего красиво в тайге!.. А мы потом когда-нибудь еще придем?

— Возьмем и придем, — ответила Катя. Тихую минуту нарушил Антон:

— Эта… поищите… может, у кого корка какая. Прямо терпенья нет. Живот засох!

— Можно корней лопуха накопать, — нерешительно предложила Катя, — их ведь тоже едят…

Но, поглядев вокруг, ребята убедились, что лопуха поблизости нет.

— Давайте лимонник пить, — сказал Сережа. — Пускай Анатолий напьется первый, а то он у нас что-то ослаб совсем.

Толя, подметив в его голосе не то снисходительную жалость, не то презрение, хотел было вспылить, но промолчал и, не взглянув на Сережу, налил себе кипятку в свою берестяную чашку.

Антон почти вырвал котелок у Сережи:

— Мне!

— Дай девчонкам сначала! — крикнул Сережа.

Но Антон не слышал. Он налил себе лимонника, изо всех сил дул в кипяток, громко отхлебывал, снова дул, сидя спиной к ребятам, и оттопыренные уши его, просвечивая, ярко розовели на солнце.

— Ух, и жадный! Боится, что ему не достанется! — сказала Катя.

Услышав это, Антон посмотрел на Катю и, краснея, протянул ей свою чашку с недопитым кипятком. И когда это он научится прежде думать о других, а потом уж о себе? И как это у него все так получается нескладно, жадность какая-то нападает!

— На, пей! — сказал он..

Но Кате уже стало жаль его. Она засмеялась:

— Да у меня своя кружечка есть. Еще получше твоей. У тебя вон какая кособокая, а моя ровненькая вся.

Наконец все напились. Затоптали костер. Сережа озабоченно пересчитал спички — их было всего пять, надо беречь. Хоть и нашлась тропа, но скоро ли она приведет к какому-нибудь жилью, неизвестно.

И снова ребята гуськом пошли за Сережей. Бодрости от лимонника хватило ненадолго. Опять мучительно хотелось есть. И еще мучительней хотелось попасть домой. Уже не радовала буйная красота цветущей тайги, на цветы любоваться уже не хотелось, бурундуки не вызывали улыбки, бабочки не заманивали побегать за ними… Домой! Только бы домой! Ведь уже и дома, наверно, из-за них с ума сходят.

Так прошли с полкилометра. Тропа становилась все более отчетливой. Она уверенно бежала среди кустарника, спускалась в маленькие распадки и снова выбегала наверх. Она мелькала впереди, в просветах густой зелени, и видна была далеко по всему склону большой сопки.

К Толе стала возвращаться бодрость. Он снова становился тем самым Толей Серебряковым, который всегда и везде идет впереди. А почему это ему надо плестись в хвосте вместе с Антоном и девчонками? Разве здесь его место?

Толя словно забыл все, что произошло в тайге.

Он подтянулся, принял свой обычный спокойный и уверенный вид. И, остановившись, озабоченно огляделся кругом.

— Все ясно, — сказал он решительным голосом, — мы тут были с отцом. За мной, ребята!

И, отстранив Сережу, зашагал по тропе.

— То есть как это — за тобой? — крикнула Светлана. — И не подумаем!

Она обогнала его и пошла впереди.

— Тропу Сергей нашел, — сказал Антон, — а ты, Тольян, эта… как его… Хватит! Назад ступай… Сергей, давай дорогу показывай!

И он тоже перегнал Толю.

Сережа опять пошел первым. Сзади всех шла Катя. Ей хотелось идти со Светланой, но она никак не решалась перегнать Толю, ей было жалко унижать его: «Обидно ему. Не буду перегонять. Пусть уж я последняя».

В это время Толя вытащил из кармана своих коротких штанов носовой платок, встряхнул его и завязал на ходу расцарапанную коленку — видно, очень саднило. Вместе с платком из кармана выскочил какой-то жесткий блестящий комок и упал в траву. Катя, поравнявшись, подняла его и хотела крикнуть: «Толя, что это ты потерял?» — но не крикнула. В руках у нее была скомканная бумажка от большого сливочного шоколада.

Катя покраснела и молча сунула бумажку в карман своего сарафанчика. Она была готова провалиться сквозь землю. Значит, ей тогда не показалось, что Толя что-то ест один, когда им всем так хотелось есть! Она видела, как он жевал, и не поверила своим глазам. Она выбранила себя за подлые мысли, за то, что таким подозрением оскорбила товарища.

А Толя ел один! Он так смеялся над Антоном, когда тот просыпал над ручьем свой запас, так стыдил его, а сам ел один!.. Антону говорил, что товарищи так не поступают, а сам…

— Пусти! — вдруг грубо толкнула она Толю, обгоняя его на тропе.

— Чего ты? — удивился Толя.

Катя, не отвечая, догнала Светлану. Она шагала следом и до боли закусывала губу, изо всех сил стараясь не заплакать от обиды. Светлана, нечаянно увидев ее закушенную губу, очень удивилась:

— Что ты? Очень устала? Болит что? У меня тоже болит. И живот. И голова. И ноги саднит — все болит!

— Не поэтому, — качнула головой Катя. — Молчи!

И, заметив, что Светлана тоже нахохлилась и готова захныкать, Катя провела рукой по лицу и улыбнулась:

— Так я… На колючку наступила.

Ребятам казалось, что теперь, по такой дорожке, они пойдут очень быстро. Но прошли километра два, и шаг уже замедлился. Они еле тянулись друг за другом. Куда ведет тропа? Куда она приведет? Сколько еще часов — а может, и дней! — будет она вести их сквозь веселую, праздничную и бесконечно равнодушную к человеку тайгу?

22

Всадники шли по следу до самого болотца. Дальше след потерялся — стадо бегущих кабанов изрыло острыми копытами землю. Было понятно с первого взгляда, что кабаны бежали в ужасе, ломая по пути подлесок и молодые деревца. Все молча искали других следов — того, кто гнал кабанье стадо. Искали и боялись найти.

— Вот… — Иван Васильич увидел на влажной земле отпечаток тигриной лапы. — Так и есть. Был.

— Был, честное слово… — пробормотал и Алеша.

Всадники сошли с коней и стали разглядывать след. Да, полосатый был здесь. Это он гнал стадо… Но где в это время были ребята? Они прошли раньше? Встретились их пути с путями зверя, или это их миновало?

Все трое молчали. Они снова сели на коней и направились дальше по тропе. Ребята, если не случилось катастрофы в пути, прошли здесь. Увидев черный кружок недавнего костра и кучку еще не остывшей золы, все сразу оживились.

— Теперь ясно, — сказал Андрей Михалыч, — на тропу вышли.

— Больше некуда, — согласился Алеша, — тут дорога торная, слепой дойдет. Значит, выбрались. А все-таки молодцы мои пионеры, честное слово!

— Дойдут, — успокоенно повторил и Крылатов, и задумчивые голубые глаза его повеселели. — По дороге нагоним!

— А если наискосок поедем, то и встретим, — сказал Алеша.

Объездчик посмотрел на них, усмехнулся, подмигнул:

— А давайте наискосок поедем!

23

Тропа привела ребят на открытый склон.

— Уж теперь-то, наверно, как ее… какое-нибудь поле, — сказал Антон, с надеждой оглядываясь кругом. — Ведь по тропе шли…

Но тропа спустилась к ручью — и пропала, скрывшись где-то на другом берегу в сплошных зарослях ольхи.

— Как заколдовано… — прошептала Катя. — Ничего не видно, хоть бы пасека какая…

— Пойдемте вверх по этому склону, — предложил Толя. — Лучше по открытому месту идти, чем по лесу. Тут хоть видишь, куда идешь!

— А что видишь? — возразил Сережа. — Тоже один только лес видишь.

— А я… эта… чего-то еще вижу! — вдруг сказал Антон. — Вон на той сопке! Вон… как его… блестит!

— Камень блестит! — оживилась Катя. — Я тоже вижу. Вон зеленая полянка, на полянке — камень!

— Да, вижу, — сказал и Сережа.

— А!.. — протянул Толя разочарованно. — Базальт. Выход базальта — и все. Чему вы обрадовались?

— Но он же блестит! — заспорила Светлана. — Он же полированный, разве ты не видишь?

— Может, это какой-нибудь памятник? — попробовала догадаться Катя. — На могилах бывают…

Сережа не дал ей договорить:

— Ну да! Это и есть могила! Партизанская могила. Отец сколько раз про эти могилы рассказывал!

— Ага! — подхватила и Катя. — Сколько раз рассказывал! Когда в гражданскую войну с белыми сражались, то здесь и хоронили прямо в тайге.

— Могила? — Толя задумался. — Ну, а если могила, то чему радоваться? Чем нам помогут покойники?

— Но ведь к могиле люди ходят! — нетерпеливо сказала Катя. — Разве ты не знаешь? У нас партизанские могилы не бросают!

— А почему вы такую моду взяли — на меня кидаться? — Толя повысил голос. — Слова не скажи, все только кидаются, как тигры!

— Ладно, ребята, вам ссориться, — остановил его Сережа. — Сейчас крепче друг за друга держаться надо, а они цапаются, сами не знают чего.

— Я знаю чего… — ответила Катя. И, отвернувшись, умолкла.

Чем больше они приглядывались к черному блестящему камню на солнечной сопке, тем больше убеждались, что это не просто выход базальта — этот камень отполирован и поставлен руками людей. Подумали, посоветовались и решили идти через распадок прямо к этому камню. Оттуда уж наверняка есть какая-нибудь тропа к человеческому жилью.

Сопка была голая, безлесная. Кое-где стояли обломанные деревья — когда-то буря сломала их. Каменистая вершина сопки, высоко поднявшись, была четко очерчена на голубом фоне неба. Добраться до этой каменной грядки, спуститься по тому склону, перелезть через овражек — и вот она, та светлая поляна, на которой стоит базальтовый камень.

Не обращая внимания ни на ушибы, ни на царапины, ребята по кабарожьим тропкам поднялись к вершине. Но когда ступили на каменную гряду и заглянули на ту сторону склона, то почувствовали, что мужество покидает их.

Весь склон, сверху до самого распадка, был завален сломанными и вырванными с корнями деревьями. Когда-то давно здесь прошел ураган и положил деревья, как траву. Стволы, уже ошкурившиеся, оголенные, серо-голубые от времени и дождей, перепутались ветвями и корнями, навалились друг на друга в безмолвном, безжизненном хаосе. Они лежали в несколько ярусов. Огромные мертвые сучья тянулись кверху, будто просили о помощи. Почерневшие могучие корни, вырванные из земли, придавили собой вершины молодых деревьев и погибли вместе с ними. Далеко раскинувшись, лежал бурелом, весь склон был серый и черный от мертвых гладких стволов, на которых печально блестело солнце… И лишь кое-где, пробиваясь снизу между засохшими и подгнившими стволами, вылезал на свет упрямый молодой ельник.

— Ну, что делать будем? — после хмурого молчания и раздумья спросил Сережа. — Обходить завал или…

— Далеко обходить-то… — сказал Антон с тоской. — Вон оно… и края не видно.

— Как же по стволам полезем? — негромко спросила Светлана, глядя на завал испуганными глазами.

— Решайте, — сказал Сережа. — Я бы вроде как по завалу рискнул. Ну, а как вы — говорите. По завалу, прямо скажу, — штука нелегкая. Провалиться до самой земли можно. А уж обдерешься — за милую душу!

— Да что он, большой, что ли, завал-то! — слегка загнусавил Антон. — По некоторым как по перилам съехать можно. В школе-то… как ее…

— В школе перила гладкие, — напомнила Катя, — и провалиться некуда.

— Уж если лезть, ребята, то давайте с умом, а не так вот, по-стрекозьи! — сказал Сережа. — Палки нужно длинные, чтобы до земли доставали. С палками и пойдем.

— У… долго! — загудел Антон. — Возиться с ними… а где их… эта… брать-то?

— Здорово, кум! — ответил Сережа. — В лесу палок не найдем!

Толя понял наконец, что надо и ему сказать свое слово. Самолюбие снова заговорило в нем. Уж если Антон собрался лезть через завал, то не оставаться же ему…

— С палками — это дело, — сказал он. — Давайте подыщем палки. Все путешественники с палками ходят.

И ребята пошли. Кто с легким сердцем, кто со страхом, кто с отчаянием… Это был трудный переход. Даже Катя, которая думала перескочить с песенкой с дерева на дерево, очень скоро умолкла. Приходилось быть все время в напряжении, чтобы не оступиться, не поскользнуться, не выколоть глаз о торчащие сучья, не упасть вниз, между валежинами, в темные, как колодец, щели… Не хватало сил, не выдерживали нервы…

— Кто устал — отдыхай! — командовал Сережа. — Не спеши. Береги силы.

Чаще всех отдыхала Светлана. Ей трудно было управляться с длинной, неуклюжей палкой, она цепляла ею то за корни, то за ветки и чуть не падала, когда заносила ее, чтобы опереться.

— Я брошу! — прокричала она Сереже. — Мне без палки лучше.

— Не бросай, а учись! — ответил Сережа. — Не смей бросать. Потихоньку иди! Квочка! Ну вот, опять! Ты что, села или упала?

— Села.

— Ну, смотри. Садиться — садись, а падать не смей!

И когда все остановились передохнуть, Сережа, крепко опираясь на свою палку, вдруг произнес веселую и спокойную речь:

— А вы небось думаете, что это настоящий завал. Вот-то страшенный завал — небось вы думаете! А это разве завал? Так, буреломина. Вот на Сихотэ-Алине бывают завалы — будь здоров! Там бы мы и не сунулись переходить. А это что? Вон уж и конец видно. А на той стороне у камня вроде как и тропа. Рукой подать. Только торопиться не надо, нервничать не надо, а главное, бояться не надо…

— А мы и не боимся! — Светлана уверенно вскочила и снова взялась за палку. — Дойдем!

— А чего? Умрем, что ли? — отозвался Антон. — Подумаешь, как его… завал! Так, буреломина!

Катя лукаво и вместе удивленно покосилась на Сережу. Не настоящий завал! Ох, и хитрый, оказывается, у них Сергей! И кто знал, что он такой хитрый? Взял да соврал насчет завала!

Может, Сережа и вправду соврал. Завал-то все-таки был тяжелый. Но всем как-то стало легче и смелее после его слов. И скользили, и срывались, и ушибались, и царапались об сучья и ельник, однако шли и шли. И лучше всех шел Антон. Может, потому, что хотел показать свою смелость; может, потому, что не понимал всей опасности их пути. Но он то скатывался по гладкому бревну, как по школьным перилам, то вдруг, упершись палкой, перепрыгивал со ствола на ствол…

— Тише ты! — окликали его то Катя, то Светлана. — Разбахвалился!

— Ловкий чересчур! — проворчал и Толя.

— А чего я?.. — беспечно, полный радостного удальства, отозвался Антон. — А я… эта… ничего. Перепрыгну — и все…

С этими словами палка у него противно завизжала, скользя по стволу, и Антон исчез, провалившись в бурелом.

Девочки охнули и застыли на месте. Сережа осторожно подобрался к провалу.

— Антон, — крикнул он, — ты живой?

— Живой… — жалобно ответил Антон. — Только… эта… не вылезти мне…

— Ты на земле стоишь?

— Нет, на ельнике… Весь в колючках… Совсем… эта…

— Допрыгался! — с досадой крикнул Толя. — Вот и сиди теперь там!

Но с этими словами он оступился и сам покатился вниз по завалу. Он кричал, размахивал руками, стараясь уцепиться хоть за какой-нибудь сук, чтобы не провалиться, как Антон. Это ему удалось. В последнюю минуту, когда он готов был соскользнуть в шумящую под завалом темную воду, Толя ухватился за толстый, разлатый сук и повис на нем.

— Спасите! — закричал он диким от ужаса голосом. — Скорей! Падаю!

Сережа на минуту растерялся. Кого выручать первого?

— Я посижу… — вдруг подал голос Антон. — Я… эта… на елках…

— Ну посиди.

Сережа поспешил к Толе. Около Толи уже стояла Катя.

— Как его тащить? — спросила она.

— Держи меня за пояс, — сказал ей Сережа.

Утвердившись покрепче на бревнах, он ухватил Толю за руку и рывком подтянул его наверх. Толя распластался на бревне.

— Ну, вот и все, — еле переводя дух, сказал Сережа, чувствуя, как вся кровь ему бросилась в лицо от натуги. — Теперь пойдем Антона тащить.

— А я… эта… я сам! — неожиданно поднимаясь над сухими стволами, отозвался Антон. — Я по веткам…

— Ура, Антон! — крикнула Катя. — Ура герою Теленкину!

— Только в ямы не прыгай, — предупредил Сережа усталым голосом, — а то мне, пожалуй, больше вроде как не сдюжить…

Самой последней выбралась из завала Светлана? Она боялась, бодрилась, а минутами совсем теряла и волю и силы. Но странно: все-таки где-то в глубине сознания она ликовала. Где, когда пришлось бы ей пережить такие приключения? Разве только во сне. Да и во сне такого никогда не приснилось бы!

Выйдя на поляну, где наверху, на светлом склоне, стоял полированный камень, ребята повалились от усталости.

— А к камню будем подыматься? — спросила Светлана. Хоть и устала она до смерти, но жажда новых и новых впечатлений не исчезала.

— Не будем, — коротко ответил Толя.

— Будем, — тотчас возразила ему Катя.

— Вроде как придется подняться, — сказал Сережа, — поискать тропу у камня. Да и мимо погибших за Родину тоже проходить, по-моему, не годится.

Прошло десять, пятнадцать минут… Первой наскучило отдыхать Кате:

— Я пойду пока…

И она, тихонько напевая, пошла вверх по сопке. Светлана вскочила тоже:

— И я!

Вскоре и остальные приплелись наверх.

— «…Слава героям, павшим смертью храбрых в борьбе за Советскую власть. 1919 год», — медленно разбирая буквы, прочел Сережа и снял кепку.

Все молча выстроились у могилы. Толя и Антон тоже сняли свои кепки. Сережа еще раз прочел надпись, вырезанную на камне. И задумчиво, сурово сдвинув брови, сказал:

— Они воевали здесь и умерли. Легко им было, что ли? Нет уж, нелегко, поди. И голодали, и в снегу ночевали, и, раненые, болели. А все не сдавались, дрались с врагами за правое дело. Умерли вот, а не сдались!

Все молчали.

— А мы? — снова начал Сережа. — Третий день в тайге — и уже устали, уже расхныкались. А ведь мы пионеры! Ленинцы! Красные галстуки носим! Эх!..

При этих словах ребята незаметно выпрямились, подтянулись, подняли головы.

— А чего мы?.. — сказал Антон. — Мы ничего. Живые.

— Конечно, живые, — тонким голосом подтвердила Светлана. — Вот еще!

— Ну, а пока живые — не сдаваться, не хныкать! — заключил Сережа. — И становись в линейку! Отдадим погибшим героям наш пионерский салют. Командуй! — обратился он к Толе. — Ты ведь председатель совета дружины!

Толя вспомнил, что носит три нашивки на рукаве, тотчас подтянулся, выступил вперед.

— Равняйсь! — скомандовал он. Ребята без слова выровнялись в линейку.

— За дело партии… будь готов! — торжественно произнес Толя и поднял руку.

— Всегда готов! — ответили пионеры, отдавая салют.

Так простояли несколько минут.

— Вольно! — скомандовал Толя и вдруг, сразу завянув, обернулся к Сереже: — Ну хорошо, а что же теперь?.. Где же та тропа у камня, которую ты обещал?

— Искать надо.

— Вчерашнего дня?

— А ты замолчи! — закричала на Толю Светлана. — Сам хныкало и других расстраиваешь. Председатель совета дружины тоже! Вон ступай в кустарники, там и похнычь.

— Я хныкало? — возмутился Толя. Только что ребята так уважительно слушали его пионерскую команду — и вот опять!

— Не ссорьтесь у могилы, — сурово остановил их Сережа. — Тропа здесь должна быть!

— Смотрите, — обрадованно сказала Катя, — а ведь у камня ирисы!

— Ирисы и так везде растут, — ответил безразличным голосом Толя.

— Везде не саженные. А эти посажены!

Вокруг камня хороводом стояли ирисы — лиловые, голубые, желтые. Они раскрыли свои бархатные лепестки и дремали в полуденном зное.

— Может, они десять лет назад посажены…

Светлана обошла вокруг камня. И вдруг увидела, что один ирис заботливо привязан к палочке. Видно, стебель был сломан или клонился в сторону, а кто-то пришел и привязал его.

— Смотрите! — закричала Светлана. — Ирис к палочке привязан! Десять лет назад, что ли, его привязали? Или он с палочкой вырос?

— Конечно, тут бывают люди, — сказал Сережа. — Давайте искать тропу.

— А эта… — негромко заговорил Антон, уставившись куда-то на гривку склона. — А это не тропа?

Сережа сразу зашагал туда, куда показывал Антон. Да, это была тропа. Только кем она протоптана? Людьми? Или козами, которые любят бегать по каменистым вершинам?

Ребята постояли у этой неясной тропки и решили идти по ней — другой-то никакой не было.

24

Тропка снова увела их в лес. Сначала было страшно — заведет в лес да снова исчезнет! Но чем дальше ребята шли, тем больше убеждались, что это все-таки настоящая человеческая тропа.

— Уж теперь-то куда-нибудь придем! — с облегченьем вздохнула Катя, когда увидела, что на тропке совсем пропадает трава и дорожка становится торной.

Переходя через ручей, на влажной отмели ребята увидели недавний след лошадиных копыт — это совсем обрадовало их. Катя, будто она была уже у своего крыльца, закинула голову и во весь голос запела…

Вдруг тайга расступилась, и среди светлой долины, окруженной сопками, ребята увидели дом.

— Дом! Домик стоит! — закричала Светлана и захлопала в ладоши.

— Ура! Спаслись! — Антон начал бросать вверх свою измятую кепку.

— Тише! — сказал Сережа. — Что это, как банда какая? Если дом, значит люди живут. Надо вежливо входить, а не орать.

— Ничего! Если забранят, потерпим! — отмахнулась Светлана.

Однако все притихли и начали приводить себя в порядок — отряхиваться, обтирать о траву ботинки, причесываться… Но как ни пытались они придать себе приличный вид, из этого почти ничего не вышло. У Светланы на ногах вместо туфель были какие-то безобразные, рваные опорки, привязанные к ногам веревочками, а вместо шляпки на голове сидел какой-то пришлепнутый гриб. У Кати изорванный пестрый сарафанчик, прорехи были зашпилены сосновыми иголками. У мальчишек рубашки и штаны порваны. Руки и ноги у всех исцарапаны… Они посмотрели друг на друга, смутились…

Но что же теперь делать? Уж какие есть.

Дом был низкий, широкий, сложенный из толстых бревен, с большими окнами, с хорошим крылечком. Огромная столетняя елка, обросшая седым, голубоватым мохом, свешивала над тесовой крышей дремучие ветки. Тут же, по еловым ветвям, богато завивался дикий виноград с маленькими зелеными кисточками. Высокая полынь-артемизия, светлая и серебристая, обступила дом, доставая верхушками до крыши.

— Все заросло… — прошептала Светлана, — как в «Спящей красавице»… Значит, тут никто не живет?

— Посмотрим, — ответил Сережа. — Бывает, что и живут. А чаще так — приходят, ночуют и дальше идут.

Дверь оказалась запертой. Замок с толстой дужкой висел на железных кольцах, окна были закрыты ставнями, и на поляне вокруг дома стояла глубокая полуденная тишина.

— Никого! — вздохнула Светлана.

Ребята растерянно переглянулись. Сережа, чуть нахмурясь, поглядел на них, закусил губу.

Подавленные, примолкшие, стояли они и глядели на запертую дверь. Силы вдруг покинули их. Так они все были уверены, что сейчас встретят людей, что тут их накормят, дадут отдохнуть, отправят домой… И вот — никого.

Антон присел на ступеньку, бросив на траву свой пустой, до смерти надоевший ранец.

— Что же делать будем, а? — спросил Сережа, ни к кому не обращаясь.

На этот раз и он растерялся. Когда уже казалось, что все испытания их окончены и все беды пройдены, их теперь встречает запертая дверь. Если бы хоть войти в дом!

— Вы пока решайте, — сказала Катя, — а я в холодочке посижу.

И она уселась в тени под елкой.

— Я не знаю, что делать, — сказала Светлана, — только идти дальше я совсем не могу. Ну, не могу, и все!

И она растянулась на траве около Кати.

— Ждать будем? — обратился Сережа к Толе.

Толя стоял, прислонясь к перильцу крыльца.

— Решайте, — ответил он, приподняв брови и глядя в сторону. — Вы же теперь все сами, без меня решаете.

Снова наступило молчание. Только кузнечики стрекотали в дышащей жаркими запахами траве, и от их стрекота тишина казалась еще более глубокой, еще более нерушимой.

Понемножку подкрадывалось отчаяние. Ну что делать? Идти — нет сил. Ждать — кого ждать? И сколько времени ждать? Час, день, неделю? А может, и до самой осени никто не заглянет в этот таежный дом?

Лишь один Антон ни о чем не думал и не расстраивался. Вернее, он тоже призадумался было, но сидеть привалившись к перильцам было так удобно, а солнышко так славно пригревало, что печальные думы как-то незаметно рассеялись и приятная дрема начала заволакивать глаза.

Где-то над головой — может быть, на старой елке — прощебетала птица.

«Видит, что мы тихо сидим, вот и прилетела, — подумал Антон. — А вот и другая, на крыше… Как бы на голову не села… Интересно, что это за птицы тут крутятся, около дома? Разные птицы, целая стая. И чего им тут сладко?»

Но лень было пошевелиться, лень обернуться и поглядеть. Мало ли птиц в тайге…

Но вот одна прошумела крыльями совсем близко от крыльца. Антон открыл глаза. Недалеко от дома, на тонкой ветке калины, сидела птица с лиловой шейкой и бледно-красным пером на крыле… Антон поморгал ресницами — приснилось ему, что ли? Ведь это сизая лесная горлица, он горлиц сто раз видел… Но почему же у нее шейка лиловая, будто выкрашена чернилами? У Антона мать вот так же своих кур метит. Покрасит чернилами — они и ходят целое лето с лиловыми шейками, и никакой дождь эту метку не смывает…

Вдруг Антон широко раскрыл глаза и весь встрепенулся: «Покрасили чернилами!.. Горлицу покрасили!..»

Сразу вспомнился вечер перед грозой. Антон лежит в постели. А за стеной, в соседней комнате, сидят с отцом гости-биологи, и один за другим текут их веселые рассказы. И не то сон, не то рассказ — Борис Данилыч держит в руках сизую птицу и красит ей шейку лиловой краской, а крылья — красной. И снова слышит он его смех и слона:

«…Красная-то краска смылась, а лиловая — чернила это были — осталась. Ну, Саша и догадался!..»

А теперь эту птицу с лиловой шейкой Антон видит перед собой. Вот она сидит на калиновой ветке и поглядывает на крыльцо… А почему поглядывает? Да потому, что биолог Саша прикармливает их здесь! Горлицы скоро привыкают к человеку…

— Антон, ты что? — с тревогой спросил Сережа, заглянув ему в лицо. — Ты кого увидел?

— Подожди, подожди… — поморщился Антон, отмахиваясь от Сережи. — Не мешай мне… я… эта… думаю.

— Тише, Чапай думает, — отозвалась из-под елки Катя.

«Избушка в лесу… Лабаз… — Антон старался припомнить все, что слышал в тот вечер. — Лабаз… Так, значит, этот дом и есть тот лабаз, где биологи живут в тайге?.. Стой!» Антон вскочил.

«…Ключ у нас всегда у крыльца под крышей висит…» — вспомнил Антон и, ни слова не говоря, начал взбираться на перила крыльца. Ребята с изумлением смотрели на него.

— Он заболел… — прошептал Сережа, глядя на Антона широкими, испуганными глазами.

Антон встал на перильца и полез рукой под крышу. С минуту он молча шарил по карнизу. И вдруг с радостным криком: «Спасибо, Борис Данилыч!» — достал из-под крыши ключи.

— Вот они!.. Вот они! — закричал он, гремя ключами. — Ага! Ага!

Он спрыгнул с перильца и, держа светлое колечко, на котором висели два больших ключа, еще раз позвенел ими перед удивленными глазами ребят.

Девочки вскочили. Толя спросил удивленно:

— Откуда ты узнал? Как ты догадался?

— Вот и узнал! Вот и догадался!

— Дай-ка сюда, я открою, — сказал Толя, протягивая руку.

Но Антон живо отдернул ключи и прижал их к животу:

— Ишь ты! Я… эта… нашел!

— Ну так открывай, если нашел! — засмеялась Катя. — Что ж ты, их теперь на животе греть будешь?

— Ну открывай, открывай же! — закричала Светлана. — Вот Телятина!

Антон подошел к двери, не спеша отпер замок.

— Кто первый? — спросил он, оглянувшись на ребят.

— Уж иди ты, — улыбаясь, сказал Сережа. — Ты ключи нашел, ты и входи.

Антон медлил, держась за ручку двери.

— Ну что же? — нетерпеливо крикнул Толя.

— Да… а эта… говорят, тигры в пустые дома набираются… Залезут и лежат там… И рыси тоже…

— Ну, давай я пойду, — предложил Сережа. — Откуда он в такой дом влезет, когда все закрыто?

Антон взглянул на ставни в окнах, набрал воздуху и легкие, отворил тяжелую дубовую дверь, шагнул за порог… И тут же с визгом вылетел обратно. Дверь тяжело захлопнулась. Антон отбежал от крыльца на поляну. Глаза его стали круглыми от страха:

— Он… как его… Говорил ведь! Он!

— Кто — тигр? — наперебой спрашивали ребята. — Тигр, да?

— Он! — повторял Антон. — Он… там!..

Ребята глядели друг на друга. Как это может быть? Такой крепкий дом и крыша крепкая… И дверь такая, что не откроешь. Не в трубу же он спустился? Да в эту трубу и козленок не пролезет.

— Ну что же, уходить надо, — как-то суетясь и подергивая плечами, сказал Толя. — Что ж тут сидеть ждать, когда он оттуда выскочит?

— Показалось ему, — недоверчиво покачала головой Катя. — Никого там нету.

— Но он же видел его! — возразила Светлана. Ей было страшно: а вдруг и правда там тигр?

Вдруг сейчас заскребет лапами в дверь да выскочит на поляну? И в то же время подмывала какая-то нелепая радость: вот бы здорово, если тигр! Уж такого приключения в жизни не забыть бы!

Сережа, отбежавший вместе со всеми на поляну, держал в руке коробку с последними пятью спичками. Чем еще защититься от тигра? Только огнем!

— Ну-ка, помолчите, — прошептал он. — Послушаем.

Ничто не шелохнулось в доме. Только птицы щебетали на крыше и на крыльце.

— Ты что видел-то? — спросил он у Антона.

— Клыки видел, — взволнованно прошептал Антон, — и глаза желтые… И эта… уши…

Сережа, что-то решив про себя, пошел к дому. Он тихо поднялся на крыльцо, послушал у двери. Ни звука, ни шелеста. Он громко постучал ключами — та же безответная тишина. Сережа приоткрыл дверь. В домике был сумрак, только солнечные лучи, прорвавшиеся в щели ставен, пересекая комнату, освещали ее. Луч из крайнего окна падал прямо на желтый, с черными полосами широкий лоб тигра. Правый глаз его блестел, как большой, с черной точкой, янтарь.

На мгновенье у Сережи дрогнула рука и захолонуло сердце. Но это было только мгновенье. Он тут же почувствовал, что этот глаз блестит не живым блеском — так блестят бусы, кусочки стекла… Приглядевшись как следует, Сережа засмеялся и распахнул дверь:

— Входите! Хозяин приглашает!

Теперь Антон, со страхом глядя на Сережу, подумал, что, наверно, Сережа заболел… Но ребята уже бежали на крыльцо. Они уже входили вслед за Сережей в дом, они уже смеялись там. Вот открылась ставня, распахнулось окно.

Антон медленно побрел к дому. С опаской войдя в комнату, — разве он не видел клыков и рыжего полосатого лба? — он встретился глазами с янтарным взглядом тигровой шкуры, лежавшей на деревянной койке.

Антон перевел дух и смущенно улыбнулся:

— Здорово…

В доме было все, что требовалось для обихода. У окна стоял большой, чисто вымытый стол, около него — табуретки. В углу печка с плитой. На стене висела деревянная полка, на которой стояли две кастрюли, миска и чугунок. Под ней — небольшой ларь с тяжелой крышкой. Антон подошел и поднял крышку.

— О! — Лицо его расплылось в улыбке и сразу напомнило прежний румяный колобок. — Тут… эта… эта… все!

— Что — все? — Катя оттолкнула Антона, пошла мешочки, лежащие в ларе. — Крупа… сахар… Ой, ребята, мы можем обед сварить! Ура! Ура! Ура!

— И чай с сахаром! — подхватил Антон. — Тут и сухари есть! Эта… черные… с солью!

Ребята ликовали, забыв про усталость. Какая там усталость! Они плясали, хлопали в ладоши, говорили все разом о том, что надо сейчас сделать и что они сделают. Ура! Ура! Ура!

— Ну, довольно кричать! — прервал их наконец Толя. — Разжигайте печку, есть до смерти хочется!

— Сережа, — спросила Светлана, — а это ничего… что мы чужое берем?

— Ничего, — ответил Сережа, у которого губы против воли расплывались в улыбке. — Это и оставлено для тех, кто в тайгу за делом идет. Или заблудится. Это научной станции лабаз. Биологи ходят, энтомологи там… Для них и харчи оставляют. Мы скажем потом нашим, что у них взяли, — наши отдадут. Ничего!

Светлана снова повеселела, захлопотала:

— Ребята, кто-нибудь — за водой! Печку, чур, я растапливать! Пошли за хворостом! Катя, а ты…

— А я кашу буду готовить. Тут пшено есть.

— Ура! Кашу!.. — заорал Антон и схватил ведро. — Я за водой!

Около дома Антон нашел небольшой родничок. Дикие желтые бальзамины свешивались под прозрачной водой, и маленький ключ позванивал где-то под зелеными ветками. Антон зачерпнул воды и ушел. А Катя решила вымыть пшено тут же, под ключом. Она мыла пшено и глядела кругом. Здесь все было хорошо — и дом, и ключ, и виноград, повисший на елке. Здесь и солнце светило веселее и тайга глядела дружелюбнее. Ой, как хорошо, что они наконец вышли к людям!

Когда Катя принесла кастрюлю с промытым пшеном, в плите уже бушевало пламя. Светлана орудовала короткой кочережкой и кричала, чтобы ей давали скорее дров. Сережа около крыльца рубил дрова — топорик он нашел тут же, в уголке у плиты.

— Ставь сюда, ставь на середину! — сказала Светлана Кате. — А чайник на ту сторону. Вот все сразу и закипит.

Катя посмотрела на раскрасневшуюся, увлеченную своим делом Светлану и засмеялась:

— А помнишь, как не умела даже чаю себе подогреть?

Но Светлана только отмахнулась от нее.

— А чем кашу есть будем? — вдруг забеспокоился Антон. — Ложек-то… эта…

— Толя, посмотри в столе, — сказала Катя, — ты рядом там сидишь. Не может быть, чтобы в таком доме ложек не было!

— Да вы кашу-то сначала сварите! — ответил Толя. — Суетятся… Не дождешься ничего.

— Посмотрите-ка! — Светлана махнула в сторону Толи кочережкой. — Холопы суетятся, а барин ждет.

— Шути, только поумнее! — отозвался Толя.

— А я не шучу, — возразила Светлана. — Как вошел, так и сел! И не шевельнулся ни разу.

— Ну что ты к нему пристала, Светлана? — остановила ее Катя. — А что он будет делать? Он же дома привык, чтобы ему подали да приняли от него. За ним мать и сейчас как нянька ходит.

От этой коварной защиты у Толи краска бросилась в лицо.

— Ну и привык! — запальчиво сказал он. — А почему это я должен на стол подавать? Еще, может, скажете — я и посуду мыть должен? Что я, девчонка, что ли?

— Ох, ты, скажите пожалуйста! — закричала Светлана. — Это, значит, девчонки за ним убирать должны?..

В это время Сережа принес охапку мелко расколотых дров и с грохотом бросил их у плиты.

— А мальчишки должны за него дрова колоть да за водой ходить?! — продолжала Светлана. — Только один Анатолий ничего никому не должен!

— Не беспокойся! — сердито ответил Толя. — Анатолию дел хватает. Вся пионерская дружина на Анатолии висит!

— Думается, больше не будет она на тебе висеть, — сказал Сережа.

— Как это — не будет? — Толя удивился и встревожился. — А почему это не будет?

Но Сережа уже не слушал.

— А что, — обратился он к ребятам, — мы, пожалуй, потом и сами все вымоемся теплой водой как следует, а?

— Мыться полагается до обеда, — сказала Катя. — Вода горячая есть.

Но тут все так завыли и заныли: «Ну вот еще, мыться! Есть до смерти хочется!» — что Катя не стала настаивать.

— Ребята, а может, нам Толя пока стихи почитает? — сказала. Катя с усмешкой. — Все-таки хоть какой-нибудь толк от человека!

— Садись за стол! — приказала Светлана. — Каша готова!

— Ура! — завопил Антон и бросился к столу, роняя по пути табуретки.

25

Всадники, решив, что ребята пошли по тропинке — да и трудно было решить иначе, — пустили лошадей рысью. На склоне тропинка свернула к ручью и пропала в кустах. Но никому из верховых не пришло в голову, что ребята могли потерять ее здесь и уйти в сторону. Да и куда? Слева — густой подлесок, справа — завал. Когда стали переходить через ручей, Андрей Михалыч опустил повод — пускай лошадь сама найдет тропу на другой стороне ручья; человеку, даже опытному, угадать ее в зарослях кустарника трудно. И тут он немного затревожился: угадали ли ее ребята?

Лошадь безошибочно нашла дорогу, она влезла в самую чащу бересклета и орешника. Тропа была здесь. Выбежав на пригорок, тропа уже свободно вилась среди высоких деревьев.

«Если нашли тропу через ручей, то молодцы, — подумал Андрей Михалыч. — Но нашли ли?..»

Проехав минут десять, Иван Васильич окликнул объездчика:

— Андрей Михалыч, а меня что-то сомненья берут: как это они перешли через ручей и ни одной веточки не обломали? Ведь пять человек шли…

— И на песке никаких следов не было, — задумчиво сказал Алеша.

Андрей Михалыч остановил лошадь, внимательно оглянулся кругом:

— Да, никакого следа… Будто сквозь землю провалились.

— Провалились — и то ямка была бы, — нехотя усмехнулся Иван Васильич. — Неужто их леший в завал понес?

— Давайте еще покричим, — предложил Алеша. — Может, путаются тут где-нибудь в кустах, честное слово!

И опять все трое начали кричать. Кричали, пока не охрипли. А когда, ни до кого не докричавшись, всадники взялись за поводья, вдруг откуда-то издали, с высоких сопок, до них долетел неясный человеческий голос:

— Э-гей! ей! ей!

— Эхо? Или кричит кто? — оживился Алеша.

— Должно, гольцы отдают, — сказал Иван Васильич.

Андрей Михалыч сложил около рта ладони трубой и закричал снова:

— Э-гей!

И снова с гольцов ответили:

— Э-гей! Гей!

И теперь уже было ясно, что откликаются люди. Всадники повернули лошадей и направились по редколесью туда, откуда доносились голоса. Они нетерпеливо вглядывались в даль — не мелькнет ли где голубая Толина рубашка или пестрое платьишко. Но белели пригоршни соцветий на кустах калины, пестрели яркими гвоздиками и колокольчиками солнечные полянки, а людей не было…

— Стой!.. — Алеша вдруг поднял руку. — Там… Э-гей!

— Э-гей! — откликнулся совсем близко басистый голос, и с гольца, прямо под морды лошадям, соскочили двое…

— Э! — удивился Андрей Михалыч. — Борис Данилыч!

— Я, — ответил, блестя улыбкой, Борис Данилыч. — Я и Саша. Мы… А вы кого-нибудь еще звали?

Всадники сошли с лошадей. Поздоровались. Рассказали, что уже третий день блуждают по тайге, ищут ребят… Вроде и на следы нападали, а потом опять сбивались: какие-то сапоги с подковкой путали их…

— Сапоги с подковками? — Борис Данилыч пристально посмотрел в лицо Андрею Михалычу смеющимися глазами. — Сапоги с подковками?

Он, ничего не говоря, прошел, тяжело ступая по мягкой тропинке, несколько шагов. И так же молча показал рукой на отпечатки своих следов. Подковки ясно оттиснулись на земле.

— О-ох! — простонал Андрей Михалыч. — Да что ж я сейчас с вами сделаю!

— Не виноват, не виноват! — Борис Данилыч развел руками. — По делам станции ходил — видите? — Он указал на несколько убитых птичек, завернутых в бересту и привязанных к поясу. — Чучела будем делать. Музей заказал.

— Вот это оказия… — протянул Алеша. — Ну и положение, честное слово!

А Иван Васильич только поскреб за ухом и попросил у Саши прикурить.

— Ну что ж, здесь все ясно, — сказал Борис Данилыч. — Пойдемте к нам в лабаз, отдохнем. А там уж отправимся вместе искать ребят. Вон видите на сопке черный базальт? Партизанскую могилу? Ну так вот, мимо той могилы — тропа к нам.

— Поехали, — сказал Андрей Михалыч. — Саша, садись ко мне. А Борис Данилыч к Алеше сядет — у него лошадь дюжая.

Выехав на поляну, где стоял домик биологов, всадники спешились. Алеша и Саша остались расседлать лошадей, напоить, стреножить и выбрать им пастбище получше, а Борис Данилыч, Андрей Михалыч и Иван Васильич направились к дому.

— То мы у вас в гостях, а то вы у нас! — сказал с улыбкой Борис Данилыч, стараясь разогнать подавленное настроение своих спутников. — Вот и получается по два гостеванья на неделе… Эге! А что ж такое я вижу — окна-то в доме открыты! Неужели это мы их так оставили? Не может быть! Эге, эге! — Борис Данилыч повысил голос. — А из трубы-то, глядите-ка, дым идет! Там уже кто-то без хозяев гостюет!

— Да это наши ребята гостюют, вот помереть на месте! — сказал Иван Васильич, и голубые глаза его просияли. — Как пить дать!

Они неслышно подошли к дому. Из открытых окон доносились голоса.

— Так и есть, — наконец усмехнулся и объездчик, — наши.

Он снял кепку, вытер платком лицо и с облегченьем перевел дух. Живы ребята!

26

Ребята шумно обедали в домике. Как они веселились, как они хвалили немасленую пшенную кашу! Хорошо, хорошо! Будут теперь знать, что такое голод и что такое кусок хлеба!

А теперь за чай взялись. Чай с сахаром — вот-то праздник! Стой!.. Заспорили…

— Антон, ты опять хватаешь раньше всех?! — прикрикнула Светлана. — Когда ты отвыкнешь, а?

— Да я эта… Ну, сам не знаю… Руки у меня…

— Ах, руки у тебя! Вот буду бить тебя по рукам.

— Ну и что же… Вот и бей. А то я… никак… эта…

Это, конечно, Антон Теленкин полез за сахаром. Чудак парень, увалень, сладкоежка… Интересно, что из него может выйти в жизни?

Но все смеются, и никто не сердится на Антона…

Борис Данилыч подошел к объездчику:

— Ну что ж, войдем?

Андрей Михалыч ступил на крыльцо. И в это время он услышал голос своего сына. Что он говорит?

— По-настоящему, Антону совсем не надо бы давать сахару, — сказал Толя, — ни кусочка. А он еще два схватил.

— Это почему же не давать? — спросил Сергей.

Ох, как недружелюбно разговаривает этот мальчишка с Толей! В чем дело?

— А потому! — ответил Толя. — Забыли, как он от нас конфеты прятал? А еще собирается в пионерский отряд вступать! Да за такие дела с пионеров галстуки снимают!

Андрей Михалыч, сдвинув брови, стоял на крыльце и слушал. Что такое говорит Толе тихим голоском Катя Крылатова? Хорошая, крепкая темноглазая девчушка… Но что она говорит?

— Тогда и ты снимай пионерский галстук, — сказала ему Катя. — Ты тоже один ел, когда мы голодали.

Подошли Крылатов и Алеша. Андрей Михалыч движеньем руки остановил их:

— Подождите. Я хочу послушать. Я своего сына узнать хочу. Это не каждому отцу удается.

В комнате наступила тишина. Андрей Михалыч сжал губы, и жесткая морщинка у рта стала еще резче.

— Как? Когда? Ты что еще говоришь-то? — В Толином голосе зазвучало возмущение.

Однако ухо отца уловило в этом возмущенном окрике что-то неуверенное, какую-то опаску. Почему-то представилась собачонка, лающая на человека, которого сама боится. И лает, и отступает, и тут же виляет хвостом, готовая к любому компромиссу.

— А что?.. — в недоумении спросил Антон Теленкин. — А он разве… эта…

— Он один свой хлеб с вареньем съел, — с обидой сказала Светлана, — ни с кем не поделился даже!

— У вас тогда тоже был хлеб. И сало было, — возразил Толя, — и яблоки. Чего же мне с вами делиться? Вы и не просили! Я бы…

— У нас в это время ничего не было, — опять заговорила Катя, — у нас ни крошки во рту не было, а ты один съел большущий шоколад. Я видела. На вот бумажку — возьми. Ты уронил.

На стол с тонким звоном упала бумага с «золотцем». Кто-то начал расправлять ее ладонью на столе.

— Ого! Сливочный!.. Экстра! — Антон вкусно причмокнул губами.

— Ну, что ж ты молчишь? — сказал Сережа своим грубоватым голосом. — Антон, конечно, неверно поступал — ну, так он не подумавши. А когда понял, что нехорошо получилось, так…

— Я… эта… ни одной ягодки один без вас не съел, — пробормотал Антон, — только попробовал чуть-чуть…

— Антон — не пионер еще. А ты, Анатолий, пионер. А поступаешь не по-пионерски, — продолжал Сережа. — А еще с других собрался галстуки снимать!

— Да с него бы, с вашего Анатолия, разве только за это надо галстук снять? — сказала Светлана, и тонкий голосок ее задрожал. — А из ручья бежал, меня бросил? А водил нас по бестропью — из-за своего хвастовства, лишь бы на своем поставить! А на дерево от кабанов залез, сам спрятался, а до остальных и дела нет? Этого мало?.. Да я бы такого пионера одного дня в отряде не держала бы! А вы его еще на выставку посылаете!

Андрей Михалыч сгорбился и надвинул кепку на глаза. Его загорелая, с набухшими жилками рука нервно стиснула хлыст, которым он тихонько постукивал по сапогу. Почему Анатолий молчит? Значит, ему нечего ответить на это?

Отвечает! Рука с хлыстом замерла.

— Подумаешь! — Толя небрежно засмеялся. — А вот и поеду на выставку, вот и поеду! Моего отца директор любит. А уж отец за меня заступится! Понятно вам?

— Понятно! — вдруг взревел Андрей Михалыч и ударом кулака распахнул дверь. — Понятно, все понятно!

Он замахнулся на Толю плеткой. Но вбежавший вслед за ним Борис Данилыч удержал его.

Вот это была неожиданность! Ребята так и застыли кто где сидел. Только Светлана охнула тихонько.

Вошел Иван Васильич, а за ним Саша Боровиков и Алеша.

Первой опомнилась Катя.

— Папаня! — закричала она и бросилась к отцу. — Это ты здесь! Вы… вы приехали!..

Она обняла отца за шею и вдруг заплакала. Тут и все заговорили, закричали — каждый свое.

— Катя, да чего же ты плачешь? — засмеялась Светлана. — Когда плохо было, так ни одной слезинки! Дядя Иван Васильич, вы знаете, все время она веселая была, а я ревела, сколько раз ревела!

— А Сергей нас вывел… эта… — начал было Антон.

Но Сергей прервал его:

— Ну и ладно. Нашел про что говорить!

— Папаня, а ведь Антон у нас, оказывается, такой парень геройский! — утирая слезы и смеясь, стала рассказывать Катя. — Вот, папаня, ты знаешь, мы все над ним смеялись, а он знаешь как лианы резал и рвал, чтобы нам выйти! И ягоды прямо из-под морды у медведя выхватил — это чтобы нам принести! И кабанов пугал. И в бестропье все время с Сережей впереди!

— Только если бы не Сергей, мы бы… — начала было Светлана.

Но Сережа опять прервал ее:

— Да ладно тебе! Вот еще!

Иван Васильич улыбался, кивал головой и все повторял:

— Ремнем бы вас всех, чтобы не убегали! Ремнем бы или здоровой хворостиной…

— Ну что же, — сказал, усмехаясь, Алеша, — вы тут подкрепились, как видно? Молодцы! Вот путешественники, честное слово!

Он говорил, а сам косился на Андрея Михалыча, который стоял у окна, ни на кого не глядя. Толя сидел за столом, опустив голову, и молчал.

Андрей Михалыч обернулся, покосился на сына:

— Ну, а ты что же про свои подвиги не расскажешь, председатель совета дружины? Что же ты молчишь — ты ведь у нас оратор. — И, обернувшись к Алеше, добавил: — Вот полюбуйся, вожатый, какого «героя» мы с тобой вырастили и воспитали!

Алеша поглядел на Толю:

— В чем дело, Анатолий? Что такое тут, честное слово?..

Толя сверкнул на него потемневшими глазами и снова опустил ресницы. Он побледнел, губы его подрагивали, тонкие брови сошлись к переносью. Слезы душили его, но Толя терпел. Только бы не заплакать! Только бы не заплакать! Только бы не заплакать!

— Что ж, Андрей Михалыч, — Иван Васильич прервал тяжелое молчанье, — поблагодарим Бориса Данилыча, да и домой бы? Дома-то беспокоятся. Ждут.

— Да, — объездчик хлестнул плетью по сапогу, — надо домой.

Он зашагал было к выходу, но у двери обернулся:

— Счастливый ты, Иван Васильич! Гордиться можешь своими детьми. И завхоз Теленкин может гордиться. И на эту вот, — он указал на Светлану, — на городскую, только радоваться. А мне… — Он махнул рукой.

— Ничего не понимаю, честное слово! — пожал плечами Алеша. — Что же это Анатолий натворил?

— Вот то-то и плохо, что вы, пионерские вожатые, ничего не понимаете. Глядели бы внимательней, кого вы в отряде отличаете, заглядывали бы в человека поглубже, так понимали бы! — оборвал его Андрей Михалыч. — Съесть кусок тайком от товарищей! Бросить товарищей в опасности! Да мне на свет стыдно глядеть, что у меня такой сын вырос! Тьфу!

— Да что вы уж так-то, Андрей Михалыч! — вступился Борис Данилыч. — Не сердитесь, бросьте. Жизнь-то еще впереди. Человек еще молодой, десять раз переменится!

— Ребята, домой! — нахмурясь, крикнул Алеша. — Дома разберемся.

— Домой! Домой! — подхватили ребята.

— Подождите! — остановила их Катя. — Надрызгали, а убирать за нами кто будет? Борис Данилыч, да?

— Дельное замечание, — сказал Алеша. — Прибирайтесь. Все приберите. А мы пока лошадей оседлаем.

— Ну что же, Анатолий, — Иван Васильич тронул за плечо Толю, который все еще неподвижно сидел у окна, — поедем, брат! На этом дне жизнь-то еще не кончается.

Толя встал. Отыскав кепку, он надвинул ее на свои густые кудри и молча вышел из дома. И так же молча, ни на кого не оглянувшись, пошел вниз по тропе.

— Эй! Куда ты один! — закричал Антон. — Тольян, куда!.. Э!..

— Подожди! Вместе поедем! — закричал и Сережа. — Андрей Михалыч, смотрите, Толя один пошел!

— Пусть идет! — ответил Андрей Михалыч, седлая лошадь.

Андрей Михалыч не обернулся и не посмотрел на Толю. Он был рассержен, обижен, огорчен, он презирал сына… Но сквозь это презрение к сыну пробивалось и тягостное недовольство собой. А сам-то он, отец, — прав ли? Учил переходить через ручьи, учил разжигать костры и влезать на деревья. Но быть хорошим товарищем, помогать другу, когда тебе и самому тяжело, делить последний кусок хлеба — этому отец его не учил! Да и как придет в голову учить этому? Ведь это само собой должно быть понятно! Но, оказывается, вот нет, не всем понятно это!

А Толя шел и шел не оглядываясь. Так и ушел один, никому не сказав ни слова, и зеленые цветущие заросли приняли и заслонили его.

Алеша молча проводил его глазами. Он тоже был расстроен.

— Ничего, — сказал Иван Васильич, — перемелется — мука будет. А парень — того, задумается. Вот съездит на выставку…

— Ни на какую выставку он не поедет, — возразил Андрей Михалыч. — На выставку посылают лучших.

— Задумается, — повторил Алеша слова Ивана Васильича. — Тут не только Анатолию придется задуматься… И как же это все так получилось? Честное слово, понять не могу…

В это время из дома вышел Сережа.

— Папаня, — обратился он к отцу, — у тебя рожок с собой?

— С собой. А что тебе?

— Мне бы надо тут еще остаться…

— Это зачем же? — удивился Иван Васильич. — Еще не устал нешто? Еще по дому не соскучился?

— Да нет, не это… — Сережа теребил в руках свою рыжую кепку. — Богатыря-то мы не загнали… А ведь он тут где-то, бродяга, ходит! Я его своим берестяным рожком раза два вызывал. Но у этого голос не такой.

— Почему ты думаешь, что он тут? — спросил объездчик.

— Да уж знаю. Все время за нами ходит, а в руки не дается. Вот если тихо посидите в доме, то он обязательно подойдет! Вот если бы вы тихо посидели… На рожок подойдет!

Борис Данилыч охотно улыбнулся:

— Ну что ж, товарищи! Давайте посидим. Хоть чайку попьем. А то как-то подхватились и гостеванье сорвали!

Все снова вошли в дом. Борис Данилыч расшевелил огонь в плите, поставил чайник. А Сережа взял у отца рожок, вышел на поляну перед домой и заиграл. Звонкая, чистая песенка понеслась в тайгу; она искала оленя, звала его, подманивала… Она взлетала к вершинам сопок, где вьются каменистые козьи тропки, она проникала в распадки и вплеталась в звон ручьев. Она тревожила сонную полуденную тишину лесной чащи, реяла над сочными цветущими травами и трепетала в древесных вершинах, привлекая внимание белок и бурундуков… На одной из полянок, усеянной солнечными пятнами, она отыскала Богатыря, отдыхавшего под липой. У оленя дрогнули уши, он прислушался, раздул ноздри, встал… Это его звала знакомая, звонкая, как ручей, песня, добрая, как хлеб, ласковая, как теплая мальчишечья рука…

Сережа стоял и играл. Сердце немножко волновалось: а вдруг ушел золоторогий бродяга, убежал куда-нибудь в далекие солонцы вместе с кабарожьим стадом? А может, медведь угнал его?.. А может, стоит где-нибудь недалеко и слушает, но не хочет выйти, да так и простоит там до вечера?..

— Забыл тебя Богатырь, — вздохнул Алеша.

— Позабыл, видно, — согласился объездчик. Но Иван Васильич, глядя в тайгу прищуренными глазами, негромко возразил:

— Не должно бы… Нет, не должно бы.

— Не забыл, не забыл, — торопливо подтвердила и Катя, — ни за что не забыл!

Все они тихо стояли у окон и смотрели на Сережу. А Сережа все играл.

— Настойчивый парень, — прошептал Андрей Михалыч. — Молодец! Олень, конечно, не выйдет. Но у парня есть характер. Факт.

— Идет! — вдруг охнула Светлана.

Она первая увидела, как дрогнули ветки широкой орешины на опушке и как среди светло-зеленой шершавой листвы показалась желтая черноглазая рогатая голова.

— Идет! — вздохом прошло по комнате.

И тут же Антон Теленкин, желая получше рассмотреть оленя, полез на табуретку с ногами, оступился, потерял равновесие и с грохотом обрушился на пол.

— Как всегда! — сказала Светлана.

А Катя залилась смехом, изо всех сил зажимая рот.

Сережа все играл. И, не переставая играть, отходил к крыльцу. И олень, словно притягиваемый волшебным зовом, медленно, нерешительно переступая длинными ногами и высоко подняв голову, вышел на поляну.

Рыжий, осыпанный белыми пятнами, он стоял и глядел на Сережу. Солнце ударяло ему в затылок, и панты его, нежные, бархатные, красиво ветвистые, будто сияли на голове.

— Хорош! — прошептал объездчик, и впервые за это утро на губах у него появилась добрая улыбка и морщины у рта разгладились.

Обратясь к Ивану Васильичу, а потом и к ребятам, он сказал:

— Вот этот парень и поедет на выставку. Вот этот — Сергей Крылатов.

— Да ведь как сказать… — Иван Васильич замялся. — Не мы это дело решаем, Андрей Михалыч, — пионерская организация на то…

— Ничего, — ответил Андрей Михалыч, — я особое заявление в пионерскую организацию сделаю. Заявление члена партии. Учтут, я думаю?

— Конечно, учтем, — вмешался Антон. — Мы ведь… эта…

— Вот именно, — заключил Алеша и взъерошил Антону волосы.

Сережа перестал играть и открыл дверь в дом.

— Видите? — спросил он, радостный, раскрасневшийся, с большими сияющими глазами. — Вы его видите?

— Видим, видим! — ответили ему. — Спасибо, Сергей!

«И что это мне казалось, будто Толька красивый? — подумала Светлана, встретив Сережин взгляд. — Да ведь Сергей-то гораздо лучше его! Уж если кто красивый у нас, так это же он, Сережа!»

— Заманишь Богатыря домой, Сергей? — спросил объездчик, надевая кепку. — Или как?

— Заманю, Андрей Михалыч, — ответил Сережа. — Теперь, с рожком-то, обязательно заманю!.. Арканом-то я не сумел, а рожком — обязательно.

Путники поблагодарили хозяев домика и кто на лошади, кто пешком отправились домой. Они уходили не спеша. Зеленая тайга постепенно заслоняла их ветвями. Борис Данилыч и Саша, стоя у крыльца, долго глядели им вслед. А потом вошли в дом и закрыли дверь.

Снова тихо стало на поляне. Плюмкала вода в ключе под желтыми бальзаминами. Ярко пестрели цветы. Высокая полынь-артемизия неподвижно стояла вокруг затихшего домика, словно сторожа и оберегая его, и старая елка склоняла над его крышей узорные плети дикого уссурийского винограда…

Были здесь ребята или не были? Веселились ли тут, ссорились ли? Ушел ли отсюда один, наказанный одиночеством за то, что больше всех своих товарищей любил самого себя, за то, что не уважал пионерских традиций и не берег пионерской чести?..

Да, все это произошло так. Богатырь, умчавшийся было в чащу, снова стоял на опушке и смотрел туда, куда ушли люди. А что же делать ему? Как ему поступить? Идти ли за ними следом или, закинув рога, ускакать в тайгу?

Но — чу! Опять она, эта песенка. Опять рожок зовет его своим знакомым добрым голосом, зовет, манит, обещает…

Олень облизнул шершавым языком свои черные губы и медленно зашагал туда, куда звал его Сережин рожок.

Заключение

Хорошо дома! Ах, как хорошо дома! Вот и свежие щи с бараниной дымятся на столе, и хлеба сколько хочешь. Да еще и ватрушки горкой лежат на блюде. Ешь, Антон, хоть все съешь — мать только порадуется на тебя.

Антон плотно пообедал. Думал, что целую кастрюлю щей съест, но оказалось, что и одной тарелки хватило. Ну, еще кусок мяса. Да кружка молока. Не так уж много.

Антон вылез из-за стола и вдруг начал совать в карман творожные ватрушки.

— Боишься, проголодаешься? — засмеялась мать. — Ну бери, бери. Еще возьми. А то ведь и так отощал совсем.

Антон, круглолицый и веселый, как колобок, легонько покачал головой:

— Нет, я… эта… Я не отощаю. А я… ребятам. Пусть поедят.

— Вот те на! — удивилась мать. — А неужто у ребят есть нечего? Сам ешь!

— Пускай берет, пускай несет, — вмешался отец, ласково и счастливо глядевший на вернувшегося сына. — У ребят есть что есть, да ведь таких вот, с творогом-то, может, и нету.

— А они же… тоже… эта… со мной все делили, — сказал Антон.

И, набив до отказа карманы ватрушками, чистенький, умытый, в чистой рубашке и в чистых штанах, отправился к Крылатовым.

Да, хорошо дома! Хоть и досталось Кате и Сереже от матери — особенно Кате — за самовольный уход, но что ж такого? От матери можно и потерпеть, тем более когда она права.

А зато ни воду искать не надо, ни зябнуть ночью на еловых ветках, и никакие кабаны не налетят на тебя ночью, а утром не надо томиться и мучиться, отыскивая тропу… Еще охотнее взялась прибирать квартиру Катя, еще любовней делала она сегодня все домашние дела, помогая матери. Плохо одним в лесу! Плохо, если мать и отец далеко и не могут ни помочь, ни защитить, когда человеку трудно!

Радуется и Сергей, что пришел домой. Он знает, что все ребята в совхозе считают его храбрецом и героем, и, если правду говорить, ему это очень лестно. Только говорить об этом никому не позволяет и сам не говорит. Вот еще! А что он сделал? Как все, так и он.

Но совхоз кажется ему теперь еще лучше, еще красивее. И как устроено все хорошо, какое умное у них хозяйство! И этот бродяга Богатырь, который столько водил их по тайге, вернулся в загон, и скоро они повезут его на выставку!

Сережа снова выходит в олений парк и снова играет на рожке — зовет Богатыря. И Богатырь выходит на его зов из солнечной рощи, приподняв свои золотые рога…

Конечно, хорошо дома! Тетя Надежда все кричала и бранилась, а как увидела Светлану в изодранном платье, да в опорках, да с обвисшим грибом вместо шляпы на голове, исцарапанную, с синяками на коленках, так бросилась к ней и заплакала. Она тут же принялась мыть Светлану, кормить, мазать мазями, уложила ее в постель. А Светлана смеялась:

— Да не болит у меня ничего! Пустяки все это! Но в постели лежать было приятно. Усталые руки и ноги отдыхали, с удовольствием ощущая прохладу чистых простыней…

Однако закрывала глаза — и снова мелькало перед ней сплетение ветвей, расцветали желтые лилии и лиловые ирисы, полыхало пламя костра, вились зеленые огоньки в бархатной черноте ночи… Тайга не отпускала ее.

— Отдохну — и опять пойду, — шептала Светлана. — Опять пойду… Обязательно пойду…

— Ты что шепчешь? — забеспокоилась тетя Надежда. — Не заболела ли?

— Заболела!

— Что? Чем ты заболела? Что у тебя?

— Я тайгой заболела… Тайгой… Тайгой…

— Да что ты это, голубка? Опомнись, пожалуйста! Такой болезни и на свете нет!

Светлана открыла глаза и улыбнулась.

— Есть, — сказала она. — Тайга меня в плен забрала. Только это хорошая болезнь, очень хорошая болезнь. Вот отдохну и опять пойду в тайгу. Потому что там все необыкновенно… И страшно. И хорошо. Будто сказку читаешь и сам же в этой сказке живешь… Разве можно это забыть?

Может быть, только одному Толе Серебрякову не очень радостно было дома. Мать была счастлива, что Толя вернулся, что он жив, что он не изувечен кабанами, не изранен медведями… Она всего надумалась за эти три дня, она перестрадала все беды, которые могли бы случиться с ее сыном. И теперь, когда он вернулся, о чем еще тревожиться?

Но Толя был замкнут и угрюм. Все домашние радости не радовали его. Отец — он жестокий человек — был суров и холоден с Толей. Но разве Толя не знает, что отец жестокий человек!

А Толе нужно было внимание этого «жестокого человека», ему нужно было его уважение. Но как их вернуть? Как их добиться?

Не легко и с ребятами. Не успели прийти в совхоз, а уж Алеша скорей собрал пионеров. Пришлось рассказать все, как было. Толя не хныкал, когда рассказывал. Но и в глаза ребятам не глядел. И, не глядя, видел, как переглядываются ребята, слышал, как они перешептываются. У Толи так заполыхали уши, что, казалось, волосы загорятся на голове.

— Скоро перевыборы актива, — сказал Алеша. — Подумайте, товарищи, о том, кто у нас будет в совете отряда, в совете дружины. Заранее подумайте!

Толя опустил ресницы и ничего не сказал. Может быть, Алеша прав, и ребята правы, и все правы. Но оттого, что правы другие, а не ты, не легче жить на свете.

После собрания Толя, мрачный, со сжатым ртом, встал и пошел, ни на кого не глядя. Но Алеша остановил его.

— Куда ты бежишь, честное слово? — сказал он. — Как из вражеского стана все равно!

Собрание было у них на зеленом склоне, под тенью густого дуба. Алеша сбежал вслед за Толей по тропинке и пошел с ним рядом.

Они шли по берегу залива. Из океана в залив шла невысокая волна и затихала у прибрежных камней, у кромки земли, усыпанной острыми белыми обломками раковин… Большое розовое облако отражалось в голубой воде, и эта розовая полоса зыбилась и дробилась чуть ли не до самого горизонта.

— Я уеду, — сумрачно говорил Толя. — Лучше у чужих буду жить. В Ворошилове-Уссурийске школы есть. Во Владивостоке… Во Владивостоке у меня дядя… А то на корабль поступлю — и все. Очень надо мне тут оставаться!

— Значит, совсем плохие люди у нас? — сказал Алеша. — Несправедливые, значит. Напрасно обижают тебя — так, что ли?

Толя самолюбиво молчал. Не потому, что напрасно обижают. А потому, что отношение здесь к нему изменилось. И в совет отряда его вряд ли выберут, а уж о совете дружины и говорить нечего. И на выставку не он поедет. И все над ним теперь смеяться будут. А не будут, что ли?..

Толя молчал. Но Алеша и без его слов понял, о чем он думает и что его мучит.

— Чудак ты, честное слово! — сказал Алеша. — А во Владивосток или на корабль ты разве другим придешь? Таким же придешь, как ты сейчас есть. А разве не в тебе все дело? Право же, все дело в тебе самом. Раскинь мозгами. Пойми, ты ведь пока что самый обыкновенный рядовой пионер…

— Рядовой! — обиженно прервал Толя. — А если я рядовой, то почему я все доклады делаю? А почему я везде первым выступаю? А почему меня на все слеты посылают, если я рядовой? Сами всегда меня хвалите, а теперь я, оказывается, рядовой! А другие вон двух слов связать не умеют.

— Да-а… — Алеша задумчиво покачал головой. — Вот тут-то наша ошибка и есть. «Пусть Анатолий выступит, пусть Анатолий скажет. Анатолий не собьется, не оскандалится, не подведет». А нам спокойней. А нам не важно, что другие двух слов связать не умеют. Вот она где, наша-то вина — и перед тобой и перед теми, кто двух слов связать не умеет. От лени нашей все это, от равнодушия, честное слово! Вот откровенно с тобой говорю: как вожатый, здорово я виноват!

Дорожка свернула в рощу маньчжурского ореха. Сквозь ее светлые заросли виднелась изгородь, за которой паслись маленькие олени. Чье-то яркое платье мелькало там — может, Катя Крылатова уже прибежала к своим питомцам.

— А вышло так. Те двух слов связать не умеют, — продолжал Алеша, — а ты никакого дела сделать не умеешь.

Толя протестующе дернул плечами.

— Но самое-то главное — ты товарищем не умеешь быть. Вот это-то мы в тебе и проглядели. Эгоист. Трус. Себялюбец. А, однако, доклады о дружбе и о смелости делал.

Краска бросилась в лицо Толе, но он молчал.

— Да, да, — повторил Алеша, — себялюбец. Ты думаешь, что лучше тебя и нету. А оказывается, хуже тебя нету, хотя ты и отличник и выступать умеешь. Вот если ты поймешь это, переваришь, тогда из тебя еще выйдет человек. А если нет, твое дело, можешь ехать куда тебе захочется.

Оба шли и молчали. Где-то далеко, в оленьих парках, запел рожок Ивана Васильича. По шоссе прошла грузовая машина: повезли на завод драгоценный груз — панты. На лугу складывали сено в стога. Мирная, трудовая шла жизнь в совхозе.

— Можешь ехать, — повторил Алеша, — только знай одно: если ты не пересмотришь самого себя, ты и там будешь одинок. У таких, как ты, никогда не будет ни настоящих товарищей, ни настоящих друзей. А ты думаешь, когда человек одинок, ему легко жить на свете? — И добавил, дружески положив на плечо ему руку: — Задумайся над этим, Анатолий. Честное слово, задумайся над этим.

Толя ничего не отвечал. Он шел, крепко сжав губы и прищурив потемневшие глаза.

Трудно голодать, трудно спасаться от зверей, трудно пробиваться в бестропье…

Но остаться одному, без товарищей, — это человеку еще труднее.