Просвещенный век» Екатерины II *1762–1796 годы

Первые пять лет царствования Екатерины II от 1762 до 1767 года

Мои читатели, наверное, с большим любопытством ожидали описания того времени, когда Екатерина стала обладательницей нашего обширного государства. Это время так же замечательно, как и эпоха царствования Петра I. С восшествием на престол Екатерины II наше Отечество озарилось новым блеском счастья и славы. В те далекие времена Екатерина, наверное, была бы названа богиней. Послушайте, что сделала она в первое пятилетие своего правления.

Одно из первых императорских приказаний Екатерины касалось того, что уже сделал ее супруг: это было подтверждение приказания об уничтожении Тайной канцелярии. Ее кроткая душа приходила в ужас при мысли о страданиях, каким подвергались и невинные, и виновные на таком судилище, где все предоставлено было воле судей, часто жестоких или даже пристрастных.

Екатерина спешила обратить свое основное внимание на правосудие, поэтому сенат, образованный Петром Великим, как верховное место для отправления правосудия был преобразован. Екатерина разделила его на департаменты и старалась внушить каждому сенатору, что основной их обязанностью является непоколебимое соблюдение справедливости.

Успокоив свою душу в отношении того, кому назначено Небом управлять судьбой народов, императрица начала думать о другом важном государственном деле.

Суть его состояла вот в чем. Вам известно из наших рассказов, как набожны были всегда Русские люди, как велико было их усердие к Богу. Многие богатые бояре и помещики, а в древнейшие времена даже великие князья считали непременным долгом христианина оставлять монастырям после смерти большие суммы денег на поминовение своей души. Владельцы крестьян и земель предназначали нередко для этого не только доходы с целых деревень, но даже и сами эти деревни со всеми живущими в них людьми отдавали в вечное владение церквам и монастырям. Таким образом, монастыри с каждым годом или, вернее сказать, со смертью каждого богатого человека получали новые приобретения, а богатства, им принадлежавшие, были так велики, что одних монастырских крестьян насчитывалось более 900 000 душ. Правда, некоторые обители отдавали свои сокровища на помощь Отечеству во времена его бедствий, но, вообще говоря, зачем нужны были богатства людям, отказавшимся от всякого излишества? Екатерина сумела с таким неподдельным красноречием поставить этот вопрос перед монашеством, что убедила его в необходимости пожертвовать Отечеству церковные имения, и монахи с готовностью, делающей честь их усердию и бескорыстным чувствам, согласились на эту жертву. Таким образом, все монастырские крестьяне стали принадлежать государству. Они поступили в распоряжение специально учрежденной Коллегии экономии и получили название экономических крестьян. Таким образом, был увеличен доход государства на несколько миллионов рублей. Большую часть этих денег государыня использовала на заведение инвалидных домов, богаделен383, больниц, а также на улучшение и новое устройство духовных училищ.

Вскоре Екатерина нашла новое средство, чтобы увеличить доходы государства и улучшить состояние многих его областей. Вы знаете, как обширны его территории, сколько незаселенных, необработанных земель, ожидающих только старательных жителей, чтобы стать плодоносными. И вот государыня предлагает некоторым жителям Германии такие выгодные условия для их переселения в Россию, что они соглашаются оставить свое Отечество. Им отводят обширные пространства земли в разных наших губерниях, особенно в южных, и через несколько лет необитаемые, дикие пустыни превращаются в богатые селения. Все это способствует тому, что появляются новые охотники ехать из Германии в Россию, и они уже посылают депутатов к императрице с просьбой о принятии их в число ее подданных. К таким поселенцам принадлежат гернгутеры, или общество евангелических братьев384, получившее от Екатерины в свое владение прекрасную степь в Саратовской губернии на берегу Волги, недалеко от города Царицын385. Несколько колоний появилось и около Петербурга.

В 1330 г. Иоанн Калита перенес монастырь в Кремль на Боровицкий холм. А в XV в. в связи с развернувшимся в Кремле строительством его перенесли на берег Москвы-реки и в 1491 г. заложили собор в несть Преображения Господня. Со времени основания Новоспасский монастырь стал родовой усыпальницей знатных боярских родов и, в первую очередь, рода бояр Романовых. При первом Русском государе из рода Романовых — Михаиле Федоровиче — монастырь превращается в настоящую крепость. В царствование Алексея Михайловича в монастырь был принесен чудотворный Нерукотворный образ Христа Спасителя. Екатерининские церковные реформы коснулись и Новоспасского монастыря, который так же, как и другие, был лишен своих владений в 1764 г.

Проявляя таким образом заботу о своем собственном народе и о чужестранцах, думая постоянно о счастье своих подданных, Екатерина в 1766 году — не долее как через четыре года после своего восшествия на престол — удивила не только Россию, но даже и Европу делом, которое одно уже могло обессмертить ее дорогое для нас имя.

Императрица часто и долго размышляла о важности своего предназначения управлять судьбой миллионов людей и о том, как лучше исполнить свои священные обязанности. Следствием этих размышлений была мысль о необходимости принятия новых законов для управления государством, о таких законах, которые соответствовали бы духу, нравам и обычаям каждого народа, живущего в ее обширном царстве. Это намерение казалось ей легковыполнимым. В ее гениальной голове тотчас появился план: от каждого народа, или от каждой народности, населяющей Россию, приедут в Москву депутаты. Каждый из них привезет с собой подробные сведения о нуждах своей области и выскажет свои предложения о том, как лучше управлять ею. Из этих многочисленных депутатов образуют комиссию, все члены которой будут разрабатывать методы приведения в исполнение благодетельного намерения государыни. В помощь им в этом важном деле Екатерина написала книгу, удивившую Европу, — написала Наказ.

В этом сочинении она обращается к своим подданным, как нежная мать к детям, говорит о счастье и о том, как его достигнуть, о разных способах правления и в особенности о монархическом — как о самом близком к их Отечеству; представляет им самодержавного государя как истинного отца многочисленного семейства и доказывает это своим прекрасным примером. «Лучше простить десять виновных, нежели наказать одного невинного», — вот ее слова в этом важном месте Наказа! Наконец, дав наставления комиссии по всем сферам государственного управления, Екатерина заканчивает свою книгу следующими словами: «Сохрани Боже, чтобы по совершении сего законодательства какой-нибудь народ был счастливее Русского!»

В истории всех времен нет другого такого примера, чтобы какой-нибудь правитель народа разработал план для написания законов. Екатерина сделала еще больше: когда съехавшиеся со всех концов России депутаты не удовлетворили в полной мере ее требованиям и в течение семи лет трудов и рассуждений не могли прийти к согласию в таком важном вопросе, который им было поручено решить, государыня пришла к необходимости приступить самой к написанию законов и сделала это. Все, что ею написано в этом отношении, было так превосходно, что Фридрих II написал о ней в послании к одному Французскому писателю следующие строки: «Еще не было ни одной женщины-законодательницы. Императрице Екатерине принадлежит эта слава, в полной мере ею заслуженная».

Таковы были дела новой Русской государыни внутри ее царства. Посмотрим теперь, в каких отношениях она была с другими Европейскими государствами. Большинство из них при вступлении Екатерины на престол были еще заняты войной с Пруссией. Особенно Австрия, Франция и Саксония не хотели слышать о мире, хотя Фридрих II почти беспрерывно одерживал над ними победы. Все неприятели этого воинственного короля ожидали, что Екатерина также возобновит с ними войну, прекращенную было ее супругом. Но проницательная государыня понимала лучше других Фридриха и против всех ожиданий вместо войны заключила с ним дружественный союз. Такая развязка удивила всех и принесла спокойствие странам, опустошенным продолжительной войной: неприятели начали смотреть на Пруссию другими глазами с тех пор, как она стала союзницей сильной России и скорее, чем можно было ожидать, согласилась на мир, заключенный в Губертсбурге.

В то время как государства, помирившиеся с Фридрихом, с завистью смотрели на возрастающее могущество России, Екатерина обратила свое особое внимание на Польшу. Сильно расстроенное положение этого жалкого государства не поправлялось. Поляки, с шумом избирая своих королей, не успокаивались во время их царствования. Это несчастное право выбирать, предоставленное им королем Сигизмундом II, было причиной всех беспорядков. С каждым новым царствованием Поляки все меньше и меньше уважали своих выбранных государей. С каждым новым царствованием вельможи своими условиями стесняли королевскую власть и увеличивали свою собственную, так что, наконец, правление в Польше стало почти республиканским или, лучше сказать, таким, где каждый делал, что хотел. Такое состояние, предвещающее близкое падение государства, могло нарушить спокойствие и других, соседних с ним земель. Смерть Августа III увеличила опасность положения в Польше: избрание нового короля происходило в этот раз в сопровождении доселе небывалых беспорядков. Поляки вели себя как настоящие мятежники и тем самым заставили иностранных государей вмешаться в их ссоры, доходившие уже до кровопролития.

Франция, больше всех недовольная влиянием Екатерины на Европейские дела, спешила доказать свою значимость в Европе и готовилась раньше всех принять участие в Польских событиях. Но Екатерина и Фридрих опередили искусных политиков и приостановили осуществление всех их намерений: зная, что участие Франции непременно повлечет за собой новую войну с Польшей, а может быть, и с ее соседями, они заключили оборонительный союз, то есть условились помогать друг другу в случае войны. Кроме того, Прусский король предоставил России как государству, бывшему всегда в близких отношениях с родственной ему Польшей, главную возможность помочь ей выйти из этого положения. Франция, явно слабее этих двух могущественных союзников, вынуждена была оставить свое гордое намерение усмирить Поляков и, досадуя, уступила эту честь Русской императрице.

Екатерина, чувствуя важность дела, уделила ему много внимания и, долго размышляя о положении Польши, решила, что лучшим средством ее успокоения было бы избрание королем именно Поляка, а не кого-либо из иностранных принцев, как то было прежде. Мудрая государыня обратилась со своим предложением к Польскому сейму386. Своевольное собрание сначала оскорбилось этим предложением, называло его нарушением их народной свободы, но потом, получив известие о приближении Русских войск, согласилось со справедливым мнением Екатерины и присягнуло на верность тому, кого она сама признала достойным Польской короны — достойному по своему образованию и душевным качествам Поляку — Станиславу Августу, графу Понятовскому.

Ни одно иностранное государство не спорило с волей Екатерины, и молчание главнейших из них — Австрии, Франции, Турции и Англии — одобрило избрание Станислава. Это избрание, вероятно, вернуло бы Польше ее прежнее счастье. Но беспокойный дух Поляков увлекал их к погибели: новый порядок в Отечестве не понравился им, потому что был привнесен Россией. Общее неудовольствие увеличивалось из-за споров, произошедших тогда в этом государстве между католиками и людьми, принадлежавшими к другим вероисповеданиям. И Сейм, радуясь случаю затеять новые беспорядки, объявил о приказании преследовать и лишать чести и гражданской жизни всех несогласных с правилами католической веры. Можно представить себе, сколько новых бедствий должно было принести такое приказание и какой ужасной участи могли подвергнуться те несчастные, которых велено было преследовать! Поляки называли их диссидентами387. Они состояли из людей разных вероисповеданий, и в особенности — из Греческих христиан. Это и было главной причиной нападения на них: Поляки думали досадить тем самым Русской императрице. Но и на этот раз судьба вынудила их покориться ей: диссиденты прибегли к покровительству Екатерины, и она вступилась за обиженных.

Убедить упрямых Поляков всегда было трудным делом: они отвечали отказом на все кроткие и миролюбивые предложения Екатерины возвратить диссидентам их права и только тогда согласились с ее требованиями, когда и диссиденты, и защищавший их Станислав вышли из терпения и, надеясь на помощь России, решились силой остановить несправедливость, а Русское войско получило приказание государыни идти к границам Польши.

Таким образом, Екатерина второй раз утвердила Станислава на Польском престоле, во второй раз заставила Поляков повиноваться себе, во второй раз своим могуществом вызвала сильное неудовольствие Франции, привыкшей распоряжаться Польскими делами.

Вот каковы были дела Екатерины в первые пять лет ее царствования!

Первая турецкая война и первое разделение Польши от 1767 до 1772 года

Турция раньше всех выказала свое неудовольствие Екатерине, хотя этого и нельзя было ожидать от нее. Правда, султан Мустафа III не сам вздумал сделать это; нет, такая смелая мысль не появилась бы в его уме, если бы не внушения Франции: не имея у себя сил действовать против России, она старалась тайно вооружать против нее государей других земель. Мустафа первый согласился с ее хитрыми убеждениями и объявил Екатерине, что он намерен защищать Поляков и требует, чтобы Русские вывели свои войска из Польши и не вмешивались в ее дела. Такое требование от государства, несколько раз испытавшего на себе силу и могущество России, было очень дерзко; чтобы ощутимее наказать султана, Екатерина не обратила ни малейшего внимания на его слова и продолжала по-прежнему действовать в Польше, где беспокойные Поляки стали еще своевольнее с тех пор, как узнали о заступничестве Турции. В одном из их городов, Боре, даже открыто появилась сильная партия мятежников, называвшая себя конфедерацией388, от слова confederation, союз, и готовившаяся действовать против России и избранного ею короля Станислава.

Ужасно было состояние Польши в это время. Конфедераты, то есть члены конфедерации, были по большей части людьми очень пылкими, необузданными, можно сказать, даже отчаянными, решившимися действовать против могущественной государыни и власти своего короля. Они поступали так несправедливо и так жестоко с диссидентами и со всеми приверженцами законной власти Станислава, что Екатерина считала своим долгом покровительствовать этим несчастным. Ее войска защищали их и тогда, когда ее собственное государство нуждалось в защите. Турецкий султан, попадая все больше и больше под влияние Франции, выполнил свои угрозы и объявил решительно войну России. Это объявление сопровождалось поступком истинно Турецким: Русский посланник в Константинополе, Обрезков, был заключен там в государственную темницу, известную под названием Семибашенного замка. Кроме того, по приказанию султана среди Константинопольской черни распускались разные слухи против русских, до того взволновавшие ее, что она бросилась на всех христиан и не только грабила, но даже и убивала их, а Крымские татары в то же самое время и также по наущению Турции совершили набег на нашу Новороссийскую область.

Такие оскорбления вызвали ответное негодование Екатерины и заставили ее, несмотря на все отвращение к пролитию крови, начать войну, на которую, можно сказать, ее вынудили. Готовясь к этой войне, императрица предвидела все трудности, с ней связанные в то время, когда часть войска должна была сражаться в Польше с конфедератами. В таком важном случае все зависело от правильного выбора главнокомандующего, и взоры Екатерины обратились к двум генералам: князю Александу Михайловичу Голицыну и графу Петру Александровичу Румянцеву. Зная о том, как они проявили себя во время прошедшей войны с Пруссией, проницательная государыня как будто предугадала победы, ожидавшие в Турции ее войско, и уже думала о награждении храбрых. Улавливая малейшие чувства и настроения человека, она умела влиять на него с неподражаемым искусством. Доказательством этого служит учреждение ордена святого великомученика Георгия389: он был учрежден государыней перед самым выступлением войска в поход.

Высокое уважение и почет, сопутствующие получению нового ордена, вызывали пылкое желание заслужить его; но эта награда предназначалась только тем воинам, которые будут отличаться самой бесстрашной храбростью на поле сражения. Сколько новых героев, стремящихся получить от беспредельно любимой государыни новое, знаменитое отличие, могло еще появиться среди Русских воинов!

Командующий первой армией, князь Голицын, начал свои действия в Молдавии с того, что взял Турецкие города Хотин и Яссы, но потом был отозван ко двору, и его место занял главнокомандующий второй армией, граф Румянцев.

Наверное, многие мои читатели видели высокую колонну, так стройно и красиво возвышающуюся на площади Васильевского острова, между академией Художеств и Первым Кадетским корпусом, в котором воспитывался граф П.А. Румянцев. Если вы внимательно рассматривали эту колонну, то, наверное, видели, что золотые буквы на ней составляют только два небольших слова: «Румянцева победам». Но сколько Русской славы кроется за ними! Не имея возможности описать в нашем коротком рассказе всю жизнь знаменитого Румянцева, обратим свое внимание хотя бы на главнейшие победы этого славного полководца, на победы, сделавшие его имя бессмертным. Их было две, и обе были одержаны в окрестностях тех мест, где некогда жестоко страдал Петр в день заключения Прутского мира. Первая победа была одержана при речке Ларге 8 июля 1770 года после восьмичасового сражения с войском, гораздо многочисленнее Русского войска и находившегося под командованием трех пашей и Крымского хана.

В результате этой победы Румянцеву достались весь Турецкий лагерь, оставленный убежавшим неприятелем, тридцать три медные пушки, множество пленников, знамен, припасов и военных снарядов. Здесь орден святого Георгия в первый раз украсил грудь бесстрашных воинов Екатерины. С нетерпением они ожидали его получения, с горделивой радостью надели. Они имели полное право гордиться: их победа удивила Европу, и при всем том она была только предвестницей другой знаменитой победы, одержанной Румянцевым через две недели потом после первой — 21 июля, при речке Кагуле.

Если бы это случилось не в новейшие времена и не подтверждалось вернейшими доказательствами, все считали бы ее выдумкой, далекой от истины! Вообразите только: семнадцать тысяч Русских победили сто пятьдесят тысяч Турок и сто тысяч Татар, зашедших к ним с тыла! Генералы, разделившие с Румянцевым славу этой победы, участвовали в сражении при Ларге: принц Брауншвейгский, князь Репнин, Боур, Потемкин, Гудович, Племянников и Олиц; но минута победы принадлежала одному Румянцеву. И вот каким образом: когда к концу сражения главнокомандующий Турецкой армией послал 10 000 янычар390 подкрепить слабеющих с каждой минутой Турок и эти необузданные, жестокие воины, выскочив вдруг из закрывавшей их лощины, бросились со страшным криком, с саблями и кинжалами на Русское войско, оно смешалось и три полка побежали… Увидев это, Румянцев сказал окружавшим его офицерам: «Теперь дошло дело до нас!» — и с быстротой молнии бросился навстречу бегущим. Одно восклицание героя остановило их. «Стой, ребята!» — воскликнул Румянцев, и полки остановились как будто по какой-то волшебной силе, и воины вспомнили свой долг! В ту же минуту они снова повернули на неприятеля, и угрызения совести, желание смыть стыд за свое бегство в глазах любимого главнокомандующего заставили их с невероятной храбростью разбить корпус янычар, а главнокомандующий Турок, визирь, увидев своих лучших защитников почти уничтоженными, обратился в бегство, а за ним — и вся армия. Русские долго гнались за ними, и несчастные Турки, не успевшие спастись от штыков, погибли в Дунае, через который должны были переплыть. Весь лагерь с драгоценностями визиря, сто сорок пушек, шестьдесят знамен, две тысячи пленных были наградой победителям прежде, чем они получили радостную награду — благоволение императрицы и те бесчисленные отличия, которыми она любила их осыпать за заслуги и преданность Отечеству.

Кагульская победа открыла целый ряд других побед Русского войска. Вскоре после донесения Румянцева о результатах знаменитого сражения государыня начала постоянно получать новые известия, каждое из которых увеличивало ее справедливое торжество над врагами, старавшимися вредить России. В августе генерал Вейсман овладел Турецкой крепостью Исакчей; граф Панин взял знаменитый город Бендеры; генерал Тотлебен на Кавказе — крепости Мериполь и Багдад. Кроме того, Грузинский царь Ираклий, бывший данником Турок, отказался от них и перешел со всем своим войском на сторону Русских. Другая Кавказская область — Имеретия391 — также просила Россию о покровительстве. Одним словом, судьба, казалось, нарочно устроила так, чтобы показать могущество Екатерины и слабость Турок. Но ни одна из побед Русских воинов не произвела такого сильного впечатления на Турок, как одержанная Кагульская победа. Она заслуживает подробнейшего рассказа.

Екатерина, отправляя в начале войны с Турцией свое сухопутное войско к северным границам неприятеля, одновременно с ним отправила к южным границам свои морские силы из Кронштадта и Архангельска. Объединенный флот двух портов в первый раз совершил тогда важное путешествие от Белого и Балтийского морей до Средиземного моря. Торжественно прошел он мимо коварной Франции, еще торжественнее вступил в воды Архипелага392: там Русских воинов ждали как своих спасителей слабые потомки могущественных Греков, жившие под жестокой властью своих покровителей и многого ожидавшие от этой войны Турок с их единоверцами. Русские корабли, которыми командовали два адмирала — Спиридов и Эльфинстон, подчинялись одному из первых генералов Екатерины — графу Алексею Григорьевичу Орлову. Подойдя к берегам Морей, они без труда овладели двумя Греческими крепостями и были приняты жителями с восторгом. Многие из греков присоединились к нашим войскам.

Султан испугался и послал свой флот в Морею, чтобы уничтожить Русских. Но его флот, почти вдвое сильнее нашего, не мог, однако, ему сопротивляться и, избегая сражения, не пошел в Морею, а поплыл к берегам Малой Азии, где надеялся еще получить подкрепление из Константинополя. Но граф Орлов лишил его этой надежды, погнавшись за ним со своим флотом. Турки не решились и тут вступить в бой и расположились в Хиосском проливе под защитой береговых батарей. Храброго Орлова не остановило ни выигрышное место, занятое Турками, ни превосходство их силы против нашей, и он приказал адмиралу Спиридову напасть на самый большой из Турецких кораблей — на девяностопушечную «Султанию». Началось жаркое сражение, и в то время, когда огненные ядра летали с одного корабля на другой, Турецкий корабль загорелся, потом огонь перекинулся на Русский корабль «Святой Евстафий», и оба судна взлетели на воздух. Только их командующие и несколько человек спаслись от смерти. Турки, испуганные таким ужасным происшествием, поспешили удалиться от Русских кораблей и завели весь свой флот в небольшой залив, омывавший берега местечка Чесмы. Безрассудные в страхе своем, они не подумали о том, что может случиться с ними в этом заливе, и радовались, что успели запереться в нем.

Граф Орлов также радовался этому, но совсем по другой причине. Как только оробевшие Турки немного успокоились и, может быть, многие из них заснули, граф, наоборот, объявил своим воинам, что они не будут спать в эту ночь, и ровно в 12 часов 26 июня 1770 года приказал начать сражение. Как только оно началось, Русский офицер Ильин и Англичанин Дюгдаль, презирая все опасности, которые им угрожали, незаметно привели в середину Турецкого флота четыре зажигательных судна, которые тотчас сделали свое дело: зажгли неприятельские корабли! Едва ли какое-нибудь другое зрелище могло сравниться по своему ужасу с этим разрушительным пожаром! Корабли, имеющие, как обычно, запасы пороха, взлетели на воздух со взрывами, потрясавшими землю на расстоянии восьмидесяти верст! Их обломки, огромные, объятые пламенем, снова летели сквозь густо клубившийся дым в море, и только там, под волнами, покрасневшими от крови убитых и тонувших тел, утихал их грозный свист, и они выплывали на поверхность воды почерневшими бревнами. Пять часов губительное пламя переходило с одного судна на другое, и когда, наконец, уничтожив последнее, потухло, — на месте, где было шестнадцать кораблей и около ста судов грозной Турции, стало все тихо и пусто!.. Взволнованное море перестало пениться, и вскоре на его поверхности не осталось даже и следов страшного разрушения: вода была так спокойна, как будто не скрывалось в ее глубинах ничего ужасного. А между тем там было поглощено около 20 000 Турок, погибших вместе со своими кораблями! Немногие спаслись и принесли султану известие о неслыханном бедствии его флота. Тогда-то Мустафа III пожалел от всей души, что послушал советов хитрой Франции. Страх, наведенный на него графом Орловым, был так велик, что он тотчас дал приказ укреплять Константинополь и в то же время обратился к Екатерине с предложением о мире. Переговоры открылись в городе Фокшаны, и пока они продолжаются, посмотрим, что делается в Польше.

Во время войны России с Турцией дерзость конфедератов достигла такой степени, что они решили лишить Станислава короны и даже убить его. Это безбожное намерение едва не осуществилось.

Эти события в Польше привели в сильное негодование соседние с нею государства: Россию, Австрию и Пруссию.

Екатерина отправила для усмирения мятежников новый отряд войска под командованием давно уже известного в то время своей военной славой Суворова. Победы, всегда одерживаемые этим генералом, были одержаны им и в Польше: города Минск, Слоним, Краков и многие другие были вскоре покорены им. Конфедераты в страхе бежали изо всех мест, где он появлялся, и умоляли Французов о помощи. Но посланное из Франции войско также узнало на себе, что такое искусство командования Суворова и его храбрость. Вместе с победой Русских, одержанной ими над Французами, и вместе со взятием Русскими Ченстоховской крепости исчезли все надежды Польских мятежников: они снова покорились Екатерине и власти своего короля, но ни она, ни ее союзники — императрица Австрийская Мария-Терезия и король Прусский — не хотели оставлять Поляков ненаказанными, и, чтобы предупредить новые беспорядки, каких можно было ждать в государстве, где власть короля и сама его особа перестали считаться священными, решили ослабить силы Польши, отделив от нее несколько областей. Первая мысль о таком отделении принадлежала Австрийской императрице и Прусскому королю, которые, усмиряя мятежников, заняли несколько округов Польши и уже не хотели возвращать их назад. Они считали это справедливым. Однако ни Австрия, ни Пруссия не могли осуществить такое важное намерение без согласия России.

Екатерина была очень удивлена, получив об этом первое известие: если Польша владела землями, ей не принадлежавшими, то что же, как не Белоруссия и области, отнятые у России Гедимином и Стефаном Баторием, очевиднее всего доказывало несправедливость этого владения? Если нужно было получить с Поляков компенсацию за убытки, то кто же имел больше прав на эту компенсацию, как не Екатерина, войско которой оставалось в Польше во время всех мятежей?

Итак, чтобы получить согласие Екатерины, надо было и ей предложить участвовать в разделе Польши. Мария-Терезия и Фридрих так и сделали. Екатерине оставалось только согласиться со всем, придуманным вовсе не ею, и в сентябре 1772 года она получила в свое владение давно принадлежавшую России Белоруссию. И в то же время ее враги сказали, что разделение Польши было делом Русской императрицы, и обвинили Екатерину в несправедливости в то время, как она имела гораздо больше прав на новоприобретенные области, чем ее союзник. Она могла прощать их: после ее знаменитых побед это было единственное средство, которым завистники могли мстить ей за великую славу и счастье России.

Но мы подошли теперь к таким событиям, которые были настоящим бедствием для нашего Отечества на протяжении всего царствования Екатерины.

Моровая язва и Пугачев от 1772 до 1775 года

Вы знаете, милые мои читатели, что есть болезни очень заразные, то есть такие, которые передаются от одного человека к другому при одном прикосновении к зараженному. Такое ужасное бедствие случается в мире не часто и не в каждой стране. Горестным бывает положение страны, в которой случается это бедствие! Окруженные смертью, люди забывают тогда не только о своем общественном долге, но даже и о связях родства и дружбы. Думая только о собственной безопасности, с отвращением и страхом смотрят на умирающих, еще так недавно любимых ими. Вы все это знаете, потому что, наверное, помните рассказ, с описанием черной оспы, свирепствовавшей в Москве в 1352 году при великом князе Симеоне Гордом.

В 1771 году Москва снова испытала такое несчастье: Турция, в то время воевавшая с Русскими, как будто в отместку за частые поражения, занесла им ужасную заразную болезнь, моровую язву, или чуму393, быстро распространившуюся в России от ее южных областей до древней столицы. Несчастья, сопровождавшие эту болезнь, были бесчисленны: сначала люди гибли, потому что не понимали ее опасности и не предпринимали мер предосторожности, необходимых в таком случае; потом, когда правительство уже объявило об опасности, исходившей от заразной болезни, когда были приняты все меры, необходимые для ее прекращения, нашлись безрассудные люди, недовольные строгостью этих мер или, может быть, надеявшиеся среди общего беспорядка увеличить свое собственное состояние, — нашлись люди, которые распускали в народе слухи, что появившаяся болезнь не чума, а всего лишь горячка с пятнами и что доктора напрасно держат больных в карантинах394.

Как только эта глупая сказка распространилась по городу, весь заведенный порядок нарушился. Больные перестали слушаться врачей; их родственники перестали думать об осторожности и уже не отправляли заразившихся в открытые для этого больницы, а прятали их в своих домах и сами ходили за ними. Разумеется, от этого ужасная болезнь усиливалась, и безрассудный народ, не понимая, что сам был виной того, приходил в отчаяние. От своего горя он искал спасения в молитвах. Мои читатели уже слышали о чудотворном образе Богородицы Боголюбской, так сильно уважаемом Русскими. Этот образ висел в то время у Варварских ворот. Набожные Москвитяне с полной верой в его чудотворность начали приходить к нему с молитвами о прекращении своих бедствий и потом, как обычно, прикладывались к священному изображению небесной Защитницы, не один раз спасавшей их. Толпы богомольцев с каждым днем увеличивались: среди них были и выздоравливающие, и только заболевающие. И зараза от этого сильнее распространялась.

С ужасом увидел это добродетельный и умный Московский архиепископ Амвросий. Этого благочестивого пастыря можно было назвать в то время настоящим ангелом-хранителем Москвы. С первых дней появления язвы395 он посвятил себя спасению близких, и не было средства, которое бы он не использовал, чтобы предупредить распространение болезни, особенно в ту пору, когда многие высшие Московские чиновники и вельможи, спасая себя от общего бедствия, разъехались из Москвы, и несчастная столица осталась на попечении почти одного Амвросия.

Вы можете представить теперь, как велико было его огорчение, когда он увидел толпы, сходившиеся у Варварских ворот. Он чувствовал, что будет не только трудно, но даже опасно остановить стечение народа в одно место, однако решил сделать это. Сначала он рассказал людям обо всех опасностях, каким они подвергаются, приходя сюда толпами, но потом, когда уже никакие убеждения не подействовали, приказал снять образ со стены. Боже мой! Сколько бед произошло в результате этого! Народ пришел в бешенство, забыл о болезни и со зверскими криками бросился к Чудову монастырю, где думал найти архиепископа. Друзья скрыли несчастного в Донском монастыре, но ненадолго: убийцы нашли его там и безжалостно убили в то самое время, когда он молился за своих врагов. Это было 16 сентября 1771 года. Совершив такое злодеяние, бессмысленная толпа буйных безумцев два дня не переставала грабить и убивать, тем более что усмирить их было некому: большая часть войск была в Турции и Польше; из полицейской же команды многие умерли от язвы, оставшихся же было явно недостаточно для удержания мятежников. Положение в Москве становилось опасным. Великая государыня, одно слово которой могло бы восстановить порядок, была далеко, и, прежде чем до ее слуха дошло бы важное известие о Московских событиях, бесчисленные несчастья могли бы произойти.

Но всегда, когда России грозила опасность, появлялись люди, готовые жертвовать собой для спасения Отечества. Так было и в этот раз. В Москве жил тогда генерал Петр Дмитриевич Еропкин. В царствование Елизаветы он был известен своими военными заслугами; в это время из-за слабого здоровья он занимался гражданскими делами в звании сенатора, значит, не имел прямой обязанности заниматься усмирением мятежников. Но чувство любви к Отечеству заставило его вспомнить об обязанности каждого человека заботиться о счастье своих сограждан. Внимая этому священному голосу, благородный Еропкин решился на дело, избавившее Москвитян от явной гибели: он набрал около двухсот человек служащих и отставных солдат и с этим небольшим по количеству, но сильным по преданности отрядом бросился на многочисленные и яростные толпы бунтовщиков. Решительность нападения и более того — вид нескольких пушек, к которым по необходимости прибегнул храбрый генерал, скоро усмирили безумцев и вернули спокойствие встревоженной столице прежде, чем успел приехать туда посланный государыней на усмирение мятежников князь Григорий Григорьевич Орлов.

Князь Орлов пользовался особым доверием императрицы не только потому, что был братом знаменитого героя Чесмы: он заслужил собственными достоинствами и это доверие, и все милости, которыми Екатерина осыпала его. Он заслужил их еще более в несчастное время моровой язвы в Москве. Следуя прекрасному примеру Еропкина, князь Орлов стал вторым благодетелем Москвитян: его неусыпная забота и благоразумные распоряжения, связанные часто с опасностью для собственной жизни, улучшали с каждым днем положение дел в несчастной столице. Гибельное распространение болезни начало утихать, и, наконец, через год она полностью прекратилась. Москвитяне отдохнули, но с ужасом увидели, что среди них недоставало более 100 000 человек! С того времени население нашей старшей столицы значительно уменьшилось и впоследствии долго не могло уже достичь прежнего количества.

Государыня с величайшей щедростью наградила великодушных спасителей Москвы: Еропкин, кроме больших денежных сумм, в которых он очень нуждался, получил орден святого Андрея Первозванного, несмотря на его чин генерал-поручика, еще не дававший ему права на столь важное отличие; князь Орлов, уже украшенный всеми орденами, получил золотую медаль. Кроме того, драгоценнейшая награда ожидала его еще и в Царском Селе: там он должен был въехать в триумфальные ворота с надписью «Орловым от беды избавлена Москва». Можно ли было еще достойнее вознаградить спасителей? Какой подданный, насладившись в такой степени благодарностью государыни, не решился бы на новое самопожертвование? Так Екатерина умела влиять на сердца людей, умела побуждать их к новым подвигам какой-то особенностью своих наград. Воздвигая триумфальные ворота в честь князя Орлова, она отличила и его брата, графа Алексея: он был назван Орловым-Чесменским. Соединив таким образом имя героя с именем того места, где он приобрел свою громкую славу, Екатерина одним словом поведала потомкам историю лучшего периода его жизни. С тех пор отмечать заслуги таким образом вошло в обычай, мы увидим это на примере многих знаменитых имен.

Новое имя графа Орлова — Чесменский — должно напомнить вам о войне Турции с Россией, повествование о которой мы почти закончили, рассказывая о происшествиях 1772 года. Все, принимавшие в ней участие, ошиблись так же, как и мы: мирные переговоры в Фокшанах не имели никакого успеха, потому что Франция усерднее, чем когда-нибудь, продолжала вредить России. В это время она уже склонила на свою сторону и Англию и вместе с ней так сильно подействовала на Турок, что уполномоченные министры, съехавшиеся в Фокшаны для переговоров о мире, скоро разъехались с тем, чтобы опять возобновить военные действия.

Такая неожиданная смелость Турок после их величайшего уныния покажется не такой удивительной, когда я скажу вам, что, кроме влияния Франции и Англии, было еще одно обстоятельство, которое подвигло побежденную Турцию к новым военным действиям против ее победителей: это были распространявшиеся по всей Европе слухи о затруднительном и даже опасном положении России: Турки спешили воспользоваться этим.

Но прежде, чем мы увидим, как рухнут новые надежды врагов Екатерины, моим читателям, наверное, любопытно будет узнать, из-за чего распространился такой невыгодный для нашего Отечества слух. Были важные причины для этого, и вот в чем они состояли.

Едва жители Москвы и окружающих ее губерний начали приходить в себя после миновавших их ужасов моровой язвы, как нежданное никем происшествие поразило их новым страхом: было получено известие от Оренбургского губернатора о том, что между казаками, живущими в окрестностях его губернии, вспыхнул мятеж, что главный мятежник называет себя императором Петром III и, пользуясь этим именем, быстро покоряет все места, мимо которых проходит, и уже грозит гибелью самому Оренбургу.

Такие дерзкие намерения и успех, сопровождавший их, не могли не испугать всякого, кто имел представление о прежних самозванцах и о многочисленности и духе казаков — соседей Оренбурга. Чтобы и вы могли получить это представление, надо рассказать вам об этих казаках.

Их называют теперь Уральскими казаками, но в то время они назывались Яицкими — по названию реки Яика, нынешнего Урала. Трудно сказать, откуда пришли первые их поселенцы на берега этой реки, однако, судя по их собственным преданиям и по словам писателей, первые Яицкие казаки были выходцами с Дона. Они, как и все казаки, жили сначала разбоями, проводили весну и лето до глубокой осени в разъездах по широкому Яику и даже по Каспийскому морю, грабили суда, проходившие там, и на зиму съезжались в свои бедные селения около нынешнего Уральска. Разбои, ставшие ремеслом новых поселенцев Яицких берегов, заставляли их иногда бояться соседей, обитавших по обеим сторонам этого же Яика. Взглянув на карту России того времени, вы увидите на ее правой стороне обширную Волжскую степь, по которой кочевали в то время остатки Татарских орд; на левой — земли Киргиз-Кайсаков396: и те и другие были иногда опасны для Яицких казаков. Чтобы иметь сильное покровительство, они просили царя Михаила Федоровича принять их под свою опеку. Заселение берегов Яика людьми, подвластными России, было очень выгодно для нее: они могли оберегать от неприятелей ее границы. Итак, царь благосклонно принял подданных, пожаловал им грамоту на реку Яик, то есть подарил им ее, и позволил набирать к себе на житье вольных людей.

С этого времени число Яицких казаков беспрерывно умножалось, но, к несчастью, их понятия о гражданской жизни не улучшались: они все также разбойничали, и даже больше того: теперь уже, выезжая на Каспийское море, они соединялись с Донскими казаками и грабили не только Персидские торговые суда, но даже их приморские селения. Не один раз шах жаловался царю, и казаки, узнав об этом, молили государя о прощении и заслуживали его в походах в Польшу и под Ригу; но, возвратясь на Родину, многие из них принимались опять за прежнее ремесло.

Так жили Яицкие казаки до времен Петра I. Петр I не мог оставить без внимания это неустроенное войско: он учредил у них общий порядок управления и отдал их в ведомство Военной коллегии. Но законы благоустроенного общества не понравились самовольным жителям берегов Яика: они часто возмущались, хотели даже убежать в Киргизские степи или к Туркам; одна только привязанность к родной, во всем обильной стороне удерживала их. Им не хотелось расстаться с богатыми берегами Яика, и поэтому они скоро оставили намерение свое, но зато постоянно проявляли непокорность в отношении к начальникам, которые и сами были несколько виноваты в этом, так как, пользуясь данной им властью, иногда притесняли своих подчиненных. Казаки вместо того, чтобы просить рассудить их в ссоре и ждать от суда удовлетворения, расправлялись сами. Так случилось и в 1771 году. Для усмирения мятежников Екатерина послала генерала Фреймана, который исполнил свое дело очень хорошо: все они были пойманы и главные из них наказаны. Строгость наказания и благоразумные меры вновь назначенного начальства усмирили самых смелых из них и, казалось, навсегда уничтожили их дерзкие намерения.

Но напрасно было такое ожидание: не прошло и двух лет, как беспокойное войско снова заволновалось. На этот раз, однако, не одни казаки были виноваты: к ним явился злодей, обманувший их доверие. Это был беглый Донской казак Емельян Пугачев.

Никогда в одном человеке не соединялось столько дерзости и ничтожества, как в этом низком обманщике. Удивительно, как могла прийти в голову простого, безграмотного казака мысль представить себя императором? Это был тот самый обманщик, который называл себя Петром III.

Неизвестно, с этой ли безумной мыслью он пришел на Яик или она появилась в его голове уже там, когда он познакомился с беспокойным духом тамошних казаков и подивился легкости, с которой можно было склонить их к мятежу.

Только в конце 1772 года он появился в их селениях, жил в работниках то у одного хозяина, то у другого; потом, не имея настоящего документа, был пойман, как бродяга, отослан в Казань, содержался около полугода в тамошней тюрьме, наконец, успел убежать оттуда в июне 1773 года опять к Яицким казакам.

Но в этот раз он шатался по их хуторам* уже не в смиренном виде работника или Донского беглеца. Нет, теперь он окружил себя тайной, рассказывал о своих приключениях только избранным сообщникам, а уже те объявили всем, что под именем Емельяна Пугачева скрывается человек важный и знаменитый, что этот человек есть император Петр III, которого народ считает умершим, что он проживал около года в Киеве, потом в Константинополе, наконец, на Дону. «Оттуда, — говорили простодушным казакам хитрые их товарищи, сделавшиеся друзьями Пугачева, — оттуда батюшка наш пришел к нам на Яик; но сначала приняли его здесь за бродягу и отправили в Казань. Бог помог ему уйти оттуда, и он благополучно опять явился к нам, и мы, братцы, уже не выдадим его теперь и постоим за него. Он пойдет с нами управляться с нашими судьями, всех их сменит — сам он говорит, что они судят неправедно, поставит новых, даст нам денег, сколько захотим!»

Так или почти так говорили приверженцы Пугачева, и слова их так сильно действовали на Яицких жителей, что в сентябре того же 1773 года шайка Пугачева состояла уже из 3000 человек пехоты и конницы. Семь крепостей по берегам Яика и Илека были взяты им, прежде чем Оренбургский губернатор как ближайший начальник того края успел оказать значительное сопротивление его дерзким действиям, но неуверенные распоряжения этого начальника только способствовали успехам мятежников.

Вот хотя бы одно доказательство этого: в Оренбургской тюрьме содержался в то время разбойник по имени Хлопуша. Двадцать лет он наводил ужас своим грабительством на жителей тех краев, несколько раз был сослан в Сибирь и несколько раз опять убегал оттуда в Оренбург. Можно ли было представить себе, что губернатору придет мысль послать этого злодея на увещевание Пугачева? Он освободил его из тюрьмы и отправил к мятежникам с предложением сдаться. Разумеется, Хлопуша взялся в точности исполнить поручение и, явясь к Пугачеву, стал одним из преданнейших его приверженцев. Вообще, недостаточное внимание, обращаемое на первые шаги этого серьезного мятежника, было главной причиной его невероятных успехов. Не раньше ноября был послан из Петербурга для его усмирения генерал-майор Кар. Но его распоряжения были также неудачны, и в декабре, когда все увеличивавшийся отряд мятежников дошел уже до окрестностей Казани, императрица отправила на место Кара генерал-аншефа Бибикова — это был удачный выбор, в полной мере доказавший проницательность государыни.

Александр Ильич Бибиков принадлежал к числу тех людей, которые заслуживали наше особое внимание и которыми славилось царствование Екатерины. Кроме больших заслуг, которые он имел перед Отечеством на протяжении своей службы, он особенно отличился в период опасного Пугачевского бунта. Когда он получил важное поручение государыни, народ повсюду был в большом унынии, повторяя рассказы о страшных злодеяниях самозванца, который ужасал своей жестокостью, неслыханной со времен Татарского владычества. В городах и селениях, покоренных им, он казнил без разбора всех: и дворян, и чиновников, принимал в свою шайку только чернь397, позволяя ей пить и грабить, сколько ей захочется. Такое позволение привлекло к нему толпы Башкирцев, Калмыков и Киргизов, рассеянных по обширным степям Оренбургской губернии, а с такими дикими помощниками дерзкий злодей мог наделать много вреда, — и чего только не могли опасаться тогда несчастные, которым угрожал он своим нашествием! Ужас распространялся в тех местах, куда он приближался. Дворяне, на которых он нападал больше всего, бросали дома и имения, спасаясь бегством со своими детьми.

В таком состоянии нашел Бибиков и Казань, приехав туда 25 декабря 1773 года. Его твердость и деятельные распоряжения рассеяли общее уныние, и многие из убежавших жителей возвратились. Казанское дворянство сделало еще больше: увлекаясь прекрасным примером Бибикова, который, несмотря на свое расстроенное здоровье, жертвовал собой ради Отечества, оно также спешило доказать свое усердие и предложило собрать и вооружить за его счет конное войско. Это благородное предложение было исполнено быстро и точно: с каждых двухсот душ взяли одного рекрута, и отлично организованный отряд был отдан под командование родственника Бибикова — генерала Ларионова.

Екатерина была глубоко тронута преданностью Казанцев и долго думала, как бы достойно наградить их. Чувствительной, исполненной благодарностью государыне пришла в голову мысль, которая могла больше всего обрадовать Казанских дворян: она написала Бибикову, что желает быть принятой в их сословие, и уже как Казанская помещица пожертвовала также несколько тысяч рублей в счет той суммы, которая собиралась на общественное войско. Такая честь, такое лестное изъявление благодарности обожаемой царицы восхитили Казанцев. Они не знали, как проявить и свою радость, и величайшую признательность. Они постарались проявить это и в речи своего дворянского предводителя, и в письме к государыне.

Вам будет интересно узнать, милые дети, что и эта речь, и это письмо были сочинены Державиным — молодым гвардейским офицером, служившим при главнокомандующем, — тем самым Державиным, который впоследствии стал одним из лучших наших поэтов. У нас, наверное, еще будет случай представить здесь какое-нибудь его стихотворение, а теперь не хотите ли узнать, какую он писал в это время прозу? Вот несколько строк из письма Казанского дворянства к императрице: «Что ты с нами делаешь, в трех частях света владычество имеющая? Славимая в концах земных, честь царей, украшение корон, из боголепия величества своего, из сияния славы своей, снисходишь и именуешься нашей Казанской помещицей! Та, которая дает законы полвселенной, подчиняет себя нашему постановлению! Та, которая владычествует нами, подражает, нашему примеру! Тем Ты более, тем Ты величественнее!»

Живейшее чувство преданности сквозит в каждой строке этого письма, только очень небольшую часть которого вы прочли здесь, друзья мои. Живейшим чувством преданности исполнены были и все действия Казанских дворян и даже войска, собранного ими, и потому дела, которые Бибикову предназначено было выполнить, продвигались очень успешно. Генералы и офицеры, отправленные им в разные места для истребления мятежников, постоянно уведомляли его о своих удачных действиях: так, генерал-майор князь Голицын в марте 1774 года освободил несчастный Оренбург, осаждаемый Пугачевым в течение шести месяцев; в то же время храбрый подполковник Михельсон, которому впоследствии принадлежала честь последнего сражения с мятежником, избавил от него Уфу; генерал Мансуров освободил крепости и городки Илецкий и Яицкий, взятые мятежником в самом начале.

С такими помощниками умный Бибиков, вероятно, скоро довершил бы крах злодея, но здоровье его расстроилось еще больше от трудов и волнений, и в апреле он скончался от горячки. Казанцы были неутешны по поводу потери своего избавителя — так они совершенно справедливо называли Бибикова. Но не одни они плакали по нему: сама государыня скорбела вместе со всеми; эта утрата вскоре стала общим горем: со смертью Бибикова Пугачев снова активизировался и в июне уже ворвался в Казань. Хотя он пробыл там только один день, но успел разграбить и сжечь почти все ее церкви и дома (из 2800 домов в Казани сгорело тогда 2057, кроме того, 25 церквей и 3 монастыря), а также увести в плен 10 000 жителей. На этот раз освободителем несчастного города был Михельсон: он выгнал жестокого мятежника из его стен, возвратил свободу пленникам, уже уведенным в лагерь Пугачева, и на несколько дней остался в разоренном городе, чтобы хоть как-то успокоить несчастных жителей.

Между тем злодей шел дальше с остатками своей шайки, почти полностью разбитой Михельсоном. К несчастью, эта шайка, всегда состоявшая из бродяг и самых дурных людей, очень быстро снова пополнялась: прошло немного дней, и у него была уже не одна тысяча дерзких товарищей.

Он переправился с ними за Волгу и по дороге к Москве взял Пензу и Саратов.

Ужас овладел всеми и не давал возможности радоваться новым победам Румянцева в странах, лежащих за Дунаем. Этот полководец, наведя страх на всю Турецкую империю, принудил ее, наконец, к миру, имеющему большое значение для Русских и заключенному в Кучук-Кайнарджи 10 июля 1774 года. По этому миру к России отошли Кинбурн, Азов, Таганрог и часть Крымского полуострова; была признана независимость Крымских и Кубанских Татар и тем самым уменьшилось число Турецких подданных, всегда наносивших вред России, а теперь искавших ее покровительства; наконец, этот мир открыл Русским возможность свободного плавания по Черному морю и по всем Турецким морям. Нельзя было не радоваться такому счастливому окончанию войны, которую враги Екатерины замыслили для погибели ее царства. Но кто мог думать в то время о радости, получая постоянно самые печальные известия о жестокой судьбе городов и селений, занятых бесчеловечными мятежниками.

Окончание войны дало императрице возможность отправить к войскам, сражавшимся с Пугачевым, двух ее лучших генералов — графа Панина и Суворова. Но они оба приехали в армию в то время, когда храбрый Михельсон уже полностью разбил злодея в городе Царицыне. Пугачев успел переправиться с несколькими казаками назад за Волгу и, потеряв всякую надежду, хотел бежать в Киргизские степи. Но казаки, уже начиная думать о том, как заслужить прощение правительства, решили выдать своего дерзкого предводителя и привезли его связанного в Яицкий городок, где он был представлен Суворову, только что приехавшему туда. На вопросы, которые задавали самозванцу о причинах его дерзости, он отвечал: «Богу угодно было наказать Россию через мое окаянство».

Из Яицкого городка его повезли в Симбирск в деревянной клетке на двухколесной телеге. Две пушки и многочисленный отряд солдат под командованием Суворова сопровождали его. В Симбирске он пробыл недолго и был отправлен в Москву, где над ним свершились суд и потом казнь. Во время суда, продолжавшегося около двух месяцев, он сидел на монетном дворе, прикованный к стене. Любопытные могли видеть его с утра до вечера; и говорят, что его взоры и гордость были так страшны, что многие женщины при виде его падали в обморок. Наконец, судьба мятежника решилась: он и его пятеро главных сообщников были приговорены к смерти, восемнадцать других — к ссылке в Сибирь. Люди, которые видели эту казнь, рассказывали, что голос злодея был страшен даже и тогда, когда он, стоя на эшафоте, должен был отвечать на вопросы и громко перед всем народом объявить, что он — беглый Донской казак Зимовейской станицы, Емелька Пугачев.

После нескольких земных поклонов Московским золотоверхим соборам и церквам, Пугачев поклонился на все стороны и сказал: «Прости, народ православный; отпусти, в чем я согрешил перед тобой… прости, народ православный!»

Это были последние слова преступника: через несколько мгновений его уже не было; но воспоминания о нем еще долго пугали людей, и слово Пугачевщина, означало время его страшного бунта и один из ужаснейших периодов Отечественной истории.

Торжество мира с Турцией и учреждение губерний 1775 год

Много вытерпела бедная Москва за четыре года! И ужасы моровой язвы, и страх, наведенный мятежником Пугачевым, и, наконец, суд и казнь злодея — все это навеяло такое большое уныние на обширный город, что, казалось, его жители совсем забыли о веселье. Неожиданно печальные лица оживились, сердца забились радостью: разнеслась весть о том, что государыня приедет в Москву праздновать заключение мира с Турками. Екатерина, обладавшая в совершенстве секретом делать людей счастливыми, и вправду хотела праздновать в Москве заключение знаменитого мира для того, чтобы шумом этого торжества рассеять уныние ее жителей, чтобы знаками своей любви утешить их. Эта была первая цель доброй государыни, второй целью было само торжество, которому она желала придать как можно больше блеска. Она любила блеск, когда он был нужен, чтобы показать могущество ее царства, любила прославлять превосходство этого царства перед другими, любила придавать всем обстоятельствам соответствующую важность. Например, как величественна была государыня, когда, украшенная всеми знаками императорского достоинства, окруженная всем великолепием своего двора, она принимала иностранных министров и посланников! Ее прелестное лицо выражало тогда столько величия, столько важности, что все видевшие ее робели, как в присутствии неземного существа. Самые близкие придворные, принятые в домашний круг императрицы, едва узнавали в ней ту, с которой накануне так откровенно, так смело разговаривали. Перемена между Екатериной, принимавшей своих избранных гостей на маленьких вечерах, и Екатериной на троне, в торжественный день представления двора, была настолько удивительна, что современники подтверждают ее многими анекдотами, некоторые из которых особенно любопытны. Например, вот один.

Анекдот (фр.) — небольшой рассказ о забавном или поучительном случае из жизни исторического лица или фольклорного героя.

Однажды приехал в Петербург посланник Французского короля господин Верак, славившийся остроумием и смелостью. За несколько дней до представления его Екатерине он получил от своих знакомых не одно предостережение, как не оробеть перед государыней. Веселому Французу показалось это странно. Он смеялся над излишней опекой своих друзей и успокаивал их тем, что он уже не в первый раз будет представлять лицо своего государя. С большой самонадеянностью Верак отправился во дворец в день своего представления. Но как только он увидел Екатерину в короне и порфире, как только его глаза встретились с ее взорами, в которых сияло неизъяснимое величие, смелость Француза превратилась в такое замешательство, что он в одну минуту забыл всю длинную, давно заготовленную речь и несколько раз повторял только ее начало: «Король, мой государь, король, мой государь…» Наконец, Екатерина сжалилась над ним и с улыбкой снисходительности договорила его важную речь словами: «Он в дружбе со мной!»

В другой раз то же самое случилось с одним архиереем398 в церкви, мимо которой государыня проезжала во время одного из своих путешествий по России. Он, как и господин Верак, приготовил речь, которой хотел встретить императрицу при входе в церковь. Но как только он увидел Екатерину, язык его, как будто онемевший, едва мог выговорить: «Всемилостивейшая государыня, всемилостивейшая государыня!» Императрица, всегда сохранявшая удивительное присутствие духа, сумела и его так же, как господина Верака, вывести из замешательства. С обычной своей приветливостью она подошла к оробевшему пастырю и сказал ему: «Я прошу вашего благословения».

Похожий случай произошел также и с Александром Ильичом Бибиковым, о котором мы уже говорили. Екатерина любила и уважала Бибикова и поэтому обходилась с ним просто. Однажды ему надо было произнести перед ней речь от имени комиссии, занимающейся составлением законов. Государыня шутя говорила ему накануне: «Смотри, не оробей!» «Помилуйте, ваше величество, — отвечал Бибиков, — отчего? Я привык к вашим милостям, всякий день в короткой беседе с вами». «Однако, остерегись, — прибавила государыня, — я тебя предупреждаю!» И что же? На другой день он увидел государыню на троне и долго не мог оправиться от смущения, прежде чем начать свою речь.

По этим примерам можно судить, в какой степени Екатерина обладала искусством воздействовать на сердца людей и как естественно было в ней это величие, которым она удивляла всех. Здесь кстати представить моим читателям Екатерину такой, какой ее видел поэт, упоминавшийся нами, — Г.Р. Державин. Стихотворение, верными словами описывающее ее, называется «Фелица*». Державин начинает его обращением к живописцу, которого просит написать изображение Екатерины и которому рассказывает о ее отличительных чертах. Это стихотворение тем более интересно, что вместе с этими чертами поэт часто соединяет в своем описании и важнейшие события в жизни великой государыни.

«Небесно-голубые взоры

И по ланитам399 нежна тень,

Сквозь мрак времен, стихиев споры

Блистали бы как ясный день;

Как утрення заря весення,

Так улыбалась бы она,

Как пальма, в рае насажденна,

Так возвышалась бы стройна…

Представь в лице ее геройство,

В очах — величие души;

Премилосердно, нежно свойство

И снисхожденье напиши;

Не позабудь приятность в нраве

И кроткий глас ее речей.

Во всей изобрази ты славе

Владычицу души моей».

В стихотворении хорошо описаны тогдашние границы нашего Отечества:

«Престол ее на Скандинавских,

Камчатских и Златых горах.

От стран400 Таймурских401 до Кубанских

Поставь на сорок двух столпах*.

Как восемь бы зерцал, стояли

Ее великие моря;

С полнеба звезды освещали

Вокруг багряные402 заря.

Средь дивного сего чертога

И великолепной высоты,

В величестве, в сияньи Бога

Ее изобрази мне ты:

Чтоб, сшед с престола, подавала

Скрижаль* заповедей святых;

Чтобы вселенна признавала

Глас Божий, глас природы в них».

Здесь последние четыре строки относятся к ее Наказу, о котором мы уже говорили.

После отступления в страну высокой поэзии Державина возвратимся к нашему скромному описанию празднования Кайнарджийского мира. Почти все генералы, отличившиеся во время войны, сопровождали государыню в Москву. Екатерина желала, чтобы знаменитейшему из них — графу Румянцеву — была отдана почесть, достойная его победы: чтобы он въехал в город на торжественной колеснице в триумфальные ворота. Но победитель Турок был столь же скромен, как и велик: он упросил государыню избавить его от чести, столь высокой, и въехал в столицу просто.

Торжества по поводу заключения мира начались не веселием, а, по благочестивому обычаю Русских, прежде всего принесением благодарения Богу. Императрица по причине своей особенной набожности ходила пешком в Троицкую Лавру святого Сергия поклониться там мощам угодника, всегда чудесно помогавшего ее народу, и потом уже, возвратясь из этого благочестивого путешествия, она отдала приказания начинать подготовку к торжеству. Главным местом его проведения было определено Ходынское поле403. За короткое время на этом обширном поле появилось множество легких прекрасных строений, которые предстали перед глазами удивленных жителей Москвы каким-то новым волшебным городом: это были не что иное, как разные увеселительные залы, галереи, театры в виде крепостей, городов и даже кораблей. Их названия напоминали все знаменитые события Турецкой войны: тут можно было видеть и Азов, и Чесму, и Кайнарджи.

Приготовления закончились не раньше 10 июля, и с нетерпением ожидаемые праздники начались в этот торжественный день. Рано поутру главные Московские улицы наполнились народом. По их обеим сторонам стояли ряды солдат. Перед обедней раздался гром пушек: государыня со всей многочисленной свитой придворных шла из дворца в Успенский собор. Она была в короне и порфире, под балдахином, который несли восемь генерал-майоров, шнуры держали восемь генерал-поручиков. Перед императрицей шел граф Румянцев — главное лицо торжества.

После обедни и молебна шествие отправилось в таком же порядке в Грановитую палату. Здесь императрица желала лично раздать награды своим храбрым генералам. Эта картина была необычайно прекрасна. Вообразите себе славную Грановитую палату, то есть огромный великолепный зал, где возвышался древний трон Русских царей. Вообразите на этом троне государыню, лицо которой сияло небесной кротостью и величием, каждое движение которой было исполнено прелести и достоинства. Вообразите толпу воинов, из которых каждый почти отличился чем-нибудь особенным — и потом скажите, какая картина могла быть прекрасней и величественней? Это необыкновенное вручение наград напоминало времена рыцарства, когда знаменитейшие принцессы собственными руками надевали лавровые венки на героев-победителей. Очарование было тем совершеннее, что и здесь тоже главный полководец получил венок; только лавровые листья этого венка не были обычными зелеными листьями, которые украшают природные ветви этого знаменитого дерева, — здесь листья были золотые, осыпанные крупными бриллиантами.

Кроме того, Румянцев получил бриллиантовую шпагу и масличную ветвь404 за заключение этого мира. Он также получил орден святого Андрея, подмосковную деревню с 5000 душ крестьян и с громким именем Кайнарджи в память о той деревне, в которой был заключен мир, 100 000 рублей на постройку дома и, наконец, знаменитое звание Задунайского. Вот пример, по которому можно судить, с какой щедростью Екатерина награждала своих усердных подданных. И другие генералы получили награды — каждый по своим заслугам. Заботливая государыня при общей радости не забыла также и свой народ: ему были сделаны большие облегчения в податях, было освобождено множество заключенных из темниц, простили значительное количество преступников разного рода и — что очень важно — всех участвовавших в Пугачевском бунте.

Так закончился первый день торжества. После этого при дворе было дано несколько балов, обедов, а потом 21 июля был устроен праздник на Ходынском поле. В этот день государыня хотела веселиться вместе с народом. С такой же пышностью, как и в первый день, отправилась она в новопостроенный прелестный городок Ходынский. Там в каждом из устроенных легких зданий было приготовлено что-то особенное. Прежде всего государыня и весь двор взошли в высокую галерею, откуда была видна вся площадь. С ее первыми шагами там раздались сигнальные выстрелы и с возвышений, расставленных в разных местах площади, упали покрывала, и шумно забили фонтаны, до того момента никем не замеченные.

А знаете ли, что было под покрывалами? Целые жареные быки с позолоченными рогами, наполненные разными съестными припасами и лакомствами, а фонтаны били вкусными виноградными винами. Веселье счастливого народа было в тот день неописуемо, государыня любовалась необыкновенным обедом, который, разумеется, закончился в несколько минут. В таких случаях каждому позволялось показывать свое удальство, и лучшие куски царского угощения обычно доставались самым ловким и смелым. Кому же удалось сорвать голову быка с его позолоченными рогами, тот получал еще награду от государыни. Можете представить себе, с каким усердием бросился народ на высокие пирамиды кушаний и как скоро быки исчезли из поля зрения зрителей! После сытного обеда добрая царица веселила своих гостей разными забавами. Со всех концов площади гремела музыка, фигляры405 ходили по канатам, фокусники удивляли народ чудесами проворства и ловкости.

Между тем в одном из лучших зданий нового городка — в Азовской крепости — был приготовлен великолепный обед для 319 особ, представляющих первых чинов государства. Здесь за пышным столом, государыня опять выделила главного виновника праздника: Румянцев сидел возле нее, его мать — возле наследника престола, великого князя Павла Петровича. И Екатерина довершила чествование Румянцева новым знаком своего благоволения: в конце обеда взяла бокал шампанского и, привстав со своего места, при громе пушек пила за здоровье героя Задунайского.

В этот день не кончились праздники на Ходынской площади: 23 июля там опять были устроены новые увеселения.

Они начались после обеда. Государыня со всем двором ходила там по ярмарке406 Таганрогского городка, покупала множество товаров, ей не нужных, а для того только, чтобы обрадовать торговцев. В шесть часов лучшие артисты давали оперный спектакль; потом в одной из галерей был устроен маскарад; наконец, на кораблях, построенных на Ходынской площади, был фейерверк, напомнивший своим великолепным пламенем победу Русских при Чесме.

Вот так праздновала великая государыня знаменитые победы своих воинов! Пышность этих праздников поразила всех иностранных министров, присутствовавших на них, и особенно Турецкого посланника, приехавшего от своего государя с грамотой о мире и с драгоценными подарками.

Знаменательный заключением этого мира 1775 год стал еще примечательнее для Русских завершением нового великого дела государыни. Занимаясь с самого начала своего восшествия на престол усовершенствованием законодательства, занимаясь написанием своего бессмертного Наказа, Екатерина видела, как много недостатков было во всех сферах управления колоссального государства. Она видела, что все, начатое Петром I, требовало продолжения тех же действий, при которых так хорошо развивалось его творение; видела, что многие изменения становились необходимыми в новых условиях царствования, когда государство расширялось приобретениями. Эти перемены нужнее всего были в общем устройстве областей, в управлении ими и даже в самом делении. Многие из них были так велики и территорией, и численностью населения, что возглавляющие их лица затруднялись при исполнении своих обязанностей, тем более что эти должности, давно учрежденные, уже не соответствовали настоящему положению жителей.

Итак, рассмотрев все обстоятельства, проанализировав их со всей проницательностью мудрой законодательницы, Екатерина решила разработать новые принципы образования всех частей своей обширной империи и разделить ее несоразмерные области на правильные, одинаково устроенные губернии407. Все принципы для такого разделения, все законы нового управления, все обязанности новых чиновников были обдуманы и составлены самой государыней в книге, известной под названием Учреждение о губерниях. В соответствии с этим Екатерининским учреждением вся Россия была разделена на почти одинаковые пространства, названные наместничествами.

Это название произошло от того, что главные лица, назначенные управлять ими, были названы государыней наместниками. Екатерина так любила Русский язык, что должностям предпочитала давать Русские названия, например наместник408, исправник*, заседатель* и прочие. Наместники впоследствии стали называться генерал-губернаторами. Эти важные государственные лица, получившие в Учреждении о губерниях подробное наставление императрицы о том, как надо исполнять свои многочисленные обязанности, заменили прежних воевод, которые во вверенных им областях пользовались такой властью, что решения всех дел областных жителей зависели от них и их воеводской канцелярии, куда надо было приезжать каждому, у кого было какое-нибудь дело к воеводе, как бы ни было велико расстояние до областного города.

Теперь же в новых губерниях каждый город и его округ имели своих судей для разбирательства дел, и если нужно было высшее разрешение начальства, то одни бумаги отсылались в те места, которые были учреждены в главном городе губернии. Таким образом, появились у нас в уездных городах суды Уездный* и Земский*, а в губернских, кроме этих судов, были учреждены палаты: Казенная*, Гражданская и Уголовная и Губернское Правление. Для купечества и мещанства учреждены были особые суды: в губернских городах — магистраты*, а в уездных — ратуши*. Кроме того, в Учреждении о губерниях были улучшены правила для полиции и обращено материнское внимание государыни на беспомощное состояние детей, которые, потеряв в младенческом возрасте родителей, оставались со своим имением на попечении родственников, часто пользовавшихся их беззащитным сиротством и разорявших их наследство. Для таких бедных детей и для управления их имениями было учреждено также особое присутственное место под названием Опеки — для дворянства, Сиротского суда — для купечества и мещанства. Детей же, которым родители не оставляли никакого состояния и которые, следовательно, не имели никакой надежды получить не только воспитание, но даже часто и содержание, государыня брала под свое особенное покровительство и для них учредила Приказ общественного призрения409 — это такое присутственное место, в ведении которого были все народные школы для обучения таких детей и все богоугодные заведения для других бедных, то есть богадельни, больницы, дома для неизлечимых больных, для лишенных ума, воспитательные и сиротские дома, где жили и учились дети-сироты, совершенно беспомощные и не имевшие даже родственников, которые могли бы как-нибудь заботиться о них.

Из этого вы видите, как важна и благодетельна была цель Приказа общественного призрения. Не менее важно было учреждение еще одного присутственного места — Совестного суда.

Здесь было назначено рассматривать дела, не подходящие под общий свод законов, например преступления, недоказанные отчетливыми свидетельствами или совершенные безумными или малолетними людьми, которые не могли понимать всей важности своего проступка; одним словом, все такие дела, где надо было судить больше по совести, чем по доказательствам преступления.

Вот как прекрасно были разработаны все сферы нового управления! 7 ноября 1775 года был обнародован манифест о новом учреждении губерний, и первыми в России губерниями были Тверская и Смоленская. Они были учреждены раньше всех других в качестве эксперимента, и, когда все увидели их прекрасное устройство, когда почувствовали благотворные последствия нового порядка, вместе с ними распространившегося, все благословили новую милость императрицы. Она сама удостоверилась в величайшей пользе новых учреждений и приказала ввести их повсюду в своих владениях.

Вооруженный нейтралитет, или новая слава Екатерины от 1775 до 1780 года

После всего, что вы прочитали о делах Екатерины, вы, наверное, удивитесь, милые читатели, увидев название этого рассказа.

Вскоре после Кайнарджийского мира беспокойные Турки снова заволновались; больше всего огорчило их получение Крымом независимости, и, досадуя на потерю знаменитого полуострова, они всеми силами старались, по крайней мере, уменьшить его сближение с Россией и не хотели утверждать ханом Сагин-Гирея, избранного Крымцами с согласия покровительствовавшей им России. Чтобы предупредить опасные последствия новых раздоров, Екатерина приказала своим войскам снова приблизиться к Турецким границам, и особенно — Крыму. Граф Румянцев, снова главнокомандующий Русских войск, уже вынужден был начать военные действия, как вдруг все разногласия были прекращены самым неожиданным образом: Франция, старавшаяся прежде вредить России в ее отношениях с Турцией, вдруг стала нашей защитницей и своими доводами заставила султана вспомнить условия Кайнарджийского мира и снова подтвердить их в полной силе: независимость Крыма была признана во второй раз, и Сагин-Гирей назван ханом. Но из-за чего же произошла такая перемена в отношении к нам Франции? Оттого, что она сама стала нуждаться в помощи сильной России, оттого, что она боялась войны с Англичанами из-за возобновившихся споров о владениях в Америке. Но и кроме этих споров Англичан с Французами, в Европе происходили тогда еще другие события, отвлекшие внимание всех государств от Турок, заставлявшие многих из них желать, чтобы Россия оказала свое могущественное влияние на их дела. Каковы же были эти дела?

В конце 1777 года скончался Баварский курфюрст Максимилиан, не оставив детей. Его родственники, считавшие себя наследниками, явились со всех сторон. То были: младший Баварский дом, супруга курфюрста Саксонского, герцог Мекленбург-Шверинский410 и герцог Пфальцский411. Столько претендентов на наследство, конечно, не могли обойтись без спора. Некоторые из них состояли в родстве с Прусским двором, другие — с Австрийским, а Фридрих II и Мария-Терезия были всегда так недовольны друг другом, что, казалось, радовались каждому поводу к войне. Баварское наследство тем более представлялось им таким поводом, что один из наследников, герцог-палатин412, уступил за денежное вознаграждение все свои права Австрийской императрице и ее сыну Иосифу, бывшему уже тогда императором. Началось разделение осиротевшей страны: Мария-Терезия хотела присвоить себе слишком большой участок наследства; Прусский король вступился за права герцогов Саксонского и Пфальцского, и война началась. Фридрих, несмотря на свою старость, сам командовал армией; но заметно было, что прежние пылкость и мужество уже не оживляли храброго короля и все движения его войск были медленны, а сам он, вместо того, чтобы, как прежде, в походной палатке чертить планы сражений, чаще всего сидел в покойных квартирах за письменным столиком и занимался литературой.

Ведя войну в таком настроении, Фридрих, вероятно, не скоро бы ее окончил, если бы его сильная союзница Россия не откликнулась на его просьбы и не взяла бы его сторону и сторону тех принцев-искателей Баварского наследства, которые были под его защитой. Это случилось в то самое время, когда закончилась война Русских с Турками, и это было причиной, ускорившей ее окончание. Как только войско Екатерины получило приказ идти на помощь к Прусскому королю, Мария-Терезия стала гораздо сговорчивее в спорах о Баварии. Другие претенденты на наследство последовали ее примеру, и Русской императрице принадлежала честь кончить эту ссору, очень важную для Европы. В этом случае сильно пострадала гордость Австрийского двора. Мария-Терезия никогда не могла простить Екатерине этого обидного для Австрии превосходства России. Но с завистью смотря на славу Русской императрицы, она не могла в тайне не удивляться ей, особенно когда вскоре после этого новое дело Екатерины заставило ее самых жестоких врагов согласиться с мнением, что она справедливо занимала первое место среди Европейских государей.

Важность этого дела принесла Екатерине ту новую славу, о которой мы говорили в начале этого рассказа. Вот его подробности.

Наверное, все вы, друзья мои, уже понимаете, как много пользы приносит торговля государствам и любому, даже всякому небольшому обществу людей. Она удовлетворяет все их нужды, поставляет одной стране произведения другой, знакомит страны между собой. Все эти выгоды становятся особенно важны, если торговля ведется с помощью мореплавателей, соединяющих между собой самые отдаленные страны, — вот почему мудрые государи и народные правители всегда покровительствовали мореплаванию и торговле. Раньше всех в Европе этим покровительством начала славиться Англия, и в то время, когда открытие Америки и ее бесчисленных богатств вызвало среди Европейских государств много споров и войн за владения в Новом Свете, Англия защищала торговлю, которая очень нуждалась в этой защите: народные волнения, разногласия и войны были всегда губительны для нее. Англия умела спасти ее в эти смутные времена, насаждая во всех странах правило, что опустошения войны не должны касаться тех государств, которые не участвуют в ней, и что их корабли могут без всякой опасности ходить со своими товарами по всем морям. Здесь надо пояснить, что значит «не участвующее в войне государство» — то есть не защищающее ни ту, ни другую из спорящих сторон; такое государство называется нейтральным, от слова нейтралитет413 (неучастие).

Итак, нейтральные корабли благодаря покровительству Англии долго пользовались своими правами и без опаски привозили товары даже в такие государства, которые вели войну. Но великодушие Англичан продолжалось до тех пор, пока на морях у них были опасные соперники — Французы. Но когда однажды во время войны с Францией им удалось истребить почти всю морскую силу этого государства и стать повелителями всех морей, дело приняло другой оборот: Англичане увидели, что защита торговли нейтральных государств лишает их больших выгод, и только их одних, потому что все другие государства уже не имели возможности спорить с ними на море. Для чего же и против кого защищать то, что только они одни могли брать, без всяких споров, по праву сильного? Рассуждая таким образом, Англичане начали поступать совершенно против заведенных правил, не так, как поступали прежде, и если теперь они вели войну с каким-либо государством, то всякий корабль, шедший туда или оттуда, становился их законной добычей, как только они захватывали его. В это время они уже не обращали внимания на то, что такой корабль мог быть нейтральным: они присваивали его себе, и это было тем удобнее, что они вели войну со многими государствами, особенно с тех пор, как начались беспокойства в их Американских владениях и некоторые из Европейских государств вмешались в эти ссоры.

Таким образом, торговля, притесняемая одним из сильнейших морских государств, не могла не прийти в упадок. Каждое государство в той или иной степени почувствовало это, но ни одно не осмеливалось спорить с могущественной, непобедимой на море Англией. Положение многочисленного класса людей, занимавшихся торговлей, стало особенно стеснительно с 1778 года, когда началась открытая война Англичан с Французами в Америке. Расскажем подробнее о причинах этой войны.

Англичане, всегда славившиеся торговыми делами и мореходством, основали много колоний в Северной Америке. Эти колонии, состоявшие первоначально из нескольких семейств, начали быстро увеличиваться за счет переселенцев из Англии, а впоследствии и из других Европейских государств. Таким образом, Английские провинции в Северной Америке стали, наконец, настолько многолюдны и сильны, что могли уже представлять собой отдельное государство, не зависящее от прежнего его Отечества — Англии. Отдаленность этого Отечества, неудобства в поддержании контактов с ним и происходившие от этого беспорядки в управлении заставляли Американских Англичан стремиться к освобождению от зависимости от Старой Англии. Но они не достигли бы так скоро исполнения своего желания, если бы Французы не помогли им и деньгами, и войском.

И вот началась та война в Америке, о которой мы теперь говорим и во время которой Англичане больше, чем когда-либо, притесняли торговлю не только воевавших с ними государств, но даже нейтральных стран. Все жаловались, роптали на эту несправедливость, но никто не смел вступиться за обиженных. Наконец, появилась великодушная защитница, и это была Русская государыня. Трудно было взять на себя это важное дело, но Екатерина не боялась трудностей: в ее необыкновенном уме уже был разработан прекрасный план защиты. Он заключался в предполагаемом союзе государей, добровольно объединившихся, чтобы покровительствовать нейтральным кораблям и защищать их от нападений тех государств, которые вели между собой войну. Этот союз был назван вооруженным нейтралитетом. Его правила были разработаны самой императрицей и могут быть интересны для вас.

В первой и главной статье их было сказано, что нейтральные корабли имеют полное право ездить по всем морям и входить во все гавани воюющих государств; что все грузы, находящиеся на таких кораблях, хотя бы и на неприятельских, считаются неприкосновенными, кроме контрабандных414, то есть запрещенных товаров, а в этом случае запрещенными товарами считались только военные снаряды и припасы, которые могли быть полезны для неприятелей. Такие контрабандные товары отбирались правительством воюющего государства, все же остальное могло беспрепятственно перевозиться на нейтральном корабле. Правила вооруженного нейтралитета заключались торжественным объявлением императрицы, что всех их нарушителей она будет считать своими врагами и что ее флот всегда будет готов наказать их.

Теперь вы понимаете, каким великим благодеянием была эта мысль Екатерины для торговли всех стран? С невольным чувством удивления законодательницей был принят ее новый закон почти всеми Европейскими государствами. Франция и Испания были первые, открыто одобрившие намерения Русской императрицы и даже вступившие в ее знаменитый союз. Их примеру тотчас последовали Дания, Швеция, Голландия, Пруссия, Австрия, Португалия и королевство обеих Сицилий. Англия, хотя и не вступила в этот союз, но и не отвергала его благородных правил, а, напротив, показала к ним заслуженное уважение. Она надеялась, что благодаря войне, все еще продолжавшейся в Америке, и волнениям, которые начинались тогда во Франции и уже предвещали ужасный переворот, союз вооруженного нейтралитета будет существовать недолго и прекратит свое существование сам собой, без опасного спора с его учредительницей. Ожидания Англии вследствие ее тайных стараний точно исполнились, но, по крайней мере, еще несколько лет подряд торговые люди всего света благословляли великую государыню России за свою безопасность и счастье.

Новая слава Екатерины добавила ей новых почитателей во всех странах, куда доходили слухи о ее делах.

Не говоря уже о многих государях, не говоря об отличнейших ученых Франции и Германии, с которыми она переписывалась и которые давно уже оценили ее гениальный ум и высокие достоинства. В 1780 году, спустя три месяца после обнародования манифеста о вооруженном нейтралитете, к числу приверженцев северной царицы прибавилось знаменитое лицо: Австрийский император Иосиф II, сын Марии-Терезии. Он приехал в Россию только для того, чтобы лично познакомиться с великой государыней, которую его мать очень не любила. Не разделяя этого нерасположения, но наслушавшись о нем, Иосиф приехал к Русским с предубеждением против Екатерины. Но как изменились его чувства, когда он увидел ее! Это памятное свидание проходило в Белоруссии, которую императрица ездила осматривать в 1780 году — в первый раз после присоединения этой страны к ее древнему Отечеству. Иосиф, услышав об этом, просил у нее позволения приехать туда же. Екатерина, с удовольствием соглашаясь на его просьбу, определила город Могилев местом свидания. Нетерпеливый император под именем графа Фалькенштейна приехал туда раньше государыни и, чтобы увидеть ее несколькими часами ранее, ездил даже к местечку Шклов, где представился ей, и потом поспешил вперед, чтобы иметь удовольствие встретить ее при въезде в Могилев.

Это был торжественный въезд: жители всей Белоруссии желали показать свое усердие государыне, и все их сословия участвовали в пышной встрече, ей оказанной. Иосиф, пользуясь своим инкогнито415, смешивался в это время с толпами народа и был свидетелем той искренней привязанности, которую чувствовали к Екатерине ее подданные и которой поддавались все вокруг нее. Невольно покорился и он этому очарованию, и предубеждение, внушенное ему матерью, рассеялось при первом же разговоре с Екатериной: высокий ум, величие, которым исполнен был вид императрицы, благородство, которым дышало каждое ее слово, и при всем этом приятная простота обхождения так поразили сына Марии-Терезии, что он, почти не обращая внимания на великолепные праздники двора, которые устраивались в Могилеве, желал наслаждаться только беседой с государыней. С этого времени прежние частые разногласия между Русским и Австрийским дворами сменились искренним дружеским расположением, которое через четыре месяца еще более утвердилось: Мария-Терезия скончалась, и Иосиф стал единственным обладателем престола.

Не один Могилев удостоился чести принимать высокого чужеземного гостя: Австрийский император ездил оттуда в Москву, а потом и в Петербург, куда государыня возвратилась прямо из Белоруссии. Любопытный Иосиф осматривал все примечательности в городах, мимо которых проезжал, восхищался Москвой, ее старинными, величественными дворцами, ее живописными окрестностями.

Оставив древнюю столицу Русских, Иосиф с удивлением для себя меньше чем через трое суток оказался в новой столице. Здесь на каждом шагу удивление его увеличивалось. Все, что рассказывали ему о красоте и великолепии города, так недавно созданного, показалось ему недостаточным, когда он собственными глазами увидел чудесное творение Петра. Кто из иностранцев мог ожидать, что в такое короткое время напротив скромного жилища основателя столицы возвысится величественное здание дворца его наследников, что в пышных комнатах этого дворца будет часто решаться участь Европейских государств! Конечно, никто, когда сам Иосиф, видевший все собственными глазами, едва верил им: так все, окружавшее Екатерину, было похоже на волшебный мир! Император особенно чувствовал это в Царском Селе, пышные красоты которого в самом деле поражали всех, видевших их. Кроме прелестей природы и искусства, так прекрасно соединенных в этом очаровательном месте, Екатерина для развлечения своего гостя каждый день придумывала новые удовольствия. Балы, спектакли, концерты беспрестанно сменяли друг друга, то же разнообразие наблюдалось и в прогулках: начинаясь в Царскосельском саду, они часто заканчивались в Павловском; даже обеды не были одинаковы.

Граф Фалькенштейн был и в Кронштадте, и даже в Сестребеке. Восхищенный Россией и получив удостоверение в дружеском расположении Екатерины, Иосиф оставил нашу северную столицу, исполненный глубокого уважения и преданности к ее повелительнице.

Австрийский император был не первым царственным гостем Екатерины: Шведский король Густав III и брат Фридриха II, принц Генрих Прусский, приезжали за несколько лет до него. Принц Генрих был даже не один раз, и приезд его в 1776 году имел важные последствия: супружество наследника Русского престола с племянницей Фридриха, принцессой Вюртембергской416, известной всем нам под драгоценным именем императрицы Марии Федоровны. Она была второй супругой великого князя Павла Петровича. Первая — принцесса Гессен-Дармштадтская417 Августа-Вильгельмина, названная при миропомазании Натальей Алексеевной, — жила очень недолго в России и скончалась в том самом 1776 году, когда Прусский принц был в Петербурге. Он был свидетелем сильного горя цесаревича о потере нежно любимой супруги, старался вместе с императрицей утешать его и через несколько месяцев после случившегося предложил ему в супружество свою племянницу. Великий князь ездил с ним в Берлин и от самого Фридриха Великого получил руку прелестной невесты, а вместе с ней — то редкое, семейное счастье, которым наслаждался в продолжение всей своей жизни. Первым сыном Павла Петровича и Марии Федоровны, первым утешением их великой родительницы был великий князь Александр, родившийся 12 декабря 1777 года. Это был впоследствии наш незабвенный император Александр I.

Князь Потемкин-Таврический

Много людей, знаменитых своими величайшими дарованиями, появилось при Екатерине: ее гений умел находить таких людей, умел извлекать их из неизвестности и, украсив всем блеском, которого они были достойны, открывал перед ними те поприща, где они могли быть вполне полезны обществу. Среди лиц, вознесенных Екатериной таким образом на такую почетную высоту, князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический занимает первое место по значимости тех деяний, которые в истории нашего Отечества неразлучно связаны с его именем.

Отец Григория Александровича был небогатый отставной майор, служивший в гарнизонном418 полку. После своей отставки он жил в маленьком поместье, недалеко от Смоленска, и здесь-то в сентябре 1739 года у него родился сын, впоследствии столь знаменитый. Вовсе не догадываясь о его будущей известности, скромный майор, часто терпевший нужду из-за своего стесненного материального положения, заботился только о том, чтобы оставить сыну более хорошее состояние и определить на такую службу, которая бы не была связана с невозможными для него издержками.

Рассуждая таким образом, он не находил ничего лучше духовного звания и поэтому дал своему сыну первое образование в Смоленской семинарии419. Наслушавшись в детстве о своем предназначении, молодой Потемкин, казалось, проявил к нему склонность и впоследствии. После курса в семинарии он был переведен в Московский университет, где по своим способностям и прилежанию считался одним из лучших учеников. Но, получив в 1756 году золотую медаль за успехи, он совсем перестал ходить в университет и все время проводил с монахами Заиконоспасского и Греческого монастырей. Потемкин, казалось, любил поражать неожиданностью своих поступков и непостоянством своего вкуса. Последнее было его отличительной чертой на протяжении всей жизни и особенно обнаружилось в то время, когда ему надо было выбрать образ жизни. Все ожидали, что он изберет монашество или гражданскую службу, которая со временем могла бы привести его к желаемым почестям; но, к удивлению всех, Потемкин избрал другой путь. Он захотел стать военным. Военная служба была в то время дорогостоящим занятием для людей, желавших и имевших возможность отличиться, но это было затруднительно для бедного молодого человека: Потемкин нуждался в пособии. В устройстве его дел принимал участие Амвросий, архиепископ Крутицкий и Можайский, тот самый, который потом — во время чумы — погиб от Московских мятежников. Он особенно любил умного Григория Александровича. Видя его мужественную прекрасную внешность, его величественный, можно сказать даже, колоссальный рост; восхищаясь его редкими способностями и как будто предчувствуя, что они приведут его любимца к желаемой цели, он одобрил его намерение и дал ему средства исполнить его: пятьсот рублей сделали Потемкина богачом. Получив их от своего доброго друга, он тотчас же отправился в Петербург и записался в конную гвардию.

Предчувствие не обмануло Амвросия: Потемкин вскоре был замечен в полку не только как усердный исполнитель своих должностных обязанностей, но и как образованный молодой человек. Не обольщаясь этим лестным мнением своих начальников и товарищей, он, напротив, старался в полной мере заслужить его и почти все свое свободное время проводил за изучением Французского языка, которым тогда мало занимались в университете и который был необходим для людей высшего общества, а молодой Потемкин непременно хотел принадлежать к нему. И это желание, и вообще все его мечты о возвышении скоро начали осуществляться самым странным, неожиданным образом.

Это было в день восшествия на престол императрицы Екатерины и почти в те самые минуты, когда она принимала от гвардии420 присягу на верность. Окруженная полками, государыня верхом на прекрасной лошади держала в руках шпагу, для которой вдруг вздумала попросить темляк*. Потемкин, бывший в это время вахмистром421 в своем полку, был одним из первых, услышавших слова императрицы. Сорвать свой собственный темляк, подъехать к государыне и поднести его было делом одной минуты для молодого, ловкого, пламенно усердного гвардейца. Со своей обычной благосклонностью императрица приняла эту услугу, и Потемкин хотел уже отъехать к своему месту, как вдруг его лошадь, привыкшая к эскадронному422 ученью, остановилась возле лошади государыни и, несмотря на все усилия всадника, не хотела отойти от нее.

Екатерина обратила внимание на молодого встревоженного вахмистра и, чтобы ободрить его, заговорила с ним. Его наружность и разговор так понравились императрице, что на другой день она пожаловала его званием офицера гвардии и потом камер-юнкера своего двора.

Таким образом, самое малозначительное происшествие открыло перед Потемкиным то поприще могущества и славы, о котором он мечтал в свои студенческие годы.

Первое дело, которое поручили ему по министерской и дипломатической линии, было уведомление нашего посла при Шведском дворе, графа Остермана, о восшествии на престол императрицы. Удачно исполнив данное ему поручение, он возвратился из Стокгольма с новыми надеждами на возвышение и не ошибся: его отличные способности давали ему благосклонность знаменитейших в то время приближенных государыни — Орловых. Их влияние увеличило благоволение к нему императрицы и довершило его успехи на блистательном поприще, так неожиданно открывшемся перед ним. Он удостоился чести быть принятым в самом близком к императрице обществе, и здесь-то, в этой прекрасной сфере, где все дышало умом, любезностью и совершенной простотой в обхождении, окончилось образование молодого Потемкина и развились в полной мере его необыкновенные гениальные способности. В 1768 году он был уже действительный камергер и секунд-ротмистр423 конной гвардии. Но легко получаемые награды не удовлетворяли его возвышенного честолюбия: он желал заслужить их, желал возвыситься над другими благодаря своим истинным достоинствам, а не одним почестям и обрадовался, когда начавшаяся в 1769 году война с Турками предоставила ему для этого прекрасный случай. На протяжении всей войны он находился в действующей армии, сначала под началом князя Голицына, а потом — фельдмаршала, графа Румянцева; отличился храбростью во всех действиях против неприятеля и особенно в сражениях при Фокшанах, Ларге и Кагуле, при взятии Измаила, Килии, одним словом во всех главных победах Русских войск, и за это был награжден чином генерал-майора и потом в 1772 году — генерал-поручика.

В 1778 году, когда наша армия уже перешла за Дунай, Потемкин показал чудеса храбрости во время самого перехода и в сражении под Силистрией; но, неизвестно почему, остался без награды. Оскорбленный таким невниманием начальства и уверенный в справедливости императрицы, всегда щедро награждавшей усердие подданных, он осмелился написать ей письмо, столь же необыкновенное, как необыкновенно было все в этом человеке. Это письмо, начинаясь искусным описанием огорчения, которое причинила ему мысль, что государыня, возможно, считает его менее других достойным высочайших милостей, заканчивалось следующими строками: «Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к священным стопам вашего императорского величества, просить, ежели служба моя достойна вашего благоволения, и когда щедрота и высокомонаршая милость не оскудевают, разрешить сие сомнение мое, пожалованием меня в генерал-адъютанты424 вашего императорского величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего счастья, тем паче425, что, находясь под особенным покровительством вашего величества, удостоюсь принимать ваши премудрые повеления, и вникая в оные, сделаюсь вяще426 способным к службе вашего императорского величества и Отечества».

Потемкин просил об одном из важнейших отличий, и государыня, видя своим гениальным взором, чего можно было ожидать от Потемкина и что скрывалось за странностями, иногда его отличавшими, не только исполнила его просьбу, но даже сама собственноручным письмом уведомила его об этом: «Признаюсь, что и сие мне весьма приятно, что доверенность ваша ко мне была такова, что вы просьбу вашу адресовали прямо письмом ко мне, а не искали побочными дорогами», — написала императрица.

Восхищение Потемкина при чтении этого лестного для него письма было неописуемо: никогда счастье не казалось ему так велико. Наполненный живейшей благодарностью, он желал лично засвидетельствовать ее глубоко уважаемой государыне, и Кайнарджийский мир дал ему возможность сделать это. Он оставил армию и приехал в Петербург. Не было никого из возвратившихся генералов, победителей Турок, веселее Потемкина в первое время его нового появления при дворе: все были восхищены его любезностью и тем выражением счастья, которым, казалось, дышало его лицо.

Вдруг новая перемена желаний, новое непостоянство вкуса, или, лучше сказать, новый припадок странностей, сопутствующих характеру этого удивительного человека, совершенно изменил образ его жизни: из самого любезного и привлекательного в обществе придворного он сделался задумчивым, угрюмым человеком, перестал ездить ко двору, наконец, объявил, что желает постричься в монахи, и для того приехал в Александре — Невский монастырь. Сначала никто не хотел верить распространявшемуся слуху, но когда узнали, что храбрый генерал, недовольный светом, уже надел монашеское платье, отрастил бороду и учится церковной службе, все сожалели о важной потере, которая грозила государству, лишившемуся такого человека. Императрица, больше всех любившая это государство и лучше всех понимавшая достоинства Потемкина, не могла не разделять общего сожаления и не могла не направить всех своих стараний, чтобы остановить исполнение этого странного намерения. Может быть, имея врагов при дворе или будучи не вполне довольным своим возвышением, Потемкин хотел обратить на себя внимание государыни, пользоваться особенным ее доверием, и не ошибся в расчетах: Екатерина осыпала его новыми милостями, поручила ему важнейшие дела, и, тронутый ее благодеяниями, пристыженный своей бездеятельностью в то время, когда Отечество многого ожидало от него, Потемкин сбросил монашескую одежду и явился ко двору.

С этих пор начинается эпоха его блистательнейшей славы и великих заслуг перед Россией. Получив в числе новых наград чин генерал-аншефа и за храбрость в Турецкой войне орден святого Георгия 2-го класса, он почти в то же время (в 1775 году) был сделан генерал-губернатором, или, как чаще называли тогда, — царским наместником Новороссийской и Азовской губерний. Находясь в этой должности, он имел возможность показать, на какие важные дела способен его возвышенный, твердый и решительный дух.

Вот что он сделал. Вы, наверное, не забыли, читатели мои, Запорожских казаков? Вы, наверное, помните, что эти казаки были самые дерзкие, самые непокорные и самые жестокие люди из всех племен и народностей, своевольствовавших у границ нашего Отечества. Ни образование, ни переустройство, которым подвергались все их поколения, каждое в свою очередь, ни перемены, улучшавшие состояние Малороссийских казаков во времена властвования над ними Польских королей и потом Русских государей, не оказывали почти никакого влияния на судьбу Запорожцев: с упрямством отвергая любой порядок, даже все условия общественной жизни, они продолжали свою буйную, своевольную жизнь и после перехода Хмельницкого в подданство России. Они поступали еще ужаснее, несмотря на новое подданство Малороссийских казаков, к которым и сами принадлежали: они присягали не один раз то Турецкому султану, то снова Польскому королю, изменяли даже Петру Великому и только после его Полтавской победы несколько присмирели.

Но и то было ненадолго: в царствование преемников Петра своевольства Запорожцев начались с новой силой и при Екатерине II достигли такой степени, что они захватывали не только земли, принадлежавшие соседней с ними Новороссийской губернии, но даже и ее мирных жителей. Этого было мало: однажды они силой увели к себе около восьми тысяч человек из гусарского и пикинерного427 полков, составлявших главную часть населения Новороссийской губернии. Но здесь кстати сказать вам, друзья мои, и об этой, соседней с Запорожцами губернии, обратившей на себя все внимание Потемкина. Он был почти первым, кто занимался обустройством Новой России — этого примечательного края в нашем Отечестве. При его деятельном и просвещенном управлении Новороссийская степь, или все то пространство по берегам Черного и Азовского морей, из которого потом составились Екатеринославская и Херсонская губернии, перестала быть степью, и поэтому справедливость требует рассказать вам подробнее о действиях Потемкина на этом, можно сказать, блистательном поприще генерал-губернатора Новороссийского. Итак, мы оставим пока беспокойных Запорожских казаков, тем более что история Новой России, соединяясь с их историей, сама собой приведет нас к ним.

Еще в 1740 году Новороссийская степь была совершенно безлюдна. Она лежала у наших границ с Турцией и Польшей, поэтому в некоторых ее местах, ближе к Русским владениям, строили только небольшие крепости и селили легкие войска, как обычно это делалось на наших границах. Они состояли по большей части из Сербов, славившихся своей храбростью и призванных на службу к нам. Но число этих войск было настолько невелико, что при императрице Анне Иоанновне они состояли всего лишь из шести сотен человек Сербского гусарского полка. Эти гусары замечательны тем, что они были первыми известными жителями Новороссийской степи.

Впоследствии к ним присоединились другие полки из вызванных таким же образом в Россию Волохов, Грузин, Болгар и Греков. Русские же поселенцы Новой России были, как мои читатели уже знают, из Великороссийских и Малороссийских беглецов, оставивших свое Отечество в грозное правление Бирона и возвратившихся при кроткой дочери Петра I. Так было до 1751 года, когда население значительно увеличилось на целую колонию из 218 человек Сербов, испросивших у императрицы Елизаветы позволения селиться на плодоносных степных землях и быть ее подданными и защитниками границы.

Волохи (влахи) — предки современных молдаван и румын.

По большей части эти выходцы, начальником которых был отставной полковник Австрийской службы Иван Хорват, были люди военные и должны были остаться такими, получив от императрицы землю для своего поселения. Таким образом, появилось первое военно-земледельческое поселение в Новороссийской степи.

Льготы, которыми пользовались эти поселенцы, постоянно привлекали в Россию новых выходцев из разных стран. Почти с каждым годом появлялись новые полки гусар, казаков и пикинеров, строились крепости и шанцы428, а в 1753 году были уже и города. Со времени военно-земледельческих поселений все, приезжающие жить в Новой России, должны были записываться в ее полки. К ним же, по повелению императрицы Елизаветы, причислялись и все старообрядцы429, и Русские крестьяне, некогда бежавшие в Польшу и потом возвращенные в Отечество милостивыми указами своих государей. Таким образом, все население Новой России, названное в 1752 году Новосербией, состояло из военных людей. Они зависели от Военной коллегии и генерала, которому поручалось императрицей наблюдение за порядком в военных укреплениях и шанцах.

Итак, цель правительства была достигнута, и границы империи с юга и юго-востока были защищены от неприятельских нападений живой стеной воинов, состоящей в 1762 году из 38 000 человек. Это число, может быть достаточное для начала, не могло быть достаточным в то время, когда на Русский престол вступила государыня с гениальным умом Екатерины и ее обширными планами по поводу усовершенствования всех частей империи. Мои читатели уже знают, как с самого начала своего царствования она заботилась о заселении безлюдных, но плодоносных мест своего царства. В таком случае Новороссийский край и его неизмеримая, цветущая степь не могли не обратить на себя ее особенного внимания, и она занялась его образованием сразу после того, как указом 1762 года объявила Европе, что Россия предлагает свои изобильные земли всем, желающим селиться на них. Оформление проходило в комитетах, специально для этого образованных ею из опытных и хорошо знавших тот край людей. После их продолжительных обсуждений было решено в марте 1764 года устроить Новосербию по примеру прочих губерний и назвать ее Новороссийской. Тогда в первый раз появилось это название. Новая губерния разделилась на три провинции: Елизаветградскую, Екатерининскую и Бахмутскую430. Благодаря благожелательности, с которой государыня принимала иностранных переселенцев, в 1768 году в трех провинциях было уже 100 000 жителей обоего пола. Начавшаяся в этот год война с Турцией принесла много вреда новой губернии как самой близкой к Турецким владениям, но зато Кайнарджийский мир дал бесчисленные выгоды, расширив эту самую губернию до того, что она у Керчи и Кинбурна раскинулась до берегов Черного моря, столь нужных для развития торговли России. Удивительно было, что численность населения края не уменьшилась из-за опустошений, которые несла война, и с окончанием ее, в 1774 году, в Новой России уже насчитывалось 158 097 человек жителей.

После заключения славного мира благополучие области нарушалось только соседством Запорожцев, и населенность в той стороне, где жили эти дерзкие наездники, была гораздо меньше, чем в других местах, потому что запорожцы не только мешали строить селения, но даже, как читатели уже видели, захватили в плен не одну тысячу человек из Новороссийских полков. С теми людьми, которых правительство посылало для их усмирения, они поступали, как с неприятелями, и без всякого страха к государыне осмеливались брать их под стражу.

Таково было положение в Запорожском войске, или, как его называли тогда, Запорожской сече, когда Потемкин стал Новороссийским генерал-губернатором. Своим быстрым умом он скоро понял, насколько опасно могло быть для южной России это скопище дерзких разбойников, если бы оно снова вздумало присоединиться к Турции или Польше. Столь же решительный, как и скорый, Григорий Александрович тогда же принял непререкаемое решение уничтожить эту опасность, подчинив, наконец, Запорожцев законам благоустроенного общества. Эта мысль всем, знающим своевольный дух Запорожцев, казалась невыполнимой, но Потемкин исполнил ее с полным успехом.

К Запорожцам был отправлен многочисленный отряд поселенных Новороссийских войск под командованием генерал-поручика Петра Текелия — уроженца Моравии431, отличившегося необыкновенной храбростью с самого начала своего поселения в Новосербии. Наполненный негодованием к дерзким казакам, от которых так много терпела гостеприимная страна, ставшая ему вторым Отечеством, он выступил в поход с непременным намерением усмирить их и, благодаря искусным распоряжениям своего начальника, преуспел в этом. Запорожцы, приведенные в покорность силой, в несколько раз превосходившей их, согласились на все условия, предложенные Потемкиным, а эти условия состояли в том, что они должны были вступить в гражданское сословие государства, то есть жить семьями, заниматься земледелием и повиноваться всем приказаниям правительства. Только согласившиеся на все эти условия могли остаться на родине, а казаки вообще менее других народов любят расставаться с ней.

Итак, эта привязанность к родине и могущество власти, покорившей их, сделали так, что большая часть Запорожцев решила изменить буйный порядок своей жизни на мирное состояние граждан. Это прибавило к жителям Новой России около 100 000 человек. Их разделили и поселили в разных местах. Земли же, принадлежавшие Запорожской сечи432 или некогда присвоенные ею, лежавшие по левую сторону Днепра, стали относиться к Азовской губернии, с правой же стороны — к Новороссийской губернии, которая с усмирением Запорожцев, так сильно вредивших ее благосостоянию, начала процветать и, украшенная новыми селениями и городами, с увеличившимся почти втрое народонаселением, получила в 1784 году новое имя Екатеринославского наместничества. Под этим наименованием объединились две губернии — Новороссийская и Азовская.

Таким образом, Потемкин одновременно достиг двух целей: улучшения благосостояния Новой России и усмирения мятежников. Последнее удивило всех: никто не ожидал, что можно было справиться с до сих пор непреодолимыми затруднениями. Но трудности никогда не останавливали Потемкина. Лучшим доказательством этого было намерение, составлявшее его любимую мечту на протяжении почти всей его блистательной жизни. Это была мысль уничтожить Турецкую империю в Европе и на ее месте восстановить столь знаменитую прежде Греческую империю. Пламенное участие, которое Потемкин всегда принимал в судьбе христиан, и особенно христиан — своих единоверцев, вероятно, было основной причиной, внушившей ему эту великую мысль. Исполненный редким усердием в вере и ко всему, что касалось ее, он желал соединения всех христианских исповеданий. Особенно древнее разделение церкви на Латинскую и Греческую было всегда предметом его искреннего сожаления и любимых разговоров. С таким образом мыслей и чувств мог ли он не огорчаться несчастным положением Греков, так давно страдавших под властью магометан? Он сокрушался об их судьбе еще тогда, когда, готовясь к духовному званию, изучал со всей подробностью церковную историю в Смоленской семинарии и потом в Московском университете. Когда же судьба открыла перед ним совершенно иное поприще, одним из первых желаний его было освободить Греческих христиан от продолжительного рабства и восстановить славу и счастье их знаменитой империи.

Первая мысль об этом принадлежала фельдмаршалу Миниху: во время двадцатилетнего изгнания он так много занимался планом восстановления Греции, что даже сочинил на эту тему целый проект и, возвратясь из Сибири, не один раз говорил о нем. Императрица Екатерина с удовольствием слушала, но могла ли она думать, чтобы восьмидесятилетний воин мог привести в исполнение намерение, требовавшее бесчисленных трудов и долговременных усилий? Когда же осуществление этого великого плана сделалось целью Потемкина, полного сил и жизни, неутомимо деятельного, во всем счастливого, вероятность его исполнения стала ближе.

Его быстрый и пылкий ум, казалось, вовсе не замечал препятствий, и он уже заранее радовался своему торжеству. Как будто в оправдание высоких надежд Григория Александровича в 1779 году случилось происшествие, несказанно восхитившее его: у наследника престола, великого князя Павла Петровича родился второй сын, названный Константином. Это имя, так живо напоминающее славу Греции, казалось смелому полководцу и министру счастливым предзнаменованием, и при виде царственного новорожденного ему мечталось, что на его младенческой головке уже лежит славный венец Греческих императоров. Но он еще таил эту мысль в глубине своей души, и только одна великая государыня знала и, может быть, с удовольствием слушала его мечтательные рассказы о будущей прекрасной судьбе Греции и новом величии одного из ее внуков.

После усмирения Запорожцев Потемкин начал действовать открыто. Его великий план непременно требовал наличия сильного флота на Черном море и совершенно свободного плавания по нему. Последним хотя и пользовались Русские со времени Кайнарджийского мира, но полуостров Крым, населенный Татарами — старинными врагами России, причинял ей своим соседством еще много вреда, несмотря на независимость от Турции. Россия же не могла завести флот на Черном море, потому что ни один приморский портовый город на его берегах не принадлежал ей. Эти два важные обстоятельства показывали Потемкину, что необходимо покорить Крым владычеству Екатерины и основать Русский порт на Черном море. Последнее было исполнено в самом скором времени: в 1778 году при лимане в устье Днепра, в 70 верстах от морского берега, Новороссийским генерал-губернатором был заложен город Херсон с большой крепостью и адмиралтейством для постройки кораблей. Неожиданное и, можно сказать, почти волшебное появление этого города среди безлюдных степей было удивительно для всех, плохо знавших Потемкина. Довольный удачным началом, он поселился в новом городе, быстро достигавшем расцвета во всех сферах своего устройства и даже в торговле с Греческими островами, Константинополем и Францией, и отсюда бросал свои проницательные взоры на Крым, думая о том, как можно его покорить, не проливая, однако, крови Русских. Беспокойные Крымцы вскоре сами предоставили ему эту возможность.

Мои читатели уже видели, что с Кайнарджийским миром связано такое увеличение влияния России на судьбу этого полуострова, что ханы, его правители, назначались не иначе, как с согласия Русской государыни. Таким образом, в 1777 году Екатерина утвердила ханом Крымских Татар одного из образованнейших их князей, Сагин-Гирея.

Турки сначала спорили, однако потом и они согласились с этим выбором. Но новый хан не нравился своим подданным, потому что, будучи просвещеннее своих соотечественников, не принимал многие из грубых обычаев их и вводил новые.

Его брат, Батый-Гирей, стоял во главе недовольных, и потому неудивительно, что их дерзость принудила хана оставить престол и удалиться в Таганрог. Однако его могущественная покровительница, Екатерина, возвратила ему потерянное царство.

Между тем его противники тоже нашли себе защитника: Турецкий султан прислал к ним на помощь пашу с отрядом янычар, и судьба Сагина стала еще несчастнее, чем была прежде. Преследуемый братом, нелюбимый подданными, устрашаемый силой Турок и жестокостью их к своим врагам, он не находил другого средства к спасению, как, предложив свою корону Русской императрице, полностью отдать себя под ее могущественное покровительство. Это предложение хана императрице было не только сделано через Григория Александровича, но даже и внушено им же. Много стараний надо было ему употребить, много трудностей преодолеть, чтобы завершить это важное дело, которому препятствовали, как могли, и Турки, и многие из подданных Сагина; но удачливый во всех своих предприятиях, он преуспел полностью и в этом: значительная пенсия, назначенная от двора хану, удовлетворила все его желания, а несколько наших полков под командованием генерала де-Бальмена навели такой страх на его подданных, что они, не думая о сопротивлении, признали над собой власть России и тогда же дали присягу на верность Екатерине.

Так, без кровопролития, одними разумными распоряжениями Потемкина, было покорено целое царство, знаменитое еще в глубокой древности. Выгоды от этого нового приобретения были так велики, подробности, касающиеся истории Крыма, так любопытны, что, заслуживая полного нашего внимания, милые дети, требуют отдельного рассказа, тем более что с историей Русского Крыма связано чрезвычайно занимательное происшествие для Русских: путешествие императрицы в это ее новое владение спустя четыре года после его покорения, случившегося в 1783 году. Все это, друзья мои, вы найдете на следующих страницах; нынешний же наш рассказ о знаменитейшем из приближенных Екатерины мы закончим описанием тех новых почестей, которые были наградой за его великие дела.

Еще в 1775 году Потемкин получил титул графа Русской империи за деятельное участие в заключении Кайнарджийского мира. В 1776 году он получил княжеское достоинство Римской империи и титул светлейшего. Вообще иностранные государи уважали Григория Александровича за его личные достоинства и за то высокое доверие, которым он пользовался при дворе Екатерины. Они старались показать ему свое милостивое расположение: Польский король пожаловал его орденом Белого Орла433 и святого Станислава434, Фридрих Великий — орденом Черного Орла*, король Датский — Слона*, король Шведский — Серафима*. Но все эти иностранные ордена не так его радовали, как обрадовал в 1782 году новый Русский орден святого равноапостольного князя Владимира*, учрежденный Екатериной и прежде других возложенный ею на будущего покорителя Крыма. В самом деле, не прошло и года, как Крым уже принадлежал России. Главной же наградой, полученной Потемкиным за Крым, было звание Таврический. Вы, наверное, удивляетесь, милые читатели, почему Таврический, а не Крымский? Потому, что полуостров Крым во времена древней и своей самой блистательной славы назывался Тавридой. Екатерина, покорив его, назвала снова Тавридой, как будто желая возвратить ему вместе с этим именем и его прежнюю славу. Никто не мог так хорошо понять и исполнить это благодетельное желание Великой, как новый князь Таврический, и ему было поручено исполнить его с той же надеждой на успех, которую он всегда умел прекрасно оправдывать.

Пожалованный чином генерал-губернатора, Потемкин со своим обычным жаром принялся за новое дело, вверенное его попечениям, и с обычной своей быстротой совершал его. Дикие степи новой Тавриды, подобно Новороссийским степям, как будто по волшебству превращались в обработанные поля. Бедные Татарские города и деревни приняли другой вид, потому что уже не были разбросаны на пустынных местах, а оживлялись соседством богатых Русских селений. И не только селения, но даже целые города вскоре обязаны были своим существованием неутомимой деятельности Потемкина. Кроме Херсона, построенного в близком соседстве с Крымом, где некогда процветал Херсонес (Корсунь), знаменитый в древности, Григорий Александрович основал в самом Крыму такой город, который один мог навсегда прославить его имя, если бы с ним не было связано такое множество других знаменитых дел, — это город Севастополь, построенный на берегу ближайшего к Черному морю залива и представляющий собой один из лучших портов на свете. Севастопольская гавань простирается внутрь залива на шесть верст в длину и на три версты в ширину. Берега залива на таком большом пространстве имеют еще несколько маленьких заливов, или бухт, где имеется много удобных мест для стоянки кораблей, потому что глубина повсюду в этой превосходной гавани так велика, что самые огромные суда могут подходить к берегу, а это достоинство считается важнейшим для гавани.

Севастопольский порт имеет еще и другое, не менее важное преимущество: он окружен со всех сторон высокими горами, которые защищают вошедшие в него корабли от всех ветров. Со всеми выгодами, так щедро оделенными природой этого прекрасного места, Потемкин соединил все, что мог придумать гений, могла осуществить его твердая воля, его деятельность и те могущественные средства, которые были даны ему великой государыней. Не прошло и трех лет, как в новом Севастопольском порту было уже адмиралтейство и в нем несколько тысяч работников: был сильный гарнизон, множество магазинов, два госпиталя, несколько гаваней для купечества и для карантина. Одним словом, Севастополь был многолюдным, величественным городом. Но мы забываем, что Севастополь — это прекрасное творение природы и Потемкина — принадлежит к красотам Крыма, о которых нам предстоит целый рассказ. Не будем же отделять их одно от другого, а взглянем в целом на прекрасную Тавриду, такую, какой она представилась восхищенным взорам своей новой обладательницы и всем счастливым спутникам ее достопамятного путешествия, справедливо называемого историками торжественным и величественным шествием ее от северной столицы до самых южных стран новых владений России.

Полуостров Крым и путешествие императрицы 1787 год

На территории нашего обширного Отечества Крым — одно из самых примечательных мест и в географическом, и в историческом отношении. Нигде природа не рассыпала с такой щедростью свои красоты, нигде не произошло столько важных событий, столько знаменитых деяний, как в таком прекрасном месте, как Крым, который называют нашей Италией. Красоты эти и теперь радуют глаз, и многим моим читателям может представиться случай видеть их — стоит только доехать до Крыма. Но от произошедших в этом краю событий осталось очень мало следов, и найти их можно только в истории. А любопытно было бы знать все, что известно, о Крыме! Ведь он уже был знаменитой страной за несколько столетий до нашей эры. Да, за несколько столетий до Рождества Христова там уже жили народы, отличавшиеся от других своей образованностью, своими успехами в науках, мореплавании и торговле. И угадывая ваше желание узнать подробно историю одной из прекраснейших наших областей, я опишу ее с самого начала.

Первыми известными нам обитателями Тавриды в XII и XIII веках до н. э. были Тавры. Название это происходит от названия гор, которых так много на их родине: Тавр на Ассирийском435 языке значит гора. Тавры были очень жестоки и даже дики. Они приносили в жертву своим богам всех чужестранцев, которые имели несчастье претерпеть кораблекрушение у их берегов.

Через несколько столетий с севера Европы и, по уверению историков, с полуострова Ютландии436 к Таврам пришли Кимвры, или Киммерийцы437. По примеру всех завоевателей они покорили коренных жителей Тавриды, стали главным народом этой страны, построили на ее Азиатском берегу город Киммерион, который известен под названием Тамань. От них пролив, отделяющий Европейскую часть Крыма от Азиатской, получил название Киммерийского. Мы называем его теперь Таврическим. Но слава Кимвров не была продолжительна: они, в свою очередь, были побеждены и выгнаны из Тавриды Скифами438. Этот народ отличался такой грубостью своих нравов и таким бесчеловечием, что Греки называли их именем все необразованные народы: Скиф значило тогда то же, что варвар. Став хозяевами в Тавриде, они смешались с ее коренными жителями, и поэтому страна получила новое название — Тавро-Скифия.

Но все эти народы были дикие, необразованные, а где же те народы, рассказ о которых может быть любопытен? Они уже перед вами, мои милые читатели.

Вы, наверное, давно знаете, что Греки были одним из просвещеннейших народов в древности. В их стране процветали науки и искусства, их оружие славилось победами, их корабли плавали по отдаленным морям. В V веке до н. э. они в первый раз доехали до Киммерийского пролива, были восхищены красотами природы в этой, тогда еще дикой стране, предвидели множество выгод от этих мест в качестве колоний и основали по соседству от Тамани город Фанагорию. Их рассказы на родине о прекрасном климате и богатствах Тавриды возбудили и в соотечественниках желание поселиться там, и Греческие колонии начали одна за другой появляться на всем южном берегу Тавриды. Основными из этих поселений были Пантикапея, или нынешняя Керчь, Феодосия и Мегариче, позже названный Херсонесом. Новые колонии стали быстро процветать; суда из Греции и других отдаленнейших стран приходили к ним с богатыми товарами. В это время уже славился Херсонес, ставший вскоре влиятельной республикой, несмотря на то, что его владения простирались только на двенадцать верст в длину и ширину. Соперником Херсонеса, процветавшего на южном берегу Тавриды, было другое селение греков, основанное в то же время в восточной части полуострова и называвшееся Босфором. Этот город прежде назывался Пантикапеей, а теперь называется Керчью. Но Босфор не был республикой, как Херсонес. Здесь управляли народом цари, и многие из них были знамениты.

В то время, как эти основные поселения Греков вместе со многими другими селениями по берегам Черного моря распространяли образование на востоке и юге Тавриды, все ее пространство к западу и северу было во власти Тавро-Скифов, часто нападавших на чужеземцев, поселившихся в их стране. Греки, будучи не в силах защитить себя от варваров, просили иногда помощи у соседних государей и тем погубили себя. Один из этих государей — царь Понтийский439 Митридат-Евпатор440 — под видом оказания помощи завладел почти всей Таврией и готов был идти на Рим. Но у Римлян был в это время славный полководец Помпей: он остановил наступление Митридата, лишил его всех завоеваний и подчинил Риму все Греческие селения в Тавриде. Это случилось за 65 лет до н. э. Херсонесцы ничего не потеряли при этом: их имеющая большое значение торговля и услуги, которые им случалось иногда оказывать своим победителям, сражаясь с их неприятелями, гарантировали им покровительство Рима. Им даже были оставлены свои прежние права. С Босфором же было иначе: его жителям Рим направлял своих царей. Судьба Босфорцев оказалась впоследствии еще хуже: в начале IV века до н. э. они были покорены новыми, пришедшими в Таврию завоевателями — Сарматами441от которых им помогали освободиться на некоторое время жители Херсонеса; но в конце того же столетия Боспорское царство442 навсегда было разрушено Гуннами443.

Удивительно было это множество народов, попеременно владевших прекрасной и несчастной Тавридой. Как будто бы все они попеременно стремились быть ее повелителями! Вслед за Гуннами в VIII веке появляются Хазары. Их власть, вероятно, была или продолжительнее, или прочнее власти других завоевателей, потому что ее следы прослеживаются в новом названии Тавриды: она была названа Хазарией. С X века история Тавриды начинает несколько соприкасаться с нашей историей. Вы, наверное, помните, что в 988 году в Херсонесе произошло важнейшее событие для Русских: принятие христианской веры их государем. Херсонес вместе с другими Греческими селениями был тогда под властью Восточной (Византийской) империи. Владимир, как будто желая не попросить, а завоевать себе достойную супругу, ходил на завоевание Херсона и овладел не только им, но и Феодосией, и многими другими местами в Тавриде и Тамани. Но будучи уже супругом царевны, он отдал ее братьям — Константинопольским императорам — все свои завоевания, кроме Тамани, известной в нашей Истории как Тмутораканская область.

Греки также недолго оставались владетелями прелестной Тавриды. В середине XI века новые варвары сменили Печенегов — это были Половцы. Они завладели Тавридой и почти два века называли ее своей. Наконец, в 1233 году появляются последние ее завоеватели — Татары. Тот же Батый, губитель нашего Отечества, наводил ужас и на Тавриду: он отправил для ее покорения одного из своих полководцев — Ногая — с многочисленным войском. Ногай был достойный исполнитель бесчеловечных приказаний хана: он не только покорил, но, по обычаю Татар, и разорил Тавриду. Ее участь разделили и некоторые Греческие города и селения, только не те, которые благодаря своей обширной торговле пользовались уважением и покровительством сильных государств, как, например, Херсонес и Кафа, или Феодосия, незадолго до того вставшие под защиту Генуэзской республики — одной из сильнейших в то время морских держав. Генуэзцы владели в Таврии не одной Кафой: и многие другие прежние Греческие селения уже принадлежали им. Их соперниками в торговле на Черном море были только Венецианцы, также преуспевшие в мореплавании и владевшие тогда Азовом. Города, находившиеся под таким покровительством, избегли власти Татар, так как благодаря своему богатству могли платить деньгами за свою свободу и безопасность. Таким образом, Татары собирали дань со всех городов и селений южного берега Тавриды, уцелевших от их разрушительной власти.

Так продолжалось более двух столетий. Генуэзцы в течение этого времени укрепились уже настолько, что Кафа перестала повиноваться Татарам с прежней покорностью, и обладатели Таврии до того были раздражены гордостью и своевольством Генуэзцев, что в 1475 году решили просить помощи у Турок. Помощь была оказана, но так, что и Татары, и Генуэзцы искренно пожалели о том, что не прекратили своих ссор без посредников. Город Кафа был разорен, 40 000 его жителей — Генуэзцев — посланы в Константинополь, знатнейшие дома и церкви разрушены! Но этого было еще недостаточно самым жестоким завоевателям Тавриды: Турки в то же время разграбили и другие селения Греков, Венецианцев и Генуэзцев, и знаменитые города: Судак, Балаклава, Инкерман, Херсон, Танаис, или Азов, Керчь, Манкуп почти исчезли со всеми своими богатствами. Даже сами Татары, призвавшие к себе Турок, не избежали жестокой участи: хан Крымских Татар Менгли-Гирей был взят в плен и отвезен в Константинополь, где прожил три года, ожидая решения своей судьбы. Наконец, султан вернул ему ханство, короновал его в Константинополе и в сопровождении Турецких сановников отправил в еще уцелевший приморский Греческий город Евпаторию.

Хотя подданные Менгли-Гирея были очень недовольны той властью, какую Турки взяли над ханом и его царством, но делать было нечего: они не могли свергнуть эту власть почти во все время их существования. А это продолжалось не одно столетие. Крымские Татары довольно известны читателям по нашим прежним рассказам. Зависимые от Турции, но в то же время и покровительствуемые ею, много зла причинили они нашему Отечеству своими набегами, своей варварской жестокостью. Бывали они в нашей Москве и оставили в ней о себе ужасную память! Разоряли и другие города, но были только несколько усмирены Кайнарджийским миром, и то ненадолго. Наконец, князю Потемкину удалось превратить этих беспокойных и опасных соседей России в мирных и полезных граждан. Вы уже слышали, каким образом он сделал это, и нам остается теперь узнать о положении Крыма, когда он уже стал Русской областью. Один из лучших способов сделать это — прочитать описание путешествия императрицы в эту знаменитую страну. Обратимся же к нему: оно предоставит нам возможность узнать не только Крым, но вместе с ним и другие замечательные области и города, мимо которых проезжала государыня, а также узнать людей, которые были в числе ее избранных спутников, и, кроме того, много любопытных подробностей этого примечательного путешествия, по случаю которого в 1787 г. была выбита медаль. На одной стороне ее был изображен портрет государыни, а на другой — карта всего путешествия с надписью: «Путь на пользу».

Участвовать в путешествии императрица пригласила знаменитых иностранцев. Это были послы: Французский — Сегюр, Английский — Фиц-Герберт, Австрийский — Кобенцель. Здесь же находился и столь известный своим остроумием и любезностью принц де Линь. Кроме того, в свите государыни были многие из знаменитейших чинов двора и генералов, не говоря уже о том множестве придворных чиновников, которым было поручено выполнять разные обязанности при этом великолепном, дотоле неслыханном в России путешествии. Как вы думаете, сколько экипажей надо было, чтобы поместить всю свиту? Четырнадцать карет, а саней — сто шестьдесят четыре! Лошадей же готовили на каждой станции 560!

В таком пышном поезде императрица отправилась из Царского Села 18 января 1787 года. Сюда было приказано приехать ее спутникам, и здесь она простилась со своим семейством. Трогательно было это прощание: Екатерина с неописуемой нежностью любила своих внуков, великих князей Александра и Константина, из которых старшему было в это время не более девяти лет. Целуя и обнимая их в минуту разлуки, она так много плакала, что родители царственных малюток едва смогли утешить ее. Но подобные минуты великая государыня называла минутами слабости; она не позволяла себе долго предаваться им, и, спрятав нежнейшие чувства опечаленной матери семейства в сокровенной глубине своей души, она через несколько часов после выезда из Царского Села уже была по-прежнему спокойна, думала также, что ее сердце принадлежало не только собственным детям, но и другому бесчисленному семейству — ее народу, и мысли о счастье этого народа оставались по-прежнему любимыми мыслями Великой. Извлечение пользы для России было целью ее путешествия; значит, все внимание государыни должно было быть обращено на эту благодетельную для нас цель. Иначе не могла думать Екатерина.

Русские, привыкшие к тому совершенству, с которым она исполняла священный долг царицы, не удивлялись ни ее решимости на некоторое время разлучиться со своим драгоценным семейством, ни тому величайшему вниманию, какое она обращала на все, что касалось ее путешествия. Но зато многому дивились иностранные министры, сопровождавшие императрицу. Любопытно читать в их записках, как искренно отдавали они справедливость знаменитым делам и всем поступкам Екатерины: шесть месяцев путешествия, в продолжение которых они были каждый день с ней, дали им возможность видеть ее вблизи и вполне удостовериться, насколько превосходила она всех других Европейских государей того времени. Особенно любопытны в этом случае записки Французского посланника, графа Сегюра: он был одним из умнейших, образованнейших и усерднейших почитателей Екатерины, и у него подробно описано путешествие в Крым.

Прежде всего скажу вам, какие города проехала государыня от Петербурга до Крыма. Это ее маршрут. Первый город после Царского Села был Рожествен, потом Луга, Порхов, Великие Луки, Велиж, Смоленск, Мстиславль, Чириков, Новогород-Северский, Сосница, Чернигов, Нежин, Козелец, Киев, Терехтемиров, Конев, Черкасск, Кременчуг, Переволочна, Кайдаки, Екатеринославль и Херсон.

Через шесть дней государыня была уже в Смоленске — за 700 верст от Петербурга. Вы удивитесь скорости этого путешествия, если я скажу вам, что привычный порядок в образе жизни императрицы нисколько не менялся: она вставала в дороге точно так же, как и в Петербурге, — в шесть часов; точно так же занималась докладами, потом завтракала и принимала посланников, сопровождавших ее. В девять часов все отправлялись в путь и останавливались в два часа для обеда; после обеда ехали до семи часов вечера. С семи до девяти часов государыня опять проводила время со своей свитой; с девяти до одиннадцати часов работала в кабинете.

Зимние, темные вечера, которые у нас еще так длинны в половине января, не останавливали великолепного поезда; напротив, придавали ему новый блеск: по обеим сторонам дороги зажигались тогда большие костры дров на довольно близком расстоянии один от другого. Эти яркие огни, озаряя мрак зимних вечеров, проливали веселье на все окрестности дороги, по которой быстро неслись экипажи государыни одним длинным, бесконечным рядом. Не буду говорить вам о том восторге, с которым жители этих окрестностей спешили видеть свою царицу, с каким усердием другие приезжали для этого из дальних округов, с каким нетерпением ждали они несколько дней на одном месте для того только, чтобы на минуту увидеть ее. Все это вам известно по чувствам собственного сердца: даже и те из вас, кто родились и живут в Петербурге, наверное, не один раз с нетерпеливым усердием бежали к тому месту, где могли надеяться увидеть государя. Что же можно думать о тех, кто лишен этого счастья и кто живет далеко от мест, оживленных его присутствием. Как велико должно быть их восхищение при надежде видеть его! Это испытали в 1787 году все губернии, мимо которых проезжала незабвенная государыня. Но каким быстрым казался для них этот поезд!

Жители Смоленска были первые осчастливлены ее продолжительным присутствием: здесь был запланирован отдых после шестидневной езды, и государыня пробыла в этом городе три дня. Но ей было угодно только называть это отдыхом, чтобы исполнить желание народа и доставить ему возможность полюбоваться своей Матушкой; на самом деле такие дни могли утомить больше самого путешествия: на протяжении этих трех дней государыня беспрестанно была занята то аудиенциями444, то представлениями, кроме того, давала бал для Смоленского дворянства. На этом балу присутствовало триста дам, которые удивили Петербургских приезжих и даже иностранных посланников отличным вкусом и блеском своих нарядов. В Киеве всех ожидало удивление другого рода: к приезду государыни туда съехались не одни Русские дворяне, но и многие знаменитые иностранцы. Кроме того, собрались представители всех разноплеменных подданных Екатерины. Чрезвычайно разнообразно было многочисленное общество, встретившее императрицу. Тут были казаки и с Дона, и с Урала, и недавно вступившие в число подданных России — Запорожцы, и кочующие Киргизы, и дикие Калмыки, своим диким внешним видом пугавшие иностранцев, никогда их не видавших. Смотря на них, боязливые называли их потомками Гуннов и припоминали давно минувшую славу их страшного царя Аттиллы445. После этого племени, уже давно не страшного, а только безобразного, красовались ловкие, недавно покорившиеся России Черкесы446; за ними шли также ее подданные — Крымские Татары. Поодаль от них на более почетном месте, стоял со свитой Грузинский царевич, недавно присягнувший на подданство Екатерине.

И посреди этого разнообразного общества вообразите тех, кого можно было справедливо назвать виновниками этого самого разнообразия, вообразите генералов, победителей большей части народов, тут собравшихся. И фельдмаршал Румянцев, и князь Потемкин, и храбрый Суворов — все были в Киеве. Первый в качестве Киевского генерал-губернатора встретил государыню на границе губернии, ему вверенной; второй готовился встретить ее в Екатеринославской губернии. Так как эта губерния вместе с Крымом была целью путешествия императрицы, князю Таврическому предстояло больше дел, чем всем другим начальникам губерний, мимо которых проезжала государыня. К тому же ему так хотелось показать своей царице-благодетельнице, с каким усердием заботился он о благосостоянии края, ему вверенного, и какие быстрые успехи были следствием его стараний. Полностью занятый этой мыслью, он нередко отказывал себе в удовольствии присутствовать на праздниках, которыми добрая государыня веселила жителей Киева во время своего почти трехмесячного пребывания там, и отправлялся в места, вверенные его начальству, смотреть за подготовкой к приему государыни. И зато как прекрасно были вознаграждены его старания и заботы! Нигде путешествие не казалось так приятно для императрицы и всех спутников ее, как в губерниях, порученных князю Потемкину. Он умел соединить в них все, что могло доставить удовольствие не только глазам, но и душе, и уму.

Что могло быть приятнее для государыни, пламенно желавшей счастья и славы своему народу, как не вид цветущих селений в местах, за несколько лет перед тем совершенно необитаемых? И этот цветущий вид представал перед ее глазами довольно часто на берегах величественного Днепра, когда она проезжала мимо них, оставив Киев. Надо сказать вам, милые дети, что императрица могла в полной мере наслаждаться прекрасной картиной нового заселения: ее путешествие из Киева было уже не по суше, а по водам Днепра в больших, специально для этого построенных 46 судах. Их экипаж состоял из 416 человек. Семь великолепных галер, убранных с царской пышностью, ехали впереди всего флота: на первой находилась императрица, на шести остальных — ее свита. У каждой галеры была собственная музыка. Неописуемо прелестна была картина этого путешествия в то время, когда теплая, майская погода, которой могут похвалиться наши южные губернии, притягивала знаменитых путешественников не только на палубу судов, но некоторых даже на легкие челноки447 и лодки, быстро мелькавшие по обеим сторонам эскадры448 под звуки тихой, приятной музыки, всегда так хорошо сочетающейся с журчанием волн, с их переливающимся плеском. В такие часы иностранные спутники императрицы воображали себя в мире очарований, называли великолепный флот и все, что принадлежало ему, созданиями волшебства. И они были правы: это плавание по Днепру и этот Днепр с его зелеными островами, с шумными, как будто облитыми пеной порогами, с берегами, уже не пустынными, а с толпами любопытных, съехавшимися со всех концов империи, чтобы видеть величественное шествие государыни, все это вместе не было похоже на обыкновенный мир, а скорее на что-то волшебное, непостижимое.

Очарование делалось еще совершеннее в тех местах, где на обширных равнинных берегах Днепра носились, быстро маневрируя*, легкие войска казаков, в то время как окружавшие их города, селения и загородные дома жителей красовались всем убранством, какое только могло быть придумано усердием народа и изобретательным умом его начальника. Тут были и триумфальные ворота, и легкие, нарочно построенные храмы прелестной архитектуры, и гирлянды из цветов и зелени, спускавшиеся красивыми фестонами449 по всем зданиям, на которые могли упасть взоры императрицы. Счастливая радостью народа, восхищенная его усердием, Екатерина, по наблюдениям своих спутников, никогда не была так довольна, весела и говорлива, как во время этого путешествия по воде. Такое расположение духа августейшей хозяйки оказывало влияние на всех ее гостей, и смело можно сказать, что во всей Европе не было тогда общества, в котором бы сочеталось такое прекрасное соединение ума, любезности, приятных шуток и острых слов. Мне очень хочется, милые читатели, дать вам хотя бы небольшое представление о тоне этого общества, о том, что говорилось в нем; для этого надо рассказать вам об одном или двух случаях, которые могут несколько удовлетворить мое и, конечно, ваше желание.

Екатерина, разговаривая однажды с тремя сопровождавшими ее посланниками, спросила у них в шутку: как они думают, кем она была бы, родившись на свет мужчиной и обыкновенным человеком? Фиц-Герберт отвечал, что ее величество, вероятно, была бы мудрым законодателем; Кобенцель сказал, что великим министром или посланником; граф Сегюр предположил, что знаменитым полководцем. «О! Все вы ошиблись, — сказала императрица, — я знаю мою пылкую голову: я отважилась бы на все ради славы и, не дослужившись до звания поручика, в первом сражении сложила бы голову».

В другой раз разговор шел о том, что думает Европа о путешествии Русской государыни к ее южным владениям. В этом случае Европа более всего боялась, что Россия с помощью Австрийского императора, который в это время спешил в Херсон для свидания с Екатериной, завоюет в соответствии с известным всем планом Потемкина не только Турцию и Персию, но даже, может быть, Индию и Японию. Один из посланников, рассказывая в шутку об этом, прибавил: «Одним словом сказать, ваше величество, ваш странствующий кабинет занимает и беспокоит теперь все другие кабинеты».

«Стало быть, — сказала императрица, — этот Петербургский кабинет, плывущий теперь по водам Днепра, настолько велик, что доставил столько хлопот другим?»

«Точно так, государыня, — отвечал тогда принц де-Линь, — и, между прочим, нет такого кабинета, который был бы меньше его; несколько дюймов450 — вот его размер: он простирается только от одного виска до другого».

Вы, конечно, догадываетесь, друзья мои, что остроумный принц де-Линь подразумевал под этим кабинетом возвышенное чело Екатерины, где так ясно выражались ее глубокие думы и гениальные мысли.

Вот насколько свободно было обращение в этом избранном обществе императрицы, как непринужденно было веселье! Стоит ли удивляться после этого, что все, наслаждавшиеся многими удовольствиями, называли свое путешествие очаровательным? Вскоре оно получило новый блеск: на тогдашней границе Польши, в местечке Канев, государыню ожидал король Станислав-Август, некогда возведенный ею на Польский престол. Неприятные обстоятельства заставляли его в это время снова искать покровительства своей прежней благодетельницы и просить у нее свидания для переговоров. Невозможно описать усердие и пышность, с которыми он встретил императрицу. Многочисленное Польское войско, богато одетое, в сияющем вооружении, покрывало все возвышенности и равнины Канева. Варшавский двор, сопровождая своего государя, усиливал великолепие торжества, продолжавшегося непрерывно целый день, который провела здесь государыня. За это непродолжительное время смиренные жители небольшого местечка были свидетелями и великолепного обеда, и бала, и иллюминации, и фейерверка. Государыня, тронутая усердием Станислава и его стесненным положением, обещала ему свое покровительство против врагов его, и он расстался с ней на следующий день, утешенный и осчастливленный ее участием.

Потом через некоторое время знаменитая флотилия451 остановилась перед Кременчугом — городом Екатеринославского наместничества. Здесь князь Потемкин, постоянно старавшийся разнообразить прекрасные картины, которые появлялись перед восхищенными взорами государыни на берегах Днепра, представил новое, неожиданное для всех зрелище. Это были маневры расположенных тут войск конницы и пехоты. Иностранцы с удивлением смотрели на воинственную красоту, на их стройные движения. Что же должна была чувствовать государыня, видя столько порядка, столько пользы для общества, столько счастливых и трудолюбивых жителей там, где за несколько лет перед этим часто встречались дерзкие шайки разбойников и было слышно много рассказов об их ужасных делах! Она была исполнена глубокой благодарности к виновнику этой счастливой перемены, князю Потемкину, и так восхищалась всем виденным ею, что не однажды выражала свое сожаление о скором окончании плавания, так как дальше начинались опасные пороги Днепра и уже нельзя было ехать по воде, и поэтому путешествие продолжалось по суше. В том месте, которое называлось Кайдаки, государыня была встречена Немецким императором. Прибыв в Херсон, он не стал ждать там прибытия Екатерины и поспешил к ней навстречу. Императрица сумела оценить такое дружелюбное отношение и, узнав о приближении высокого гостя, сама выехала к нему навстречу.

Князь Потемкин радовался приезду императора: в окрестностях Кайдаков он готовил важное торжество, присутствие на котором Иосифа II должно было придать ему еще больше блеска: это была закладка Екатеринослава — главного города Екатеринославского наместничества. Давно уже составлен был план и выбрано место для этого города, но Григорий Александрович хотел, чтобы первый камень знаменитого города был положен виновницей его основания, и, удачливый во всем, преуспел и в этом сверх своего ожидания: не только его великая государыня, но и Австрийский император любовались выбранным им местоположением на высоком берегу прекрасного Днепра и, заложив основание Екатеринослава, сделали незабвенным его имя, несмотря на то, что значение этого города впоследствии не было настолько велико, как того ожидал его основатель.

Из Екатеринослава знаменитые путешественники, направляя свой путь к Херсону, въехали в Новороссийскую степь. Это была настоящая степь: вся дорога до Херсона, простираясь более чем на триста верст, представляла собой не что иное, как обширные луга, покрытые травой, там не было ни одного деревца и только изредка встречались небольшие ручейки. Единственные живые существа, попадавшиеся в этих зеленых пустынях, были стада баранов и табуны лошадей; хозяева круглый год оставляли их на богатых и дешевых пастбищах.

После такой однообразной и почти печальной картины каким хорошим, каким удивительным показался путешественникам Херсон — это новое творение Потемкина, появившееся восемь лет назад! Оно в самом деле заслуживало удивления, и, чтобы представить моим читателям самое первое и самое любопытное описание его, я предложу здесь собственное письмо императрицы, написанное ею из Херсона генералу Еропкину.

«13 мая 1787 года. Вчерашний вечер в 6-м часу мы приехали в здешний город. Дитя сие не существовало 8 лет назад.

Сначала проехали каменные казармы452 шести полков, потом поворотили направо, въехали в крепость, которая состоит в отделке, совсем поспеет в нынешнее лето и несравненно лучше Киево-Печерской. Внутри крепости военные строения, многие окончены, некоторые приводятся в отделку. Церковь каменная, прекрасная. Когда я говорю — каменная, не подумайте, чтобы под сим разумелся кирпич. Здесь иного камня не знают, как тот, который, вынув из земли, кладут в стену. Он крепче плиты и сырость не принимает. Выехав из крепости, повернули мы в адмиралтейство, в котором все магазины каменного строения покрыты железом. На стапелях нашли мы готовый 80-пушечный корабль, который в субботу, Бог даст здоровье, спустим на воду. Возле сего 60-пушечный готовый, возле сего — фрегат 55-пушечный. Сии корабли из той комнаты, в которой к вам пишу, видны, и сад сего возле адмиралтейства и стапель453. Купеческого города, который с другой стороны составляет предместье, я еще не видала, но, сказывают, не хуже. Народа здесь, кроме военных, великое множество, и разноязычные с большей части Европы. Я могу сказать, что мои намерения, в сем краю, приведены до такой степени, что нельзя оных оставить без достодолжной похвалы. Усердное попечение везде видно и люди к тому избраны способные…»

Как вознаграждали эти строки Потемкина за все его усердие и за все его труды!

У Кизикерменя — небольшого городка, лежащего в 75 верстах от Херсона и некогда называвшегося Греками Ольвиополем, а Русскими — Белой Вежею, или Бориславлем, — знаменитые путешественники переехали Днепр и были там встречены отрядом, состоящим из молодых людей знатнейших Татарских семейств, недавно покорившихся России. Им было поручено от имени их соотечественников засвидетельствовать государыне глубокое уважение и просить позволения сопровождать ее. Екатерина не только согласилась с обычной своей благосклонностью на эту просьбу, но даже объявила, что на протяжении всего путешествия и своего пребывания в Крыму она не желает иметь другой стражи, других защитников от всякой опасности, кроме своих новых подданных.

Такая смелая решительность, такая уверенность в народе, бывшем всегда жесточайшим врагом Русских, удивили всю иностранную свиту великой Царицы. Удивление еще больше увеличилось, когда Татары в полной мере оправдали это доверие и своей преданностью к новой повелительнице могли сравниться с ее Русскими подданными: не было опасности, которую бы они ни стремились предотвратить ради ее спокойствия. Они доказали это особенно в Бахчисарае, где едва не случилось величайшее несчастье для России. Бахчисарай лежит в узкой долине, окруженной высокими скалами. Дорога, проложенная по спуску с крутой горы, очень опасна, и здесь-то горячие Крымские лошади, не привыкшие к необыкновенной тяжести кареты, в которой находилась государыня, взбесились, закусили удила454 и понеслись между скалами. Ужас овладел всей свитой императрицы. Она одна, как рассказывал потом император, сидевший вместе с ней в карете, не изменилась в лице! С невыразимым трепетом все ожидали минуты, когда экипаж на всем бегу опрокинется на острые скалы и разлетится вдребезги. В отчаянии никто не мог думать о помощи и спасении, но Татарский отряд, составлявший почетную стражу государыни, уже вихрем несся вслед за каретой, уже опередил ее и, бросившись с самоотверженностью навстречу бешеным лошадям, остановил их.

Приятно было Екатерине за спасение своей жизни благодарить народ, всего лишь три года бывший в ее подданстве. И где же? Во дворце его царей, некогда страшных для России, теперь не существовавших больше! Надо сказать вам, милые мои читатели, что город Бахчисарай был столицей Крыма, когда им владели Татары. Здесь жили их ханы, и великодушная государыня ничего не изменила не только в их дворце, но даже в целом городе. По ее приказанию он не заселялся Русскими и оставался Татарским по своему составу. От этого его Азиатский вид сохранился в нем больше, чем в других городах Крыма. Наследники Екатерины уважали ее волю, и все в Бахчисарае до сих пор выражает его национальный характер. И теперь еще мечети455 и дворцы, фонтаны и кладбища дышат востоком и своей необычностью привлекают взоры каждого путешественника. Особенно примечательна его главная улица: она настолько узкая, что две кареты, встретившись, едва могут разъехаться на ней, и на протяжении всей своей длины в полторы версты она представляет собой два ряда совершенно открытых, деревянных лавок. Проехав по ней один раз, можно получить точное представление о нравах, промышленности и степени образованности Крымских Татар. В этих лавках представлены все ремесла и искусства, и здесь же проходит почти вся жизнь их обитателей. Здесь можно видеть, как они подковывают своих лошадей, пекут хлебы, готовят кушанье, продают разные товары, одним словом, занимаются всеми своими делами. Все приехавшие с государыней почувствовали себя словно перенесенными в какое-нибудь Азиатское царство, тем более что все они помещены были в великолепном Бахчисарайском дворце, где оставались еще некоторые служители последнего хана. Обо всем этом очень хорошо рассказывает граф Сегюр в своих записках. Думаю, мои читатели будут довольны, если я предложу несколько строк из них.

«Их императорские величества занимали комнаты хана. Фиц-Герберт, Кобенцель, принц де Линь и я помещены были в гареме456, перед окнами которого зеленели красивые сады, окруженные, в самом деле, очень высокими стенами.

В каждой комнате вся мебель заключалась в одном широком и спокойном диване, простиравшемся во всю длину стены. Середину комнаты занимал большой четырехугольный бассейн из белого мрамора; струи свежей, прозрачной воды беспрестанно лились из его трубочек.

Разрисованные стекла освещали слабым светом эти комнаты; даже, когда отворяли окна, солнце едва могло проникать сквозь густые ветви розовых, лавровых, жасминных, гранатовых и апельсинных деревьев: их листья покрывали эти окна, будто зелеными решетками.

Однажды, во время чрезвычайной жары, случилось мне лежать на моем диване. Сладко наслаждаясь журчанием воды, свежестью прохлады и благоуханием цветов, я погрузился в негу востока и лежал, мечтая, как паша; вдруг является предо мной низенький старик с белой бородой, в длинном платье, в красной шапочке на голове.

Его вид, смиренное положение, Азиатский поклон довершили мое очарование, и несколько минут я мог воображать себя настоящим князем мусульманским: мне казалось, что предо мной стоял какой-нибудь ага457 или бостанджи458, ожидая священных приказаний моих».

Однако это был не ага и не бостанджи, а просто садовник хана Сагин-Гирея, пришедший к Французскому посланнику с предложением показать ему все, достойное любопытства, в Бахчисарайском дворце. Надо сказать, что этот дворец очень велик, и без проводника в нем можно заблудиться. Там много прекрасного, много примечательного, и среди всего этого — фонтан, так увлекательно воспетый Пушкиным.

Однако, говоря о Бахчисарае, мы забыли, что не с него начинается Крым; что он лежит почти на юге полуострова и что, следовательно, не ему должны бы принадлежать первые страницы нашего описания Тавриды. Но не беспокойтесь, милые мои читатели, вы ничего не потеряли: начало, или правильнее сказать, север Крымского полуострова совсем не примечателен ни в историческом плане, ни своей природой: от Кизикерменя, или Бериславля, начинается Ногайская степь — сторона бесплодная, безводная и необитаемая. На ней даже не видно ни одного стада, оживляющего Новороссийскую степь. Только у самого Перекопского перешейка однообразная картина несколько изменяется, и глазам путешественников, утомленным безжизненностью, предстает с правой стороны Черное, с левой стороны Гнилое море, или Сиваш; впереди же ров и вал, простирающийся на семь верст, то есть на всю ширину перешейка. Но это разнообразие длится недолго: за Перекопом — уже в Крыму — та же бесплодная и безлюдная пустыня; на пространстве в 132 верст до Акмечеты, или, как мы называем этот город, Симферополя, нет ничего, кроме гладкой равнины, покрытой засохшей травой. Эта печальная картина делается еще скучнее, потому что никто не ожидает этого в Крыму: все наслышаны о его очаровательных красотах. Но эти красоты появляются только там, где начинаются горные места Тавриды, простирающиеся по всему ее южному берегу: именно здесь ее прелести, именно здесь ее лучшие сокровища.

Бахчисарай — это первый город, который встречается в горах. Императрица, ее знаменитый гость и вся их свита были восхищены им, и прежняя столица Крыма, лежащая в 30 верстах от Симферополя, имела счастье видеть в течение пяти дней в своих стенах свою новую обладательницу. Оба эти города, особенно Бахчисарай, имеют прекрасные окрестности. Высокие горы, огромные скалы будто осеняют их со стороны моря. В двадцати верстах от Симферополя гордо поднимает свою вершину высочайшая из Крымских гор — Чатырдаг. Она возвышается на 790 сажен над поверхностью моря; длина ее, начиная с самой подошвы, простирается на десять верст, ширина же — на пять или шесть верст.

Оставив Бахчисарай, высочайшие путешественники объехали прелестные долины, разбросанные по его окрестностям и, переехав реку Кабарду с ее живописными берегами, похожими на сплошной сад, в тот же день приехали к обеду в Севастополь, недавно основанный Потемкиным на месте, со всех сторон окруженном знаменитыми развалинами: двух Херсонесов, Феодосии, или нынешнего Инкермана, Симфолона, или Турецкой Балаклавы, и Партениона, где теперь монастырь святого Георгия. Среди этой почтенной древности юный, прелестный Севастополь, построенный на горе, возвышающейся полукружием над морем, походил на миловидного младенца, любующегося собой в зеркале вод. Развалины второго Херсонеса, самого знаменитого в истории, находятся в полутора верстах от Севастополя, и его жители без всякой жалости перевезли в новое селение почти все камни древнего города и построили из них свои дома. Нельзя не пожалеть об этом окончательном разрушении зданий, столь славных в древности, хотя их остатки и ожили в новых строениях. Но вернемся к приезду туда Екатерины.

По приказанию Потемкина были построены дворцы почти в каждом городе, где на некоторое время останавливалась государыня. Такие дворцы иногда встречались путешественникам и там, где их никто не мог ожидать — среди Новороссийских степей и пустынь. Дворец, построенный в Севастополе, был особенно хорош. Он находился напротив самого залива. Но было все устроено так, что во время обеда в день приезда туда государыни нельзя было обратить на это особого внимания. Прекрасная музыка встретила знаменитое общество и продолжалась на протяжении всего обеда. Вдруг в соответственном ее месте отворились двери балкона, и чудное, величественное зрелище предстало взорам всех присутствовавших. Прекрасный отряд конницы стоял одной линией перед окнами дворца. В ту минуту, когда двери отворились, эта линия разделилась, и императрица, и все ее гости увидели обширный залив и посреди него — огромный флот, построенный и снаряженный за два года!

Эта картина, грозная для врагов России, но величественно привлекательная для ее государыни, заканчивалась морем, зеленые волны которого, едва колеблющиеся от весеннего ветра, казалось, манили в безграничную даль стройные суда, полностью готовые к отправке и в путь, и в битву! Залп из всех пушек грозной эскадры приветствовал государыню. Слушая его, посланники, окружавшие Екатерину, опасались за Турцию: они знали, что разногласия между ней и Россией могли возобновиться. Потемкин же с нетерпением ожидал этого, как возможности появления новой славы России. Некоторые иностранцы по той же причине очень хотели, чтобы мир сохранился, и таким образом Черноморский флот, с таким неожиданным блеском представленный взорам Екатерины в Севастополе, возбудил различные чувства у всех зрителей, а общее чувство было только одно: удивление невероятной деятельностью Потемкина. Можно ли было представить себе, смотря на этот прекрасный порт, на этот сильный флот, на возвышавшийся над ними величественно красивый Севастополь, можно ли было представить себе, что все это создано за два или три года? Рассмотрев со всей подробностью это новое чудо Потемкина, изъявив ему за то свою искреннюю благодарность, государыня вернулась для непродолжительного отдыха в Бахчисарай. Оттуда ее путешествие продолжалось в Симферополь. Здесь императрица и все ее спутники восхищались новыми красотами. Симферополь лежит среди гладкой равнины, окруженной холмами. Долины, разделяющие эти холмы, можно назвать настоящими садами, украшенными всеми лучшими растениями юга. Богатые Татары, жители Симферополя, умели выбирать самые живописные группы деревьев, и среди них строили: прелестные беседки. Легкие купола этих Турецких беседок, расписанные самыми яркими красками, сияли в воздухе вместе с пирамидальными вершинами величественных тополей и придавали необыкновенную прелесть окрестностям Акмечети.

Пробыв здесь сутки, государыня, император и их свита отправились в Карасу-Базар, некогда называемый Греками Маврон-Кастроном. Этот город принадлежал к самым большим городам Крыма, но не выделялся ничем особенно примечательным. Его дома, как все дома Турок, были низки и построены неправильно. Крымские горы составляют здесь настоящую цепь и отсюда простираются, не прерываясь, в одну сторону до Бахчисарая, в другую — до Старого Крыма. Но если здесь природа не поражала взоры знаменитых путешественников ничем особенным, то почти на каждом шагу удивлял их князь Потемкин. Солдаты полков, расположенных в Крыму, сделали не только прекрасные и широкие дороги в тех местах, где прежде нельзя было проехать, но был даже разведен обширный Английский сад по берегам реки Карасу и в нем был построен великолепный дворец для принятия императрицы. Но этого еще было недостаточно. Вечером в день ее приезда, когда солнечные лучи уже исчезли в темных долинах и государыня прогуливалась в прекрасном, разведенном для нее саду, все горы в округе на двадцать верст вдруг зажглись разноцветными огнями, и на светлом горизонте величественный Чатырдаг, поднимаясь выше всех своей вершиной, сиял, превосходя своим блеском все его окружавшее: на нем горел вензель459 Екатерины и был устроен фейерверк, во время которого на воздух взлетело триста тысяч ракет. Это чудо, никогда не виданное Татарами, вывело их из обычного состояния равнодушия и холодности: они с восхищением смотрели на мелькавшие перед ними волшебные огни, и в Крыму еще несколько лет назад были старики, которые вспоминали об этом прелестном празднике, поразившем их в детстве.

На следующий день после этого великолепного праздника, восхитившего и Екатерину, и Иосифа, путешествие продолжилось уже в горах, по дороге к Судаку. Генуэзцы называли его Солдаиа, а Турки, их победители, — Судаком. Из всей древней славы этого города осталась теперь только слава его виноградников: они были лучшими во всем Крыму. Из Судака царственные путешественники приехали в Старый Крым, принадлежавший также к древним городам Тавриды; оттуда — в соседний с ним город Кафу, который в счастливый день прибытия императрицы получил новое название или, лучше сказать, вернул себе прежнее: Екатерина снова назвала его Феодосией — именем, данным ему Греками при основании. Турки, завладевшие им впоследствии, были поражены его великолепием и поэтому назвали Керим-Стамбулом, то есть Крымским Константинополем; после же его разорения Татарами он назывался Кафой.

Из Феодосии государыня была намерена проехать по берегам Азовского моря в их северном направлении, чтобы увидеть города Мариуполь, Таганрог, Черкасск и Азов, но приближавшаяся осень, нездоровый воздух этой части Азовских берегов, важные дела, требовавшие присутствия императрицы в Петербурге, заставили ее отложить это намерение, и, таким образом, Феодосия была последним Крымским городом, который посетила Екатерина; отсюда она отправилась в обратный путь.

Проехав снова Крымские и Ногайские степи, знаменитые путешественники прибыли в Кизикермен, и здесь царственный гость Екатерины расстался с ней, удивленный всем виденным им в России и больше всего великой царицей этой страны. Он гордился дружеским расположением, которое оказывала ему Екатерина, и тем, что оно еще больше утвердилось во время путешествия.

Из Кременчуга императрица поехала не таким путем, как ехала в Крым, то есть не через Киев, а через Полтаву, Харьков, Курск, Орел и Тулу — в Москву. Однако, прежде чем мы последуем за ней в эту нашу древнюю столицу, остановимся в Полтаве и расскажем о новой неожиданности, которую князь Таврический приготовил здесь для государыни. Конечно, вам не нужно напоминать о значении Полтавы. Каждый, кто один раз слышал о славном событии, произошедшем в ней, наверное, никогда не забудет его. Представьте же удивление императрицы, когда эта незабываемая для нас Полтавская битва повторилась живой картиной перед глазами Екатерины! Князь Потемкин на том самом месте, где Петр одержал победу, собрал многочисленный корпус войск и его искусными маневрами представил знаменитую битву со всей точностью, насколько это было возможно. Ни одной малейшей подробности не было забыто, и все происходило с таким правдоподобием, что зрители невольно мысленно перенеслись в минувшее, и глаза Екатерины заблистали горделивой радостью. Очевидцы говорили, что в эти минуты в ней была видна не только государыня, носившая корону, возвеличенную днем Полтавы; но можно было думать, что в жилах этой государыни лилась кровь Полтавского героя: столько величия и счастья выражалось на ее прекрасном лице.

Князь Таврический, вполне вознагражденный новыми милостями императрицы за все проявленное им усердие, сопровождал ее до Харькова. Оттуда он вернулся в Кременчуг в важной должности начальника этого края, близкого к беспокойной Турции, где уже снова что-то замышлялось против России. Екатерина знала об этом и поручила Потемкину быть готовым к походу, только будет получено известие о нарушении мира со стороны Турок.

В Москве иностранная свита государыни была удивлена великолепными праздниками, которые давались в честь радостного приезда. Праздник, устроенный графом Шереметевым, был особенно отмечен в записках всех посланников. Они говорили, что никогда не видели в одном месте столько золота и серебра, столько фарфора и мрамора. Весь хрусталь, покрывавший огромный стол на сто приборов, был украшен прекраснейшими алмазами и другими драгоценными каменьями.

Одним словом, не видевшие собственными глазами не могли даже верить рассказам о таком чрезвычайном богатстве. Кроме этой роскоши, Шереметев удивил всех самим праздником: главную его часть составлял прекраснейший спектакль, на котором были представлены Русская опера и балет. И что же вы думаете, милые читатели: не только все действующие лица этой оперы и балета, то есть актеры и актрисы, танцоры и танцовщицы, но даже и сочинители стихов оперы и ее музыки, архитектор, построивший театр, и живописец, украсивший его — все были дворовыми людьми графа Шереметева! Что же после того должны были подумать те иностранцы, которые все еще называли иногда Россию землей варваров? Им очень совестно было признаваться в том, что они неправы. Все путешествие Екатерины показало им и всей Европе степень образованности России и все то, что можно было ожидать от ее так быстро возросшего могущества.

После этого путешествия все еще больше стали опасаться намерений Потемкина в отношении Турции, и его успех казался для многих несомненным. Это заставило врагов России действовать скорее и изменить свой план: раньше они заботились о мире, который бы не допустил увеличения владений России; теперь сильнейшие из них вздумали, что нападение со стороны Турок еще больше повредит России, и стали способствовать развязыванию войны. Для этого им надо было дать Туркам понять, насколько опасно их положение, и они заговорили о намерениях Потемкина, о надеждах Греков и, наконец, убедили султана в том, что во избежание беды надо опередить Русских и объявить им войну раньше, чем они сами нападут на Турецкие области. В этом случае Англичане действовали против Екатерины еще активнее, чем Французы: они особенно не любили ее со времени учреждения вооруженного нейтралитета. К ним присоединилась также и Пруссия, потому что короля, высоко уважавшего знаменитую Русскую государыню, уже не было: Фридрих Великий скончался в 1786 году, а его племянник и наследник, Фридрих Вильгельм II, прислушивался к мнению Англии и считал необходимым вредить могуществу России.

Такие совместные действия неприятелей не могли иметь быстрого успеха, и едва прошел месяц после возвращения императрицы в Петербург, как уже было получено известие о том, что по приказанию султана Русский посланник в Константинополе Булгаков посажен в Семибашенный замок и объявлена война. Как ни велика была вина Турции, объявившей эту войну без серьезной причины, как ни радовался Потемкин этому, давно ожидаемому им поводу для начала военных действий против Турок, но Екатерина, следуя чувствам своего человеколюбивого сердца, забыла на этот раз обо всех великих планах Потемкина и намерена была склониться к заключению мира, если бы у Турок хватило благоразумия воспользоваться этим предложением. К своему несчастью, Турки думали совсем иначе, и в следующем рассказе мы увидим, как обманулись они в своих силах!

Вторая война с Турцией и Суворов от 1787 до 1790 года

Гордость Турок ярче всего проявлялась в тех безрассудных требованиях, которые они осмелились предъявить Екатерине. Они хотели, чтобы Россия отказалась от всех выгод, приобретенных ею в результате Кайнарджийского мира, и чтобы она вернула Крым опять под их владычество! Это было объявлено нашему посланнику, и можно себе представить, с каким негодованием он услышал такое предложение. Его отказ привел в гнев султана, или, вернее сказать, султан сам искал случая разгневаться, и Булгаков был заключен в темницу.

Екатерина, удостоверясь в непременном желании Турок начать войну, стала со своей обычной твердостью отдавать необходимые распоряжения. Она разделила войско, предназначавшееся для вступления в Турцию, на две главные армии: Екатеринославскую и Украинскую. Первой командовал Таврический, второй — Румянцев-Задунайский.

Несмотря на высокие достоинства, отличавшие этих двух полководцев, несмотря даже на их одинаковую, беспредельную преданность к императрице, они не были в согласии друг с другом. Потемкин был почти на пятнадцать лет моложе фельдмаршала Румянцева и под его командованием совершил свои первые военные подвиги в действующей армии 1768 года. Румянцев так же, как и архиепископ Амвросий, предполагал, какая счастливая судьба ожидает молодого Потемкина, бывшего в это время генерал-майором, и даже старался давать ему возможность отличаться. Значит, чувство благодарности и чувство уважения к возрасту и к тем высоким достоинствам, которыми славился Румянцев, должны были навсегда привязать к нему Потемкина; но случилось по-другому, и удачливый ученик в период своей славы вовсе не думал щадить чувства заслуженного фельдмаршала и всегда считал себя важнее его. Чтобы читатели могли лучше судить об этом, я предложу несколько слов одного из знаменитых спутников Екатерины во время путешествия ее в Крым. Вот что говорил он: «Фельдмаршал Румянцев, генерал-губернатор Малороссии, встретил императрицу на границах Киевской губернии. На лице старого и знаменитого воина ясно выражались отличительные черты его характера: смесь скромности и благородства, которыми всегда сопровождается истинное достоинство. Но это приятное выражение омрачалось легкой тенью печали и досады при виде предпочтения, оказываемого во всем князю Потемкину».

Когда через несколько месяцев после этого началась Турецкая война, Румянцев почувствовал еще больше разочарования.

Князь Таврический был главным руководителем военных действий, и можно сказать, что именно поэтому они развивались медленнее, чем все прежние войны Русских с Турками. В то время, как Румянцев, всегда спокойный, но деятельный в составлении планов, последовательно продвигал свою Украинскую армию к границам Молдавии, Потемкин, действуя сам лично в самых опасных ситуациях, проявлял странности своего характера. То деятельный, то беспечный, он то удивлял всех смелостью своих начинаний, то приводил войско в уныние своим бездействием. Так было и в то время, когда он осаждал Очаков, и вообще на протяжении всей этой войны. Трудно было понять Потемкина, однако были люди, очень хорошо его знавшие и верно изобразившие его характер.

Воспользуемся их заметками и послушаем того из них, кто был в самых близких отношениях со знаменитым покорителем Крыма — послушаем принца де Линя. Как генерал Австрийской службы он участвовал во многих сражениях Русских с Турками в 1787 и 1788 годах; он был также при осаде Очакова под личным началом Таврического. Сделанное им описание Потемкина так любопытно, что мы приведем его здесь слово в слово.

Вот что писал принц из Очаковского лагеря графу Сегюру: «Я вижу здесь начальника армии, который беспрестанно трудится, а имеет самый ленивый вид. Боязливый за других, храбрый сам по себе, он часто под сильным огнем батареи спокойно отдает приказания, и при всем том он более Улисс460, нежели Ахилл461. Беспокоясь в ожидании опасности, он делается бодр с наступлением ее. Грустный посреди удовольствий, несчастный от великости своего счастья, угрюмый, непостоянный, он может восхищаться всем и тотчас же получать отвращение от всего; он, в одно время, и важный философ, и искусный министр, и десятилетний ребенок; он незлопамятен, просит прощения у тех, кого огорчает, и старается как можно скорее загладить несправедливость».

Однако, несмотря на эти черты характера, восхваляемые принцем де Линем, Румянцев не был доволен Потемкиным и, ссылаясь на болезнь ног, в начале 1789 года попросил увольнения и охотно удалился в свое Киевское поместье. Здесь он проводил все время в чтении, которое всегда было его любимым занятием, и в беседах со своими поселянами. Здесь же он при всем своем нерасположении к Потемкину со слезами услышал о его смерти и воздал ему справедливость следующими словами, сказанными в то время, когда его домашние с удивлением смотрели на его слезы: «Чему вы удивляетесь, что я плачу? Потемкин был мне соперником; но Россия лишилась в нем великого мужа, а Отечество — усерднейшего сына».

Теперь, читатели мои, когда вы уже достаточно познакомились с двумя известнейшими людьми века Екатерины, надо рассказать вам об их третьем современнике, не менее знаменитом, о герое Суворове. Уже несколько раз его имя появлялось в наших рассказах, уже несколько раз он удивлял нас своей храбростью; теперь же мы дошли до того времени, с которого начинается блистательнейшая эпоха его славы — до войны 1787 года, и, следовательно, теперь надо поговорить подробнее о жизни и делах знаменитейшего полководца XVIII столетия.

К сожалению, истории очень мало известно о детстве Александра Васильевича Суворова: мы знаем только, что его отец, генерал-аншеф и сенатор, Василий Иванович Суворов, происходил из Шведско-Финляндской семьи, был крестником Петра Великого и, занимая почетное место по дипломатической части, прочил и для своего единственного сына то же поприще. Для этого он и не записал его ни в какой гвардейский полк, как делали почти все знаменитые люди того времени. Эта традиция, впоследствии справедливо отмененная, часто предоставляла детям, записанным в полки от самого рождения, чин офицера гвардии в четырнадцать или пятнадцать лет. Такие офицеры не имели никакого понятия о службе и не сталкивались ни с какими ее трудностями.

Но судьба, уготовя Суворову высочайшую славу на военном поприще, конечно, хотела, чтобы он подробно узнал все ступени жизни воина, и не позволила ему попасть в число офицеров, легко получавших свой офицерский чин. Напротив, с ним было совсем иначе: до девятнадцатилетнего возраста, готовясь к гражданской и дипломатической службе, молодой Александр Васильевич получил от своих родителей самое лучшее в то время воспитание. Кроме Французского и Немецкого языков, он знал Английский и Итальянский, затем выучил Турецкий, Персидский и Финский. Но его любимой наукой и самым приятным занятием в детстве была история. Читая в ней описания жизни древних и новых героев, восхищаясь их делами, он чувствовал свое высокое назначение, и в нем пробуждался воинский гений при упоминании имен Александра*, Ганнибала462, Цезаря463 и Карла XII*. Однако Суворов никогда не был точным подражателем кого-либо из этих знаменитых и любимых им полководцев; нет, он умел находить лучшие качества в каждом из них и подражать только в том, что было истинно высоко и превосходно в них.

Так, например, он любил неустрашимость, отважность и быстроту Шведского героя, но всегда осуждал его излишнюю пылкость, нерасчетливость, недостаток образования и осторожности. Он мыслил таким образом не только в то время, когда уже был командующим войском, но даже еще и в детстве, когда занимался своим любимым чтением. Удивительно было видеть его в это время! Смотря на его пламенное отношение к делам и поступкам избранных героев, на счастье, которым он наслаждался, беседуя с ними в книгах, сидя в своей уединенной комнате и забывая в этой беседе обо всем на свете, можно было предсказать его блестящие успехи в военных делах и его будущую славу. Может быть, после появления уверенности в этом, его отец без сожаления увидел, что его план разрушен: будущий дипломат попросил его позволения вступить на военную службу, и благоразумный Василий Иванович охотно дал свое согласие.

Старик сожалел только о том, что его сыну, не записанному ни в какой полк, трудно будет дослужиться до офицерского чина. Но не так думал молодой Александр Васильевич: увлекаемый непреодолимой страстью к военному поприщу, он был доволен тем, что пройдет все ступени воинских званий, и обрадовался, когда его записали в Семеновский гвардейский полк простым солдатом. Это было в 1742 году, в то самое время, когда ему минуло двенадцать лет от роду. В 1747 году, то есть через пять лет после этого, он был сделан капралом*, в 1749 — унтер-офицером*, потом — сержантом*, и не раньше 1754 года, когда его усердная служба в гвардии стала известна всем его начальникам, он был переведен поручиком в армию. С этих пор его производство чинов пошло гораздо быстрее и в 1756 году он был уже подполковником.

Но все эти успехи мало радовали геройскую душу молодого воина: он еще не был ни в одном сражении, не заслужил кровью своих отличий. Наконец, в 1759 году его пламенное желание исполнилось: полк, где он находился, готовился к походу против Пруссаков. Мои читатели, конечно, помнят, что в это время Пруссаки под командованием своего славного короля Фридриха вели с Россией, Австрией и Францией войну, известную под названием Семилетней. Здесь-то в этой знаменитой школе, имея перед глазами пример великого царственного героя, Суворов впервые стал на практике применять опыт военных уроков. Он анализировал все действия Фридриха, все ошибки его неприятелей, рассматривал все причины его побед, изучал все правила, которым он следовал, и результаты показали, что Суворов воспользовался впоследствии этим превосходным опытом: система ведения войны, которой он придерживался, будучи командующим войском, имела много схожего со смелой системой Фридриха.

Но не будем спешить: нашему герою еще далеко до командования войсками: пока он еще только подполковник в Куннерсдорфском сражении, столь несчастливом для Фридриха. Это была первая битва, в которой участвовал Суворов и в которой обратил на себя особенное внимание своего командира, князя Волконского, фельдмаршалов графов Румянцева и Фермора. Последний, будучи и сам героем на поле битвы, чрезвычайно полюбил Суворова и давал ему возможность отличаться. Храбрый подполковник постоянно был в авангарде464, участвовал во всех трудных предприятиях и жадно искал опасностей и славы. Пруссаки скоро почувствовали силу его страшной руки, которая была неутомима на протяжении всей этой войны: Суворов был и при взятии Берлина генералом Тотлебеном и способствовал падению Колберга, прославившего в первый раз имя Румянцева. Известно, что этой славной победой Русских закончилась Семилетняя война и император Петр III заключил мир с Фридрихом.

С восшествием на престол Екатерины Суворов в чине полковника Астраханского полка был вызван в Петербург: проницательная государыня уже знала все заслуги своего знаменитого подданного и старалась не терять его из виду. Суворов прожил таким образом в Петербурге до 1768 года: в это время началась война с Польскими конфедератами465, и он был отправлен в Варшаву. Мои читатели уже знают, как прославился Суворов в этой войне. Ему принадлежала честь полного усмирения конфедератов и их покорение законной власти короля Станислава. Чин генерал-майора и орден святой Анны466,святого Александра Невского и святого Великомученика Георгия были наградами за его победы. Он возвратился в Петербург в 1773 году и почти в тот же день просил у императрицы позволения участвовать в войне с Турками. Екатерина знала, сколько пользы принесет его присутствие в армии, и поспешила отправить его к графу Румянцеву. Успехи этой войны, закончившейся славным Кайнарджийским миром, также известны читателям. Суворов принимал участие почти в каждом из главных сражений и особенно отличился взятием одного важного Турецкого города — Туртукая, лежащего на Дунайском берегу. Но не хотите ли вы узнать поближе нашего героя? Прочитайте его донесение фельдмаршалу Румянцеву об этой новой победе. Вот оно слово в слово:

«Слава Богу! Слава вам!

Туртукай взят — и я там!»

Это необычное донесение можно назвать верным изображением Суворова; он всегда отличался глубокой набожностью, и ею дышит его первое восклицание: «Слава Богу!» Он был так скромен, как редко может быть скромен счастливый и искусный воин, и не эта ли скромность видна в словах его: «Слава вам!» Он был чрезвычайно быстр в действиях и краток в речах, и как хорошо это выразилось в последней строке его донесения! Наконец, стихотворная форма этого донесения показывает, что он любил поэзию. Это заставляло его иногда отвечать стихами на письма к нему Державина и восклицать: «Если бы я не был полководцем, то был бы писателем!»

Но, говоря о нравственных качествах и природных способностях Суворова, нужно сказать читателям о том, чем прежде всего удивлял он каждого, кто его видел: о его странностях. Никогда человек, достигший такого почетного места в обществе, не имел так мало сходства с другими людьми, как Суворов. Не только в важных делах, но и в мелочах был он необычен. Мы тем более должны обратить внимание на его странности, что дошли до того периода в его жизни, когда они начали становиться известными и в армии, и даже при дворе, особенно с тех пор, когда деятельное участие Суворова в покорении Крыма сделало еще более знаменитым уже известное его имя.

Можно ли представить себе, что этот человек, столь возвышенный над другими, мог заслужить когда-нибудь название чудака. Многие, не понявшие его гений, считали его таким, особенно иностранцы, которым постигнуть его было еще труднее, потому что, не зная ни нашего языка, ни наших нравов и обычаев, они находили удивительного генерала еще более странным, чем его соотечественники. Да и мало кто не нашел бы его странным, когда он… Что бы рассказать вам о нем, милые читатели? Вот, например, он выбегал в лагере из своей палатки, становился на одну ногу и изо всех сил кричал: «Кукареку! Кукареку!» Вам кажется это смешным и невероятным, друзья мои, но это было совершенной правдой. Послушайте дальше: кто не нашел бы это странным, если бы видел, как он каждый день во время походов ел с солдатами сухари и их кашу; садился за свой обед в 8 или 9 часов утра; приказывал вынести из отведенной ему квартиры мебель и вместо нее принести только связку сена и чан467 с холодной водой: он всегда спал на сене, каждое утро окатывался водой, даже зимой. Перед сражением, сев на лошадь, он кричал солдатам: «На коней! На коней! Кто со мной не поедет, того волки съедят!» Одним словом, нельзя перечислить всего странного, что делал Суворов, и в результате как не прослыть в глазах людей чудаком? Но среди этих людей были и такие, кто не судил по одним внешним признакам, а видели причины таких действий. Они видели, что эти простые привычки, так сильно отличавшиеся от нравов высшего круга, к которому он принадлежал, имели особенную цель. Что лучше могло сблизить полководца с его воинами, как не совершенно одинаковый образ жизни? Что могло быстрее побудить их переносить все военные трудности, как не его высокий пример? Могли ли они жаловаться на скорость маршей, на скудость пищи, на краткий отдых во время походов, когда сам командующий шел возле них тем же шагом, как и они; ел с ними кашицу, спал еще меньше их, потому что пел петухом намного раньше настоящих петухов? Они не только не жаловались, а один только взгляд на него заставлял их забывать все опасности, один только звук необыкновенного пения доставлял столько общего неизъяснимого веселья по всему лагерю, несмотря на то что это пение всегда было сигналом к битве.

Значит, все действия Суворова были направлены на то, чтобы привязать к себе войско настолько, чтобы оно как бы имело с ним одну душу и, кроме того, чтобы какой-то особенностью поступков стать в глазах этого войска человеком, отличным от других людей. Эта цель была в полной мере достигнута: каждый солдат любил Суворова больше жизни; каждый солдат, видя в нем сверхъестественного человека, считал себя непобедимым под его командованием и был на самом деле непобедимым: известно, что на протяжении всей своей продолжительной службы Суворов не проиграл ни одного сражения.

Военная история всех веков не знает подобного примера, и этим неизменным счастьем Суворов обязан был больше всего беспредельной преданности к нему солдат и офицеров.

Итак, теперь вы понимаете, какова была цель необыкновенных странностей нашего знаменитого полководца? Она была благородна и высока, и поэтому все шутки Суворова, даже плоские внешне, даже то самое его «кукареку» заслуживают не смех, а наше удивление. Многие его современники видели кроме этой цели еще и другую причину, о которой историки того времени говорят с достоверностью в своих сочинениях, и это заставляет и нас прийти к такому же выводу.

Суворов, поступив на военную службу гораздо позже своих сверстников, проходил ее без чьего-либо покровительства и, как читатели мои видели, долго оставался в нижних чинах. Между тем его душе, любившей славу, лестно было обратить на себя внимание государыни. Но как это сделать? Чем отличиться в толпе соперников, большая часть которых была выше его чинами? В то время, когда он думал об этом, сама императрица вывела его из затруднения, случайно сказав в избранном обществе, что почти все великие люди, которых знает история, имели свои странности, свои особенные привычки и даже недостатки, от которых ни время, ни старания, ни сама слава не могли освободить их. «Да это и не нужно, — прибавила Екатерина, — человек с сильным характером и глубоко погруженный в свои планы, конечно, не будет сильно заботиться о том, чтобы исправить какие-нибудь свои недостатки, совсем даже не важные и некоторым образом отличающие его от толпы».

Итак, слыша, с какой снисходительностью императрица извиняла легкие недостатки людей, способных на великие дела, он осмелился без страха использовать единственное средство, которым мог выделиться среди толпы и обратить на себя внимание царицы. Средство это тем удобнее казалось ему, что оно заключалось в проявлении тех же странностей, с помощью которых он уже удачно воздействовал на умы своих подчиненных, и это было второй, такой же правдоподобной, как и первая, причиной тех необыкновенных поступков Суворова, из-за которых многие называли его чудаком.

После этого отступления, сделанного для того, чтобы читатели имели полное представление о нашем знаменитом полководце, обратимся к описанию его побед, для которых 1787 год был началом его блистательной эпохи.

Турки, объявив войну России, совершили первое нападение из своей Очаковской крепости на наш, лежащий в двух милях от нее, небольшой городок Кинбурн, построенный на косе468, или остроконечном мысе, Ногайской степи. Кинбурн был бы важным завоеванием для Турок, потому что открывал удобную дорогу к Херсону и в Крым; но, к нашему счастью, в это время в Кинбурн прибыл для осмотра войск Суворов, и вы можете догадаться, что Туркам оставалось только мечтать об этом завоевании. Вовсе не ожидая здесь своего несчастья, они с большой самонадеянностью выступили из Очакова с отборным войском в количестве 6000 человек, которому было приказано Очаковским пашой победить или умереть; поэтому все суда, высадившие их на Кинбурнский берег, должны были отъехать назад к Очакову. В то время, когда в Кинбурне увидели, что Турки подъезжают к косе и некоторые суда уже высаживают войска, Суворов спал после своего раннего обеда. Адъютант, пришедший доложить об этом, разбудил его. Храбрый генерал на сей раз не вскочил с обычной своей поспешностью, но спокойно оставаясь в постели, сказал: «Не мешайте им, пусть все вылезут».

В самом деле, Русские ни одним выстрелом не показали, что заметили высадку, и Турецкое войско, радуясь, что застанет врасплох малочисленный Кинбурнский гарнизон, состоявший едва из 3000 человек, вскоре было все на песчаном мысе. Но того только и ждал Суворов: его приказания уже были отданы, и Русские полки вихрем понеслись на неприятеля, который из осаждающего вдруг сам сделался осажденным. Девять часов продолжалось жестокое сражение, потому что Турки были в отчаянии: их ожидала верная смерть либо под штыками Русских, либо в море. Так и случилось, и из 6000 лучших воинов в Очаков вернулись лишь 700. Эта блистательная победа, одержанная Суворовым над неприятелем, вдвое превосходившим его по численности, имела важные последствия. Турки потеряли надежду овладеть Херсонесом и Крымом, потому что Суворов укрепился в Кинбурне и, построив на конце косы батарею, наносил большой вред всем Турецким кораблям, пытавшимся проходить в лиман469, и тем оказывал большую помощь нашему флоту. Он сторожил таким образом Турок около года, и его имя уже стало страшным и в Константинополе, особенно когда в августе 1788 года Потемкин начал осаду Очакова, а Суворов был один из его ревностных помощников.

Эта осада знаменита в военной истории. Очаков был важным городом и для Турок, и для Потемкина: первые видели в нем единственную оставшуюся возможность для соединения с Татарами — всегдашними верными их союзниками; последний по той же самой причине без завоевания Очакова считал все новые владения России на юге непрочными. Итак, обе стороны сражались с отчаянным мужеством; необычно холодная зима, какой жители того края никогда раньше не видели, усиливала бедствия войны, но не поколебала храбрости Русских, и, наконец, после четырех месяцев осады, 6 декабря, Очаков пал перед ними. Суворов, к величайшему своему сожалению, не принимал участия в этой славной победе, так как за несколько недель перед этим он получил тяжелую рану, которая едва было не лишила Россию одного из ее знаменитейших сынов. Лежа больной в Кинбурне, он слышал страшную пальбу приступа, и доктора, окружавшие его, едва могли успокоить сильное волнение его пылкой крови: он то огорчался из-за своей беды, то слишком сильно радовался новой славе беспредельно любимого Отечества.

Со взятием Очакова военные действия приостановились, как и бывает всегда на протяжении зимы. В это время знаменитые победители Турок — князь Потемкин и выздоровевший от ран Суворов — были призваны государыней в Петербург, где Суворов получил бриллиантовое перо на каску, с литерой470 К, то есть Кинбурн. Кроме того, незадолго перед тем он получил орден святого Андрея Первозванного. Но чем больше награждала его благодарная царица, тем больше старался он показать ей свое усердие, и, как только наступила весна, отправился в армию. На этот раз ему было назначено помогать Австрийскому генералу, принцу Саксен-Кобургскому. Надо сказать, что Австрийцы в то время были вернейшими союзниками Русских, и с первым известием о войне, объявленной Турками, император Иосиф II написал Екатерине следующее: «Получив известие, что один из слуг ваших в Константинополе посажен в Семибашенный замок, я, другой слуга Ваш, посылаю против мусульман в поход мои войска».

Но Австрийцев всегда упрекали в холодности характера и чрезвычайной медлительности в поступках. Сколько раз проигрывали они сражения только потому, что на их военном совете не было принято своевременных решений. Сколько раз их генералы ждали по целым неделям этих решений, и оттого теряли и время, и случай к победе! Турки пользовались такой выгодной для них нерешительностью и, нападая быстро на Австрийцев, всегда уверены были в победе: часто случалось даже, что они мстили им за то, что сами терпели от Русских.

Так было и в 1789 году. Многое потеряв в недавней борьбе с Россией, Турки решили направить свое внимание на Австрию и обратили на нее все свои главные силы. Подготовка к военным действиям шла у них тем живее, что на Константинопольском престоле с апреля 1789 года был новый султан — молодой и пылкий Селим III. По его приказанию 50-тысячный корпус пошел на принца Кобургского, стоявшего в Валахии в окрестностях местечка Фокшаны. Под командованием принца было только 18 000 человек. Узнав о неожиданной опасности, угрожавшей ему, и никак не надеясь получить быструю помощь от Австрийцев, он послал просить о ней Суворова, корпус которого расположен был в 84 верстах от Фокшан. В тридцать шесть часов эти 84 версты были пройдены Суворовым с семитысячным отборным отрядом его войска. Такая скорость перехода была неслыханна в истории новейших войн, и принц Кобургский едва поверил своим глазам, увидев перед собой Русских в ту самую минуту, когда только их приход мог спасти его от величайшей опасности. Здесь в первый раз узнали друг друга два славных полководца, и это знакомство состоялось при таких любопытных обстоятельствах, что рассказом о них я думаю угодить моим читателям.

Как только Суворов дошел до лагеря принца, тот и из-за беспокойства, в которое повергло его постоянное ожидание нападения Турок, и из-за нетерпения увидеть знаменитого Русского героя сразу поспешил в его палатку. Люди Суворова отвечали, что генерал молится и что в это время никто не смеет входить к нему с докладом. Огорченный принц удалился и через некоторое время появился во второй раз. Суворов ужинал и также не мог принять его. Между тем вдали уже показались легкие отряды Турецких войск. Принц, доведенный до крайности, попытался в третий раз увидеть Суворова, но ему сказали, что он спит. Наконец, в 11 часов вечера Австрийский генерал, не повидавшись с Русским, не сказав ни слова ни о своем и неприятельском положении, ни о каких-либо своих распоряжениях, получил от Русского полководца приказ начинать сражение. Этот приказ, написанный Суворовым по-французски, очень удивил всех военных людей того времени: его перечитывали и переводили на разные языки.

«Так как войско уже довольно отдохнуло (т. е. с 5 часов вечера, когда оно достигло Австрийского лагеря), то оно двинется с места в два часа утра. Оно пойдет тремя колоннами. Императорские войска будут составлять правое и левое крыло, я буду в середине. Мы нападем всеми силами на неприятельские посты, не теряя времени на то, чтобы выгнать его из кустарников и леса, находящихся с правой стороны, с рассветом придем к Птуне и перейдем ее для продолжения нападения. Говорят, что здесь только пятьдесят тысяч Турок и что пятьдесят тысяч других еще остались на несколько маршей позади. Лучше было бы, если бы они были уже вместе: в один день побили бы их, и — дело кончено. Но если уже случилось не так, то начнем с этих, и храбростью войск и милостью Божией победим их».

Принц Кобургский в точности исполнил полученные предписания, несмотря на то, что был старшим генералом и по праву должен был бы быть главным командующим соединенного войска. Но он не раскаивался в своей уступчивости: предположения Суворова сбылись, и 25 000 Австрийцев и Русских разбили 50 000 Турок. Эта славная победа положила начало той дружбе, которая впоследствии всегда соединяла обоих полководцев. Действуя во всем в полном согласии, они через два месяца после Фокшанской победы одержали другую, еще более знаменитую победу, на берегах реки Рымник. Здесь те же 25 000 воинов разбили 100-тысячную Турецкую армию под командованием самого великого визиря. Имя Суворова было первым и здесь, как и при Фокшанах, и награды одна за другой посылались ему от обоих императорских дворов.

Необыкновенная щедрость, сопровождавшая всегда дары Екатерины, была и на этот раз не менее удивительна: Суворов получил от нее бриллиантовые знаки ордена святого Андрея Первозванного и бриллиантовую шпагу с лавровым венком и надписью: победителю визиря. Обе вещи стоили 60 000 рублей.

Но этим еще не ограничились милости императрицы в отношении знаменитого полководца: спустя некоторое время он получил графское достоинство с именем Рымникского и орден святого великомученика Георгия 1-го класса. Император Иосиф пожаловал ему также графское достоинство Римской империи. Суворов очень восхищался этими милостями. Он любил чины и почести, когда они были в полной мере заслужены. Любопытно его письмо к дочери, которая воспитывалась в это время в Смольном монастыре. Я уверена, что оно настолько же понравится моим читателям, насколько, вероятно, понравился им приказ, отданный принцу Кобургскому.

«В октябре 1789 года.

Графиня двух империй! Любезная Наташа Суворочка! Айда! Надобно тебе всегда только благочестие, благонравие, добродетель. Скажи Софье Ивановне и сестрицам — у меня горячка в мозгу; да кто и выдержит! Слышала ли, сестрица, душа моя? Еще от моей великодушной матушки рескрипт471 на полулисте, будто Александру Македонскому: знаки святого Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, первый класс святого Георгия. Вот каков твой папенька, за доброе сердце, чуть право от радости не умер! Божие благословение с тобой.

Отец твой граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский».

Новый граф, наполненный невыразимой благодарностью, желал изъявить ее государыне новыми чудесами храбрости, но, к сожалению, его война с Турками в 1790 году приняла другой оборот: Австрийский император Иосиф II скончался, а его брат и наследник, Леопольд II, не любя войны от природы, должен был избегать ее в это время и по другим разным причинам, важным для его государства. Итак, в Австрии начали стремиться к миру с Турками, а Суворов был послан на помощь к Австрийцам. Скучая от бездействия, наконец, осенью 1790 года он был обрадован важным поручением Потемкина: взять неприступную крепость Измаил, построенную в устье Дуная и справедливо называвшуюся ключом ко входу в Турецкую империю. Уже более семи месяцев Измаил осаждался Русскими войсками, и продолжительные неудачи этой осады принудили, наконец, Потемкина поручить ее тому, кто никогда не знал неудач. Трудным было это поручение: Измаильская крепость имела все, чтобы заслужить название неприступной: и сильные укрепления, и многочисленный гарнизон, увеличенный войсками, выведенными из городов и крепостей, покоренных Русскими и Австрийцами, и бесчисленные запасы всего необходимого для военных действий. Кроме того, Измаил, по общему мнению Турок, был последним оплотом их государства, и грозным повелением султана каждому из правоверных было приказано не сдаваться ни в коем случае.

Все это было страшно, но не для Суворова. Придя к Измаилу, он на следующий же день послал к тамошнему паше требование сдать крепость. Паша гордо отвечал, что скорее воды Дуная остановятся в своем течении и небо падет на землю, чем Измаил сдастся Русским. Граф, видя такую непреклонность, подготовил свое войско к самому упорному сопротивлению со стороны Турок: воспламенил сердца воинов представлением славы и выгод, которые ожидают победителей в богатом Измаиле; напомнил им все их прежние победы, и, когда они уже горели нетерпением сразиться и победить, искусный полководец повел их на приступ в 5 часов утра 11 декабря 1790 года. Ничто не могло сравниться с ужасом этого приступа: пылкая неустрашимость Русских была в этот день беспримерна, но и сопротивление Турок было отчаянным, и только после восьми часов жесточайшей битвы Русские одержали чудесную победу, и гордый Измаил покорился Суворову. Тотчас он с восторгом отправил два донесения: в первом, к императрице, он писал: «Измаил у ног ваших», а во втором, к князю Потемкину: «Русский флаг на стенах Измаильских».

Но теперь, когда эта новая победа нашего героя, наведя ужас до самого Константинополя, гарантировала безопасность наших южных областей, посмотрим на север страны, давно оставленный нами: там происходят события, неожиданные для нас.

Война и мир со Швецией 1790 год

Швеция со времен Карла XII лишилась большой части своего блеска, и его сестра, Ульрика-Элеонора, и ее супруг, и, наконец, их избранный наследник, герцог Голштинский, Адольф-Фредерик, не только не могли поддержать славу знаменитого Шведского героя, но даже не могли сохранить своего собственного достоинства, и при последнем из них, Адольфе-Фредерике, самодержавное правление Швеции превратилось почти в аристократическое, то есть такое, где вельможи имели больше власти, чем сам король. Однако с его смертью все изменилось: его старший сын и наследник, принц Густав III, был одарен от природы высокими достоинствами. С момента своего вступления на престол он действовал с таким искусством и решительностью, что в короткое время исправил ошибки своих предшественников и вернул Шведской короне все прежнее ее достоинство: переворот, быстро и без малейшего кровопролития произведенный им в правлении, заставил недоброжелателей его, которыми были знатнейшие люди в государстве, покориться ему и уважать его.

Отличаясь образованностью, силой характера и истинно отеческой любовью к подданным, Густав III составил бы их счастье, если бы не его чрезвычайная гордость, увеличившаяся после успеха реформы управления. Считая себя с тех пор в одном ряду с величайшими государями, он вообразил, что назначен судьбой для совершения самых необыкновенных дел, очень важных для Швеции. Постоянно занятый этой гордой мыслью, он забывал, что счастье народа всегда было самым важным делом государя, и искал своей знаменитости в славе и военных подвигах. Такое настроение, естественно, внушило ему желание к расширению границ его государства, и при первой же возможности он обратил свой взор на Россию. Она владела землями, некогда принадлежавшими Швеции, и возвращение этих земель стало любимой мыслью Густава. Но это дело было очень трудным, во-первых, потому, что и Лифляндия, и даже не так давно завоеванная Петром Великим часть Финляндии уже привыкли к новым владетелям и не стремились к своему освобождению; во-вторых, могущество этих владетелей, по сравнению со Швецией, было так велико, что нападение на них можно было назвать безрассудной смелостью.

Все это Густав сначала понимал, но потом мало-помалу его опасения полностью исчезли: ослепленный гордостью, он думал, что его гений победит силу, — и вопрос о походе на Россию был решен. Обстоятельства благоприятствовали его намерению: все Русские войска были заняты войной с Турками, и наши северные границы были почти беззащитны, тем более что Екатерина, не нарушая ни в чем своих дружеских отношений со Шведами, вовсе не ожидала нападений с их стороны. Пользуясь таким положением дел, Густав спешил начать военные действия, но для этого была нужна подходящая причина. Тот недолго ищет, кто хочет ее найти: в Балтийских портах России корабли готовились к походу в Архипелаг против Турок, и Густав, как будто не зная, куда назначались эти корабли, объявил своему народу, что Россия готовится напасть на Швецию и что обязательно нужно предупредить это нападение. Напрасно наш посланник в Стокгольме, граф Разумовский, старался уверить в несправедливости такого объявления, напрасно объяснял, что Русские корабли идут в Турцию. Король, искавший только предлога к ссоре, нашел объяснения графа дерзкими и, радуясь новой причине для выражения неудовольствия, объявил войну в таких грозных, таких высокомерных выражениях, что многие из читавших ноту472, присланную им по этому случаю в Петербург, сомневались, в полном ли рассудке находился король, писавший ее.

В этой ноте он требовал не только примерного наказания графа Разумовского за его дерзкие выражения, не только уступки всей части Финляндии, Карелии и Кексгольмской губернии, присоединенных к России по Ништадтскому миру, но требовал также, чтобы Русские уступили весь Крым его союзникам Туркам (с которыми заключил договор в 1789 году), требовал, чтобы они очистили от своих войск все места пограничные со Швецией, обезоружили все свои корабли на Балтийском море и спокойно смотрели бы на то, как Шведский король в полном вооружении и своей армии, и своего флота будет ожидать заключения мира Екатерины с Турцией. Прочитав все это и услышав, что Шведский король уже приглашает своих придворных дам на торжественный молебен в наш Петропавловский собор и на бал в Петергоф, современники не могли не усомниться в его здравом уме. Нельзя не удивиться, до чего гордость доводит людей! Но закономерным концом высокомерных замыслов бывает неудача. Так случилось и с Густавом III. Русские полки, быстро собранные под командованием самого наследника престола, великого князя Павла Петровича, и генералов Пушкина и Михельсона, смирили его гордость на самых первых шагах по Финляндии.

В то же время и на море адмиралом Грейгом была одержана победа над Шведским флотом, который был под командованием королевского брата, герцога Зюдерманландского. Неудачи Густава вскоре еще больше увеличились: его войска, удостоверясь, что Русские и не думали нападать на них, начали роптать на напрасное пролитие крови, и офицеры, вспомнив о прежнем правлении, уничтоженном Густавом, осмелились открыто противиться его воле в лагере под Фридрихсгамом, и вместо нападения на этот город ушли со своими полками за 25 верст оттуда. Опасность такого положения, уничтожив на этот раз величайший порок Густава — надменность, проявила в полном блеске его хорошие качества: он с твердостью переносил свое несчастье как заслуженное наказание за свою гордость и, несмотря на все препятствия и неудачи, поддерживал войну в течение двух лет. Много побед одержали Русские в это время, но и Шведы проявили не меньше храбрости, и особенно примечательным было сражение 24 мая 1790 года у Красной Горки в 30 верстах от Кронштадта.

Оно проходило с величайшим упорством с обеих сторон, и его пушечные выстрелы были так сильны и так часты, что в Петербурге окна дрожали. Все жители столицы были в большом страхе, кроме императрицы, сохранившей величайшее присутствие духа и как будто уверенной в победе. Ее уверенность в полной мере оправдалась: вице-адмирал473 Круз и подоспевший к нему на помощь начальник Ревельской эскадры адмирал Чичагов принудили Шведский флот удалиться в Выборгский залив, где находился и сам король со своим галерным флотом. Здесь-то, снова доведенный до крайности, Густав показал свой геройский дух. Окруженный со всех сторон Русскими кораблями, он был в таком положении, что командующий нашим флотом, известный адмирал, прославившийся на Черном море, принц Нассау-Зиген, уже предлагал ему сдаться. Все думали, что судьба Швеции решена, как вдруг отчаянная мысль спасла Густава: он решил прорваться со своим флотом сквозь все Русские корабли и преуспел в этом смелом намерении! Правда, он много потерял при этом: восемь кораблей, пять фрегатов, множество других судов и около 5000 солдат войска, но зато спас свою честь.

После такой ощутимой потери Густав стал искренно желать мира, несмотря на довольно значительную победу, одержанную им при Свенкезундской гавани, где излишняя пылкость принца Нассау и окружавших его офицеров вовлекла их в большую опасность и стоила пятидесяти судов, отнятых у нас Шведами. Это было уже последнее значительное сражение на море; на суше же Русские еще не один раз побеждали Шведов под командованием генерала Игельстрома и, наконец, 9 августа 1790 года заключили мир в деревне Верелах. Границы обоих государств остались теми же, что и были до начала войны. Следовательно, все великие планы Густава не имели ни малейшего успеха и послужили только горьким уроком его гордости. Для Екатерины же, всегда чувствовавшей свое достоинство, но никогда не гордившейся им, эта неожиданная война была новой славой и еще одной возможностью для проявления высоких качеств ее души: во время опасности она одна оставалась спокойной, она одна ни в чем не изменила свой ежедневный порядок и, принимая, как всегда, свое вечернее общество, была по-прежнему со всеми милостива и разговорчива.

В один из таких вечеров она спросила в шутку графа Сегюра: что говорят о ней в городе? И когда тот отвечал, что по причине приближения Шведов все ожидают ее отъезда в Москву, великая государыня сказала: «Я не поеду, будьте уверены. Знаю, что ваши товарищи, иностранные министры, ломают теперь голову над тем, что им думать, о чем молчать и что писать домой. Я выведу вас из этого затруднения: напишите вашему двору, что я остаюсь в моей столице, а если и выеду — то разве только на встречу к Шведскому королю».

Последствия доказали справедливость слов императрицы: она выдержала с совершенным спокойствием опасность, грозившую ей, и заключила со Швецией мир без всяких потерь для России. Вскоре и жители наших южных областей насладились тишиной: мир с Турцией был также заключен. Но прежде, чем мы порадуемся этому, разделим тогдашнюю печаль России: она лишилась одного из своих знаменитейших сынов.

Смерть Потемкина и мир с Турцией от 1790 до 1792 года

То был светлейший князь Таврический. Впечатление, которое произвела на всех его кончина, было поразительно: в то самое время, как блестящая слава, продолжительное могущество и счастливые успехи во всем больше прежнего возвышали его в глазах других людей, вдруг разнеслась весть о его смерти! Но остановимся на минуту, и пока эта печальная картина еще не явилась перед нами, посмотрим в последний раз на знаменитого полководца и вельможу Екатерины.

С 1790 года все замечали в нем какую-то необыкновенную мрачность и задумчивость. Такое расположение духа было тем удивительно, что оно было продолжительно и постоянно: ни военные распоряжения, ни победы Русских над Турками, прежде доставлявшие ему столько радости, ни переговоры о мире с Турцией — ничто не могло развлечь его: он не принимал участия в происшествиях, которые имели самое близкое отношение к его любимым намерениям. Такое равнодушие и такое явное уныние того, перед чьим могуществом все преклонялись, не могло не иметь важной причины — и все окружавшие его, все друзья и все враги начали с жадным любопытством доискиваться этой причины. Долго старания всех были напрасны: ничто, на первый взгляд, не проявляло никакой перемены в судьбе князя Таврического, особенно в те дни, когда он думал о том, как скрыть свое настроение, и великолепными праздниками веселил жителей Молдавского города Яссы, предназначенного быть местом мирных переговоров с Турцией. Милости императрицы к знаменитому фельдмаршалу были все так же велики: награды за успехи войск в эту последнюю, еще не оконченную войну так же пышны, как были и прежде, и в том же самом 1790 году Григорий Александрович получил сто тысяч рублей, лавровый венок, украшенный изумрудами и бриллиантами в сто пятьдесят тысяч, и золотую медаль, выбитую в его честь. Одним словом, для многих все казалось по-прежнему, но другие были проницательнее: они видели, что самолюбие князя страдало, и вскоре нашли этому причину.

Уже прошло более шестнадцати лет с тех пор, как Григорий Александрович, достигнув высочайших отличий и оправдывая их своими заслугами, не знал никого равного себе в России. Знаменитый фельдмаршал Румянцев уже оставил свое славное поприще и жил в деревне. Полностью успокоясь с того времени в своих честолюбивых планах, князь Таврический был уверен, что уже никто, при его жизни, не займет положения выше его. Равнодушно смотрел он на всех, более или менее известных приближенных к государыне: никто из них не казался опасным для его самолюбия. Но в 1790 году начал на себя обращать внимание генерал-майор кавалергардского корпуса474 граф Платон Александрович Зубов, и гордый Потемкин стал беспокоиться, несмотря на всю свою уверенность. И это беспокойство было причиной той мучительной тоски, которую он чувствовал даже и тогда, когда в феврале 1791 года приехал в Петербург и лично удостоверился в прежнем благоволении к нему императрицы. В шуме удовольствий он старался заглушить эту тоску, и поэтому охотно посещал все обеды и балы, которые давались по случаю его приезда, и, наконец, сам дал в честь Екатерины праздник столь блистательный, столь необыкновенный, что долго не могли наговориться о нем и те, кто видел его собственными глазами, и те, кто только слышал чудесные рассказы о нем. Первый и уже известный вам поэт того времени, Гаврила Романович Державин, довольно подробно описал этот праздник в стихах и в прозе.

Итак, если вы хотите прочитать это описание, искусство поэта полностью перенесет вас в давно минувшие часы великолепного праздника. Для того же, чтобы хоть как-то удовлетворить ваше любопытство в настоящую минуту и дать вам хотя бы небольшое понятие об этом празднике, который, можно сказать, был последним радостным днем Потемкина, я скажу вам несколько слов о нем.

Таврический дворец, прекрасный сад которого, наверное, известен многим из вас, был местом, где проходило это пышное торжество. Он получил свое название в память о покорении Тавриды и был подарен Потемкину за несколько недель до праздника, данного 28 апреля 1791 года. Надо сказать вам, друзья мои, что он был дан по случаю торжества побед над Турцией, но главной целью Потемкина было, кажется, желание показать государыне всю беспредельную преданность к ней. Достойно оценивая это усердие подданного, столь знаменитого своими заслугами, высокие члены августейшего семейства приняли участие в необыкновенном празднике, и великие князья Александр и Константин Павлович были в числе двадцати четырех пар кадрили475 или балета, которым и открылся бал, отличавшийся таким великолепием, что одних бриллиантов на белых платьях участвовавших в нем лиц было больше, чем на десять миллионов рублей!

Представьте себе, мои читатели, что двадцать четыре пары, составленные из молодых, прелестнейших особ двора, танцевали в огромном зале, окруженном в два ряда колоссальными столбами и украшенном богатыми ложами, разделявшими эти столбы, освещенном вместо люстр большими хрустальными, гранеными шарами, отражавшими и собственно огонь, и миллионы огней, висевших вокруг них. Это отражение, повторяясь еще раз в бесчисленных зеркалах, превращало зал в какой-то храм очарования, особенно когда восхищенные зрители переступали за огромные столбы, окружавшие танцевальный зал. За этими столбами был прелестный зимний сад из лавровых, померанцевых и миртовых деревьев476, с песчаными дорожками, с зелеными возвышенностями, с прозрачными фонтанами, с зеркальным гротом, с прекрасной мраморной статуей императрицы, с высокой золотой пирамидой в ее честь, даже с птичками, летавшими там, будто на открытом воздухе. По одному этому началу праздника можно было судить, каковы были удовольствия, его пышность и блеск, и поэтому я не буду вдаваться в подробности, не буду рассказывать, что маскарад, бал, спектакль, иллюминации и ужин сменялись, как по волшебству, и веселили своим разнообразием гостей, число которых достигало до 3000 человек. Все это можно найти в прекрасном описании Державина.

После такого блеска, после такого величия, что случилось с князем Таврическим через четыре месяца? Больной и грустный, он снова жил в Яссах, занимаясь с виду мирными переговорами с Турками, но внутренне не переставая желать войны. Это его тайное желание часто обнаруживалось в сильных спорах с полномочными, съехавшимися в Яссы; но по мере усиления болезни — злой эпидемической лихорадки*, свирепствовавшей в Молдавии и особенно в Яссах в 1791 году, — эта его пылкость начала ослабевать, и, наконец, в начале октября убийственная тоска, почти ни на минуту не покидавшая его, превратилась в настоящее предчувствие смерти. Веря этому предчувствию, он поспешил оставить вредный в то время воздух Ясс и ехать в Очаковскую область, где его привлекало новое, любимое им место — город Николаев, основанный им не более двух лет назад в том месте, где река Ингул впадает в Буг. Это соединение двух рек представляло большие удобства для порта и подало Потемкину первую мысль об основании здесь корабельной верфи. Построенный вскоре после Очаковской победы и на земле, принадлежавшей Очакову, новый порт был обязан ему и своим именем: Потемкин назвал его в честь святого чудотворца Николая, в день которого взят был Очаков.

Николаев уже в первый год своего существования принес много пользы Черноморскому флоту и поэтому был особенно любим его основателем: несмотря на множество занятий, Потемкин часто думал о постройке зданий и судов, посылал туда иностранных архитекторов и пленных Турок для работы. Как восхищался он, когда получил известия, что на Черное море уже отправлялись корабли, построенные в Николаеве! Наконец, к Николаеву стремился он в последние часы своей жизни. «По крайней мере, умру в Николаеве!» — говорил он 5 октября 1791 года и непременно хотел в тот же день выехать из Ясс. Напрасно его любимая племянница, графиня Бранницкая, жившая в его доме и не отлучавшаяся от него во время болезни, умоляла его подождать если не выздоровления, то, по крайней мере, облегчения страданий. Упрямый, может быть, по причине своей болезни, он остался непреклонен и поехал. Графиня ехала в одной карете с ним. Сначала свежий воздух, казалось, оживил потухающие силы больного, но едва проехали тридцать верст, как его обычная тоска начала усиливаться и, наконец, на 38-й версте достигла такой мучительной степени, что несчастный князь не мог продолжать езды: вышел из экипажа и лег у дороги на разостланном плаще. Здесь-то вдали от всякой пышности мира и людей, так усердно поклоняющихся ей, в пустынной степи, без помощи, облегчающей страдания, закончилась жизнь, столь полная славы и счастья! Можно было сказать, что кончина Таврического была так же необычна, как и его жизнь. Державин, пораженный, как и все, неожиданным известием о смерти Потемкина, прекрасно описал ее в своем стихотворении «Водопад»:

«Чей одр477 — земля; кров478 — воздух синь,
Чертоги — вкруг пустынны виды?
Не ты ли счастья, славы сын,
Великолепный князь Тавриды?
Не ты ли с высоты честей
Незапно пал среди степей?»

Его тело было привезено в Херсон и там погребено. Величайшее сожаление Екатерины сопровождало Потемкина в его раннюю могилу (князь Таврический скончался на 52 году жизни). Высоко ценя важные заслуги его Отечеству, она оказала памяти его справедливую почесть: ко дню торжества мира с Турцией, в заключении которого так велико было участие Потемкина, она повелела заготовить в память Потемкина грамоту с приписанием в оной завоеванных им крепостей и разных сухопутных и морских побед, его войсками одержанных; грамоту эту хранить в соборной церкви города Херсона, где соорудить мраморный памятник Потемкину-Таврическому, а в арсенале479 того же города поместить его изображение и выбить медаль в его честь.

Итак, в торжественный день празднования мира, заключенного через три месяца графом Безбородко в Яссах, имя Потемкина, уже умершего, озарилось новым блеском, и он, как бы еще живой, участвовал в славном торжестве.

Выгоды, получаемые вследствие заключения нового мира, были очень велики: Турция, начавшая войну с намерением возвратить Крым, закончила ее тем, что не только подтвердила права России на Крым, но и уступила ей большую часть берегов Черного моря, то есть Очаков и все земли, лежащие между Днепром и Днестром; обязалась защищать Русские корабли от Африканских разбойников и сверх того заплатить России за нанесенные убытки 15 000 000 пиастров480. Говоря об этом последнем условии мирного Ясского договора, нельзя не раскрыть новую прекрасную черту великой Екатерины. Зная, что Турки с неудовольствием вынуждены были согласиться на невыгодный для них мир и что гнев султана ожидал в Константинополе старшего из Турецких полномочных, присланных в Яссы, Юсуфа-пашу за его согласие на выплату 15 000 000 пиастров — согласие, полученное у него из-за стесненных обстоятельств Турции и твердой воли Потемкина, — Екатерина отказалась от них! Турки, придающие много значения золоту, были удивлены такому великодушию, и бедный Юсуф-паша, обязанный спасением своей головы этому великодушию, благословлял всю свою жизнь беспримерную царицу Севера.

Польша от 1792 до 1795 года

В то время, когда Россия, процветая в результате самодержавного правления, наслаждалась всем счастьем и всей славой, которые могла доставить ей знаменитая государыня, почти все другие царства Европы далеки были от счастья и славы! Там происходили ужасные беспорядки, начались которые во Франции. Жители этой несчастной страны, известные своим легкомыслием и непостоянством, вовлекли в то время свое Отечество в неслыханные бедствия. После войны, происходившей в Америке между Англией и Северо-Американскими колониями, многие Французы, участвовавшие в ней, вернулись в Европу с легкомысленными мечтами о независимости и с безрассудным желанием перемен в управлении государством. Такое желание, ни на чем не основанное и противное тем правилам, которые составляли счастье их Отечества на протяжении целых столетий, довело Французов до величайших беспорядков. Почти с каждым днем беспорядки увеличивались и меньше чем за три года достигли ужасных размеров. Следуя новому, своевольному образу мыслей, они перестали считать священной власть государя — эту власть, установленную законом Божьим. После этого стоит ли удивляться, что они мало-помалу перестали бояться и самого Бога! А человек, дошедший до такого жалкого состояния, человек, имевший несчастье забыть своего милосердного Творца, чего не сделает, на какие злодеяния не решится? Это доказали в полной степени тогдашние Французы. Как только необузданное своеволие довело их до забвения Бога, все преступления стали казаться им дозволенными, но и все несчастья были посланы небесным правосудием на безбожников.

Их добродетельный король, Людовик XVI, был первой жертвой ужасного переворота, происшедшего тогда во Франции: безумцы, проповедуя свободу, начали с того, что отняли ее у своего законного повелителя. Этого было еще мало: они лишили его жизни! Они подвергли той же участи и все его семейство и всех тех, кто проявлял малейшую привязанность к нему или к прежнему порядку правления. Невозможно описать все ужасы, какие происходили тогда во Франции: достаточно сказать, что не один год кровь там лилась рекой; что неслыханные злодейства под названием справедливых дел совершались там ежедневно.

Все государства Европы с негодованием смотрели на жалкое состояние Франции. Многие из них прервали все свои отношения с ней, и в их числе не могла не оказаться Россия, управляемая мудрой государыней. Россия сделала еще больше: она стала спасительным убежищем для некоторых Французских принцев, несчастных родственников Людовика XVI. Екатерина имела даже великодушное намерение отправить войско для усмирения страшного безвластия во Франции, но прежде чем эта благодатная мысль была приведена в исполнение — что было очень трудно из-за тогдашнего положения Европы, — безумие Французов породило новое зло: во многих государствах нашлись последователи их безбожных правил, и можно себе представить, какие новые ужасы следовало ожидать от этого!

Одним из таких государств, ближайшим к России и по их отношениям, и по положению, была Польша. Там появилось несколько ревностных приверженцев нововведений Французов, и они-то под предводительством главного из них — Игнатия Потоцкого — вздумали произвести важные перемены в своем правлении. Вместо короля Станислава они назначили принца Саксонского, которому отдали Польский престол в наследственное владение; вместо законов, одобренных Екатериной, написали новую конституцию. Русская государыня не могла остановить этого своевольства в самом начале; ее войска были в то время заняты на границах Турции и Швеции, но сразу после заключения мира в той и другой стороне она сочла своей обязанностью уничтожить зло, последствия которого были так гибельны и которое оказалось в таком близком соседстве с ее царством. Прусский король, рассуждая одинаково с Екатериной в этом вопросе и уже испытав опасность соседства с государствами, зараженными безумными правилами Французов, вступил в дружественный союз с Русской императрицей для усмирения Польских мятежников, и их войска на короткое время принудили Поляков отменить новую конституцию и привести все государство в прежний порядок.

Следствием побед Пруссаков и Русских было второе разделение Польши между этими двумя государствами. Россия возвратила области, несколько веков до того принадлежавшие ей и отнятые Литовскими князьями. Это были области: Минская, Подольская, часть Волыни и часть Литвы — всего до 4000 квадратных миль481. Пруссия получила Данциг, Торун, Плоцк, Познань, Калишь, то есть часть северо-западной Польши, площадью 1000 квадратных миль. Это происходило в сентябре 1793 года. Итак, спокойствие восстановилось в Польше, и она, имея площадь 4000 квадратных мили и численность населения в 3 600 000 жителей, могла бы еще существовать среди Европейских государств и, познав на своем опыте, сколько вреда причиняет народу его непокорный дух, научиться, наконец, ценить покровительство могущественной Русской государыни.

Под этим сильным покровительством Польша могла бы еще оставаться самостоятельным государством; но Провидение предназначило ей соединиться с ее единоплеменниками. Поляки должны были возвратиться к тем, с кем изначально составляли один народ, должны были соединить с судьбой и славой этого народа свою собственную судьбу и древнюю славу. Но прежде, чем произошло это объединение, оба народа должны были еще раз испытать печальные последствия своих ссор. Прошло не больше шести месяцев после их усмирения, вероятно не очень совершенного, потому что Русские войска еще оставались для сохранения тишины в Варшаве и ее окрестностях, как в Кракове уже вспыхнула новая революция, сопровождаемая ужасами, походившими на ужасы Французской революции. Главные ее участники и руководители договорились в один день и в один час совершить неожиданное нападение на Русских в тех местах, где находились наши войска. Ужасный заговор имел полный успех, и почти все Русские, находившиеся в Польше, погибли неожиданной смертью! Екатерина ужаснулась, получив это известие, и, видя необходимость усмирить Польских мятежников с большей твердостью, чем прежде, отправила к ним графа Суворова. Одно имя знаменитого полководца уже было гарантией успеха и наполняло страхом сердца главных участников заговора против Русских.

Граф как главнокомандующий войск, расположенных в Екатеринославской и Таврической губерниях и в новоприобретенной Очаковской области, жил в то время в Херсоне и занимался укреплением мест, пограничных с Турцией. Такое занятие Суворов, страстно любивший военную деятельность, называл бездействием, и поэтому чрезвычайно обрадовался важному поручению, данному ему императрицей. Уже давно он с отвращением и ужасом слушал страшные рассказы о Французской революции и о ее пагубном влиянии на другие государства; уже давно ему хотелось посчитаться за это с Французами. Нередко, будто предчувствуя все зло, какого можно было ожидать от беспорядков во Франции, он говорил с каким-то нетерпеливым беспокойством государыне: «Матушка, пошли меня на Французов!»

И прежде, чем это пламенное желание графа исполнилось, произошла Польская революция и вероломное истребление Русского гарнизона. Императрица приказала Суворову отомстить за невинно пролитую кровь его соотечественников. Австрия и Прусский король встали на сторону России, а последний даже начал осаду Варшавы вместе с генералом Ферзеном. Быстро приближался туда же Суворов с двенадцатитысячным войском, как вдруг на границах Польши он узнал, что Прусский король вынужден был снять осаду, чтобы отправиться для усмирения мятежников в своих областях, присоединенных к Польше, а генерал Ферзен, не имея достаточного войска для продолжения осады, последовал его примеру и также отступил.

Такое неожиданное изменение обстоятельств остановило бы другого полководца, но только не Суворова. Со своим небольшим отрядом, чрезвычайно уменьшившимся в результате встреч с неприятелем и побед над ним, он решился на приступ столицы мятежников, в одном из предместий которой было 30 000 войска! С появлением первой мысли о приступе Суворов приказал всем Русским войскам, рассеянным в Польше, собраться в одном месте — рядом с его собственным отрядом. И все это соединенное войско состояло не более чем из 22 000 человек! Этого Суворов считал достаточным для покорения Варшавы с ее сильно укрепленным предместьем — Прагой.

Один из его лучших помощников в этом знаменитом деле был генерал Ферзен. Спеша соединить свой корпус с корпусом графа, он был встречен на дороге главным генералом Поляков — славным Костюшко, желавшим воспрепятствовать этому соединению. Зная, что Русские много потеряли бы в случае, если Костюшко удалось бы исполнить свое намерение, Ферзен не только приготовился мужественно отразить его нападение, но даже решил напасть первый. Смелость его была вполне вознаграждена: Костюшко был совершенно разбит, потерял убитыми 6000 человек, пленными — 1600 человек, всю артиллерию и, наконец, сам попал в плен.

После этой славной битвы, повергшей в глубокое уныние Поляков, особенно по причине пленения важнейшего из военачальников, действовавших в их революции, Ферзен поспешил соединиться с Суворовым; другой Русский генерал, находившийся в Польше, Дерфельден, сделал то же со своим отрядом, и таким образом к 22 октября двадцатидвухтысячный корпус собрался уже под командованием Суворова.

Не любя откладывать то, что уже можно было сделать, граф после того, как собравшееся войско отдохнуло в течение двух дней, подошел к стенам Праги и на другой день — 25 октября в 5 часов утра — начал приступ обширного предместья, представлявшего собой отдельный город. Отчаяние с одной стороны и неутомимое, можно сказать, беспримерное мужество с другой были одинаково удивительны; но первое должно было, наконец, уступить могущественным усилиям второго, и через четыре часа битвы Прага, несмотря на многочисленность войска, на силу своих укреплений, на то, что ее, казалось невозможно победить, пала перед несравненным героем России. Лучшие историки, описавшие это удивительное происшествие, говорят, что в военных летописях редко случается встретить операцию, которая была бы такой смелой по плану, так искусна по исполнению и так важна по своим последствиям. Последнее было особенно важно: взятие Праги потушило в один день все ужасное пламя Польской революции и ценой пролитой крови восстановило общественное спокойствие. Дорога была эта цена для Поляков: у них погибло 13 000 человек на поле сражения, 2000 человек утонуло в Висле и более 14 000 было взято в плен!

Такое полное поражение привело в ужас главных мятежников. С горестью смотрели они со стен своей столицы на блистательную победу Суворова и тогда же признали необходимость покориться его непобедимой силе. Однако еще три дня продолжались переговоры об условиях, на которых они хотели сдать Варшаву Русскому войску, и, наконец, граф с угрозой должен был огласить следующие свои условия: «1) Всем Полякам сложить оружие. 2) Оставить только 600 человек пехоты и 400 конницы для короля. 3) Отдать королю все должные почести, которых лишило его безумство мятежников. 4) Прислать все оружие, всю артиллерию и вообще все военные снаряды в Прагу. 5) Немедленно освободить всех Русских, взятых в плен, и, наконец, 6) к 8 ноября для торжественного вступления победителей в Варшаву навести разрушенный мост через Вислу».

Поляки вынуждены были согласиться на все предложенные условия и в точности исполнить их. Ужасы революции в полной мере научили их ценить наступившую тишину, поэтому 8 ноября, казалось, и для них было радостным днем: они встретили Русских со всеми знаками покорности и даже усердия. Мирные граждане, обычно больше всех страдающие в дни мятежа, бросались к ногам графа, называли его своим избавителем, кричали: «Да здравствует Екатерина! Да здравствует Суворов!» Но торжественнее всего была та минута, когда при входе в Варшаву Суворов был встречен ее начальником, который ему поднес ключи от города. Наш герой с каким-то благоговейным и сладостным чувством принял их, поцеловал, и, подняв к небу, сказал растроганным голосом: «Всемогущий Боже! Благодарю Тебя, что эти ключи не стоят так дорого, как…» Слезы помешали ему продолжать, и только взоры его показывали на несчастную Прагу.

Меры, принятые им для усмирения остальных мятежников, рассеянных в разных местах Польши, были так хорошо продуманы, так искусно исполнены, что никакие беспокойства не нарушили больше восстановленной тишины, и Поляки с покорностью согласились на новое и последнее разделение их государства. Они быстро согласились на это, потому что сам их король, намучившись от бедствий, тесно связанных на протяжении нескольких лет с Польским престолом, отказался от обладания им. Екатерина, не пользуясь правом победительницы, правом, по которому она могла бы стать единственной обладательницей страны, покоренной ею без помощи союзников, и напротив, желая, насколько это возможно, соединить выгоды Польши с необходимостью уничтожения ее отдельного существования в ряду Европейских государств, предложила королю и союзникам собрать сейм в городе Гродно. Здесь, на этом сейме, была решена в последний раз судьба Поляков, и их царство окончательно было разделено между Россией, Австрией и Пруссией. Первая получила Вильну, Гродно, остальную часть Волыни, Самогитии, Троки, Брест и Хельм — территорию общей площадью 2030 квадратных миль и численностью населения 1 176 590 человек.

Австрия получила Краков, Сандомирское воеводство482Люблин, части Хельма, Подляхии, Мазовии — территорию общей площадью 834 квадратных мили с населением 1 037 732 человека.

Пруссии достались Варшава, Белый Сток, воеводство Августовское, части Мазовии, Разы, Плоцка, Троков — территория площадью 997 квадратных миль с населением 939 297 человек.

Станиславу-Августу, отказавшемуся от престола, назначено было на годовое содержание 200 000 червонцев от России и Пруссии. Издавна пользуясь покровительством Екатерины, он надеялся окончить свои дни в ее владениях спокойнее, чем где-нибудь, и поэтому после окончания сейма отправился в Гродно, а потом в Петербург, где впоследствии и скончался.

Так было прекращено существование мятежного Польского королевства, и беспокойные Поляки сами были виной этого. Герой, усмиривший их, еще около года оставался в Варшаве и в новых Русских областях и, наконец, сделав все, что нужно было для их безопасности и спокойствия, поехал в Петербург. Там его ожидали новые почести и награды щедрой государыни; но еще за год до этого он получил самую лестную для него награду за славное взятие Праги — чин фельдмаршала. Подробности этого очень любопытны. Граф, одержав беспримерную победу, сохранил свою обычную скромность, и в его донесении императрице было на сей раз еще более краткости, чем когда-нибудь. Он написал только: «Ура, Прага!» Государыня, еще более остроумная и чрезвычайно восхищенная знаменитой победой, отвечала также двумя словами: «Ура, фельдмаршал!»

Прежде, чем мы закончим наш рассказ, читатели мои должны узнать, что вместе с новоприобретенными Польскими областями Россия получила еще и новое владение: Курляндия, со времен герцога Кетлера зависевшая от Польши, не захотела больше признавать над собой власть разрушающегося государства и, прежде, чем ее судьба решилась на Гродненском сейме, предложила себя в вечное подданство Русской императрице.

Таким образом Россия, расширившая свои границы, вознесенная на высокую степень славы, наслаждалась полным счастьем, но вдруг ужасный удар судьбы поразил ее.

Кончина Екатерины 1796 год

Постоянная деятельность, с которой великая государыня проводила каждый день своей жизни, ее неутомимые труды, связанные с государственными делами, беспрестанная и всегда одинаковая забота о счастье подданных внушала Русским столько уверенности в своей судьбе, что, беспечно наслаждаясь своим счастьем, они считали его бесконечным, а государыню свою — бессмертной. Прекрасное здоровье императрицы и искренние радости, которые украшали ее жизнь в кругу августейшего семейства, подтверждали надежды Русских. Они тем охотнее предавались им, что события, происходившие в России в последние пять или шесть лет царствования Екатерины, особенно располагали всех к радости.

Кроме славы, которой в это время покрылось имя Русских в Турции и Польше, много приятного произошло в Царском семействе, а это всегда бывало для Русского народа особой, священной радостью. Сначала это было умножение императорского дома, рождение дочерей у наследника престола, великих княжон Марии, Екатерины и Ольги, потом, в 1793 году, обручение старшего сына его, великого князя Александра Павловича. Это был любимый внук императрицы. Все попечения, какие только может придумать любовь нежнейшей матери, лелеяли его счастливое детство. Нередко она сама присутствовала при уроках, а в краткие минуты отдыха находила иногда время заниматься сочинением нравоучительных детских повестей. Все это было для любимца сердца ее, для ее Александра. С восхищением смотрела она на его цветущую юность и на прекрасные способности его ума и сердца.

С наступлением пятнадцатилетия князя государыня уже заботилась о том, чтобы еще при своей жизни соединить его с подругой столь же прелестной, столь же кроткой, как он: избранная невеста — Луиза-Мария Августа, дочь маркграфа Баденского, названная при миропомазании Елизаветой Алексеевной, была ангелом и видом, и душой. В мае 1793 года состоялось ее обручение с великим князем, а 28 сентября того же года — бракосочетание. Радость, с которой императрица праздновала этот драгоценный для нее день, соединялась с торжественным заключением мира с Турцией и распространилась на всю Россию — была радостью для всех подданных Екатерины. Надо было видеть, с каким восторгом слушали они рассказы о малейших подробностях, касавшихся молодого великого князя и великой княгини! Как радовались они этой постоянной заботе государыни о счастье прекрасных супругов. Она всегда доставляла им какое-нибудь новое удовольствие. Одним из прекрасных доказательств этого служит пышный Александровский дворец в Царском Селе. Как ни чудесно было его великолепное устройство и в целом, и в отдельных его частях, императрица все еще не находила это жилище в полной мере достойным ее обожаемого внука и постоянно придумывала новые украшения для него. Но эта исключительная привязанность к великому князю Александру не мешала ее любви к младшим внукам. Нет, нежность ее души была так велика, что каждый из ее детей находил в материнском сердце всю полноту любви.

Так, среди семейного счастья и громкой государственной славы встретила императрица и последний год своей жизни — 1796. Радостное начало, казалось, вовсе не предвещало горестного окончания: 2 февраля было обручение и 15 февраля состоялось бракосочетание ее второго внука, великого князя Константина Павловича, с принцессой Кобургской, Юлией, названной при миропомазании великой княжной Анной Феодоровной.

Вскоре после веселых, продолжительных и великолепных праздников, по обыкновению сопровождающих такие события, новая радость восхитила весь царский дом: 25 июня у наследника престола, к особой радости всего августейшего семейства, после нескольких великих княжон родился третий сын, будущий император Николай Павлович.

Эта семейная радость была последней для Екатерины: через четыре месяца, 6 ноября, наступил страшный для России день. Утром этого дня государыня проснулась в совершенном здравии, провела, как обычно, время до завтрака, была весела, а вскоре, незаметно для всех окружавших, почувствовала дурноту и упала в обморок. Представьте себе, милые мои читатели, испуг той приближенной дамы императрицы, которая, войдя в комнату, увидела государыню, лежавшую без чувств! Надо знать всю меру привязанности, какую внушала Екатерина, чтобы понять и особенную горесть каждого, и общую печаль, и смятение всех тех, кто был в это время во дворце.

Все усилия любимого лейб-медика императрицы, Рожерсона, были бесполезны: удар паралича483 был так силен, что никакими средствами нельзя было возвратить умирающей ни память, ни речь. Несколько часов она еще дышала, но в ночь того же дня дыхание прекратилось навеки, и Екатерины — могущественной, несравненной среди земных царей, гения-хранителя не только России, но и всей Европы — не стало! Сколько влияния оказывала эта знаменитая государыня на поддержание спокойствия в Европе в смутный период повсеместных волнений, исходивших от ужасов Французской революции, и сколько печали и страха распространило везде известие о ее кончине — все это можно видеть из следующих слов одного иностранного писателя.

«Россия, непобедимая внутри, уважаемая за ее пределами, превосходившая другие государства и оружием и политикой, была первым царством Европы, хранительницей потрясенных тронов и полярной звездой народов, боявшихся кораблекрушений, когда Екатерина, возвысившая ее на эту почетную и блистательную степень, окончила свое славное поприще. После этого удивительно ли, что ее кончина причиняла столько горя и ужаса? С ее жизнью связывалось для многих народов понятие безопасности — этого первого блага человека».

Если кончина Екатерины так опечалила иностранные государства, как же она должна была отозваться в стране, которой Екатерина посвятила свою жизнь, в стране, которую она любила, как свое Отечество? Горе, поразившее ее, было неописуемо, и очевидцы, бывшие в Петербурге в несчастный день 6 ноября, рассказывают, что в период неизвестности, то есть пока доктора безуспешно пытались привести в чувство государыню, жители Петербурга были в каком-то мрачном оцепенении: встречавшиеся смотрели с беспокойством друг на друга, не смели ни о чем спрашивать, как будто боялись услышать страшные слова о том, что уже нет их благодетельницы, их незабвенной матери. Когда же разнеслась страшная весть по городу, не было меры слезам, не было утешения печали огорченных! Единственной отрадой оставалось для них воспоминание о тех бесчисленных благодеяниях, которые так убедительно доказывали ее материнскую любовь к ним. Проливая слезы, они перечисляли все ее благотворения и таким образом находили облегчение своей печали в мысли о ее вечном существовании в небесном мире и о ее нескончаемой славе в земном мире.

Такая мысль — лучшее утешение осиротевшим, а воспоминание о делах, совершенных душой, покинувшей нас, — лучшая дань, отдаваемая ее памяти. Последуем же примеру наших соотечественников и усладим наш горестный рассказ о кончине незабвенной несколькими словами о делах ее, которые еще не известны вам, милые читатели.

Главное место занимает среди них дело, чрезвычайно важное для высшего класса: грамота, пожалованная Российскому: дворянству 21 апреля 1785 года. Это был акт, которым не только подтверждались права и преимущества, данные Русским дворянам императором Петром III, но и предоставлялись новые, дотоле не известные им. Грамота, жалованная дворянству, устраивала дворян во всех отношениях, наполняла их сердца вечной благодарностью к государыне и новым усердием к престолу и Отечеству. В то же время, то есть 21 апреля 1785 года, и купечество, и мещане получили подобный акт об устройстве их сословия. Этот акт известен под названием Городового положения. Великая государыня не забыла при этом и низший класс своих подданных — крестьян и крепостных людей: всем их владельцам строго запрещалось жестоко обращаться с ними. При этом она обнародовала особенный указ, в котором навсегда запрещалось упоминать слово раб в прошениях, подаваемых на Высочайшее имя, и предписывалось заменить его простым словом: верный подданный.

Мудрая законодательница, так прекрасно устроившая судьбу всех сословий своего государства и так много заботившаяся об их просвещении, не могла не обратить внимания на важнейшее средство для просвещения и смягчения нравов — на воспитание женщин. Кто больше всех имеет влияния на развитие ума и сердца ребенка? Конечно, мать. Чьи наставления быстрее всего остаются в его памяти? Конечно, матери. Какое же бывает несчастье, если эта самая первая руководительница, данная человеку природой, не имеет возможности исполнить, как должно, своей священной обязанности! Екатерина видела много недостатков в процессе воспитания у Русских и положила начало к их исправлению: она учредила в Петербурге, при основанном императрицей Елизаветой Воскресенском монастыре (ныне Смольном), училище для воспитания благородных и также мещанских девиц.

Вскоре после этого важного события в деле просвещения произошло другое, не менее важное событие — преобразование учебных заведений для детей мужского пола.

Корпуса Первый кадетский, Морской и Артиллерийский были почти полностью преобразованы и во всех частях усовершенствованы. Кроме того, были учреждены три новые училища: Горное, Лекарское и Судоходное, а через несколько лет просвещенная государыня достигла новых успехов в деле образования среди простого народа своего царства путем учреждения народных училищ по всей империи. С того времени возможности просвещения, сосредоточенные прежде только в столицах, стали доступными и для самых отдаленных обитателей нашего Отечества.

Если бы мы захотели перечислить все, что сделала Екатерина в период своего царствования, мы никогда не закончили бы этого, милые мои читатели, потому что не только при совершении значительных и важных дел видны черты ее гениального, великого ума — и в малейших делах, совершенных ею, проявляются эти высокие качества, значит, и малейшие ее дела достойны описания. Не имея возможности завершить это перечисление, мы закончим его рассказом о еще одном интересном факте из жизни Екатерины.

В 1787 году прививание оспы уже применялось во многих местах Европы, но в России еще не верили благодетельному воздействию этого изобретения и даже боялись его. Как вразумить предубежденных людей и спасти от гибели бесчисленное множество детей, умиравших от этой страшной заразы? Екатерина никогда не колебалась там, где речь шла о спасении человеческой жизни. Несмотря на свой сорокалетний возраст в то время, она еще не болела оспой, и вместо того, чтобы опасаться этой ужасной болезни, Великая благодарила Бога, что Он избрал ее орудием спасения миллионов людей, и с полным спокойствием духа привила себе оспу, чтобы на своем примере убедить подданных в пользе прививки. Этого было недостаточно: без осложнений перенеся весь ход болезни, она приказала привить ее и своему единственному сыну и наследнику, великому князю Павлу Петровичу! Мог ли такой высокий пример самоотверженности не подействовать на подданных, умевших ценить свою знаменитую государыню? При первом известии об этом они уже были убеждены в спасительной силе прививки и с тех пор уже с полным доверием к августейшей матери народа приносили своих младенцев под ланцет* врачей.

Теперь, милые мои читатели, после такого доказательства беспредельной любви Екатерины к своим подданным можно судить о глубине горя, поразившего их 6 ноября 1796 года, и о величии их утраты!

Примечания

382 Департамент — в Российской империи в XVIII-начале XX века структурное подразделение коллегии, министерства, Сената.

383 Богадельня — частное или общественное благотворительное учреждение в Российской империи для ухода за престарелыми людьми или инвалидами.

384 Общество евангелических братьев (гернгутер) — одно из направлений в протестантизме, близкое лютеранству и баптизму.

385 Царицын — название города Волгограда до 1925 года.

386 Сейм — сословию — представительное учреждение парламентского типа в Польше, Литве и средневековой Чехии. Сеймом также называли парламент в Великом княжестве Финляндском, входившем на правах автономии в состав Российской империи.

387 Диссидент (лат. несогласный) — представитель религиозного меньшинства, отвергающего догматы официальной церкви. Вопрос о гражданских правах диссидентов-некатоликов очень остро стоял в XVII–XVIII веках в Польше. Россия традиционно выступала на стороне православного населения ее восточных воеводств.

388 Конфедерация (лат. объединение) — в Польше в XVI–XVIII веках временный политический союз вооруженной шляхты, т. е. польского дворянства, в целях защиты своих прав и интересов. Иногда конфедерация превращалась в рокош — восстание шляхты против короля.

389 Орден святого великомученика и победоносца Георгия был учрежден 26 ноября 1769 года. В тот же день знаки этого ордена были вручены императрице Екатерине II. Императрица учредила орден святого Георгия специально для воинского чина. При установлении орден имел четыре степени. Ордена первой и второй степеней были со звездой. При этом имелось высочайшее повеление: «сей орден никогда не снимать». Орденская лента представляла собой чередующиеся три черные и две желтые продольные полосы. В царствование Павла I знаками ордена никого не награждали. Только 12 декабря 1801 года император Александр I восстановил орден святого Георгия. По статусу ордена этим знаком отличия награждали генералов и офицеров, отличившихся в военных действиях. Ордену был присвоен девиз «За службу и храбрость».

390 Янычары (турецк. новое войско) — регулярная турецкая пехота, которая комплектовалась путем насильственного набора мальчиков из семей покоренных турками христианских народов. Воспитанные в духе фанатичных приверженцев ислама, янычары способствовали обеспечению турецкого военного могущества. Корпусом янычар называлось в Турции войско, состоящее из телохранителей султана или из его гвардии.

391 Имеретия (Имерети) — историческая область в Западной Грузии на реке Риони с центром в городе Кутаиси. В конце XV века на территории области образовалось Имеретинское царство, находившееся в зависимости от Турции с 1555 по 1804 год. В 1804 году имеретинский царь Соломон II принял покровительство Российской империи, а в 1811 году Имеретия вошла в состав Российской империи.

392 Архипелаг (итал.) — группа морских островов, расположенных близко друг от друга и имеющих одинаковое происхождение и сходное геологическое строение.

393 Чума (моровая язва) — острое инфекционное заболевание, известное своими опустошительными эпидемиями, сопровождающееся массовой смертью людей в местах ее распространения.

394 Карантин (итал. сорок дней) — система мер для предупреждения распространения инфекционных заболеваний. Карантин предусматривает запрещение или ограничение выезда и въезда, изоляцию больных и лиц, соприкасавшихся с больными.

395 Язва — болезнь, рана. Моровая язва — чума.

396 Киргиз-кайсаки — распространенное в России в XVIII–XIX веках название казахов.

397 Чернь — пренебрежительное название простого народа.

398 Архиерей (греч. старший священник) — общее название для высших чинов монашествующего духовенства православной церкви.

399 Ланиты (др. — рус.) — щеки.

400 Таймурские страны — далекие земли Восточной Сибири.

401 Таймура — река на западе Восточной Сибири, приток Нижней Тунгуски.

402 Багряный — густо-красный, кровавый.

403 Ходынское поле — так в XVII — начале XX века называли местность на северо-западе Москвы (в начале современного Ленинградского проспекта). Это было обширное поле, пересеченное оврагами и речками Таракановкой и Ходынкой. Здесь устраивались различные празднования.

404 Масиное дерево — красивое вечнозеленое дерево или кустарник с обильными плодами. Именно поэтому в Священном Писании часто встречаются иносказательные указания на маслину. Дерево стало символом неизменного благочестия и Божьего благословения.

405 Фигляр — фокусник, акробат.

406 Ярмарка — большой базар, торг, с увеселениями, развлечениями, аттракционами.

407 Губерния — имевшая четко определенные границы часть Российской империи. Управлялась назначаемым из столицы правительственным чиновником — губернатором. В России разделение страны на губернии было введено указом Петра I в 1708 году.

408 Наместничество — система управления национальными окраинами в Российской империи при Екатерине Великой: в 1775–1796 годах это была административно-территориальная единица, в состав которой входило две или три губернии, и управлял этой территорией наместник.

409 Призреть — дать приют или пропитание.

410 Мекленбург-Шверин — великое герцогство на севере Германии. Образовалось в результате разделения в 1815 году герцогства Мекленбург на два великих герцогства: Мекленбург-Стрелиц и Мекленбург-Шверин.

411 Пфальц, — княжество в средневековой Германии на среднем Рейне. С XII века это — графство, с 1356 года — курфюршество, в главном городе которого Гейдельберге находится знаменитый немецкий университет. С 1814 по 1815 год Пфальц был округом в составе Баварского королевства.

412 Герцог-палатин — титул владетельного герцога, суверенного правителя своего герцогства. Палатин (лат. придворный) — знатный человек из свиты короля, а также храбрый, доблестный рыцарь.

413 Нейтралитет (лат. ни тот, ни другой) — отказ государства от участия в войне, а также в военных коалициях и союзах.

414 Контрабанда — незаконное перемещение через границу товаров, валюты и различных ценностей.

415 Инкогнито (лат. неизвестный) — человек, пожелавший остаться неизвестным, сохранить в тайне свое имя.

416 Вюртемберг — герцогство, а с 1805 года королевство в Германии со столицей в городе Штутгарт.

417 Гессен-Дармштадт — великое герцогство, одно из многих немецких княжеств, располагавшееся на западе Германии в среднем течении реки Рейн. Оно существовало как независимое государство с 1567 по 1866 годы.

418 Гарнизон — воинские части, расположенные (расквартированные) в каком-либо населенном пункте или крепости.

419 Семинария — в Российской империи специальное учебное заведение для подготовки священнослужителей (духовная семинария) или учителей начальных школ (учительская семинария).

420 Гвардия — отборная и привилегированная часть войск. Несмотря на то, что такие части существовали в армиях почти всех государств, само название «гвардия» впервые появилось в Италии в XII веке как название отборного отряда для охраны знамени. В России гвардия («лейб-гвардия») была создана Петром I в 1687 году из его так называемых «потешных» войск в составе Семеновского и Преображенского полков. Официально эти полки получили звание гвардейских в 1700 году после сражения под Нарвой. В дальнейшем лейб-гвардейскими стали и некоторые другие полки русской армии.

421 Вахмистр — чин и должность унтер-офицерского состава в русской кавалерии и конной артиллерии. Соответствовал чину фельдфебеля в других родах войск.

422 Эскадрон — подразделение кавалерийского полка, состоящее из 2–4 взводов.

423 Секунд-ротмистр — офицерский чин в русской кавалерии в XVIII веке.

424 Генерал-адъютант — в русской армии XVIII века генерал, исполняющий адъютантские обязанности при императоре или фельдмаршале. В XIX веке генерал-адъютант — это почетное звание, присваиваемое полным генералам или генерал-лейтенантам, причисленным к свите его императорского величества.

425 Паче (др. — рус.) — тем более, особенно, лучше.

426 Вяще (др. — рус.) — более.

427 Пикинеры — в европейских армиях XVI–XVII веков воины пехоты, вооруженные длинными пиками. Пикинеры предназначались для прикрытия на поле боя вооруженных огнестрельным оружием мушкетеров.

428 Шанцы — окопы, полевые укрепления.

429 Старообрядцы (староверы, раскольники) — противники церковной реформы патриарха Никона 1653–1656 годов.

430 Бахмутская провинция — часть Екатеринославской губернии на юге России с центром в городе Бахмут, основанном в 1783 году. В настоящее время это Донецкая область в составе Украины.

431 Моравия — историческая область в Чехии, которая в древности была заселена кельтами. В середине I тысячелетия здесь поселились славяне-моравы. В IX–X веках Моравия существовала как Великоморавская держава. С 1526 по 1918 годы она находилась в составе австрийского государства Габсбургов. Историческая столица — город Брно.

432 Запорожская Сечь — военное объединение днепровских казаков, которое существовало в XVI–XVIII веках за Днепровскими порогами. Название происходит от наименования главного казачьего укрепления — «Сечи», основанного на острове Томаковка. До 1654 года Запорожская Сечь представляла собой своеобразную казачью «республику» с выборным главой — кошевым атаманом и выборным советом — сечевой радой. После вхождения Украины и Запорожской Сечи в состав России днепровские казаки принимали участие в русско-турецких войнах, выставляя от 20 до 30 тысяч воинов. Так называемая «Старая Сечь» была ликвидирована в 1709 году после перехода запорожцев и гетмана Мазепы на сторону шведского короля Карла XII.

433 Орден Белого Орла — один из старейших польских орденов, существовавший с 1325 года. Император Александр I, присоединив Польское царство к России, принял под свое покровительство и орден Белого Орла и стал награждать этим орденом поляков. В 1831 году орден был приравнен к русским орденам и стал государственной наградой Российской империи. Орден имел одну степень. Орденская лента была синего цвета. Орденский девиз: «За Веру, Царя и отечество».

434 Орден святого Станислава — польский орден, существовавший с 7 мая 1765 года, был учрежден польским королем Станиславом Понятовским в память его небесного покровителя. После присоединения Польского царства к России император Александр I начал награждать этим орденом поляков. В 1831 году он был приравнен к русским орденам и стал государственной наградой Российской империи. Орден имел четыре степени, а с 1839 года — три степени. Орден первой степени был со звездой. Орденская лента была красного цвета с двумя белыми продольными полосами по краям. Орденский девиз: «Награждая, поощряет».

435 Ассирийцы — древнейший народ, создавший в XIV веке до н. э. государство Ассирию на территории Северного Междуречья рек Тигр и Евфрат (современный северный Ирак). Воинственные ассирийцы вели непрерывные войны с соседними народами, жестоко угнетая их. В 605 году до н. э. Ассирия была уничтожена объединившимися против нее армиями Мидии и Вавилонии.

436 Ютландия — полуостров на севере Европы, между Северным и Балтийским морями, территория современных Дании и Германии.

437 Киммерийцы — племена, жившие В VIII–VII веках до н. э. в Северном Причерноморье на территории от Кавказа до Фракии. Теснимые скифами, они захватили значительную часть Малой Азии и смешались с местным населением.

438 Скифы — племена, жившие в степях Северного Причерноморья (между Дунаем и Доном) в VII веке до н. э. — III веке н. э.

439 Понт, или Понт-Эвксинский (греч. гостеприимное море) — древне-греческое название Черного моря.

440 Митридат-Евпатор (132-63 годы до н. э.) — царь Понта. Вел борьбу со скифами, подчинил себе все побережье Черного моря. В войнах с Римом был побежден и покончил с собой.

441 Сарматы — объединение кочевых скотоводческих племен: аланов, роксоланов, савроматов, языгов и других. В VI–IV веках до н. э. они расселились на огромной территории от Тобола до Волги и в III веке до н. э. вытеснили скифов из Северного Причерноморья. Сарматы вели войны с государствами Закавказья и Римом. В IV веке н. э. их разгромили гунны.

442 Боспорское царство — рабовладельческое государство в Северном Причерноморье, существовавшее с V века до н. э. до IV века н. э. Столицей Боспорского царства был город Пантикапей.

443 Гунны — кочевые племена, заселившие в IV веке территорию от нижней Волги до Карпат. Они совершали набеги в Восточно-Римскую империю, Закавказье, Малую Азию, на Ближний Восток. Наибольшего могущества гунны достигли во времена правления Аттилы в середине V века.

444 Аудиенция (лат. слушание) — официальный прием у высокопоставленного лица.

445 Аттила (?-453) — предводитель гуннов, возглавивший опустошительные походы в Восточную Римскую империю, Галлию и Северную Италию.

446 Черкесы — один из северо-кавказских горских народов. После Кавказской войны 1817–1864 годов значительная часть черкесов эмигрировала в Турцию и другие страны Передней Азии.

447 Челнок — маленькая корытообразная лодка из досок или цельного куска дерева, как правило, без киля, с острым носом и тупой кормой.

448 Эскадра — соединение кораблей военно-морского флота, предназначенное для действий в определенном районе мирового океана или внутреннего моря.

449 Фестон (фр.) — один из зубчиков (часто округлой формы) по краю женского платья, занавески и т. п. Фестонами также называют живописное или лепное украшение в виде зубчатого либо волнистого узора, гирлянды и т. п.

450 Дюйм (гол. большой палец) — русская дометрическая единица длины, равная 2,54 см.

451 Флотилия — соединение кораблей военно-морского флота для самостоятельных действий на морях, озерах и больших реках.

452 Казарма — здание для размещения личного состава воинской части.

453 Стапель — сооружение для постройки и спуска корабля на воду. Стапели оборудуются опорными устройствами для фиксирования корпуса корабля и подъемно-транспортными средствами.

454 Удила — часть конской сбруи, приспособление из железных стержней, прикрепленных к ремням узды и вкладываемых в рот лошади.

455 Мечеть (от араб, масджид — место поклонения) — мусульманское святилище, молитвенный дом.

456 Гарем (ар. запретное) — женское помещение в доме мусульманина. Гаремом также называли жен и наложниц хозяина дома.

457 Ага (тюрк, господин) — офицерский титул в Турецкой (Османской) империи.

458 Бостанджи — дворцовый караул в султанской Турции.

459 Вензель (польск. узел) — начальные буквы имени и фамилии или имени и отчества, обычно переплетенные и образующие узор.

460 Улисс (Одиссей) — в греческой мифологии царь острова Итака, один из героев Троянской войны, прославившийся своим умом, хитростью, изворотливостью и отвагой.

461 Ахилл (Ахиллес) — в греческой мифологии один из храбрейших героев Троянской войны, сын героя Пелея и богини Фетиды. Желая сделать сына бессмертным, богиня Фетида опустила его в священные воды Стикса; лишь пятка, за которую она его держала, не коснулась воды и осталась уязвимой. Ахилл погиб от стрелы Париса, поразившей его в пятку. Отсюда выражение «ахиллесова пята» — уязвимое место.

462 Ганнибал (247 ИЛИ 246–183 ГОДЫ до н. э.) — знаменитый Карфагенский полководец. В ходе второй Пунической войны он одержал целый ряд побед, но в 202 году до н. э. был разбит римлянами.

463 Цезаръ Гай Юлий (около 102-44 год до н. э.) — римский полководец и государственный деятель, первый император, основатель династии Юлиев. Был консулом, затем наместником Галлии. В 49 году до н. э., опираясь на преданную ему армию, Цезарь начал борьбу за власть в Римской республике. Разгромив своего главного политического противника Гнея Помпея, он сосредоточил в своих руках все важнейшие республиканские должности (диктатора, консула и другие) и получил от Сената титул «императора». Цезарь был убит заговорщиками-республиканцами.

464 Авангард — часть войск, находящаяся впереди главных сил при движении в сторону противника.

465 Конфедераты — польские повстанцы, как правило дворяне-шляхтичи, выступающие с оружием в руках на защиту своих прав.

466 Орден святой Анны был учрежден в качестве российской государственной награды Павлом I в 1742 году. До этого он был шлезвиг-голштинским знаком отличия, учрежденным герцогом Карлом-Фридрихом в 1735 году в память своей супруги Анны Петровны, дочери Петра I. Девизом ордена были слова: «Любящим правду, благочестие и верность». С 1742 года этим орденом награждали российских государей. Орден имел три степени, а с 1815 года — четыре степени. Орден первой степени был со звездой. Орденская лента имела красный цвет с желтой каймой по краям.

467 Чан — большая деревянная или металлическая бочка.

468 Коса — идущая от берега узкая полоса земли, отмель.

469 Лиман (греч. гавань, бухта) — залив с извилистыми, невысокими берегами, образующийся при затоплении морем долины равнинных рек.

470 Литера (лат.) — буква.

471 Рескрипт — императорский приказ (повеление) министру или другому должностному лицу.

472 Нота (лат. знак, замечание) — официальный дипломатический документ.

473 Вице-адмирал (от лат. вместо и адмирал) — высшее командное звание (чин) в военно-морском флоте, генерал-лейтенант флота. В России это звание введено царем Петром I в 1699 году.

474 Корпус — крупное воинское соединение, состоящее из нескольких дивизий, корпусных частей и служб.

475 Кадриль (фр.) — народный и бальный танец.

476 Миртовое дерево — прекрасное благоухающее растение из рода вечнозеленых. Листья миртовых деревьев, их ароматический запах и прекрасные цветы часто упоминались в священных писаниях как эмблема для обозначения славы и благоденствия Церкви Христовой. Из миртовых веток и листьев в древности делались венки, которые надевались на головы героев и победителей при победах. В древности миртовый венок с розами был любимым брачным украшением на Востоке.

477 Одр — постель, ложе.

478 Кров — жилище, приют.

479 Арсенал (фр.) — учреждение для хранения, ремонта и сборки вооружения и боеприпасов. До конца XIX века арсеналы занимались также производством вооружения и боеприпасов.

480 Пиастр — итальянское название старинной испанской монеты песо.

481 Миля — единица длины, применяемая в настоящее время главным образом в морском деле. 1 морская миля = 1,852 км; 1 морская миля в Великобритании = 1,853 км; 1 сухопутная миля = 1,609 км (применяется и в США). Старая русская миля = 7,468 км.

482 Воеводство — основная административно-территориальная единица в Польше.

483 Паралич (греч. расслабленный) — утрата человеком способности к произвольным движениям в результате поражения нервной системы.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград