Россия накануне перемен *1682–1703 года

Петр, десятилетний царь России 1682 год

Наконец-то, на троне России появляется государь, самой судьбой которому было предназначено произвести в нашем Отечестве великий переворот, неслыханный ни у каких народов. Все они, начиная с самых древнейших народов, просвещались постепенно; Русские же сделали это вдруг, как будто по велению какой-то волшебной силы. Эту волшебную силу Бог вложил в душу своего любимца, Петра. И вправду, этот великий государь мог назваться любимцем Бога. Чудесно его младенчество, чудесны детские годы!

Даже само его рождение было чудесно предсказано за несколько месяцев. Прежде чем он родился, два монаха, один — Симеон Полоцкий, и другой, бывший потом митрополитом в Ростове, — святитель Димитрий сказали царю Алексею Михайловичу, что у него родится сын Петр, что он наследует его престол и будет таким героем, с которым не сравнится никто из современников. Они говорили, что увидели это по расположению звезд на небе. Предсказание о Петре было сделано не в одной России. В библиотеке Императорской Академии Наук имеется переписка двух иностранных ученых — Николая Гейнзиуса и Иоанна Гревиуса. Первый в 1672 году был Нидерландским посланником в Москве и писал к Гревиусу о рождении царевича Петра и о тех предсказаниях, которые были даны о нем, а Гревиус отвечал на это из Голландии, что — и у них ученые-предсказатели отметили то же самое по звездам и согласны с предсказаниями Русских о новорожденном царевиче.

Что же должны были думать наши предки об этом младенце, удивившем мир еще до своего рождения?

Начнем наши рассказы с самых первых лет Петра: великие люди бывают интересны даже в то время, когда только начинают говорить.

В день святых апостолов Петра и Павла, 21 июня, праздновались именины царственного малютки. Кроме дорогих вещей, полученных Петром в подарок в этот день от его нежных родителей и других лиц царского семейства, множество подарков от верных подданных ожидало маленького именинника в одной из комнат Кремлевского дворца. Вот он входит туда с боярами, приставленными к нему: дедом Кириллом Полуектовичем Нарышкиным, князьями Прозоровским, Головиным и Головкиным. С детским любопытством смотрит на все, чем усердный народ хотел повеселить сына обожаемого государя, и вдруг его быстрые, прекрасные глаза засверкали от радости: он увидел маленькую стальную саблю! Не прошло и минуты, как он уже держал ее в руках, уже знал, что ее поднес какой-то купец, уже приказал привести к себе этого купца! Как только тот появился, царевич бросился к нему навстречу, приказал ему поднять себя на руки, поцеловал его в голову и сказал, что никогда не забудет его за такой прекрасный подарок. Не выпуская из рук сабли, он побежал к своему родителю и попросил обязательно чем-нибудь поблагодарить купца, а его опоясать саблей. Алексей Михайлович с восхищением смотрел на пламенную радость двухлетнего ребенка при виде оружия: она предвещала его любовь к военной славе. Все было исполнено по желанию Петра: купец был удостоен звания Московского гостя; сабля с молитвой надета самим государем сверх голубого шелкового кафтанчика царевича. Царь сделал еще больше: видя особенную страсть своего сына к военным занятиям, он собрал несколько детей — ровесников Петра, приказал сделать для них разные маленькие оружия и выучить их всему, чему учились солдаты. Тут-то каждый день начались для Петра праздники: с утра до вечера он играл и учился со своими маленькими воинами, и счастливая сабля почти никогда не снималась с храброго малютки; случалось даже, что он засыпал вместе с ней!

Вот, милые мои читатели, каким был Петр в возрасте трех лет! На четвертом году он лишился заботливого и нежного отца, но его место занял такой же нежный брат, и его воспитание продолжалось по-прежнему; на пятом году учителем к нему был определен дьяк* Никита Моисеевич Зотов. Он учил его читать и писать по-русски, а также всеобщей истории и особенно истории Отечественной. Зотов, хотя сам и не получил отличного образования, слишком редкого в то время в нашем Отечестве, и не знал иностранных языков, но был человек очень умный, который сумел сделать учение приятным занятием и, кроме того, был усерден и неутомим при исполнении своих обязанностей. Его уроки истории не могли соответствовать этому строгому названию. Это были не уроки, а очень занимательные рассказы, в которых он повествовал маленькому своему ученику о славных Русских государях, особенно о Святославе, Владимире, Александре Невском, Дмитрии Донском, Иоаннах: Великом и Грозном и, наконец, о Михаиле и Алексее. Чтобы сделать свои рассказы еще разнообразнее, Зотов велел запечатлеть в рисунках все важнейшие события, происходившие во время царствования этих знаменитых государей, и разложил их во всех комнатах Царевича. Если бы вы могли представить себе, маленькие мои друзья, как эти картины и рассказы нравились Петру! Каким огнем горели его глаза, когда он слышал о храбрости Святослава или Владимира! Как весело улыбался при победе Донского! Как восхищался великими делами Грозного! Как огорчался его преступлениями! Одним словом, Зотов в полной мере достиг своей цели: пятилетний царевич, несмотря на свой младенческий ум, понял, что, только зная историю государств, может научиться царствовать, и полюбил эту науку больше всех других. Иногда, слушая описание какого-нибудь города или крепости, он просил, чтобы ему показали их планы, и, к удивлению всех его окружавших, рассматривал их со всей внимательностью и любопытством взрослого человека. Нередко случалось даже и так, что быстрый ум ученика шел далее познаний учителя, и добрый Зотов, несмотря на все свое усердие, не в состоянии был отвечать на его бесконечные вопросы и вынужден был прибегать в таких случаях к ученым иностранцам, находившимся на царской службе, а иногда и к самому царю, который с особенным удовольствием любил разговаривать с умным малюткой и удивлялся его необыкновенным способностям.

Таков был ум Петра в самом нежнейшем детстве; теперь я расскажу моим маленьким читателям случай, который откроет им сердце и нрав Петра в этом возрасте.

Царица Наталья Кирилловна, несмотря на все сыновнее почтение к ней Федора Алексеевича, имела много причин для огорчений во время своего вдовства. Ближние бояре, окружавшие царя, по большей части родственники его матери — Милославские, ненавидели вторую супругу Алексея Михайловича и вместе с ней всех Нарышкиных. Пользуясь частыми болезненными припадками Федора и кротостью Натальи, не любившей своими жалобами тревожить доброго и больного государя, они и их приверженцы выдумывали и распространяли на нее разную клевету, старались отдалять ее от царя и даже осмеливались иногда открыто показывать ей свое неуважение. Однажды самый дерзкий из них, боярин Языков, похвастал своим приятелям, что заставит вдовствующую царицу выехать из дворца и жить в другом доме, отдаленном от царского. На другой день он и в самом деле явился к Наталье Кирилловне и сделал ей об этом свое дерзкое предложение под предлогом, что ее многочисленный двор не может помещаться в одном доме с государевым.

(Здесь, к слову, очень важно сказать о том, что царь Федор Алексеевич так уважал супругу родителя своего, что, вступив на престол, не переменил ничего при ее дворе и оставил на прежних местах всех служивших у нее. Этот двор был так многочислен, что одних стольников* было 102. Из детей этих придворных чиновников были выбраны первые товарищи военных игр Петра.)

Сначала царица, зная, что это выдумка Языкова, не встревожилась из-за этого безрассудного предложения и твердо отказалась от него, но потом, когда обманщик сказал, что пришел от имени царя, Наталья вздрогнула и, испугавшись опасностей, которые грозили ее сыну в случае немилости его царствовавшего брата, не могла сдержать своих слёз. Между тем сын, предмет ее нежнейших попечений, был тут же в комнате. С удивлением слушал горделивый малютка того, кто осмеливался так грубо говорить с государыней. Он уже готов был закричать от гнева, как вдруг заблестели в прекрасных глазах его матери слезы. Как сильно забилось младенческое сердце Петра! Царица, его обожаемая мать, плакала из-за дерзких слов подданного! В эту минуту он увидел, что для наказания Языкова мало его собственного гнева, и, не сказав никому ни слова, пошел к царю. Один Зотов провожал его и едва успевал бежать за своим пылким учеником.

Федор Алексеевич обрадовался, как обычно, увидев своего любимца, но испугался его встревоженного вида и с участием спросил, что с ним? Тогда Петр поцеловал несколько раз руку брата и сказал: «Государь! Я пришел к тебе с жалобой на Языкова: он хочет меня с моей матерью выгнать из дома моего отца и отдалить от тебя, как в старину Годунов отдалил, а потом погубил царевича Дмитрия. Если тот дом, куда нас посылают, нравится тебе, то я буду жить в нем вместе с тобой, но из дома моего отца без тебя, государь, никуда не выеду». Сказав это, маленький царевич обернулся ко всем окружавшим в это время государя и прибавил со слезами на глазах: «Разве я не сын великого царя Алексея Михайловича, что мне нет места в доме моего отца?»

Федор был тронут почти так же, как и его маленький брат; он спешил успокоить и утешить его своими ласками и тотчас же пошел к царице уверить ее, что он никогда не думал отдавать Языкову таких несправедливых приказаний. Он предоставил ей право наказать обманщика так, как ей угодно, но кроткая Наталия отказалась от этого и великодушно простила виновного боярина. Ей приятно было оказать эту милость: в душе ее разливалась такая большая радость в ту минуту, когда она нежными ласками благодарила своего маленького защитника, что ей хотелось всему свету подарить хотя бы половину того счастья, какое могло чувствовать ее материнское сердце!

Так Петр во времена своего детства продолжал быть утешением и славой своей родительницы и всего царского семейства. Вы слышали уже, что Федор Алексеевич так любил его, что, умирая, назначил своим наследником. Хотя это не было подтверждено письменным актом, но все окружавшие царя помнили его слова. К тому же различия в здоровье и душевных способностях между обоими царевичами были так велики, что каждый должен был сознаться: царь поступил справедливо и великодушно. Здесь столкнетесь вы с новым великодушием, милые мои друзья! Вы уже узнали, что один из них из любви к Отечеству отдал престол не старшему, родному брату и наследнику, а младшему, рожденному от второй супруги своего родителя. Но что же сделал этот старший царевич? Иоанн добровольно согласился с желанием скончавшегося царя и, уступая корону младшему брату, с кротостью сознался, что не чувствует себя способным царствовать так хорошо, как он! Какой трогательный пример смирения и братской любви показал нам добрый Иоанн Алексеевич! Его не вынуждали делать это. Прежде патриарх Иоаким со всем духовенством и государственными чинами явился к обоим царевичам и спрашивал, кому из них будет угодно принять Русскую корону? Иоанн Алексеевич в ту же минуту объявил, что отказывается от нее, чувствуя свои слабые силы, и тогда все уже присягнули десятилетнему Петру. Иоанну же было в это время шестнадцать лет. Не удивительны ли такие скромность и уступчивость в этом пылком и самонадеянном возрасте? Иоанн заслуживает нашего уважения, как бы ни было мало его участие в государственных делах в течение всей его непродолжительной жизни. Но оставим этого кроткого сына царей: он был на земле не для здешнего мира, и хотя впоследствии мы еще будем встречать его имя в нашей истории, но оно будет сиять в ней тихо, едва заметно, подле лучезарного блеска, окружавшего имя его младшего брата. Обратимся к этому необыкновенному смертному, обратимся к нашему Петру: он уже на престоле! Самые отдаленные страны России уже называли его своим царем, а его добродетельную мать — правительницей. Всё внешне было спокойно, все, казалось, с доверчивостью вверили свою судьбу тому, кто еще до рождения был назван героем! Но это спокойствие походило на тишину — предвестницу страшной грозы!

Царевна Софья Алексеевна и стрельцы от 1682 до 1688 года

Кто бы подумал, что Петр, любимый Россией, мог иметь врагов даже в детстве, этом невинном возрасте, еще не умеющем приносить зло и оскорблять кого-либо? Но такова бывает участь людей, одаренных особенными способностями. Это испытал Петр более ощутимо, чем кто-нибудь другой: его врагом была сестра — царевна Софья Алексеевна.

Начиная говорить об этой примечательной царевне, надо кратко познакомить с ней моих читателей. Она родилась 7 сентября 1657 года. Ни одна из дочерей царя Алексея Михайловича не была так щедро одарена природой, как Софья. Пленительная наружность, острый ум, склонность к просвещению, терпение в учении отличали царевну от ее сестер еще в то время, когда все они были в детском возрасте. Тогда она удивляла собой всех окружающих.

При дворе Алексея Михайловича, проявляющего так много заботы о просвещении своих подданных, был даже театр. Он состоял из труппы комедиантов, нарочно выписанных для этого из чужих краев. Директором этого театра был просвещеннейший из придворных того времени — боярин Артамон Сергеевич Матвеев, представления же давались в Преображенском, а иногда и в Кремлевском потешном дворце205. Не подумайте, однако, чтоб пьесы того времени походили в чем-то на наши нынешние. Нет, наши добрые предки, совершенно не имея понятия о театральном искусстве, представляли в своем театре только небольшие происшествия из Священной истории. Часто на их сцене можно было видеть и Саула*, и Давида*, и Соломона*, и другие лица из Ветхого Завета*.

На этих представлениях маленькая Софья Алексеевна часто восхищалась больше иной пожилой боярыни, оценивала игру актеров лучше, чем какой-нибудь важный боярин, высоко мнивший о своих знаниях. Иногда не по летам умная царевна, с восторгом относившаяся к драматическому искусству, выбирала несколько детей придворных чиновников и вместе с ними сама играла маленькие пьесы или две-три сцены из больших пьес. С восхищением смотрели на нее и родители, и сестры, и приставленные к ней мамушки, и все придворные рано приучили ее к похвалам и лестному одобрению. Слыша беспрестанное восхищение своим умом и красотой, малютка начала считать себя выше всех членов царского семейства, начала думать, что ее в самом деле ожидает чрезвычайная судьба в будущем. Эти гордые мысли усиливались в ней вместе с годами.

К несчастью, она вовсе не думала, что поступает дурно, так высоко возомнив о себе: напротив того, считала эту гордость необходимой при своих необыкновенных дарованиях. Ее дарования и вправду были необычны, особенно в тот век России: вообразите, друзья мои, что эта молоденькая царевна, едва вышедшая из детского возраста, занималась словесностью, историей и другими науками и в царствование своего брата, царя Федора Алексеевича, не только сама была в числе действующих лиц придворного театра, но даже сочиняла для него драмы206 и трагедии207. И все-таки ей не нужно было гордиться своими великими способностями: они даются нам от Бога, и счастливцы, получающие их, должны, из благодарности за прекрасный дар, стараться всеми силами употреблять его для того, чтобы принести как можно больше пользы ближним, а не для того, чтобы возвеличивать себя перед другими. Эта гордость опасна! Послушайте, до чего довела она царевну Софью, от которой все так много ожидали и так ошиблись в своих ожиданиях!

Судьба дочерей прежних Русских государей редко бывала так радостна и блистательна, как обещало им это их счастливое младенчество. С уничтожением удельных княжеств, управляемых часто знаменитыми князьями, уже не было достойных для них женихов между их соотечественниками; выходить же за иностранных принцев, исповедовавших другую веру, княжны, воспитанные в суеверных понятиях своего века, считали несчастьем. Итак, обычной их участью было окончание жизни в монастыре. Но как далека была прекрасная и гордая Софья Алексеевна от этой печальной мысли! Ей ли похоронить в монастырской келье свой чудесный ум и глубокие познания? Ей ли променять блестящий наряд царевны на смиренную одежду монахини! «О! Нет, нет! — говорила она. — Я с самого детства чувствую свое высокое назначение! Я должна быть царицей, и царицей — в моем родном Отечестве!»

Так, по всей вероятности, думала Софья, смотря на приближавшегося к смерти своего брата царя Федора Алексеевича, на больного и слабого Иоанна, на своих добрых и скромных сестер, всегда покорных ее властолюбивой воле. Что же касается ее маленького брата, Петра, сына второй супруги ее отца, то она совсем не считала его препятствием для осуществления своих намерений, хотя и слыхала, что Федор иногда называл его своим наследником: она знала, что письменного акта на это не было, и потому не считала этого наследника опасным. Но как же удивилась, как огорчилась и встревожилась она, когда тотчас после смерти Федора десятилетний Петр был объявлен царем России, и все духовенство, все бояре и народ с одинаковым усердием присягнули ему в верности! Вовсе не ожидая, что это может случиться, она не успела остановить присягу, и с той минуты возненавидела Петра и решилась во что бы то ни стало не допустить его до нераздельного обладания Россией. Она нашла усердных помощников для осуществления своих замыслов в своем родственнике по матери, боярине Милославском, и в преданных ей стрельцах.

Стрельцы — это войско, учрежденное Иоанном Грозным и используемое им не только для военных дел, но зачастую и для исполнения его жестоких повелений, — они всегда отличались дерзостью и самовольством. Упрямо защищая установления старины, предоставлявшие им больше возможностей поступать: по своей воле, они ненавидели все улучшения, введенные в войске царем Алексеем Михайловичем, и осмеливались даже так открыто противиться новому формированию полков, что добрый государь для спокойствия своих подданных вынужден был: начать это формирование из воинов вновь набранных, которые и составляли семитысячный по-новому сформированный корпус. Стрельцы же остались организованными по-прежнему и согласились только на то, чтобы их офицеров, называвшихся прежде головами208, полуголовами209, пятисотенными210назвали так, как в регулярных войсках: полковниками, подполковниками, ротмистрами и прочее. Теперь вы, наверное, не удивитесь, что в таком непокорном войске нетрудно было найти желающих идти против государя. Для этого довольно было только объявить, что если будет царствовать не Петр, но его брат Иоанн, то весь новый порядок, введенный в войске царем Алексеем Михайловичем, будет уничтожен. Царевна же и Милославский пошли гораздо далее: они обещали отменить даже и те перемены, которые были проведены Никоном по исправлению церковных книг. Это последнее обещание восхитило стрельцов: все они давно с досадой смотрели на исправление книг, и большая часть стрельцов тайно оставалась староверами. С радостью взялись они исполнять все приказания царевны. Чтобы еще более усилить их усердие, им сказали, что Нарышкины решили погубить весь царский род, что лекарь фон Гаден по приказанию царицы Натальи отравил ядом царя Федора, а ее братья умертвили и царевича Иоанна, а когда ярость стрельцов была доведена этими несправедливыми слухами до высочайшей степени, Милославский и главные его сообщники: Сунбулов, Циклер, Петров и Озеров роздали по полкам списки мнимых изменников, предназначенных быть жертвами честолюбивых замыслов Софьи.

С этой минуты все было решено, и день бунта назначен: это было 15 мая — спустя три недели после присяги, данной Петру. Боже мой! Как ужасен был этот день! Рано утром стрельцы при звоне набатных колоколов и звуке барабанов вломились в Кремль, подошли к царским комнатам и потребовали, чтобы им выдали боярина Матвеева и Нарышкиных, убийц Иоанна! Напрасно больной и слабый царевич сам вышел к ним и уверял, что никто не думал лишать его жизни: безумцы уже успели убить добродетельного боярина Матвеева, доктора фон Гадена и начальника Стрелецкого приказа, князя Долгорукова.

Вид царевича, считавшегося убитым, остановил на несколько минут злодеев, но потом, как будто пожалев об этих потерянных минутах, они вскричали: «Хотя и жив теперь царевич, но скоро может быть убит Нарышкиными!» — и бросились вершить свои убийства, длившиеся несколько дней. Главными жертвами, кроме трех первых, были два брата царицы — Афанасий и Иван Нарышкины, князья Ромодоновские и Черкасский, бояре Языков и Салтыков, всего же 67 человек.

18 мая, когда уже не осталось в живых ни одного из тех несчастных, чьи имена были записаны в розданных списках, убийцы с радостными криками «Да здравствует царь Иоанн и царевна Софья!» прибежали во дворец. Благородный, великодушный Иоанн и здесь показал себя достойным сыном Алексея Михайловича: он с твердостью объявил и своей самовластной сестре, и дерзким бунтовщикам, что, помня последнюю волю старшего брата, он не будет царствовать без назначенного им наследника — Петра. Стрельцы должны были согласиться с этим непременным требованием царевича, Софья — также. Царевна дала это согласие охотно: оно вовсе не казалось ей опасным, потому что ее хитрый ум нацеливал ее при малейшем участии в управлении завладеть всем царством. А в таком случае, что ей до того, кого народ будет почитать своим царем? Она была уверена, что самодержавной царицей будет она сама!

Так и случилось! Больной Иоанн не мог заниматься никакими делами; маленький Петр, при всех своих необыкновенных способностях, все-таки был еще ребенок, наблюдательный ум и пылкую живость которого можно было занять часами ученья и остроумными играми. Царица Наталья Кирилловна не была уже правительницей государства, а только огорченной женщиной, которая то беспрестанно оплакивала несчастье отца и своих братьев, то боялась за драгоценную жизнь сына: она уже не могла действовать против его врагов, вся твердость ее исчезла в страданиях! Итак, кого же могла бояться гордая Софья? Абсолютно никого, и доказательством этого служит то, что через три недели после бунта она короновала обоих царей-братьев, а себе взяла только имя правительницы, и с этим именем — всю власть государей! Ее любимцы тотчас заняли важнейшие должности: главному из них, князю Василию Васильевичу Голицыну, поручено было управление государственными делами, двум князьям Хованским — отцу и сыну — управление стрельцами.

Привязанность Хованских к раскольничеству и та воля, которую они давали и без того своевольным стрельцам, были причиной новых бунтов этого дерзкого войска. Сначала они помогали одному расстриге-священнику староверу Никите, который, шатаясь по улицам, учил простой народ проклинать новую веру и держаться старой. Потом, когда Никита получил достойное наказание за свои дела и на князей Хованских сделан был такой донос, что сама царевна-правительница посчитала их изменниками и приказала казнить, стрельцы вместе с младшим сыном старика Хованского отомстили за своих любимцев: с присущей им дерзостью они разграбили оружейную, расставили везде свою стражу и творили в Москве все, что хотели, потому что правительница со всем своим двором удалилась еще в начале бунта в Троицкий монастырь!

При первом известии об опасности для царей монастырь был окружен их защитниками, полками окрестных областей и людьми разного звания. Они просили у двора дозволения идти в Москву и истребить всех стрельцов. Но как только стрельцы узнали об этом, храбрость их исчезла, и они думали уже не о том, чтобы отомстить за Хованских, а о том, как бы умилостивить двор.

И что же они сделали? Около 3000 из них причастились Святой Тайне, простились с женами и детьми и отправились в монастырь за наказанием. В знак покорности несли они плахи и топоры для своей казни. Царевна Софья как всегдашняя покровительница их употребила всю свою власть над царями, без согласия которых она не могла обойтись в этом случае, чтобы выпросить у них прощение своим любимцам, и, разумеется, преуспела в этом: из 3000 казнили только самых виновных — тридцать человек.

Любопытно описывали современники торжественный въезд царского семейства в Москву после этого бунта. Младший царь уже тогда был тринадцати лет. При своем росте, необыкновенно высоком, он казался на несколько лет старше. Никогда еще различие царственных братьев не было так заметно, как в этом случае. В то время как слабый и бледный Иоанн равнодушно смотрел на бесчисленные народные толпы и на безоружные ряды стрельцов, смиренно стоявших по обеим сторонам дороги и громко благодаривших государей за свое помилование, — привлекательное, цветущее здоровьем лицо Петра живо показывало волнение его души, и взоры беспрестанно выражали какое-нибудь новое чувство: то они грозно сверкали пылким негодованием, то тихо сияли кротостью по отношению к преступникам, то приветливо горели любовью к народу.

Впрочем, его участие в управлении все еще не было заметно: Софья все еще управляла одна, и надо сказать правду, во многих случаях распоряжения ее заслуживали похвалы и одобрения. Она искусно умела вести переговоры и сохранить мир с Крымцами, с Молдавским господарем211 и Калмыцким ханом, умела избегать войны со Швецией и, наконец, сумела заключить важный союз с Польшей и Австрией. Этот союз был против Турции. Уже давно его желали Польский король Иоанн Собесский и Австрийский император Леопольд. Они считали, что русские могли оказать самую близкую и самую надежную помощь в таком случае. И вот в 1648 году император и король отправили своих послов в Москву. Правительница со всей Азиатской пышностью встретила и угощала знаменитое посольство, но согласилась на его предложение только в 1686 году.

Восхищаясь выгодами заключенного союза, Софья щедро наградила бояр, которые участвовали в переговорах. Главным лицом, как обычно, был тут князь Василий Голицын. Разумеется, он и получил главные награды: золотую чашу в 9 фунтов212, кафтан в пятьсот рублей и волость213 Богородицкую в 3000 дворов в окрестностях Нижнего Новгорода! Можете судить теперь, как высоко ценила царевна заслуги своего любимца!

Нельзя было бы осуждать ее, если бы она так ценила те заслуги, которые приносили пользу Отечеству. Но она осыпала Голицына своими милостями даже тогда, когда он не заслуживал этого. Так было вскоре после заключения знаменитого союза. Союзники предложили теснить Турок с трех сторон: Польскими силами при Белграде, Австрийскими — в Венгрии и Трансильвании, а Русским поручено было завладеть Крымским полуостровом, хан которого был верным союзником Турок. Два раза наше войско ходило в Крым, и — по желанию правительницы — всегда под командованием князя Голицына. Каждый раз возвращалось оно оттуда не только без всякого результата, но даже с большими потерями, и каждый раз получало богатые подарки. Кроме деревень и денег, слишком щедро розданных тогда командующим полков, царевна пожаловала им и всем офицерам золотые, а простым солдатам серебряные медали. Медаль Голицына была сделана из 300 червонцев214, осыпана бриллиантами и висела на золотой цепи.

Нельзя было раздать так много милостей людям, не заслуживающим их, безо всякой цели! У Софьи была эта цель: ей нужно было для исполнения новых замыслов привязать к себе все войско и быть уверенной в его усердии и преданности.

На следующих страницах вы увидите, милые мои друзья, как ужасны были эти замыслы и как чудесно Бог повернул их к славе Петра и к стыду его недостойной сестры!

Петр, единодержавным обладатель России 1689 год

Почему вы задумались, мои друзья? Что вы так невесело смотрите на 1689 год? Вам жаль, что Петру уже семнадцать лет, а вы ничего не слышали о том, что было с ним все то время, как Софья так самовластно управляла его царством? Ваше сожаление понятно: ничье детство не было так любопытно, так прекрасно и блистательно, как детство Петра! Итак, милые мои читатели, прежде чем вы узнаете о том, что снова замышляет хитрая и властолюбивая царевна и как избавился от нее семнадцатилетний Петр, я расскажу вам о том, что было любопытного в его детстве и молодости. Слушайте же.

Вы помните, что еще в трехлетием возрасте Петр имел товарищей, с которыми любил играть в солдаты. Приятно было смотреть на малюток, которые, как настоящие солдаты, помнили весь порядок команды и, с почтением слушая своего маленького командира, быстро и ловко исполняли его приказания. Впоследствии число их увеличилось, и так как они обычно жили в Потешном Преображенском дворце, то и их называли потешными. А может быть, это имя произошло от того, что они доставляли увеселение, или, как тогда называли, потеху Петру.

Но это увеселение вскоре стало гораздо важнее, и вот по какой причине: в числе иностранцев, служивших в России при царях Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, был один Женевский дворянин, Лефорт. С красивой наружностью в нем соединялись и прекрасные качества души. Особенно отличался он своей храбростью, правдолюбием и привязанностью к стране, ласково принявшей его в число своих сынов. Он любил Россию, как свое Отечество, и знал очень хорошо Русский язык.

Всем этим он обратил на себя особое внимание десятилетнего государя.

Дружба, существовавшая впоследствии между ним и Лефортом, началась с Голландского языка. Петр просил образованного Женевца научить его говорить по-голландски. Уроки начались, и с этого времени не было для Петра более приятного провождения времени, чем разговаривать с новым своим любимцем. Лефорту было, чем занимать любопытного ребенка, было, что рассказывать! Он так много странствовал по разным государствам, так много видел на свете и хорошего, и дурного, что в разговорах с ним Петр мог беспрестанно узнавать что-нибудь новое и полезное.

Лефорт заметил, что юному слушателю больше всего нравились его рассказы об иностранных войсках и о том, как они были устроены в Европе. Не было конца расспросам об их вооружении, одежде, учении. Любопытный царь хотел знать малейшие подробности. Вот Лефорт, чтобы в полной мере удовлетворить его желание и удивить приятной неожиданностью, выбрал пятьдесят Потешных человек, одел, вооружил их, обучил совершенно по-европейски и однажды утром привел всех ко дворцу. Девятнадцатилетний Петр был в восхищении, увидев перед своими глазами то, о чем прежде так много слышал в рассказах: едва узнавая своих товарищей в новых мундирах215, он то перебегал от одного из них к другому, то брал палочки из рук барабанщика и учился сам барабанить, то обнимал и целовал Лефорта, так искусно сумевшего угодить ему! Он сделал его командиром новой роты, а сам, чтобы изучить в совершенстве военное искусство, записал себя в эту роту простым солдатом! И не подумайте, что он сделал это для одного своего удовольствия, не имея намерения исполнять обязанностей в своем новом звании. Нет, напротив, не было солдата усерднее и исправнее его. Он не только спал в общей палатке с солдатами, обедал за одним столом с ними и носил одинаковую с ними одежду, но даже стоял по очереди на карауле и исполнял все солдатские работы; например, он возил землю к строившейся крепости; он сам сделал ту тележку, на которой возил эту землю. Одним словом, он хотел на собственном опыте узнать все трудности военной службы, удостовериться в возможности переносить их и показать своим подданным пример повиновения начальству. Такой пример был чрезвычайно нужен для них: дух местничества еще не совсем был истреблен, и многие из бояр еще любили кичиться своим старейшинством или родом и неохотно поступали на службу. Разве теперь могли они не изменить образ мыслей, когда увидели, что сам государь служил простым солдатом и в этом звании без всякого сопротивления исполнял приказания своего командира? Вот первое великое дело Петра, милые читатели! Его служба рядовым в роте Потешных войск доказала самым надменным приверженцам предрассудков, что не знаменитые предки, а собственные заслуги составляют достоинства человека. С тех пор как царственный воин-ребенок с восторгом и почтительной благодарностью принял от командира роты за отличную службу чин сержанта, навсегда умолкли смешные споры о знатности предков, и все уверились в необходимости лично заслужить те почести, которыми хотели гордиться. Многие начали записывать своих детей в Потешные войска, и число их вскоре настолько увеличилось, что они уже не могли поместиться в селе Преображенском, и надо было часть из них перевести в ближайшее к нему увеселительное царское село Семеновское. Вот эти-то Потешные полки — Преображенские и Семеновские — составили впоследствии два знаменитые гвардейские полка.

Беспрестанно занимаясь ими и находя основное удовольствие в этом занятии, Петр меньше и меньше думал о том, что честолюбивая сестра отнимала у него всю его царскую власть. Он даже редко ездил в Москву: Преображенское было его любимым местом, где он жил, почти не выезжая. Кроме службы в Потешных полках у него было много других занятий, и поэтому неудивительно, что он не догадывался о намерениях Софьи. Каждый день несколько часов он проводил за занятиями военно-математическими науками. Его учителем в этом деле был один искусный артиллерийский поручик, Франц Тиммерман, им самим выбранный из офицеров Пушечного двора. Здесь кстати заметить, что Петру после его коронования уже не давали настоящих учителей: у наших предков не было обычая, чтобы коронованный государь продолжал ученье.

С радостью видела Софья, что маленький царь думал об этом совсем иначе, и беспрестанно переходил от одного урока к другому. Она явно и тайно благоприятствовала его занятиям, замечая, что они отвлекали его от всякого участия в управлении. К тому же и Потешные полки, и математика, и строительство небольших крепостей, и изображаемые сражения перед ними — все это казалось Софье одними забавами ее младшего брата, забавами, вовсе не опасными для умной правительницы!

Но как же ошиблась гордая царевна! Среди этих мирных забав возрастал могущественный преобразователь России, развивался его необыкновенный ум. В четырнадцать лет он уже показывал своим боярам недостатки прежнего Ратного устава216, где особенно недоволен был излишними словами в команде. «Послушайте, — говорил умный молодой царь окружавшим его, — можно ли офицеру быстро скомандовать все это: „Подыми мушкет217 ко рту, содми с полки, возми пороховой зарядец, опусти мушкет к низу, посыпь порох на полку, поколоти немного о мушкет, закрой полку, стряхни, содми, положи пульку в мушкет, положи пыж* на пульку, вынь забойник*, добей пульку и пыж до пороху, приложися, стреляй!“» «Не лучше ли, — продолжал Петр, — вместо всего этого, сказать: Слушай! Заряди мушкет! Прикладывайся! Стреляй!» Сначала бояре, защищая прежний порядок, не верили, что можно хорошо понять и исполнить это короткое приказание, но когда Петр скомандовал при них, и солдаты так же исправно все сделали, как и прежде, упрямые приверженцы старого порядка должны были согласиться, что замечания молодого царя были в полной мере справедливы.

Военное искусство не было единственным предметом внимания Петра; с самых детских лет это внимание обращалось на все. С удивлением можно было слушать, как двенадцати лет от роду он разговаривал с патриархом о вере и ее торжественных обрядах. С удивлением можно было видеть, как он, в этом же возрасте, рассматривая библиотеку патриарха, сердился на него за беспорядок в ней и поручил наладить там дело своему бывшему учителю Зотову. Почти в то же время искусной хитростью он отучил бояр от пристрастия к охоте и, доказав им, как смешно такое бесполезное проведение времени, записал большую часть людей, служивших на сокольничьем дворе, в ряды своих Потешных полков.

Но несмотря на множество таких случаев, ясно показывавших удивительные способности младшего царя, гордая царевна, ослепленная властолюбием, вовсе не замечала этого и продолжала нераздельно управлять государством даже тогда, когда Петру уже исполнилось семнадцать лет и он, по желанию царицы — своей матери, уже избрал себе супругу, и в это время Софья называла себя во всех указах Самодержицей России, изображала свой портрет в короне и порфире* на всех монетах и медалях и даже хотела представляться как государыня, когда в большие праздники царское семейство торжественно показывалось народу. Но семнадцатилетний Петр, чувствуя свои права, начал противиться этой самовластной воле и во время крестного хода218 из Успенского собора в собор Казанский, 8 июля 1689 года, решительно объявил, что его сестра должна быть в церкви только как царевна, а не как правительница и государыня. Софья не обратила никакого внимания на слова брата и пошла, как всегда, рядом с обоими царями.

Такая гордость, такая дерзкая неуступчивость вывели, наконец, Петра из терпения: не желая в глазах всего народа покориться прихоти своенравной женщины, он в ту же минуту вышел из церкви и уехал в Преображенское вместе с матерью, супругой и своими приближенными.

Софья встревожилась: в первый раз она видела гнев Петра и испугалась его последствий! Одна мысль потерять свою власть была для нее ужасна! Она готова была на все, чтобы только удержать ее. К тому же ее гордая душа никого не любила: она могла легко пожертвовать обоими братьями. Но старший не был опасен: надо было избавиться только от младшего. Представьте, друзья мои, она решилась на это! Главным ее помощником в этом ужасном деле был командир стрельцов, Шакловитый, занявший место старика Хованского, и с ним восемь стрелецких полковников. Эти злодеи так же, как и Милославский, воспользовались легковерием и беспокойным нравом стрельцов и снова обманули их, распространив среди них несправедливые слухи. Они их уверили, что царь Петр, вводя Немецкие обычаи и Немецкое войско, хочет изменить веру и восстать против своего брата Иоанна. Услышав такие вести, дерзкие стрельцы, незадолго перед тем осыпанные милостями царевны за второй поход в Крым, готовы были для угождения ей решиться на ужасное злодеяние: умертвить Петра и всех его приверженцев. В ту же ночь назначено было идти для этого в Преображенское.

Но Бог чудесно показал свою милость к Русскому герою! В то самое время, когда стрельцы-заговорщики толковали о своем ужасном намерении, в их толпе нашлись два человека — Михаил Феоктистов и Димитрий Мельнов — не забывшие, что на небесах есть Господь, наказывающий за преступления: им стало страшно быть соучастниками злодеев, и они поспешили в Преображенское, чтобы упасть к ногам царя и открыть ему заговор.

Петр ласково и с благодарностью принял раскаявшихся преступников и в тот же час уехал со всем своим семейством в Троице-Сергиевский монастырь. Между тем через несколько часов после его отъезда, приехал в Преображенское Шакловитый.

Сколько злобы, досады и страха почувствовал он, увидев, что жертва ускользнула от него! Уныло возвратился он в Москву; как убитый, явился к Софье. Царевна ужаснулась, услышав его рассказ: ей казалось, что спасение Петра куплено ценой ее собственной гибели! В порыве отчаяния, в предчувствии своей судьбы она не знала, на что решиться. То уговаривала стрельцов довершить заговор Шакловитого общим восстанием, то клеветала на Петра старшему брату, то просила советов у князя Голицына, то снова отвергала их! Все было безуспешно: стрельцы не хотели больше слышать о мятеже и без всякого сопротивления выдали Петру всех сообщников заговора и самого Шакловитого. Царь Иоанн так любил и уважал брата, что не мог поверить десятой части рассказов царевны, а Голицын никогда не одобрял замыслов Софьи в покушении на жизнь брата, но советовал ей скорее уехать в Польшу.

Между тем как виновная правительница находилась в таком состоянии мучительной нерешительности, в Троицком монастыре производили расследование заговора, и назначенные Петром бояре уже открыли все подробности преступления Софьи и ее сообщников. Главные из них вместе с Шакловитым были казнены; другим отрезали язык, остальных сослали в Сибирь. Наказывая их, Петр все еще медлил наказывать Софью; он все еще уважал в ней дочь своего отца! Софья хотела воспользоваться его великодушием и после потери усердных помощников, уже не имея надежды погубить своего великого брата, начала стремиться к примирению с ним. Для этого она просила свою тетку, царевну Татьяну Михайловну, и сестер Марфу и Марию съездить в Сергиевский монастырь и уверить Петра, что стрельцы оклеветали ее. Царь увидел в этом поступке только новую хитрость своей сестры и предъявил трем царевнам такие ясные доказательства ее вины, что они все не захотели вернуться в Москву и остались в монастыре. Вслед за этим неудачным посольством Софья отправила к брату патриарха Иоакима, который, узнав подробно о преступлениях правительницы, последовал примеру ее сестер и отказался просить за нее царя. Царевна не пришла в уныние и на этот раз и поехала сама увидеться с братом, но Петр отказал ей в том и, видя ее желание оправдаться и пользоваться прежней властью, поспешил решить ее судьбу: она была лишена звания правительницы и пострижена в монахини под именем Сусанны в Московском Новодевичьем монастыре. Здесь она провела 16 лет и скончалась в июле 1704 года. Князь Василий Голицын и его сын были лишены боярского достоинства и сосланы в вечную ссылку.

Через несколько дней после завершения дела о заговорщиках состоялся торжественный въезд в Москву Петра в сопровождении войска, явившегося для его защиты в Троицкий монастырь. Это войско состояло из Потешных полков, из регулярного отряда под командованием генерала Гордона и тех стрелецких полков, которые оставались верными царю. Кроме того, множество народа шло вместе с войском: всякому хотелось видеть свидания обоих царей после такого важного переворота в управлении, тем более что мятежники уверяли всех, что царственные братья находятся в ссоре между собой. Но как же удивились все, когда, подходя ко дворцу, увидели на крыльце Иоанна, вышедшего навстречу брату! С непритворной радостью государи обнялись; их не разделяли больше хитрости честолюбивой сестры. В тот же день старший царь объявил народу, что он отказывается от участия в управлении и уступает свою власть своему младшему брату, больше его способному составить счастье подданных. Петр согласился с непременным желанием великодушного брата, но с тем условием, чтобы Иоанн председательствовал в боярской Думе и чтобы имя старшего брата во всех государственных бумагах стояло выше имени младшего.

Это было начало настоящего царствования Петра, милые читатели! Теперь вы услышите самые любопытные рассказы о его делах.

Начало русского флота и первая победа Петра от 1689 до 1697 года

Из описания детских игр Петра и его Потешных полков вы уже знаете о его сухопутном войске. Хотите ли вы узнать теперь, как образовались морские силы нашего царя-героя? Можно сказать, что каждая игрушка показывала его стремление к великим делам. Вы узнаете это из следующего рассказа.

Петр осматривал однажды в селе Измайловском старые вещи, оставшиеся в доме его прапрадеда Никиты Ивановича Романова. Вдруг заметил он среди них какую-то брошенную без надобности лодку, вовсе не похожую на те, какие делались тогда в России. С ним был в это время его учитель, Франц Тиммерман. Любопытный царь спросил его, что это за лодка, и с удивлением узнал, что это Английский бот219, используемый на море, при кораблях, и что на нем можно ездить на парусах по ветру и против ветра. Это была находка, еще никогда не виданная Петром. Сколько интересного для него она содержала в себе! Нетерпеливый царь хотел в ту же минуту пуститься на нем по Яузе, но бот был почти в полном разрушении. Надо было сначала исправить его, и тотчас было приказано искать плотника. К счастью, нашли того самого Голландца Брандта, который строил этот бот при царе Алексее Михайловиче. Он починил, оснастил, спустил его на воду и некоторое время ездил перед глазами государя, стоявшего на берегу. Довольно насмотревшись на лавирование мастера, Петр сам сел вместе с Брандтом и начал управлять ботиком. С первого же раза новое дело пошло так хорошо, что плавание на ботике стало тогда же одной из любимых забав молодого государя.

Здесь к славе Петра надобно сказать вам, милые читатели, еще то, что он в детстве боялся воды и что ему стоило больших трудов преодолевать этот природный страх. Но чего не сделает человек с твердой волей и истинным желанием успеха? В течение короткого времени в Петре не осталось ни малейших следов прежнего страха. Реки Яуза и Москва скоро показались малы для молодого царя, и небольшие поездки по воде до села Коломенского уже не удовлетворяли его страсти к мореплаванию. В 1691 году были выписаны новые мастера из Голландии и построена корабельная верфь на Переяславском озере (Плещеево озеро). Главный мастер Арриен Меетье должен был заложить две яхты: одну для себя, другую для Петра!

Да, друзья мои, Петр, прошедший все нижние чины сухопутной военной службы, хотел с такой же точностью узнать и морскую! Больше того, он хотел иметь полное представление не только о том, как надо служить на корабле, но даже и о том, как надо строить корабль. И вот два мастера принялись за работу: старший, Арриен, объяснял правила постройки и на деле показывал их младшему — Петру. Собственными руками выполнил он все показанное ему, собственными руками клал каждую доску, вколачивал каждый гвоздь, и таким образом спустилась на воды Переяславского озера первая Русская яхта!220 Она была первой потому, что царственный ученик опередил учителя и окончил свою работу раньше, чем была окончена яхта Арриена.

1 мая 1692 года царь, восхищенный своим произведением, начал прогулки по озеру, а когда новый флот состоял уже из пяти судов, эти прогулки перестали быть простым катаньем двора и представляли морские учения, а часто даже и примерные сражения. Царица Наталия неохотно смотрела на такие увеселения: нежная мать боялась новых опасностей, каким подвергал себя Петр, и старалась отвлекать его от моря, кораблестроения и вообще от многих нововведений, не нравившихся большей части его подданных. Петр был всегда послушным сыном и до самой смерти своей родительницы, случившейся в 1694 году и жестоко поразившей его, не предавался всей силе своего гения и не мог доводить до совершенства своих обширных намерений.

После кончины Натальи в его действиях стало больше свободы. Не боясь огорчить ее, он с каждым годом смелее предавался своей страсти к мореходству и в мае 1694 года уже ездил в Соловецкий монастырь, а этот монастырь построен на острове Соловки, лежащем на Белом море! Стало быть, в то время это было важное морское путешествие. Оно было связано с большими опасностями, и смелый Петр едва не стал их жертвой. По дороге к монастырю его застигла такая сильная буря, что все находившиеся с ним люди потеряли надежду на спасение, и даже он сам уже приготовился к смерти и, причастившись Святой Тайне, без страха ожидал минуты гибели.

Но Бог спас Своего избранного. Русский кормщик221 из простых крестьян один не потерял бодрости: удачно провел он царскую яхту среди подводных камней и пристал к берегу. Мы, русские, так много обязаны этому искусному кормщику, что непременно должны знать его имя: его звали Антип Панов. Петр в знак благодарности к Богу за свое спасение поставил на том самом месте, где он вышел на берег, деревянный, сделанный собственными руками крест, на котором вырезал следующую надпись на Голландском языке: «Dat kruvs maken Captein Piter, van A. Cht. 1694» («Этот крест сделан капитаном Петром в 1694 году»).

Несмотря на опасность путешествий по Белому морю, царь три года подряд возобновлял их. Знакомство с иностранцами и особенно с Голландскими купцами, которых всегда было много в Архангельске, и разговоры с корабельщиками увеличивали его морские познания; сами путешествия, проводимые обычно до Вологды сухопутным путем, а оттуда водным, добавляли ему нового опыта. В 1695 году уже была заложена вторая корабельная верфь в городе Воронеже, но прежде чем были готовы суда, строившиеся на ней, Петр занялся другим важным делом.

Я уже говорила вам, дети, о союзе, заключенном против Турции царевной Софьей с Австрийским императором и Польским королем. Вы помните также и о тех двух походах в Крым, за которые правительница наградила своего любимца князя Голицына и все войско, ходившее с ним. Это было почти первой причиной неудовольствий Петра по поводу самоуправства и дурного правления сестры. Ему досадно было узнать, что Русские могли так бесславно воевать с Татарами, уже боявшимися их; еще досаднее было видеть, что за эти бесславные дела виновных наградили, как самых храбрых воинов! Эта досада скрывалась в его сердце, пока Софья была повелительницей России, но как только ее власть кончилась, Петр начал заботиться о том, чтобы заставить забыть неудачи Русского войска в Крыму, тем более что они могли создать у Турции невыгодное мнение о наших силах и придавали Татарам смелости совершать набеги на наши владения. Но Петр, несмотря на всю свою молодость, был осторожен и благоразумен, как взрослый человек, и поэтому его намерение продолжать начатую с Турцией войну не было известно до тех пор, пока Русские полки, обученные по-европейски, не привыкли к новому устройству, обещавшему больше успехов в сражениях с необразованным войском.

Итак, в 1695 году молодой царь объявил народу, что для безопасности государства надо отнять у Турок город Азов, в котором они построили важную крепость, чтобы помогать Татарам совершать набеги на Русские области и укрывать их от преследований.

Многие из моих читателей, наверное, знают из географии, что эта Азовская крепость (г. Азов) и теперь еще существует на берегу реки Дон, в 30 верстах от Азовского моря. Но в ней едва различимы теперь следы знаменитого города Азова, который известен был еще в XI веке. Тогда он принадлежал Половцам, часто побеждаемым нашими предками. Возможно, в XIII веке городом владели Генуэзцы и называли его Тана, потому что до нашествия Половцев на месте Азова был город Танаис, построенный Греками незадолго до начала нашей эры. Надо думать, что этот самый Танаис с XI века Половцы называли Азовом, потому что Азуп было имя одного из их князей. Танаис, Тана, или Азов славился своей торговлей и богатством, но Генуэзцы недолго владели им; в XIII веке он был отнят у них ханом Темир-Аксаком.

Судьба Азова была чрезвычайно непостоянна: с 1471 года он стал принадлежать Турецкому султану Магомету II; в 1639 году четыре тысячи Донских казаков отняли его у Турок, которые после двух походов, стоивших им очень дорого, снова возвратили несчастный город под свою власть и тогда уже превратили его в сильную крепость.

Вот эту крепость надо было отнять у Турции для безопасности наших южных границ. Весной 1695 года тридцатитысячное войско, предназначенное для осады Азова, выступило из Москвы в составе четырех отрядов: первым командовал генерал Алексей Семенович Шейн; вторым — Патрикий Гордон; третьим — Франц Лефорт; четвертым — Артамон Головин. В отряде последнего были царские Потешные полки, уже называвшиеся Преображенским и Семеновским полками. К Преображенскому полку добавлена была Бомбардирская рота и в ней капитаном был сам Петр!

Неописуемо было удивление, с которым наши предки смотрели на этого великого государя, покорно выполняющего приказания своего начальника! Чудесно действовал на них этот необыкновенный пример: он заставлял их стремительно бросаться навстречу всем опасностям. Да и можно ли было бояться этих опасностей? Петр совершенно по-братски разделял их с ними: Петр без всякого страха, часто даже без всякой осторожности летел в самое сердце сражения! Так, однажды он преследовал Турок со своими двумя полками до самых стен Азовской крепости. Но все чудеса храбрости, показанные Русскими во время этого похода, окончились только тем, что были взяты две сильно укрепленные Турками каланчи222, построенные на берегах Дона в шести верстах от Азова для того, чтобы не пускать Русские суда по Дону и тем затруднить привоз съестных припасов к нашему войску. К тому же случилось еще происшествие, совершенно остановившее успех в войне: инженер Яков Янсон, за что-то рассердившийся на генералов, заклепал вверенные ему пушки и переметнулся на сторону неприятелей. Эта низкая измена причинила столько вреда Русским, что они должны были отступить и отложить войну до следующего года.

Не нужно говорить вам, милые мои друзья, с какой заботой занялся Петр подготовкой ко второму походу: вы уже имеете понятие о неутомимости этого удивительного государя! Узнав на опыте, как необходим флот для взятия приморского города, Петр обратил главное свое внимание на постройку судов в Воронежской верфи. Целую зиму там работали беспрестанно, и к весне были готовы: 2 фрегата223, 4 брандера224, 2 галиота225 и 23 галеры226. Адмиралом этого как будто бы с помощью волшебной силы появившегося флота сделан был один из главных помощников Петра — Лефорт. Под его командованием были вице-адмирал Де-Лима, родом Генуэзец, и контр-адмирал Лозер. Главнокомандующим над сухопутным войском был генерал Шейн.

Отправляясь в мае 1696 года в этот второй поход к Азову, молодой государь был печален: незадолго перед этим, а именно 29 января, он лишился брата, которого любил со всей нежностью. Многие историки называют царя Иоанна Алексеевича слабым. Но один из них, Галем, вот что говорит о нем: «Откровенно признаваясь в своих телесных и душевных недостатках и при-: знавая всенародно преимущество над собой своего младшего брата, он показал больше величия души, чем многие, почитающие себя умными и сильными». Если прибавить к такому описанию уважение и привязанность его к Петру, то нельзя не оценить достойно этого кроткого государя. Не знаю, как вы, милые мои читатели, но я очень жалею, что он рано скончался и не прожил по крайней мере еще несколько месяцев: тогда он услышал бы, с какой славой его любимец, его несравненный Петр, закончил Азовский поход; увидел бы торжественное возвращение его в Москву, и счастье милого брата утешило бы нежное сердце страдальца.

Да, друзья мои, 19 июля того же 1696 года Азов, стесненный с моря и с суши искусными распоряжениями Петра и его генералов, принужден был сдаться. Победитель позволил жителям выйти и взять с собой столько имущества, сколько можно было унести на руках, но потребовал за это выдачи изменника Янсона, и воля его была исполнена.

Петр, обладая многими прекрасными качествами души, имел также и необыкновенную скромность. Несмотря на свое самое деятельное участие в осаде Азова, он приписал весь успех победы своим полководцам и войску и хотел, чтобы не он, а они участвовали в торжественном въезде в Москву.

В первый раз Русская столица видела такой праздник, какой был в день этого въезда. Все было так ново, так необыкновенно для тогдашних жителей Москвы, что они записали малейшие подробности этого торжества, и вы, наверное, поблагодарите меня, если я загляну в их описания и расскажу вам то, что наиболее любопытно в них.

Прежде всего надо сказать вам, что днем, назначенным для торжественного въезда, было 30 сентября. При входе на каменный мост были построены триумфальные ворота. По их правую сторону стояла на пьедестале статуя Марса227 с надписью: Марсовой храбростью. У ног Марса лежал Татарский мурза с луком и колчаном, а за ними два скованные Татарина с надписью:

Прежде на степях мы ратовались228,

Ныне от Москвы бегством едва спасались.

По левую сторону у ворот стояла статуя Геркулеса229 с надписью: Геркулесовой крепостью. У его ног лежал Азовский паша230 в чалме231 и два скованных Турка, опять-таки с надписью:

Ах! Азов мы потеряли
И тем бедствие себе достали!

Вход в ворота был украшен золотой парчой. По своду было написано золотыми буквами: «Придох, видех, победих»*. Посередине свода висел зеленый лавровый венок232, наверху парил двуглавый орел с тремя коронами. Кроме того, по сторонам ворот возвышались две пирамиды, перевитые зелеными ветвями, а от них вдоль моста были расставлены огромные живописные картины. На одной был представлен приступ к Азову, на другой — морское сражение с надписью:

На море Турки поражены.
Оставя Москве добычу, корабли их сожжены.

Мостовые, перила и все улицы, ведшие к Кремлю, были увешены дорогими Персидскими коврами; по обеим сторонам дороги стройно стояли стрельцы, не участвовавшие в походе.

Теперь мы знаем, друзья мои, как блестяще подготовилась Москва встретить возвращавшихся победителей; посмотрим же на порядок, в котором эти победители вступали в радостную столицу. После множества конюших233, карет, колясок и богато убранных верховых лошадей, принадлежавших или царю, или генералам, ехала торжественная колесница, сделанная в виде раковины, украшенная золотом и запряженная шестью серыми лошадьми. В этой колеснице сидел тот, кого Петр хотел почтить более всех, — Лефорт. На нем был белый морской мундир, обшитый серебряными галунами. За колесницей шли все морские офицеры и матросы, бывшие под его командованием, и все находившиеся на Русской службе иностранцы. После множества знамен, провожаемых трубачами и литаврщиками, несли большое государево знамя, на котором был изображен Спаситель. За знаменем ехал боярин, большой воевода, то есть главнокомандующий, Алексей Семенович Шейн, в черном бархатном кафтане, в шапке с белым пером и с обнаженной саблей в руке: это было второе по значимости лицо торжественного въезда. После него ехал воевода артиллерии, Вельяминов-Зернов, за которым солдаты тащили по земле Турецкие знамена и вели пленника, мурзу Атылыка. За этим отделением ехали дивизионный генерал Артамон Головин, полковник Семеновского полка Чамберс и, наконец, следовал капитан Преображенского полка Петр, в простом офицерском мундире, пешком, со своей ротой.

Какая картина могла быть прекраснее, величественнее, удивительнее этой! Надо было только взглянуть на торжественную колесницу Лефорта и на молодого Петра в его капитанской одежде, чтобы понять все превосходство, все величие государя, посланного России Богом. С одинаковым восторгом смотрели на него и Русские, и иностранцы, с равной любовью они были преданы ему, и потому с равным негодованием все увидели в конце шествия, за бомбардирами и пушкарями, изменника Янсона: его везли на телеге под укрепленной на ней виселицей, над которой виден был Турецкий полумесяц234 с надписью: «Ущерб луны». На шее у него была надета петля, на груди — дощечка со словами: «Злодей!» Нельзя было без ужаса смотреть на этого низкого и жалкого человека! Взоры всех, с презрением отворачиваясь от него, отдыхали на светлых, благородных лицах Лефорта и Шейна. Особенное удовольствие заметно было в обоих генералах в ту минуту, когда они подъезжали к триумфальным воротам. Здесь снова каждого из них встретили приветствием в стихах. Эти стихи уже не были надписью, а были сказаны гением235 в такую огромную трубу, что весь народ мог отчетливо слышать каждое слово.

Знаменитый день 30 сентября закончился царскими милостями, щедро розданными всем участвовавшим в походе, и разными увеселениями, которые царь любил устраивать для народа в торжественные праздники. Эти увеселения состояли чаще всего в иллюминациях и фейерверках236. Последние как любимая забава царя за три года перед тем уже устраивались двором во время масленицы237 и разных других праздников и сначала очень удивляли наших предков; особенно простой народ долго не мог понять, каким чудодейственным образом эти прекрасные разноцветные огни летали по воздуху. И как вы думаете, кто занимался этим делом? Сам Петр! Он не только готовил собственными руками фейерверки, но часто даже сам и зажигал их.

Окружавшие его удивлялись, как этот великий ум мог в одно и то же время заниматься важными делами и мелочами! Впрочем, зажжение фейерверка, связанного в то время с опасностями, еще не могло называться совершенной безделицей; но часто случалось, что Петр во время самых глубокомысленных размышлений о каком-нибудь великом предприятии писал письма к Архангельскому воеводе о том, чтобы он купил для него лимонов, и рассказывал в том же письме, каким образом приготовить их, чтобы доставить к нему неиспорченными; или отдавал приказание о починке какой-нибудь вещи из своей одежды, или, наконец, сам принимался за эту починку — так, не один раз, он сам чинил свои башмаки. Когда его приближенные громко удивлялись такой беспримерной деятельности и, по их мнению, излишней для царя бережливости, Петр обыкновенно отвечал им своей любимой пословицей: «Кто не бережет денежки, тот сам не стоит рубля».

Путешествие Петра в чужие края и последний бунт стрельцов от 1697 до 1700 года

Прекрасная мысль сделать Россию похожей на просвещенные Европейские государства появилась в гениальном уме Петра еще в то время, когда он с детской радостью смотрел на первое военное учение своих Потешных войск. Она сильнее заблистала потом с веянием парусов, в первый раз развевавшихся на его новом флоте; она ярко загорелась, наконец, в ту минуту, когда знаменитый Азов упал к ногам своих победителей! С тех пор она была уже не мечтательной мыслью пылкого ребенка, а постоянным предметом размышлений совершенного человека, единственной целью его надежд, желаний, действий! И потому восторг его был невыразим при взятии Азова. Владение этим городом открывало его подданным новое море; Петр считал мореплавание лучшим средством для просвещения народов. И верно: не через моря ли и корабли самые отдаленные государства могут общаться и передавать друг другу свои познания и образованность?

Но, к сожалению, по берегам Черного моря были не такие государства, у которых можно было бы заимствовать просвещение. Взгляните на карту: вы увидите там только полудикие области Азии с одной стороны, и Турцию, еще чуждую христианской вере, с другой. Однако во владении Петра было еще одно море — Белое. Но и оно представляло так же мало выгод, как и Черное. По причине своей близости к холодному полюсу оно каждый год так долго бывает покрыто непроходимыми льдами, что остается только немного теплого времени для прихода кораблей. Где же искать самую близкую дорогу к образованным царствам Европы? С этим вопросом взоры Петра остановились на Балтийском море. «Как хорошо было бы для моей России, — думал он, — иметь на этом море гавань, куда бы могли приходить иностранные корабли! Как близко оно и к Германии, и к Дании, и к Голландии, и к Англии!» Но берега Балтийского моря и Финский и Рижский заливы, где удобнее всего было построить обширную гавань, не принадлежали в то время России: вы помните, друзья мои, что царь Михаил Федорович вынужден был по Столбовскому миру отдать Игерманландию и Карелию Шведам, которым принадлежала также и Лифляндия238. Шведы храбры — трудно отнять у них владения! Но Петр не боится трудностей, чувствуя справедливость своего требования и понимая всю пользу, все величие своей прекрасной цели; на берегах Балтийского моря Россия будет иметь порт, который соединит ее судьбу с судьбой Европы и передаст все науки и искусства этой, так давно образованной части света понятливым российским обитателям.

Однако Петр, пусть и одержимый этой мыслью, хочет прежде всего собственными глазами и во всех подробностях видеть то просвещение, о котором он так много слышал и читал. В важном деле преобразования целого царства он не поступит легкомысленно, не изменит необдуманно нравы и обычаи своего народа; не положится на одни слова иностранцев, хотя все эти иностранцы заслуживают доверия, потому что первое место среди них занимают его учителя — Лефорт и Тиммерман, так много раз уже доказавшие свою верность и привязанность к России. Он увидит все сам; он собственным умом оценит все отрасли образования и тогда уже собственными руками будет насаждать их в родной стране. Для счастья своих подданных он не пожалеет ничего; он подвергнется не только всяким трудностям, но даже и всяким опасностям.

Да, друзья мои, он решился, и Русские услышали новость, никогда прежде неслыханную в нашем Отечестве: царь отправился в чужие края! И подумайте — каким образом? Без малейшего признака той пышности, с которой Русские государи обычно показывались народу, даже скрыв свое знаменитое звание под именем и одеждой простого дворянина посольства, отправлявшегося в Вену для переговоров с императором о войне против Турок. Он сделал это для того, чтобы избавиться от всех торжественных встреч, всех тягостных церемоний, отнимающих так много времени у того, кто каждую свою минуту желает употребить на что-нибудь полезное.

Поручив внутреннее управление столицей и всем государством одному из достойнейших вельмож того времени князю Федору Юрьевичу Ромодановскому, Петр выехал из Москвы со всем посольством 7 марта 1697 года. Первым послом был наместник Новгородский, генерал-адмирал Лефорт; вторым — Сибирский наместник Федор Алексеевич Головин; третьим — думный дьяк Возницын.

Сам же царь назывался просто дворянским десятником, Петром Михайловым.

Свита посольства была очень многочисленна. Кроме всех чиновников, в ней было еще двадцать пять молодых людей знатных фамилий, определенных в это путешествие для усовершенствования себя в науках. Среди них отличался не происхождением, а редкими способностями и умом Александр Меншиков. Это был царский любимец. Петр увидел его в первый раз в доме Лефорта, где служил Меншиков. Ловкость и проворство его так понравились проницательному государю, что он взял его к себе, записал в Потешную роту и впоследствии так полюбил умного Алексашу (так Петр называл Меншикова), что почти ни на минуту не отпускал его от себя и приказал ему даже спать в одной с ним комнате. В продолжение нашей истории вы часто будете слышать об этом Алексаше, милые читатели: он будет впоследствии князем, знаменитым полководцем и министром Петра; но теперь это еще только молодой человек, любящий до обожания своего великого благодетеля, страстный в учении и одержимый мыслью ехать в чужие края и видеть все любопытное, что они имеют.

Проницательный Петр не ошибся, приготовясь к неприятностям, которые могли случиться с ним во время этого путешествия. Они начались с первых его шагов за границей России. Вы помните, с каким неудовольствием обитатели берегов Балтийского моря, эти прежние враги-соседи, а теперь — добрые наши соотечественники, Лифляндцы и Эстляндцы239, всегда смотрели на старания Русских государей образовывать своих подданных. Вы помните, как последние рыцари Ливонии остановили всех иностранцев, выписанных из чужих краев Иоанном IV? Итак, удивительно ли, что их потомки точно так же угрюмо смотрели на знаменитое посольство, ехавшее как будто на завоевание всех наук и искусств образованной Европы! Петр и его непросвещенная Россия уже были страшны для своих соседей; что же было бы, если бы необыкновенный гений государя соединился с образованностью народа? Такое соединение предвещало слишком великое могущество; Лифляндцы и Шведы боялись его, и жители Риги осмелились открыто показать послам свое нерасположение. Их генерал-губернатор, граф Дальберг, не только смотрел за ними, как за опасными людьми, но даже допускал в отношении к самому Петру непростительные грубости. Однажды любопытный царь хотел осмотреть городские укрепления и измерить глубину рвов. И что же? Ему не только не позволили сделать этого, но дерзкие часовые чуть было даже не выстрелили в него из ружей. Тогда наш Петр сказал эти замечательные слова, в самом деле исполнившиеся впоследствии: «Не хотят, чтобы я видел укрепления Риги! Я надеюсь некогда увидеть их с меньшим для меня затруднением и отказать Шведскому королю в том, в чем отказывает мне нынче Дальберг».

Чем дальше ехал Петр, тем радушнее встречали его: с отдалением исчезала зависть, с которой смотрели на молодого царя соседи, боявшиеся его и видевшие в нем будущего своего победителя, и потому в Митаве, Кенигсберге, Берлине и Ганновере уже с удовольствием показывали ему все достойные примечательности. В Берлине он занимался военным искусством; в Ганновере был у двух тамошних принцесс, которые оставили о нем любопытное описание.

Если вам хочется знать, дети, каков был наш Петр во время этого своего первого путешествия в чужие края, то я скажу вам, что одна из принцесс, угощавших государя, описала в истории своей жизни примечательный день, проведенный ею с Петром, и вот что она говорит о нем: «Петр имеет видный рост и привлекательное лицо; ответы его скоры и удачны. Он не большой охотник до музыки, но больше всего любит кораблестроение и фейерверки. По его словам, он знает довольно хорошо четырнадцать ремесел, и в доказательство этого показал нам свои руки, покрытые мозолями. По нашей просьбе царь послал за своими музыкантами и танцевал с нами Русский танец. Странно было видеть, как он то целовал, то щипал четырех карликов своей свиты, а десятилетнюю принцессу Софью-Доротею поднял за голову вверх: это очень испортило головной ее убор. Он очень добрый государь — говорит в заключение принцесса, — но, по обычаю своей страны, обходится со всеми уж очень без чинов. При лучшем воспитании ничего не надо было добавить к его великими достоинствам, потому что в нем заметно много ума и много хороших качеств».

Неудивительно, что Немецкая принцесса находила недостатки в воспитании Петра. Замечания ее были отчасти справедливы: воспитание Петра с тех пор, как его сестра стала самовластной правительницей царства, находилось в большом небрежении, и если после своего коронования он имел учителей, то это были только такие учителя, которых он сам себе выбирал. В науках его необыкновенный ум делал удивительные успехи, несмотря на все препятствия, которые мешали ему образоваться, и поэтому принцесса, вероятно, говорила не об этой части воспитания, а о той, которая касается светского образования. Вероятно, наш откровенный Петр не обращался так чинно, не кланялся так ловко и не говорил так вежливо, как Немецкие принцы. Иначе и не могло быть. Когда же было ему учиться этому?

Ум его был беспрестанно занят каким-нибудь важным делом. К тому же в России в то время еще не обращали внимания на светскую образованность. Стало быть, принцессы могли бы извинить этот небольшой недостаток Петра, и они, конечно, сделали это. Его быстрый ум с такой легкостью воспринимал все хорошее, что, без всякого сомнения, проезжая назад через Ганновер, он уже удивил принцесс как переменой своего обращения, так и своими необыкновенными успехами во всех науках и искусствах, которыми он занимался во время путешествия.

Самым примечательным в этом отношении местом был маленький Голландский городок Саандам. Здесь Петр, думая только о пользе для подданных своих, совершенно забыв величие царя, в одежде обыкновенного плотника, учился любимой своей науке — кораблестроению! О! Как любопытно, как удивительно было видеть тогда этого великого государя в самой простой одежде: в красном байковом камзоле и белых холстинных брюках! С каким восторгом и с какой гордостью его подданные могли смотреть на это матросское платье! Из любви к ним царь надел его, из любви к ним подвергался всем трудностям и неприятностям!

Сначала никто не знал, кем был Русский плотник Петр Михайлов, приехавший в шлюпке240 из Амстердама и нанявшийся работать на Саандамской верфи. Все удивлялись хорошей работе приезжего, и не прошло недели, как его уже называли за это мастером — баас (Piter Bass). Вы не можете представить себе, как это название обрадовало Петра! Он так восхищался, что, казалось, простое имя мастера, полученное им по заслугам, было для него выше его царского достоинства, принадлежавшего ему по рождению. Называться баасом было для него тем приятнее, что добрые Саандамские жители никак не представляли, кого они величали так. Но эта тайна не могла существовать долго: Саандам был недалеко от Амстердама, где находилось Русское посольство, и к концу недели все заговорили, что Piter Bass есть великий царь России!

После такой новости удивлению Голландцев не было конца! Как бы ни были они хладнокровны, как бы ни были малоповоротливы, но тут вдруг развернулись и так проворно пустились к Саандаму, так скоро разболтали всем Саандамцам о знаменитости Русского плотника и так навязчиво начинали вместе с ними бегать по всем местам, где только можно было видеть его, что Петр, чрезвычайно не любивший обращать на себя внимание, не узнавал своих степенных приятелей и, потеряв терпение смотреть на их постоянное удивление, решился уехать из Саандама. И что же вы думаете? Только что любопытные проведали об этом, как все улицы — от маленькой квартиры Петра Бааса, которую он снимал у одной бедной вдовы, до его яхты, столько же скромной, как и все окружавшее этого необыкновенного смертного, наполнились народом. Даже городское начальство не могло остановить толпы, совершенно заполнившей пристань. Увидев это, Петр, досадуя на зевак, бросился в их середину, силой расчистил себе дорогу, проворно вскочил в яхту и, несмотря на бурный ветер, сильно качавший волны залива Эй, тотчас поднял парус, чтобы скрыться от несносного для него любопытства.

С тех пор Петру трудно было избавиться от такого любопытства. Оно преследовало его и в Амстердаме, несмотря на все старания тамошней полиции, желавшей угодить скромному путешественнику удалением докучливых. Как ни просто было его платье, как ни походило оно на одежду дворян посольства, но величественный рост, горделивая поступь, глаза, блиставшие всем огнем необыкновенного ума, тотчас изобличали прекрасного царя России. Чтобы скрыться от нескромного удивления народа и свободнее наслаждаться картиной неутомимого движения и той высокой степенью образованности, которую почти всегда имеет приморский торговый город, Петр купил небольшую шлюпку и, сам управляя ею, подъезжал часто очень близко к адмиралтейству. Иногда шлюпка Петра, тихонько пробравшись между кораблями всех народов, останавливалась вблизи от них, не обратив на себя ничьего внимания, и царь, весело любуясь деятельностью и богатой жизнью Амстердама, вдруг задумывался. Казалось, будто в эту минуту какая-то очень приятная мысль залетала в его душу и разливалась радостью в его глазах… Казалось, он смотрел уже не на Амстердам, а на что-то другое, как будто вдали видимое им… Казалось, он прислушивался к радостным крикам не этих чужеземных моряков и купцов, со всех сторон окружавших его в Голландском порту, но каких-то других, в каком-то другом городе, несравненно более близком его сердцу…

Я вижу, что старшие из моих читателей догадываются о том, что восхищало Петра перед гаванью Амстердама, вижу, что они понимают его восторг и, разделяя его, радуются, что наконец дошли до самой занимательной страницы в истории этого государя. Но погодите, друзья мои, еще Петр не говорит даже своим самым приближенным о прекрасной своей мысли: он еще мечтает о ней только тогда, когда сидит один в своей маленькой шлюпке. Выйдя из нее, он расстается со своими великими намерениями или, лучше сказать, скрывает их в глубине своей души и является на Амстердамских улицах уже не могущественным царем-преобразователем, а простым плотником Саандамским, искусная работа которого удивляет людей, бывших за несколько недель до того его учителями. В Амстердаме эта работа не ограничивалась корабельной верфью: многие ремесленники и фабриканты этого города видели Петра в своих мастерских; многие ученые и артисты давали ему уроки его любимых наук. Из последних история называет математиков Дама и Гартцокера, корабельных мастеров Вейсселера, Кардинаала, Реенена, Петра Поля и корабельного рисовальщика Адама Сило241. Непонятна была для современников неутомимость этого гения! Они едва верили глазам своим, видя царя в один день и за станом ткача, и с циркулем математика, и с молотком кузнеца, и с листом самой тонкой бумаги, собственными руками выделанной им на бумажной фабрике! Восприимчивый мастер всех художеств и искусств являлся почти в одно и то же время и в академиях, где слушал лекции профессоров, и на площадях и рынках, где покупал припасы для своего умеренного обеда, и, наконец, в маленькой своей кухне, где иногда в отсутствие кухарки сам готовил этот обед! Казалось, это был дух, носившийся везде, для которого не было ничего невозможного, ничего слишком великого или слишком малого.

Так Петр провел несколько месяцев в Голландии. Объездив все главные ее города, осмотрев в них все любопытное, он отправился в январе 1698 года в страну, еще более примечательную своим просвещением — в Англию. Здесь тот же образ жизни, то же удивление народа, глядевшего на чудесного царя далекой России, которую образованные Европейцы привыкли считать страной полудикой! В Англии удивление было даже еще заметнее: Англичане, начиная с их короля Вильгельма III и кончая последним работником в адмиралтействе242, помогавшим плотнику Петру носить бревна и строгать корабельные доски, — все постоянно проявляли к своему знаменитому гостю не только уважение, но даже глубокое благоговение. Король, дружески посещавший царя, старался угадывать его малейшие желания; купцы, художники, офицеры Английского флота были в восхищении, если могли быть чем-нибудь полезными ему, и многие из них охотно следовали примеру Голландцев и соглашались поступать на службу к тому, кого считали непостижимым гением своего века.

Петр, со своей стороны, точно так же восхищался Англичанами и всем, что видел в Англии. Как часто, проводя целые дни в Лондонском адмиралтействе, он говаривал своим новым друзьям — адмиралам243 Кармартену и Митчелю: «Без Англии я был бы плохой мастер!» А когда эти адмиралы вздумали однажды показать морские маневры, Петр был так восхищен совершенством Английского флота, что от души вскричал: «Если бы я не был царем в России, то желал бы быть адмиралом в Англии!»

Возвращаясь в апреле в Голландию, царь оказался в большой опасности: сильная буря держала его четверо суток в море. С ужасом смотря на высокие волны, бросавшие во все стороны царскую яхту, спутники Петра уже приходили в отчаяние, но герой, не боявшийся никаких опасностей, сохранил присутствие духа и в этом случае и, ободряя улыбкой испуганных, шутливо говорил им: «Чего вы боитесь? Слыханное ли это дело, чтобы царь России утонул в Немецком море?»

Из Голландии Петр намерен был ехать в Италию через Вену. В этом городе надо ему было переговорить с императором Леопольдом о Турках, с которыми Русские все еще вели удачную войну, в то время как Австрийцы желали мира. Леопольд принял знаменитого путешественника и угощал с тем же радушием и уважением, с какими принимали его во всех других государствах. Среди всех праздников, устроенных в его честь в Вене, особенно примечателен был маскарад, проведенный 1 июля. Император, все его семейство и триста придворных особ представляли ремесленников и крестьян всех народов. Петр был в платье Фрисландца244; фрейлина Турн, занимавшая место его дамы, — Фрисландки. Оба государя были очень веселы на этом простом и в то же время необыкновенном празднике. Император предложил своему гостю, все еще слывшему дворянином посольства, выпить за здоровье царя Московского. «Выпьем, — сказал Леопольд, — мне известно, что вы знаете этого государя?» «С лица и наизнанку!» — отвечал Фрисландец.

Дружеское расположение Леопольда к Петру заметно было и во время их переговоров о Турецких делах, и соглашаясь на мир с султаном, он желал того же, что и Петр: чтобы все земли, завоеванные Русскими, остались в их владении.

Имея основательную надежду на этот мир и, стало быть, на полное спокойствие своих подданных, царь с большим удовольствием думал о своем скором путешествии в Италию, так давно прославленную историей, Италию, знаменитую воспоминаниями, очаровывавшую красотами природы! Уже все распоряжения к отъезду посольства были сделаны, как вдруг гонец, приехавший от князя Ромодановского, привез известие о новом ужасном бунте стрельцов! Ромодановский, которого Петр, оставив в Москве на своем месте, называл князем-кесарем245, вице-царем и даже царским величеством, писал свое донесение в таком расстроенном состоянии духа, что государь отчетливо видел опасность, угрожавшую его столице. Отложив путешествие в Италию, он поспешил возвратиться в Отечество.

Причины этого нового и последнего бунта стрельцов были все те же, как и прежде: их досада на новый порядок, заводимый в войске, на то предпочтение, какое Петр явно отдавал перед ними полкам, устроенным по-европейски, и страх, что он, возвратясь из чужих краев, начнет еще более заботиться о преобразованиях, которые они ненавидели. Эта ненависть происходила вот от чего: у многих из них были странные мысли о том, что просвещение вредит благочестию и что, чем более люди занимаются ученьем, тем менее думают о Боге. Такая мысль, в любом случае необоснованная, потому что может ли что-нибудь больше науки и образования дать нам в понимании о Боге и его чудесных творениях, была полным несчастьем для такого народа, имевшего столько набожности, как наши предки. Она заставляла некоторых суеверов не любить Петра, принуждавшего их к учению.

Враги Петра умели пользоваться этим несчастным заблуждением соотечественников, и вы видели уже, милые читатели, сколько бед происходило от этого во время правления властолюбивой царевны Софьи! С тех пор, как монастырские стены разлучили ее со светом, в России стало спокойнее, и все думали, что прежняя правительница, отказавшись от всех безрассудных замыслов, оплакивает в уединенной келье монахини свои несчастные ошибки. Но не то делала Софья: под ее монашеской рясой все еще билось сердце гордой княжны, все еще таилась надежда отнять у брата его престол. Однако она не смела предаваться этой надежде с прежней уверенностью и, может быть, не решилась бы ни на что, если бы путешествие Петра в чужие края не увеличило неудовольствия народа и не ободрило любимцев Софьи — дерзких стрельцов. Государство оставалось полтора года без царя; в это время злые неприятели Петра могли наделать много вреда, и вот что они сделали.

Почти все начальники стрельцов, преданные Софье, старались, каждый в своем полку, уверить своих подчиненных, что Петр, возвратись из путешествия, заведет во всем Европейский порядок. Такими уверениями немудрено было внушить им самые отчаянные намерения. Мысль, что не только царевна Софья, но даже и супруга Петра, царица Евдокия Федоровна, так же как и стрельцы ненавидевшая новые обычаи и просвещение, была на их стороне, еще более подкрепляла дерзость бунтовщиков. В их планы входило покушение на жизнь Петра по возвращении его из чужих краев, после чего они предполагали сделать Софью правительницей государства до совершеннолетия царевича Алексея, восьмилетнего сына Петра, и уничтожить все новшества, введенные им в правление, войско и нравы Русских.

С такими ужасными намерениями стрелецкие полки, расположенные в разных городах, пошли к Москве, чтобы соединиться там со своими главными товарищами, но храбрость и присутствие духа генералов Шейна и Гордона спасли столицу и усмирили бунтовщиков до приезда государя. Следствие об их преступлениях уже началось при нем, и открываемые подробности их замыслов были так ужасны, что Петру надо было проявить чрезвычайную строгость; виновные наказаны были так, как того заслуживали они по своим злодейским намерениям. В сильном негодовании на преступников, так хладнокровно сговорившихся истребить все, что он с такой заботой готовил для счастья любимого народа, все драгоценные плоды его тяжких трудов, его беспрестанных пожертвований, Петр готов был осудить на смерть всех до последнего ненавистного стрельца, но достойный наставник и его друг Лефорт склонил к жалости оскорбленное сердце Великого, и были казнены только самые виновные. Правда, их было очень много. Государь пощадил и свою сестру: она жила по-прежнему в монастыре. Но оставить ее вовсе без наказания казалось Петру несправедливым, и он наказал ее следующим образом: перед ее окнами монастыря были поставлены виселицы, на которых повесили самых виновных и самых преданных ей преступников. Остальные были разосланы по разным городам, записаны в другие полки, и таким образом название стрельцов, знаменитое сначала, бесславное впоследствии, сохранялось еще около трех лет в четырех полках, оставшихся верными царю; но потом, когда и те получили новые названия или новое устройство, оно совершенно исчезло в нашем Отечестве.

Что же касается царицы Евдокии Федоровны, признанной следствием виновной в помыслах о покушении на жизнь государя, то Петр не хотел больше называть ее своей супругой и, отослав в Суздальский Покровский монастырь, приказал постричь в монахини. Она назвалась Еленой.

Новые обычаи и война со Швецией от 1698 до 1703 года

Вот каковы были происшествия, поразившие сердце Петра во время его возвращения в Отечество! Горестно было ему видеть, что само просвещение, которое стоило ему бесчисленных трудов, надо было дорогой ценой распространять среди его подданных, надо было силком и тяжелейшими способами подводить их к перевороту, который сулил так много выгод. Петр предвидел, что если он не будет принуждать их к просвещению, а предоставит им самим выбирать: быть ли им образованными или оставаться в своем невежестве, то большая часть из них предпочтет последнее, и потому решился не предоставлять им право выбора, а заставить их покориться его собственной воле. Строгая казнь стрельцов была первым следствием этой решимости. После ее ужасов враги Петра затихли: страшно было противиться ему, страшно было не исполнять его повелений. С огорченным сердцем пользуясь этим страхом, Петр начал вводить разные изменения и улучшения в старинных учреждениях, начал вводить новые порядки не только в некоторых частях государственного устройства, но даже в нравы и обычаи своего народа. Зная, как сильно внешний вид вещей влияет на необразованных людей, он обратил прежде всего на это свое внимание.

Наши предки в своих привычках, обычаях и даже в одежде имели много схожего с Азиатами: их золотые кафтаны, дорогие шубы, меховые шапки и длинные бороды, делая их очень похожими на Турок и Татар, отделяли от Европейцев. От уничтожения этой черты зависело очень много: в одежде образованного человека, казалось, легче было приступать к образованию. К тому же была еще причина, из-за которой Европейское платье стало необходимо для Русских: они так ненавидели иностранцев, что эти несчастные люди, с такими затруднениями выписываемые Петром из чужих краев, иногда подвергались опасности, выходя на улицу в своих платьях. Итак, вскоре после казни стрельцов был объявлен царский указ о том, что все дворяне и военные люди должны брить бороды и носить новое платье, которое походило на платье Немцев и Голландцев. Сколько шуму и тревоги наделал этот указ!

Сколько различных чувств произвел он в сердцах жителей Москвы! Иностранцы обрадовались: они надеялись теперь избегать народного гнева в толпе Русских, одетых одинаково с ними; но зато Русские были сначала почти в отчаянии от этих нападок на платья и особенно на их бороды. Некоторые безрассудные и до суеверия набожные думали, что сбрить бороду значит испортить образ Божий, и многие из них готовы были согласиться на всякое пожертвование, лишь бы только сохранить эту драгоценность! Но Петр был неумолим. Он приказал на улицах обрезать полы кафтанов у упрямцев, приказал каждый год брать штрафы с тех, кто не хотел расстаться со своими бородами, и таким образом мало-помалу заставил их слушаться. Вскоре вышло еще одно царское повеление. Об этом повелении прежде всего будет интересно узнать моим читательницам. Так что слушайте со вниманием.

Вы помните, какую жизнь вели прежде Русские женщины? Это была самая скучная жизнь. Не смея никуда показаться без покрывала, они проводили все свое время как монастырские затворницы и не имели никаких прав даже в самом главном деле жизни: в своем замужестве. Их отдавали за того человека, которого выбирали родители, без всякого согласия со стороны невесты и даже раньше, чем молодые люди видели друг друга. После этого о каком счастье этой четы246 можно говорить, еще не знакомой между собой, но уже навек соединенной? В этом случае женщина была еще более достойна жалости, чем мужчина. Последний мог забыться от неудачного выбора своих родителей в шуме света и общества, он мог заниматься службой, охотой, вести приятные беседы с умными людьми. Но женщина, такая же невольница в доме мужа, какой она была в доме отца, изменяла только место своей темницы и из девичьего родительского терема переходила в уединенные комнаты супруга, где не имела даже и того развлечения, какое доставляет хозяйство: старинные Русские боярыни не любили заниматься им и не приучали к нему своих дочерей. Во всяком среднего состояния доме были и ключница, и казначея, и несколько кухарок и служанок. Итак, хозяйкам оставалось только кушать за каждым обедом несколько десятков блюд, сидеть на своих пуховых диванах и скучать иногда нестерпимо!

Такая участь женщин не могла не обратить на себя внимания того, кто вникал в мельчайшие подробности жизни своего народа. Петр всегда думал, что общество много теряло от затворничества женщин, а побывав в чужих краях и собственными глазами увидев, сколько счастья может принести просвещенная женщина в свое семейство и сколько пользы может дать обществу ее присутствие в нем, решительно приступил к исполнению своего намерения и приказал, чтобы ни один священник не венчал никакой пары без ее собственного согласия, чтобы каждый жених и каждая невеста знали друг друга по крайней мере за шесть недель до свадьбы; а чтобы предоставлять им случай познакомиться, приказал мужьям и отцам приезжать на все праздники при дворе, во все публичные собрания и на все обеды и вечера вместе со своими женами и дочерьми, одетыми так, как одевались в то время жившие в Москве иностранки.

Вот было тогда разговоров по всей Москве! Бояре дивились никогда неслыханной прежде новости, молодые боярыни и особенно боярышни радовались этому как средству освободиться от скучной неволи; старые, может быть, сожалели, что не родились на несколько десятков лет позже, чтобы воспользоваться новыми правами, какие просвещенный государь давал Русским женщинам.

Заботясь о том, чтобы и сами Московские увеселения были похожи на Европейские, Петр выписал из Германии актеров, которые играли уже не только в придворном, но и в публичном театре. Нередко приезжал туда и сам царь и, всеми силами стараясь возбуждать в своем народе охоту к новой забаве, был всегда необыкновенно весел и необыкновенно ласков ко всем в театре. Видно, и Немецкие актеры заметили это, потому что однажды осмелились очень неосторожно пошутить с ним. Незадолго до 1 апреля они объявили в своей афише, что в этот день будет ими представлена никогда невиданная пьеса. Начиная уже любить театр, публика с большим нетерпением собралась. Все места уже были заняты. Наконец, приехал государь, и музыка заиграла. После увертюры247, которая, может быть, была не хуже нынешних, поднялся занавес, и что же увидели зрители? На прекрасно освещенной сцене — одну белую стену, на которой было написано крупными буквами: первое Апреля! Вы можете представить себе, друзья мои, как публика была раздосадована такой вовсе неуместной шуткой! Однако никто не показал этой досады, потому что сам государь не сердился, а смеялся и, выходя из театра, сказал: «Вот вольность комедиантов!»

Такая снисходительность и простота в обхождении все больше и больше сближали Русских с их царем, а это сближение с каждым днем облегчало все их жертвы, приносимые ими в пользу своего образования. Трудно для Русских было расстаться с обычаями старины: они привыкли к ним с детства; но имея перед глазами пример царя, можно ли было жаловаться на трудности? Этот пример был той волшебной силой, с помощью которой Петр делал свои чудеса. Благодаря ему в Москве вслед за Азиатской грубостью нравов начала исчезать и Азиатская безрассудная пышность. Знатные бояре уже не смели выезжать со двора в богатых каретах с бесчисленным множеством слуг: самого царя провожал всегда только один денщик248, с которым он садился в небольшой двухколесный экипаж249, или кабриолетку, часто даже без кучера250. Боярские сыновья не смели отказываться от путешествий в чужие края, куда их посылали учиться разным наукам и ремеслам: сам царь был усердным учеником и работником у иностранцев. Хорошо было этим боярским детям, если они возвращались из своих путешествий с познаниями; но если же время их было напрасно потеряно, царь был неумолим к ним. Вместо принятия на службу он отдавал их в распоряжение своих шутов, которые могли смеяться над ними, сколько хотели. Строгость его в этом случае доказывала, что он больше всего ненавидел праздность и напрасную трату времени. Его собственная неутомимость еще лучше доказывала это: ни одна минута его не была потеряна, и часто с самых веселых праздников он уезжал посмотреть какое-нибудь новое училище или заглянуть в новую типографию, где печатались любимые его книги: Всеобщая История Пуфендорфа*, Землеописание Гюбнера* и много других, касающихся кораблестроения и мореплавания.

Так быстро Петр вел к просвещению свою милую Родину! Наконец, с начала 1700 года был сделан новый, важный шаг к полному соединению ее с Европой. Надо сказать вам, что наши предки до того времени праздновали начало года не 1 января, как делают все христиане, а 1 сентября. Разумеется, разница в четыре месяца причиняла часто большие неудобства в отношениях Русских с Европейцами, и вот Петр 19 декабря 1699 года объявил народу, что новый год начнется 1 января. Приверженцы старины подняли было опять голоса против этой важной новости, но шум праздников, подготовленных к этому дню, и торжественное моление по всем церквам в минуту начала его заглушили все безрассудные рассуждения староверов.

Наступивший 1700 год был памятен для Русских заключенным 3 июля тридцатилетним выгодным миром с Турцией и началом войны со Швецией.

Эта война была так важна для России и имела такое сильное влияние на ее судьбу, что мои читатели должны знать о ней несколько подробнее. В истории ее называют Северной, потому что в ней участвовали не только Россия и Швеция, но и другие северные государства. Вот как она началась.

Объявление указа Петра Великого (1699 г.) считать «новый год» с 1-го января.

Вы верно заметили, что Шведы всегда были воинственным народом; они часто отнимали земли у своих соседей. Так достались им Ингерманландия и Карелия, Лифляндия и Эстляндия. Россия хотела возвратить под свою власть две первые, Польша — последние. В это время Поляки избрали своим королем Саксонского251 курфюрста Августа II с тем условием, чтобы он непременно отнял у Шведов прежние Польские земли. Итак, желания и выгоды объединяли Августа II с Петром I, который имел еще больше причин сердиться на Шведов, вспоминая жестокое оскорбление, нанесенное ему в Риге губернатором Дальбергом и часовыми тамошней крепости. Датский король был также недоволен Швецией за то, что у него были отняты некоторые принадлежащие ему земли, и с радостью согласился быть союзником России и Польши против Швеции.

Между тем, надо сказать вам, что Швецией управлял в это время молодой король Карл XII. Конечно, вы слышали уже что-нибудь о герое древних времен Александре Македонском252. Итак, чтобы дать вам некоторое понятие о Карле XII, надо сказать, что во всей древней и новой истории он не находил никого выше Александра и почитал за честь подражать ему во всем. С такими намерениями, с храбростью, доходившей до геройства, с гордостью, близкой к гордости Македонского, удивительно ли, что Карл не только без всякого страха узнал о собиравшемся против него союзе, но даже обрадовался этому. Казалось, судьба посылает ему прекрасный случай представить миру во второй раз героя Македонского, и его ответы на первые требования союзников, удовлетворением которых можно было бы избежать войны, были так дерзки, что, казалось, не они, а он объявлял войну!

Она началась. Первый, испытавший храбрость Карла, был Датский король. Сражение перед самой его столицей, Копенгагеном, испугало Данию и заставило ее согласиться на все требования Шведского короля. С этого времени она уже не смела быть его врагом.

С теми же гордыми мыслями он переплыл Балтийское море и вышел на берег Лифляндии. Одно его приближение заставило Поляков и помогавших им Саксонцев оставить почти уже начатую осаду Риги. Уверенный в безопасности этого города, Карл пошел к Нарве, потому что там, по уговору союзников, должны были собраться главные Русские силы. Они состояли из 39 000 человек, но в рядах их недоставало двух знаменитейших воинов: Лефорта и Гордона. Петр оплакал смерть их за год перед этим. Командующим войском были теперь фельдмаршал Головин и генералы: герцог фон Крои, Бутурлин, Вейде, Шереметев и князь Долгорукий. К несчастью, сам Петр не мог быть с ними в то время, когда его присутствие было всего нужнее: он вынужден был откликнуться на просьбы Польского короля, который в страхе от отчаянной храбрости Шведов умолял его приехать для переговоров в город Бирзен. Петр, никак не думая, что у Карла хватит смелости напасть на его многочисленную армию в то время, когда Шведское войско состояло только из 8000 человек, поехал вместе с Головиным и постоянным своим спутником и любимцем, Меншиковым, бывшим уже поручиком Бомбардирской роты Петра. Войско осталось под командованием герцога фон Крои и Якова Федоровича Долгорукого. Но недолго оно было под этими командирами. Почти тотчас после отъезда Петра Карл со своей необыкновенной пылкостью решил совершить нападение на Русских 19 ноября 1700 года. Густой туман, а потом сильный снег и метель помогли ему исполнить свое намерение самым удачным образом. Благодаря погоде Шведы подошли, никем не замеченные, почти к самому нашему лагерю, где их увидели уже тогда, когда спасаться было поздно! Сражение началось, но без всякого порядка со стороны Русских, приведенных в полное замешательство неожиданным нападением. Не прошло и получаса, и Карл одержал победу, а оба главные Русские командира, герцог и князь Долгорукий, были взяты в плен.

Так, 8000 Шведов победили 39 000 Русских. Вам досадно и, кажется, даже стыдно слушать это, друзья мои? Но успокойтесь. Нарвское сражение не может причинить нам так много стыда, как вы думаете: 39 000 человек наших были не те, которые сражались под Азовом, но по большей части были новые ратники, набранные в первый рекрутский набор253, бывший в 1699 году. Они еще никогда не видели неприятеля и сражались без царя, присутствие которого, наверное, не допустило бы до такого их бесславия. Войско же Карла, хотя и состояло только из 8000 человек, но каждый из них был опытный солдат под командованием неустрашимого героя. К тому же туманная погода помогла им обмануть наше войско. А многие говорят, что был еще один Финский крестьянин, который вызвался показать им самую близкую дорогу к лагерю Русских, и он-то привел неприятеля почти к самым их палаткам. Наконец, к вашему утешению, скажу еще то, что и Петр, получив известие об этой неудаче, совсем не встревожился, но очень спокойно сказал:

«Шведы будут побеждать нас еще несколько раз — они наши учителя в военном искусстве, но со временем мы заплатим им за ученье!»

Эти пророческие слова великого Петра исполнились скорее, чем он ожидал; Карл XII после Нарвской победы вовсе перестал считать Русских опасными неприятелями и, разменявшись с ними пленными, обратил все свои силы на Августа II. В то время, как он заставил дрожать перед собой всю Польшу, Петр не терял времени даром, и через несколько месяцев его армию уже нельзя было узнать, расстроенную и унылую после Нарвского сражения. Десять новых драгунских254 полков заступили на места убитых воинов; 180 пушек, перелитых из колоколов, заменили те, которые достались Шведам, и прежде чем прошел год после несчастного дня 19 ноября, генерал Борис Петрович Шереметев, ставший фельдмаршалом, на чал, по словам Петра, платить за ученье Шведам, сперва в небольших стычках, потом в важных сражениях, в окрестностях Дерпта, при Эрестфере и Гумельсгофе, где победа фельдмаршала над генералом Шлиппенбахом возвратила Русским потерянные при Нарве пушки и, кроме того, предоставила им много неприятельской артиллерии, знамен, барабанов и 500 человек пленных. Наконец, преследуя Шведов, Шереметев дошел до Лифляндии и там в августе 1702 года завладел несколькими городами, в том числе Мариенбургом, который, как мои читатели должны были заметить и при случае припомнить, разорил более пятисот селений и взял в плен 12 000 человек, помимо солдат.

Такие быстрые успехи восхитили Петра. Со всей царской щедростью наградил он своих храбрых воинов. Кроме поместьев, фельдмаршал получил орден святого апостола Андрея, учрежденный в 1698 году вскоре после возвращения Петра из чужих краев; офицерам розданы были золотые медали, солдатам — серебряные.

Через месяц победные крики Русских раздавались на берегах нашей Невы, милые мои читатели, только не здесь, где оканчивается эта пышная Нева, а там, где она начинается, вытекая из Ладожского озера. В этом месте был в то время Шведский город с крепостью Нотебург. Прежде он назывался Орешек и так же, как и вся Ингерманландия, принадлежал Русским и важен был для их торговли, потому что через Неву соединял Ладожское озеро с Балтийским морем. Петр тем более видел необходимость отнять его, что во время войны Шведы могли хорошо держаться в нем и получать подкрепление морем. Итак, решено было осадить эту важную крепость, и осада примечательна тем, что в ней участвовал сам Петр, но не как государь, а просто как капитан Преображенского полка. Его деятельное участие было очень приметно: Нотебург сдался после одиннадцати дней осады.

Здесь отличился больше всех любимец Петра, его милый Алексаша — Herzenskind (дитя сердца), как он часто называл его, — и за это отличие пожалован был генерал-губернатором Ингерманландии. Взятие Нотебурга чрезвычайно радовало Петра; он говорил, что это ключ, который отворит ему вход во всю Лифляндию и Балтийское море, и потому назвал его Шлиссельбургом. Ведь вы знаете, что Schlissel значит по-немецки ключ.

Хотите ли знать, как Петр писал о новом завоевании своему старому князю Ромодановскому, который во время его отсутствия всегда оставался в Москве под именем князя Кесаря. Это коротенькое письмо покажет вам одновременно и важность Нотебурга, и уважение Петра к Ромодановскому, и необыкновенный род писем государя к подданному. Читайте:

«Sire! Покорно доносим вашему величеству, что крепость Нотебург, по жестоком и трудном приступе, на имя вашего величества сдалась на аккорд, а как тот белагер был, о том пространнее буду доносить вперед, а ныне за скорым отшестием почты не успел. Сею викторией поздравляя ваше величество, пребываю Piter. 13 октября 1702».

Это простое имя Питер было любимой подписью Петра: оно встречается почти в каждом его письме.

Примечания

205 Потешные дворцы — Преображенский дворец в селе Преображенском на берегу реки Яузы, некоторые другие дворцы в окрестностях Москвы и один дворец в самом Кремле. Свое название они получили по причине тех увеселительных представлений, какие давались в них в России в середине XVII века.

206 Драма (греч. действие) — серьезное, но не героическое литературное произведение, написанное в форме диалога и предназначенное для постановки на сцене.

207 Трагедия — драматическое произведение, изображающее напряженную борьбу, личную или общественную катастрофу и обычно оканчивающееся гибелью героя.

208 Голова — название военной (стрелецкий, станичный осадный голова) или административной должности (таможенный, кабацкий голова) в Московском государстве XVI–XVII веков.

209 Полуголова — помощник головы, командир подразделения из 50 ратников в дворянском ополчении и некоторых других частях русского войска.

210 Пятисотенный — воинское звание в русских войсках (наиболее распространенное в стрелецком войске); начальник подразделения из 500 воинов.

211 Господарь — титул правителей Дунайских княжеств — Молдавии и Валахии — в XIV–XIX веках.

212 Фунт — старинная русская мера веса, использовавшаяся до 1918 года. Фунт равнялся 1/40 пуда, или 0,409 кг.

213 Волость — сельский округ, удел, часть уезда.

214 Червонец (польск. красный, золотой) — общее название золотых иностранных монет, имевших хождение в допетровской Руси.

215 Мундир — военная или гражданская форменная одежда с золотым и серебряным шитьем.

216 Ратный (военный) устав — свод правил, определяющий порядок организации военной службы, права и обязанности военнослужащих в мирное и военное время. Первыми в России воинскими уставами были: «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе» (1571), «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» (1607, 1621), «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» (1647). Целый ряд уставов и артикулов, направленных на перестройку русской военной системы по европейским стандартам, появляется в петровскую эпоху: первым из них был воинский устав генерала А. Вейде (1698), затем — уложение Б.П. Шереметева (1702) и, наконец, «Воинский артикул» самого Петра I (1716), сохранявший свое значение до военной реформы 1869 года.

217 Мушкет — ручное огнестрельное оружие крупного калибра (до 20 мм), изобретенное испанцами в XVI веке. Применение мушкетов сделало бессмысленным использование в боевых действиях рыцарских доспехов.

218 Крестный ход — церковное шествие из одного храма в другой или к какому-либо определенному месту с крестом, хоругвями и иконами. Крестный ход у православных христиан совершался либо во время больших церковных праздников, либо в случае появления чрезвычайных обстоятельств или народных бедствий.

219 Бот (гол. лодка) — небольшое одномачтовое гребное или парусное судно.

220 Яхта (от голл. гнать, преследовать) — небольшое парусное быстроходное судно.

221 Кормщик (кормчий) — рулевой на корабле, лодке, человек управляющий движением судна.

222 Каланча — высокая сторожевая (дозорная) башня.

223 Фрегат — трехмачтовый военный корабль, второй по величине после линейного корабля. Фрегаты имели обычно две батарейные палубы и предназначались главным образом для военного наблюдения и разведки. В морском сражении фрегаты включались во вторую линию боевого построения.

224 Брандер — судно, нагруженное горючими, легковоспламеняющимися материалами. В старину брандер предназначался для сожжения вражеских кораблей.

225 Галиот — двухмачтовое военное парусное судно, имеющее небольшую осадку, позволяющую ему совершать плавание по мелководьям и каналам. Корабль этого типа был изобретен в Голландии.

226 Галера — деревянное гребное плоскодонное военное судно с дополнительным парусным вооружением. Вследствие своей легкости галера может очень близко подходить к берегам. Первые галеры были построены венецианцами в VII веке. В России корабли этого типа стали строить при Петре I во время Азовских походов, за образец брали 32-весельную галеру, привезенную из Голландии в разобранном виде в 1695 году.

227 Марс — бог войны у древних римлян. Бог Марс соответствует греческому богу Аресу.

228 Ратоваться (др. — рус.) — воевать, сражаться.

229 Геркулес — латинская форма имени Геракла, знаменитого древнегреческого героя, сына Зевса (лат. Юпитер). Геракл совершил 12 великих подвигов. После смерти он был взят на Олимп и обручен с богиней вечной юности Гебой. Культ Геркулеса (Геракла) был очень развит в Древней Греции, а затем и в Древнем Риме.

230 Паша — титул знатного человека (сановника), военачальника в Турецкой (Османской) империи.

231 Чалма — мужской головной убор у исповедующих ислам народов Востока; полотнище ткани, обернутое вокруг головы.

232 Лавровый венок — венок, сделанный из листьев вечнозеленого лавра, символ славы, победы, величия. Это вид награды, широко распространенной в Древней Греции и Древнем Риме.

233 Конюший — один из главных придворных чинов в Московском государстве XV–XVII веков, начальник Конюшенного приказа; в ведении его находились царские табуны лошадей, пастбища и большой штат придворных конюхов.

234 Турецкий полумесяц — один из элементов турецкого герба и флага, символ принадлежности Турции к исламу.

235 Гений — в древнеримской мифологии добрый дух, сверхъестественное существо, оберегающее каждого человека с момента его рождения и до смерти. Существовали также гении — покровители семьи, рода, города и всего римского народа.

236 Фейерверк (нем.) — декоративные огни, получаемые при сжигании специальных пиротехнических составов, содержащих соли металлов, окрашивающих пламя в разные цвета. Искусство фейерверков существовало в странах Востока (в Китае, Индии) за несколько веков до н. э. В Европе фейерверки использовали с XIV века. Первый фейерверк в России был устроен в 1674 году в городе Устюге. Широкое распространение «огненная потеха» получила при Петре I, устраивавшем фейерверки во время праздников, торжеств и народных гуляний.

237 Масленица («масленая неделя») — народный праздник проводов зимы. У христиан предшествует великому посту.

238 Лифляндия (нем. Livland) — историческая область в Прибалтике, на землях Ливонского ордена (на севере Латвии и юге Эстонии). В состав Российской империи Лифляндия вошла при Петре I.

239 Эстляндия — историческое название северной части Эстонии. В состав Российской империи Эстляндия вошла при Петре I в годы Северной войны (1700–1721).

240 Шлюпка (от голл. скользить) небольшое гребное судно, лодка, в большинстве случаев с дополнительным парусным снаряжением (съемной мачтой).

241 Сило Адам — голландский художник-маринист, гравер и механик, мореплаватель. Писал полотна, изображающие морские сражения и бури. Во время своего пребывания в Голландии Петр I учился у Сило кораблестроению и, будучи поклонником его таланта, покупал картины этого художника.

242 Адмиралтейство — центр военного кораблестроения. В России Адмиралтейства появились при Петре I. Главное Адмиралтейство, заложенное Петром I в 1704 году как корабельная верфь, находилось в Петербурге на левом берегу реки Невы. В 1704–1844 годах здесь строили корабли для русского флота, затем в основном здании Главного Адмиралтейства размещались органы управления флотом. В 1695–1711 годах Адмиралтейство было и в Воронеже. Адмиралтейства также существовали в Севастополе, Николаеве и Кронштадте.

243 Адмирал (отар, амир аль [бахр] — владыка на [море]) — высшее звание (чин) в военно-морском флоте. Так называют командующего группой или соединением кораблей, эскадрой, флотилией, флотом, а также всеми военно-морскими силами страны.

244 Фрисландец — житель Фрисландии, одной из Голландских (Нидерландских) провинций.

245 Кесарь — греческая форма и древнерусское название римского имени «Цезарь», являвшегося также императорским титулом. Измененная форма этого слова — «царь» — с 1547 года стала официальным титулом российских государей (первым из них принял титул царя Иван IV Грозный).

246 Чета — пара.

247 Увертюра (от лат. открытие, начало) — оркестровая пьеса, предваряющая оперу, ораторию, балет и т. п. Увертюрой также называют самостоятельное оркестровое произведение в сонатной форме.

248 Денщик — в русской армии солдат, состоявший при офицере в качестве казенной прислуги. Так же назывались офицеры, состоявшие при Петре I и выполнявшие его поручения. Многие из них имели высокие чины (были офицерами гвардии).

249 Экипаж — легкая, не грузовая повозка или коляска.

250 Кучер — человек, правящий лошадьми, запряженными в повозку, карету, колесницу.

251 Саксония — историческая область на юго-востоке Германии. До объединения немецких земель в 1871 году Саксония была крупнейшим германским государством. В 1697 году саксонский курфюрст (князь) Фридрих Август I был избран польским королем (под именем Августа II). Саксония участвовала в большинстве европейских войн того времени (в том числе в союзе с Россией в Северной войне в 1700–1721 годах и в Семилетней войне в 1756–1763 годах).

252 Александр Македонский (356–323 годы до н. э.) — царь Македонии с 336 года до н. э. Это великий полководец, создавший огромное государство.

253 Рекрутский набор — в России с 1705 по 1874 год порядок призыва на военную службу рекрутов, при котором новобранцы набирались от определенного числа крестьянских дворов.

254 Драгуны — воины-кавалеристы, которые вели бой как в конном, так и в пешем строю.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград