Посмертные записки Пиквикского клуба. Чарльз Диккенс

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7

ГЛАВА XLVIII,
повествующая о том, как мистер Пиквик с помощью Сэмюела Уэллера пытался смягчить сердце мистера, Бенджемина Эллена и укротить гнев мистера Роберта Сойера

Мистер Бен Эллен и мистер Боб Сойер сидели в маленьком кабинете за аптекой, занимаясь рубленой телятиной и видами на будущее, и, наконец, их разговор коснулся практики вышеупомянутого Боба и имеющихся у него шансов добиться независимого положения с помощью почтенной профессии, которой он себя посвятил.

– И мне кажется, – заметил мистер Боб Сойер, обсуждая предмет беседы, – мне кажется, Бен, что они довольно-таки сомнительны!

– Что сомнительно? – осведомился мистер Бен Эллен, прочищая свои мозги солидным глотком пива. – Что сомнительно?

– Да мои шансы, – ответил мистер Боб Сойер.

– А я и забыл о них, – сказал мистер Бен Эллен. – Пиво мне напомнило об этом, Боб. Да, что и говорить, они сомнительны.

– Удивительно, как обо мне пекутся бедняки, – задумчиво продолжал мистер Боб Сойер. – Они стучатся ко мне во все часы ночи; лекарства принимают в невероятном количестве; мушки и пиявки они ставят с упорством, достойным лучшего применения; прибавления семейства поистине устрашающие. Шесть вызовов в один и тот же день, Бен, и все обращаются ко мне!

– Это чрезвычайно приятно, – изрек мистер Бен Эллен, пододвигая тарелку к рубленой телятине.

– О, чрезвычайно! – отозвался Боб. – Но было бы еще приятнее, если бы мне доверяли пациенты, которые могут уделить один-два шиллинга. Эта лавочка была превосходно изображена в объявлении, Бен: практика, обширная практика и больше ничего.

– Боб! – сказал мистер Бен Эллен, опуская нож и вилку и устремляя взор на своего друга. – Боб, я вам скажу, что надо делать.

– А что? – полюбопытствовал мистер Боб Сойер.

– Вы должны как можно скорее сделаться обладателем тысячи фунтов Арабеллы.

– Трехпроцентные консоли, занесенные на ее имя в книгах Управляющего и Компании Английского банка, – добавил Боб Сойер, обращаясь к юридической терминологии.

– Вот именно, – подтвердил Бен. – Она получит этот капитал, как только достигнет совершеннолетия или выйдет замуж. До совершеннолетия ей остается год, а если вы смело возьметесь за дело – не пройдет и месяца, как она будет замужем.

– Она – очаровательное, прелестное созданье, – отчеканил мистер Роберт Сойер. – Насколько мне известно, у нее есть один только недостаток. К сожалению, этим единственным недостатком является отсутствие вкуса. Я ей не нравлюсь, Бен.

– По-моему, она сама не знает, что ей нравится, – презрительно заметил мистер Бен Эллен.

– Возможно, – согласился мистер Боб Сойер. – Но, по-моему, она знает, что ей не нравится, а это куда важнее.

– Хотел бы я знать, – начал мистер Бен Эллен, сжимая зубы и напоминая скорее дикаря, пожирающего сырое волчье мясо, которое он разрывает руками, чем миролюбивого молодого джентльмена, приступающего с ножом и вилкой к рубленой телятине, – хотел бы я знать, не замешался ли тут какой-нибудь негодяй и не добивается ли он ее расположения. Мне кажется, я бы его убил, Боб!

– Я бы всадил в него пулю, попадись он мне только! – добавил мистер Сойер, прихлебывая пиво и злобно выглядывая из-за кружки. – А если бы это на него не подействовало, я бы ее извлек так, чтобы он умер при операции.

Мистер Бенджемин Эллен молча и задумчиво созерцал своего друга в течение нескольких минут и затем спросил:

– Боб, вы никогда не делали ей предложения?

– Нет. Видел, что все равно никакого толку не будет, – ответил мистер Роберт Сойер.

– Вы его сделаете не позже, чем через двадцать четыре часа, – объявил Бен с убийственным хладнокровием. – Она его примет, или я узнаю причину отказа. Я воспользуюсь своим правом.

– Ладно, – сказал мистер Боб Сойер, – посмотрим.

– Да, посмотрим, мой друг! – грозно ответил мистер Бен Эллен. Он помолчал, потом снова заговорил голосом, прерывающимся от волнения: – Мой друг, вы с детства ее любили. Любили, когда мы вместе ходили в школу, и уже тогда она капризничала и оскорбляла ваше юное чувство. Помните, как вы в порыве детской любви просили ее принять два маленьких бисквита с тмином и сладкое яблоко – круглый пакетик, аккуратно завернутый в листок из тетради?

– Помню, – отозвался Боб Сойер.

– Кажется, она это отвергла? – спросил Бен Эллен.

– Отвергла! – подтвердил Боб. – Она сказала, что я очень долго таскал сверток в кармане штанов и яблоко согрелось, а это неприятно.

– Припоминаю, – мрачно сказал мистер Эллен. – После этого мы сами его съели, откусывая по очереди.

Боб Сойер меланхолически нахмурился, давая понять, что не забыл этого последнего обстоятельства, и оба друга на время погрузились в размышления.

Пока происходила эта беседа между мистером Бобом Сойером и мистером Бенджемином Элленом и пока мальчик в серой ливрее, удивляясь, почему так затянулся обед, тревожно посматривал на стеклянную дверь, томимый мрачными предчувствиями относительно того количества телятины, которое в конце концов уцелеет для удовлетворения его аппетита, – по улицам Бристоля степенно катил собственный одноконный экипаж темно-зеленого цвета, влекомый откормленной бурой лошадью и управляемый хмурым человеком, который ниже пояса напоминал своим костюмом грума, а выше – кучера. Такого вида экипажи обычно принадлежат старым леди, склонным к экономии; и в этом экипаже действительно сидела старая леди, его хозяйка и владелица.

– Мартин! – крикнула из переднего окошка старая леди, обращаясь к хмурому человеку.

– Что прикажете? – отозвался хмурый человек, притронувшись к шляпе.

– К мистеру Сойеру, – сказала старая леди.

– Туда я и еду, – ответил хмурый человек.

Старая леди кивнула, очень довольная такай сообразительностью хмурого человека, а хмурый человек хлестнул бичом раскормленную лошадь, и они направились к мистеру Бобу Сойеру.

– Мартин! – сказала старая леди, когда экипаж остановился у двери мистера Роберта Сойера, преемника Нокморфа.

– Что прикажете? – отозвался Мартин.

– Попросите мальчика выйти и присмотреть за лошадью.

– Я и сам за ней присмотрю, – сказал Мартин, положив свой бич на крышу экипажа.

– Я этого никак не могу разрешить, – возразила старая леди. – Ваши показания совершенно необходимы, и вы должны войти в дом вместе со мной. Вы ни на шаг не должны отходить от меня, пока я буду разговаривать. Слышите?

– Слышу, – отозвался Мартин.

– Ну, так о чем же выдумаете?

– Ни о чем, – ответил Мартин.

С этими словами хмурый человек спустился с колеса, на котором стоял на пальцах правой ноги, окликнул мальчика в серой ливрее, распахнул дверцу экипажа, откинул подножку и, просунув руку в темной замшевой перчатке, вытащил старую леди с такой бесцеремонностью, словно это была картонка для шляпы.

– Ах, боже мой, Мартин! – воскликнула старая леди. – Теперь, когда мы здесь, я так волнуюсь, что вся дрожу.

Мистер Мартин кашлянул, прикрывшись темной замшевой перчаткой, но не выразил никакого сочувствия.. Старая леди, успокоившись, засеменила к двери мистера Боба Сойера, а мистер Мартин последовал за ней.

Как только старая леди вошла в аптеку, мистер Бенджемин Эллен и мистер Боб Сойер, которые поспешили спрятать виски и воду и разлить вонючее лекарство, чтобы заглушить запах табачного дыма, бросились к ней навстречу с изъявлениями радости и любви.

– Дорогая тетушка! – воскликнул мистер Бен Эллен. – Как мило с вашей стороны, что вы заглянули к нам! Мистер Сойер, тетушка; мой друг мистер Боб. Сойер, о котором я вам говорил по поводу… вы знаете, тетушка, по какому поводу.

Тут мистер Бен Эллен, бывший в данный момент не слишком трезвым, добавил одно слово: «Арабелла», воображая, будто говорит шепотом, но этот шепот был таким громким и таким внятным, что при всем желании невозможно было его не расслышать.

– Милый Бенджемин… – сказала старая леди, стараясь отдышаться и дрожа с головы до пят. – Не пугайтесь, мой милый, но я хотела бы поговорить минуту наедине с мистером Сойером. Только одну минуту.

– Боб, – сказал мистер Бен Эллен, – не проводите ли вы мою тетушку в кабинет?

– Разумеется, – отвечал Боб профессиональным тоном. – Пожалуйте сюда, сударыня. Не волнуйтесь, сударыня. В самый короткий срок мы все приведем в порядок, нимало в этом не сомневаюсь. Ну-с, сударыня, я вас слушаю.

С этими словами мистер Боб Сойер, усадив старую леди в кресло, закрыл дверь, придвинул свой стул к креслу и приготовился слушать о симптомах недуга, из которого надеялся извлечь великие выгоды и доходы.

Первым делом старая леди начала качать головой и плакать.

– Нервы! – снисходительно заметил Боб Сойер. – Камфара три раза в день и успокоительное на ночь.

– Не знаю, как начать, мистер Сойер, – сказала старая леди. – Это так мучительно, так ужасно.

– Незачем начинать, сударыня, – возразил мистер Боб Сойер. – Я заранее знаю все, что вы скажете. С головой делается что-то неладное.

– Мне очень грустно было бы думать, что с сердцем неладно, – слабо простонав, проговорила старая леди.

– О, с этой стороны опасность вам не грозит, сударыня, – отвечал Боб Сойер. – Желудок – вот первопричина.

– Мистер Сойер! – вздрогнув, воскликнула старая леди.

– Никаких сомнений быть не может, сударыня, – продолжал Боб с глубокомысленной миной. – Своевременно принятое лекарство могло бы все это предотвратить.

– Мистер Сойер, – сказала старая леди, волнуясь еще сильнее, чем раньше, – либо ваше поведение – величайшая дерзость по отношению к человеку, очутившемуся в таком положении, как я, либо оно вызвано непониманием цели моего визита. Если бы какие-нибудь лекарства или предусмотрительность могли предотвратить то, что произошло, – я не преминула бы ими воспользоваться. Поговорю-ка я лучше с племянником, – добавила старая леди, с негодованием теребя свой ридикюль и приподнимаясь с кресла.

– Подождите минутку, сударыня! – сказал Боб Сойер. – Боюсь, что вас не понял. Что случилось, сударыня?

– Моя племянница, мистер Сойер, – ответила старая леди, – сестра вашего друга…

– Ну, а дальше, сударыня? – нетерпеливо понукал Боб, ибо хотя старая леди и была очень взволнована, но говорила с мучительной медлительностью, подобно многим старым леди. – Ну, а дальше что?

– Три дня назад она покинула мой дом, мистер Сойер, под предлогом навестить мою сестру, другую свою тетку, которая держит большой пансион как раз за третьим придорожным столбом, там, где большая ракита и дубовые ворота, – сказала старая леди, делая паузу, чтобы вытереть слезы.

– К черту ракиту, сударыня! – воскликнул Боб, забыв от волнения о своем профессиональном достоинстве. – Говорите скорее! Подбавьте пару, сударыня, прошу вас!

– Сегодня утром, – медленно произнесла старая леди, – сегодня утром она…

– Должно быть, вернулась домой, сударыня, – с живостью подсказал Боб. – Она вернулась?

– Нет, не вернулась. Она прислала письмо, – возразила старая леди.

– Что же она пишет? – нетерпеливо спросил Боб.

– Она пишет, мистер Сойер, – отвечала старая леди, – и я как раз хочу, чтобы вы подготовили к этому Бенджемина осторожно и постепенно… она пишет, что… письмо у меня в кармане, мистер Сойер, но очки остались в экипаже, а без них мы только время потеряем, если я буду отыскивать для вас это место… короче говоря, мистер Сойер, она пишет, что вышла замуж…

– Что?! – сказал, или, вернее, завопил мистер Боб Сойер.

– Вышла замуж, – повторила старая леди.

Мистер Боб Сойер не слушал дальше. Выбежав из кабинета в лавку, он заорал зычным голосом:

– Бен, дружище, она сбежала!

Едва мистер Бен Эллен, дремавший за прилавком, свесив голову примерно на полфута ниже колен, услыхал эту потрясающую новость, как набросился на мистера Мартина и, вцепившись рукой в горло этому молчаливому слуге, выразил намерение тут же его задушить. С быстротой, продиктованной отчаянием, он начал приводить это намерение в исполнение, проявляя большую энергию и хирургическую сноровку.

Мистер Мартин, человек немногословный и обладающий весьма незначительным даром красноречия, в течение нескольких секунд переносил эту операцию с очень спокойным и любезным выражением лица; убедившись, однако, что она в недалеком будущем грозит лишить его на вечные времена возможности притязать на какое 6ы то ни было жалование, харчи и прочее, он нечленораздельным бормотанием выразил свой протест и повалил мистера Вена Эллена на пол. Так как этот джентльмен уцепился руками за его шарф, то мистеру Мартину ничего не оставалось, как последовать за ним. Оба барахтались на полу, как вдруг дверь распахнулась настежь и появились еще двое нежданных-негаданных гостей, а именно мистер Пиквик и мистер Сэмюел Уэллер.

При виде разыгравшейся сцены мистер Уэллер тотчас вообразил, будто мистер Мартин нанят заведением Сойера, преемника Нокморфа, и должен принимать сильно действующие лекарства, устраивать припадки и быть объектом экспериментов или глотать время от времени яд, дабы испытать силу новых противоядий, – словом, проделывать нечто такое, что способствует прогрессу великой науки – медицины – и удовлетворяет неукротимый дух любознательности, пылающий в груди двух молодых ее служителей. Посему, не делая попытки вмешаться, Сэм преспокойно стоял и смотрел, словно был чрезвычайно заинтересован результатами происходящего эксперимента. Иначе вел себя мистер Пиквик. С присущей ему энергией он мгновенно бросился к борцам и громко воззвал к зрителям, требуя их вмешательства.

Это привело в себя мистера Боба Сойера, который до сей поры был совершенно парализован буйным припадком своего приятеля. С помощью этого джентльмена мистер Пиквик поставил на ноги Вена Эллена. Мистер Мартин, оставшись на полу один, встал сам и начал озираться.

– Мистер Эллен! – сказал мистер Пиквик. – Что с вами, сэр?

– Ничего, сэр, – отвечал с высокомерным презрением мистер Эллен.

– Что с ним такое? – осведомился мистер Пиквик, обращаясь к Бобу Сойеру. – Он нездоров?

Не успел Боб ответить, как мистер Бей Эллен схватил мистера Пиквика за руку и горестно прошептал: – Моя сестра, дорогой сэр, моя сестра…

– Ах, вот что! – воскликнул мистер Пиквик. – Надеюсь, мы это дело легко уладим. Ваша сестра прекрасно себя чувствует, и я явился сюда с целью…

– Очень жаль, что приходится прерывать такие приятные разговоры, как сказал король, распуская парламент, – вмешался мистер Уэллер, поглядев в стеклянную дверь, – но тут случился еще один эксперимент, сэр. Какая-то почтенная старая леди лежит на ковре и ждет вскрытия, или гальванизации, или еще какой-нибудь живительной и научной операции.

– Я совсем забыл! – воскликнул мистер Бей Эллен. – Это моя тетушка.

– Ax, боже мой! – воскликнул мистер. Пиквик. – Бедная леди! Осторожнее,

– Сэм, осторожнее!

– Странное положение для члена семьи, – заметил Сэм Уэллер, водворяя тетушку в кресло. – Эй, помощник костоправов, тащи нюхательное!

Это последнее замечание относилось к мальчику в сером, который, поручив экипаж заботам сторожа, пришел узнать о причине суматохи.. С помощью мальчика в сером, мистера Боба Сойера и мистера Бенджемина Эллена (который, напугав свою тетушку до обморока, трогательно хлопотал о приведении ее в чувство) старая леди, наконец, очнулась. Тогда мистер Бен Эллен с недоумевающим видом спросил мистера Пиквика, о чем он начал говорить, когда его столь трагически прервали.

– Надеюсь, здесь все свои? – осведомился мистер Пиквик, откашливаясь и посматривая на молчаливого человека с хмурой физиономией, который незадолго до этого правил раскормленной лошадью.

Это напомнило мистеру Бобу Сойеру, что мальчишка все еще стоит тут же, вытаращив глаза и навострив уши. Начинающий фармацевт был поднят за шиворот и выброшен за дверь, после чего Боб Сойер уведомил мистера Пиквика, что можно говорить не стесняясь.

– Ваша сестра, дорогой мой сэр, находится в Лондоне, – сообщил мистер Пиквик, обращаясь к Бенджемину Эллену. – Она здорова и счастлива.

– Мне нет дела до ее счастья, – сказал мистер Бенджемин Эллен, махнув рукой.

– А мне есть дело до ее мужа, сэр! – вмешался Боб Сойер. – Он будет иметь дело со мной, сэр, на расстоянии двадцати шагов, и я разделаюсь с ним так, сэр, с этим гнусным негодяем, что на него будет страшно смотреть!

Это был прекрасный вызов и вдобавок великодушный, но мистер Боб Сойер несколько ослабил эффект, присовокупив замечание общего порядка по поводу проломленных голов и подбитых глаз, каковые дополнения казались вульгарными по сравнению с началом речи.

– Позвольте, сэр, – сказал мистер Пиквик, – раньше, чем применять эти эпитеты к упомянутому джентльмену, рассудите хладнокровно, велика ли его вина, а главное вспомните, что он принадлежит к числу моих друзей.

– Как! – удивился Боб Сойер.

– Его имя? – крикнул Бен Эллен. – Его имя!

– Мистер Натэниел Уинкль, – ответил мистер Пиквик.

Мистер Бенджемин Эллен неторопливо раздавил каблуком свои очки, подобрал осколки и, рассовав их по трем карманам, скрестил руки, закусил губы и устремил грозный взгляд на кроткую физиономию мистера Пиквика.

– Так это вы, сэр, покровительствовали и способствовали этому браку? – осведомился, наконец, мистер Бенджемин Эллен.

– А слуга этого джентльмена, – перебила старая леди, – шнырял вокруг моего дома и старался втянуть моих слуг в заговор против их хозяйки. Мартин!

– Что прикажете? – откликнулся хмурый человек, шагнув вперед.

– Это тот самый человек, которого вы видели в переулке? О нем вы говорили мне сегодня утром?

Мистер Мартин, человек, как известно, немногословный, посмотрел на Сэма Уэллера, кивнул головой и пробурчал:

– Он самый.

Мистер Уэллер, не страдающий гордыней, дружески улыбнулся, встретив взгляд хмурого грума, и вежливо сообщил, что «встречался с ним раньше».

– И этого преданного человека я чуть было не задушил! – воскликнул мистер Бен Эллен. – Мистер Пиквик, как вы смели разрешить вашему парню принимать участие в похищении моей сестры? Я требую у вас объяснения, сэр.

– Объяснитесь, сэр! – гневно возопил Боб Сойер.

– Это заговор, – слазал Бен Эллен.

– Форменное мошенничество, – добавил мистер Боб Сойер.

– Низкий обман, – вставила старая леди.

– Надувательство, – заметил Мартин.

– Прошу вас, выслушайте меня, – заговорил мистер Пиквик, когда мистер Бен Эллен упал в кресло, в котором пускали кровь пациентам, и оросил слезами свой носовой платок. – В этом деле я никакой помощи не оказывал и только однажды присутствовал при свидании молодых людей, которого не мог предотвратить. Я считал, что мое присутствие пресечет все подозрения, какие могли бы возникнуть. Этим ограничивается мое участие, и я понятия не имел о том, что они задумали немедленно вступить в брак. Впрочем, заметьте, поспешил поправиться мистер Пиквик, – заметьте, я не говорю, что помешал бы этому браку, знай я о нем заблаговременно.

– Вы слышите, слышите? – обратился мистер Бенджемин Эллен к присутствующим.

– Надеюсь, они слышат, – кротко сказал мистер Пиквик, озираясь вокруг.

– И надеюсь, – добавил сей джентльмен, причем его лицо раскраснелось, – они будут слушать и дальше. На основании того, что было доведено до моего сведения, сэр, я утверждаю, что вы никакого права не имели насиловать чувства своей сестры, как пытались это сделать. Скорее вам следовало бы прибегнуть к нежности и терпению, чтобы заступить место более близких родных, которых она утратила в детстве. Что же касается моего молодого друга, то о нем я могу сказать следующее: с точки зрения материальных благ он занимает такое же если не лучшее – положение, как и вы, и если вы не желаете обсуждать этот вопрос с подобающей сдержанностью, я уклоняюсь от дальнейших разговоров на эту тему.

– Я бы хотел сделать несколько коротеньких замечаний в добавление к тому, что было сказано почтенным джентльменом, который только что замолчал, – произнес мистер Уэллер, выступив вперед, – а именно: один из присутствующих назвал меня парнем.

– Это не имеет ни малейшего отношения к делу, Сэм, – перебил мистер Пиквик. – Пожалуйста, замолчите.

– По этому пункту я и не собираюсь говорить, сэр, – возразил Сэм, – а речь идет вот о чем: может быть, этот джентльмен думает, что тут была какая-то старая привязанность, но ничего такого на самом деле не было. Молодая леди в самом начале знакомства сказала, что терпеть его не может. Никто ему дороги не перебивал, и дело кончилось бы для него точь-в-точь так же, даже если бы молодая леди никогда в глаза не видела мистера Уинкля. Вот что я хотел сказать, сэр, и надеюсь, что теперь я успокоил этого джентльмена.

После утешительных замечаний мистера Уэллера наступила короткая пауза. Затем мистер Бен Эллен, встав со стула, объявил, что никогда больше не увидит Арабеллы, а мистер Боб Сойер, презирая лестные заверения Сэма, поклялся жестоко отомстить счастливому супругу.

Но как раз в тот момент, когда страсти разгорелись и грозили остаться в таком состоянии, мистер Пиквик обрел могущественную союзницу в лице старой леди, которая, – по-видимому, весьма потрясенная той речью, какую он произнес в защиту ее племянницы, – рискнула высказать мистеру Бенджемину Эллену несколько утешительных мыслей в таком духе: пожалуй, в конце концов хорошо, что не случилось чего-нибудь похуже; чем меньше об этом говорить, тем скорее все уладится, и, честное слово, она не уверена, так ли уж это плохо; что сделано, того не переделаешь, и если горю ничем не поможешь, значит надо терпеть – и добавила еще немало таких же оригинальных и ободряющих доводов. На все это мистер Бенджемин Эллен отвечал, что он отнюдь не намерен оказать неуважение тетушке или кому бы то ни было из присутствующих, но если им все равно и они позволят ему поступать по-своему, то он предпочитает безумно ненавидеть свою сестру до самой смерти и даже после оной.

Наконец, когда об этом решении было заявлено раз пятьдесят, старая леди, внезапно выпрямившись и приняв величественную осанку, пожелала узнать, за какие такие провинности ей не оказывают уважения, подобающего ее возрасту и достоинству; и почему она должна просить и умолять своего собственного племянника, которого она помнит лет за двадцать пять до его рождения и знала лично, когда у него во рту не было ни единого зуба, не говоря уже о том, что она присутствовала при первой его стрижке и принимала участие во многих других чрезвычайно важных церемониях, и одно это дает ей право требовать от него любви, послушания и сочувствия до конца жизни.

Пока добрая леди распекала мистера Бена Эллена, Боб Сойер и мистер Пиквик удалились для конфиденциального разговора в соседнюю комнату, и там мистер Сойер, как было замечено мистером Пиквиком, прикладывался несколько раз к горлышку черной бутылки, под влиянием которой на его физиономии появилось беззаботное и даже веселое выражение. Наконец, он с бутылкой в руке вышел из комнаты и, выразив сожаление по поводу того, что свалял дурака, предложил тост за здоровье и благополучие мистера и миссис Уинкль, коих он, чуждый всякой зависти, готов поздравить.

Услышав эти слова, мистер Бен Эллен вдруг вскочил со стула и, схватив бутылку, откликнулся с такой готовностью на тост, что лицо у него почернело, как сама бутылка, ибо напиток отличался крепостью. Затем черная бутылка стала переходить из рук в руки, пока не опустела, вызвав столько рукопожатий и поздравлений, что даже металлическая физиономия мистера Мартина расплылась в улыбку.

– А теперь, – сказал Боб Сойер, потирая руки, – мы чудесно проведем вечер.

– Как ни досадно, но я должен вернуться в гостиницу, – возразил мистер Пиквик. – За последнее время я отвык от путешествий, и поездка чрезвычайно утомила меня.

– Не выпьете ли вы чаю, мистер Пиквик? – с покоряющей любезностью предложила старая леди.

– Благодарю вас, никак не могу, – отвечал сей джентльмен.

Дело в том, что возрастающее расположение старой леди и послужило главной причиной, побудившей мистера Пиквика удалиться. Он вспомнил миссис Бардл, и от каждого взгляда старой леди его бросало в холодный пот.

Так как мистер Пиквик решительно отказался остаться, то условились, по его инициативе, что мистер Бенджемин Эллен поедет вместе с ним к мистеру Уинклю-старшему и карета будет подана завтра к девяти часам утра. Затем мистер Пиквик распрощался и в сопровождении Сэмюела Уэллера отправился в гостиницу «Кустарник». Следует отметить, что физиономия мистера Мартина судорожно исказилась, когда он прощался с Сэмом и пожимал ему руку, и что он выжал из себя улыбку и ругательство одновременно. На основании таких симптомов те, кто был близко знаком со странностями этого джентльмена, заключили, что он чрезвычайно доволен обществом мистера Уэллера и добивается чести более близкого с ним знакомства.

– Прикажете занять для вас отдельный кабинет, сэр? – осведомился Сэм, когда они прибыли в «Кустарник».

– Нет, не стоит, Сэм, – отвечал мистер Пиквик. Я уже пообедал в ресторане и скоро лягу спать. Посмотрите, Сэм, есть ли кто-нибудь в комнате для торговых агентов.

Мистер Уэллер отправился исполнять поручение и вскоре доложил, что там никого нет, кроме одноглазого джентльмена, который распивает подслащенный портвейн с лимоном вместе с хозяином гостиницы.

– Я присоединюсь к ним, – сказал мистер Пиквик.

– Чудной парень этот одноглазый, сэр, – сообщил мистер Уэллер, шагая впереди. – Такой чепухи наболтал хозяину, что тот хорошенько не знает, на ногах он стоит или на голове.

Когда мистер Пиквик вошел, человек, к которому относилось это замечание, сидел в дальнем углу комнаты и курил большую голландскую трубку, не спуская единственного глаза с круглолицего хозяина, жизнерадостного на вид старика. Ему он только что рассказал какую-то поразительную историю, о чем свидетельствовали отрывистые восклицания вроде: «Ну, ни за что бы не поверил! Да слыханное ли это дело! В голову бы не пришло, что такие вещи случаются!», и другие возгласы изумления, невольно вырывавшиеся у хозяина, когда он встречал пристальный взгляд одноглазого.

– Здравствуйте, сэр, – сказал одноглазый мистеру Пиквику. – Прекрасный вечер, сэр.

– О да! – отозвался мистер Пиквик, когда слуга поставил перед ним графинчик бренди и горячую воду.

Пока мистер Пиквик разбавлял бренди водой, одноглазый зорко посматривал на него и, наконец, сказал:

– Как будто я с вами уже встречался.

– Что-то не припоминаю, – отвечал мистер Пиквик.

– Ну, конечно! – сказал одноглазый. – Вы меня не знаете, а я знал двух ваших друзей, которые останавливались в итенсуиллском «Павлине» во время выборов.

– Ах, вот как! – воскликнул мистер Пиквик.

– Вот-вот, – подтвердил одноглазый. – Я рассказал им одну историю о своем приятеле Томе Смарте. Быть может, они вам говорили об этом.

– Частенько, – улыбаясь, ответил мистер Пиквик. – Кажется, это был ваш дядя?

– Нет, только друг моего дяди, – возразил одноглазый.

– А все-таки удивительный человек был этот ваш дядя, – заметил хозяин гостиницы, покачивая головой.

– Да, пожалуй, что так, – согласился одноглазый. Об этом самом дяде, джентльмены, я могу вам рассказать историю, которая вас удивит.

– Неужели? – воскликнул мистер Пиквик. – Непременно расскажите.

Одноглазый торговый агент зачерпнул стакан портвейна из чаши, выпил, затянулся голландской трубкой, крикнул Сэму Уэллеру, топтавшемуся у двери, чтобы он не уходил, если ему хочется послушать, ибо эта история отнюдь не секрет, и, уставившись единственным глазом в лицо хозяина, поведал историю, которую мы изложим в следующей главе.

ГЛАВА XLIX,
содержащая историю дяди торговою агента

«Мой дядя, джентльмены, – начал торговый агент, – был один из самых жизнерадостных, приятных и остроумных людей. Жаль, что вы его не знали, джентльмены. А впрочем, нет, джентльмены, не жаль! Если бы вы его знали, то по законам природы были бы вы все теперь или в могиле, или во всяком случае так близко от нее, что сидели бы по домам и не показывались в обществе, а, значит, я бы лишился бесценного удовольствия беседовать сейчас с вами. Джентльмены, жаль, что ваши отцы и матери не знали моего дяди – они были бы в восторге от него – в особенности ваши почтенные маменьки, это я наверняка знаю. Если бы из многочисленных добродетелей, его украшавших, надлежало выбрать две, превосходящие все остальные, то я бы сказал, что это было искусство приготовлять пунш и петь после ужина. Простите, что я останавливаюсь на этих печальных воспоминаниях о почтенном покойнике, – не каждый день встретишь такого человека, как мой дядя.

Джентльмены, я всегда считал весьма существенным для характеристики дяди то обстоятельство, что он был близким другом и приятелем Тома Смарта, агента большой торговой фирмы „Билсон и Сдам“, Кейтетон-стрит, Сити. Дядя работал у Тиггина и Уэллса, но долгое время разъезжал по тем же дорогам, что и Том. И в первый же вечер, когда они встретились, дяде по душе пришелся Том, а Тому по душе пришелся дядя. Не прошло и получаса, как они уже побились об заклад на новую шляпу, кто из них лучше приготовит кварту пунша и кто скорее ее выпьет. Дяде досталось первенство по части приготовления, но Том Смарт на половину чайной ложечки обставил дядю. Они выпили еще по кварте на брата за здоровье друг друга и с тех пор стали закадычными друзьями. Судьба делает свое дело, джентльмены, от нее не уйдешь.

На вид мой дядя был чуточку ниже среднего роста, малость потолще обыкновенной породы людей, с румянцем немножко ярче. Симпатичнейшее лицо было у него, джентльмены, похож на Панча, но подбородок и нос благообразнее. Глаза у него всегда добродушно подмигивали и поблескивали, а улыбка – не какая-нибудь бессмысленная деревянная усмешка, а настоящая веселая, открытая, благодушная улыбка – никогда не сходила с его лица. Однажды он вылетел из своей двуколки и ударился головой о придорожный столб. Он свалился, оглушенный ударом, и лицо у него было так исцарапано гравием, насыпанным возле столба, что, по собственному выражению дяди, родная мать не узнала бы его, вернись она снова на землю. И в самом деле, джентльмены, поразмыслив об этом, я тоже считаю, что она бы его не узнала: дяде было два года семь месяцев, когда она умерла, и очень возможно, что, не будь даже гравия, его сапоги с отворотами не на шутку озадачили бы добрую леди, не говоря уже о его веселой красной физиономии. Как бы там ни было, а он свалился у столба, и я не раз слыхал от дяди, что, по словам человека, который его подобрал, он и тут улыбался так весело, словно упал для собственного удовольствия, а когда ему пустили кровь и у него обнаружились слабые проблески сознания, он первым делом уселся в постели, захохотал во все горло, поцеловал молодую женщину, державшую таз, и потребовал баранью котлету с маринованными грецкими орехами. Джентльмены, он был большим любителем маринованных грецких орехов. Всегда говорил, что они придают вкус пиву, если поданы без уксуса.

В пору листопада мой дядя совершал большое путешествие, собирая долги и принимая заказы на севере: из Лондона он ездил в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго опять в Эдинбург, а оттуда на рыболовном судне в Лондон. Да будет вам известно, что вторую поездку в Эдинбург он совершал для собственного удовольствия. Бывало, отправлялся туда на неделю повидать старых друзей; позавтракает с одним, закусит с другим, пообедает с третьим, а поужинает с четвертым, и, стало быть, всю неделю занят. Не знаю, случалось ли кому из вас, джентльмены, отведать настоящий сытный шотландский завтрак, а потом среди дня закусите, бушелем устриц и выпить этак дюжину бутылок эля и один-два стаканчика виски. Если случалось, то вы согласитесь со мной, что нужна очень крепкая голова, чтобы после этого еще пообедать и поужинать.

Но, да помилует бог ваши души, дяде моему все это было нипочем! Он себя так приучил, что для него это была детская забава. Я слыхал от него, что в любой день он мог перепить уроженцев Данди и вернуться после того домой, даже не шатаясь; однако же, джентльмены, у дандийцев такие крепкие головы и такой крепкий пунш, что крепче вряд ли вы найдете между двумя полюсами. Я слыхал, как житель Глазго и житель Данди старались перепить друг друга и пили пятнадцать часов, не вставая с места. Оба задохлись в один и тот же момент, насколько это удалось установить, и все-таки, джентльмены, если не считать этого, они были в полном порядке.

Как-то вечером, ровно за двадцать четыре часа до отплытия в Лондон, мой дядя ужинал у своего старого друга, члена городского совета Мак – имярек и еще четыре слога, – который проживал в старом Эдинбурге. Тут была жена члена городского совета, и три дочки члена городского совета, и взрослый сын члена городского совета, и трое-четверо дюжих хитрых старых шотландцев с косматыми бровями – член городского совета позвал их, чтобы почтить моего дядю и повеселиться. Ужин был превосходный. Подали копченую лососину, копченую треску, баранью голову, фаршированный бараний желудок – знаменитое шотландское блюдо, джентльмены, – о нем мой дядя говаривал, что, поданное на стол, оно всегда напоминает ему живот купидона, – и еще много разных вещей, очень вкусных, хотя я и позабыл, как они называются. Девицы были хорошенькие и симпатичные, жена члена городского совета – чудеснейшее создание в мире, а мой дядя был в прекраснейшем расположении духа. И вот весь вечер молодые леди хихикали и визжали, старая леди громко смеялась, а член городского совета и другие старики непрерывно хохотали так, что даже побагровели. Что-то не припоминаю, сколько стаканов тодди[149] выпил каждый после ужина, но мне известно, что около часу ночи взрослый сын члена городского совета затянул было первый куплет „Вот Уилли пива наварил“, но впал в беспамятство, а так как за последние полчаса только он да дядя были видны над столом красного дерева, то дяде моему пришло в голову, что пора подумать и об уходе – ведь пить-то начали с семи часов вечера, чтобы дядя мог вовремя попасть домой. Но, рассудив, что невежливо будет уйти внезапно, дядя сам себя выбрал в председатели, приготовил еще стаканчик тодди, встал, чтобы произнести тост за свое собственное здоровье, обратился к самому себе с блестящей хвалебной речью и выпил с большим энтузиазмом. Однако никто не проснулся. Тогда мой дядя пропустил еще стаканчик, на этот раз не разбавляя водой, чтоб тодди ему не повредило, и, схватив шляпу, вышел на улицу.

Ночь была ненастная. Захлопнув за собой дверь, дядя покрепче нахлобучил шляпу, чтобы не сорвало ветром, засунул руки в карманы и воззрился на небо, желая определить, какова погода. Облака неслись с головокружительной быстротой, то застилая луну, то позволяя ей красоваться во всем великолепии и заливать светом окрестности, то с возрастающей быстротой заволакивая ее снова и окутывая мраком все вокруг. „Этак не годится, – сказал мой дядя, обращаясь к непогоде, словно она нанесла ему личное оскорбление. – Такая погода не годится для моего путешествия. Никак не годится“, – внушительно сказал дядя. Повторив это несколько раз, он не без труда восстановил равновесие – так долго он глазел на небо, что у него голова закружилась, – и весело тронулся в путь.

Дом члена городского совета был в Кенонгете, а дядя направился в дальний конец Лит-уока, за милю с лишним. По обеим сторонам дороги были разбросаны поднимавшиеся к темному небу высокие хмурые дома, с потемневшими фасадами и окнами, которые как будто разделяли участь человеческих глаз и, казалось, потускнели и запали от старости. Дома были в шесть, семь, восемь этажей; этаж громоздился на этаж, – так дети строят карточные домики, – отбрасывая темные тени на неровную мостовую и сгущая мрак черной ночи. Несколько фонарей горело на большом расстоянии друг от друга, но они служили только для того, чтобы освещать грязный проход в какой-нибудь узкий тупик или общую лестницу с крытыми и извилистыми поворотами, ведущую в верхние этажи. Равнодушно посматривая вокруг, как человек, который не раз все это видел и не считает достойным особого внимания, дядя шагал посреди улицы, засунув большие пальцы в карманы жилета, и, услаждая себя обрывками разных песен, распевал с таким жаром и воодушевлением, что мирные честные обыватели пробуждались от первого сна и дрожали в своих постелях, пока звуки не замирали вдали. Затем, решив, что это какой-нибудь пьяный бездельник возвращается домой, они укутывались потеплее и снова погружались в сон.

Джентльмены, я описываю с такими подробностями, как мой дядя шествовал посреди улицы, засунув пальцы в жилетные карманы, ибо, как он сам частенько говаривал (и не без оснований), в этой истории нет ничего поразительного, если вы сразу не усвоите, что дядя отнюдь не был в мечтательном или романтическом расположении духа.

Итак, засунув пальцы в жилетные карманы, шествовал дядя посреди улицы, распевая то любовную, то застольную песню, а когда это ему надоедало, он мелодически насвистывал, пока не дошел до Северного моста, который соединяет старый Эдинбург с новым. Тут он на минуту остановился, чтобы полюбоваться странными, беспорядочными скоплениями огоньков, нагроможденных друг на друга и мерцавших высоко в воздухе, словно звезды, со стен замка с одной стороны и с высот Колтон-хилла – с другой, как будто они освещали подлинные воздушные замки. Внизу, в глубоком мраке, спал тяжелым сном старый живописный город, Холирудский дворец и часовня, охраняемые днем и ночью, как говаривал один приятель дяди, Троном старого Артура, мрачным и темным, вздымающимся, как хмурый гений, над древним городом, который он так долго сторожит. Повторяю, джентльмены, дядя остановился здесь на минуту, чтобы осмотреться, а затем, отпустив комплимент погоде, которая начала проясняться, хотя луна уже заходила, продолжал путь все так же величественно: держался с большим достоинством середины дороги и, казалось, весьма не прочь был встретить кого-нибудь, кто бы вздумал оспаривать его права на эту дорогу. Однако случилось так, что никто не расположен был затевать спор, и дядя, засунув пальцы в жилетные карманы, шел мирно, как ягненок.

Дойдя до конца Лит-уока, он должен был миновать большой пустырь, отделявший его от переулка, куда ему предстояло свернуть, чтобы добраться до дому. В ту пору этот пустырь был огорожен и принадлежал какому-то колесному мастеру, который заключил контракт с почтовым ведомством на покупку старых, поломанных почтовых карет. Дяде моему – большому любителю карет старых, молодых и среднего возраста – вдруг взбрело в голову свернуть с дороги только для того, чтобы поглазеть на эти кареты сквозь щель в заборе. Он помнил, что их там было штук десять – двенадцать, ветхих и разваливающихся. Джентльмены, мой дядя был человек восторженный и впечатлительный; убедившись, что в щель плохо видно, он перелез через забор и, преспокойно усевшись на старую ось, начал задумчиво разглядывать почтовые кареты.

Их было не меньше дюжины, – дядя хорошенько не помнил и никогда не называл точной цифры, ибо был он на редкость аккуратен по части цифр. Как бы там ни было, но они стояли тут, сбитые в кучу, и находились в самом жалком состоянии. Дверцы были сняты с петель и унесены; обивка содрана, лишь кое-где сохранились обрывки, державшиеся на ржавых гвоздях; фонарей не было, дышла давным-давно исчезли, железо заржавело, краска облезла; ветер свистел сквозь щели в деревянных остовах, а вода, скопившаяся на крышах, стекал внутрь, и капли падали с глухим меланхолическим стуком. Это были гниющие скелеты умерших карет, и в безлюдном месте, в ночное время, они производили тяжелое, гнетущее впечатление.

Дядя опустил голову на руки и задумался о тех энергических торопившихся куда-то людях, которые в былые времена разъезжали в этих старых каретах, а теперь изменились так же, как они. Думал о тех, кому эти дряхлые, разрушающиеся экипажи привозили в течение многих лет изо дня в день, во всякую погоду ожидаемую весточку, желанный денежный перевод, сведения о здоровье и благополучии, нежданное сообщение о болезни и смерти. Купец, влюбленный, жена, вдова, мать, школьник, даже маленький ребенок, бежавший к двери на стук почтальона, – с каким нетерпением ждали они прибытия старой кареты! А где они теперь?

По уверению дяди, джентльмены, он обо всем этом успел тогда подумать, но я подозреваю, что он это вычитал позднее из какой-нибудь книжки. Он сам говорил, что задремал, сидя на старой колесной оси и глядя на развалившиеся почтовые кареты, а проснулся, когда церковный колокол глухо ударил два раза. А ведь дядя всегда был тугодумом, и если б он успел обо всем поразмыслить, я не сомневаюсь, он думал бы по меньшей мере до половины третьего. Вот почему, джентльмены, я решительно придерживаюсь того мнения, что дядя задремал, ровно ни о чем не думая.

Как бы там ни было, а на церковной колокольне пробило два часа. Дядя проснулся, протер глаза и в изумлении вскочил.

Как только пробили часы, на этом безлюдном, тихом пустыре закипела жизнь и поднялась суматоха. Дверцы старых карет снова висели на петлях, появилась обивка, железные части блестели, как новые, краска вернулась на свое место, фонари были зажжены, подушки и плащи лежали на козлах, носильщики совали пакеты в ящики, кондуктора прятали почтовые сумки, конюхи поливали водой починенные колеса, какие-то люди суетились, прилаживая дышла к каретам; появились пассажиры, привязывали чемоданы, впрягали лошадей, короче, было совершенно ясно, что все эти почтовые кареты вот-вот тронутся в путь. Джентльмены, дядя так широко раскрыл глаза, что до последней минуты своей жизни не переставал удивляться, как ему удалось снова их закрыть.

– Ну, что же вы стоите? – раздался голос, и дядя почувствовал, как чья-то рука опустилась ему на плечо. – Для вас оставлено одно место внутри. Полезайте.

– Для меня? – оглядываясь, воскликнул дядя.

– Да, конечно.

Джентльмены, дядя не нашелся что ответить – так он был изумлен. А самым диковинным было то, что хотя здесь собралась целая толпа и каждую секунду появлялись новые лица, но немыслимо было сказать, откуда они взялись. Казалось, они каким-то чудесным образом выскакивали из-под земли или возникали из воздуха и так же точно исчезали. Носильщик, положив вещи в карету и получив плату, поворачивался и скрывался из виду, и не успевал дядя поразмыслить о том, куда он делся, как уже появлялось с полдюжины носильщиков, сгибавшихся под тяжестью тюков, которые, казалось, вот-вот их раздавят. А как чудно были одеты пассажиры! В длинных широкополых кафтанах с широкими манжетами и без воротничков, и в париках, джентльмены, в настоящих больших париках с бантом на косичках. Дядя ровно ничего не понимал.

– Ну, что же, вы намерены садиться? – спросил человек, который уже обращался к дяде. Он был в костюме кондуктора почтовой кареты, в парике и в кафтане с большущими манжетами. В одной руке он держал фонарь, а в другой огромный мушкет, который собирался спрятать в ящик. – Намерены вы садиться, Джек Мартин? – повторил кондуктор, поднося фонарь к лицу дяди.

– Что?! – попятившись, воскликнул дядя. – Это еще что за фамильярность?

– Так значится в списке пассажиров, – отвечал кондуктор.

– А не значится ли там еще „мистер“? – осведомился дядя.

Джентльмены, он считал, что называть его Джеком Мартином было со стороны незнакомого кондуктора дерзостью, которой не допустила бы почтовая контора, если бы она была об этом осведомлена.

– Нет там мистера, – холодно отвечал кондуктор.

– А за билет заплачено? – полюбопытствовал дядя.

– Конечно, – ответил кондуктор.

– Ах, вот оно что! – сказал дядя. – Ну, значит, в путь. Которая карета?

– Вот она, – отозвался кондуктор, указывая на старомодную карету Эдинбург – Лондон со спущенной подножкой и открытой дверцей. – Постойте! Еще пассажиры! Пропустите их.

Едва кондуктор выговорил эти слова, как перед самым носом дяди появился молодой джентльмен в напудренном парике и небесно-голубом кафтане с серебряными галунами и очень широкими фалдами на холщовой подкладке. Тиггин и Уэллс, джентльмены, торговали набивными тканями и жилетами, и, стало быть, мой дядя сразу разобрался во всех этих материях. На нем были короткие штаны, какие-то странные гамаши, подвернутые над шелковыми чулками, туфли с пряжками, кружевные манжеты, на голове треуголка, а сбоку длинная шпага, суживающаяся к концу. Жилет спускался ему на бедра, а концы галстука доходили до пояса. Он торжественно приблизился к дверце кареты, снял шляпу и держал ее над головой в вытянутой руке, оттопырив мизинец, как это делают иные жеманные люди, поднося к губам чашку чаю; затем он щелкнул каблуками, важно отвесил низкий поклон и протянул левую руку. Дядя хотел было шагнуть вперед и крепко пожать ее, как вдруг заметил, что эти знаки внимания относились не к нему, а к молодой леди в старомодном зеленом бархатном платье с длинной талией и корсажем, внезапно появившейся у подножки кареты. Вместо шляпы, джентльмены, ее голову покрывал черный шелковый капюшон. Собираясь сесть в карету, она на секунду оглянулась, и такого красивого личика, как у нее, дядя никогда не видывал даже на картинках. Она села в карету, придерживая одной рукой платье; и, – как говаривал мой дядя, подкрепляя свои слова ругательством, когда рассказывал эту историю, – он ни за что бы не поверил, что могут быть на свете такие прелестные ножки, если бы не видел их собственными глазами. Но когда мелькнуло передним это прекрасное лицо, дядя заметил, что молодая леди бросила на него умоляющий взгляд и казалась испуганной и огорченной. Увидел он также, что молодой человек в напудренном парике, несмотря на всю свою показную галантность, весьма утонченную и благородную, крепко схватил молодую леди за руку, когда она садилась в карету, и влез тотчас же вслед за ней. С ними отправлялся на редкость безобразный человек в прилизанном коричневом парике, в лиловом костюме, в сапогах, доходивших до бедер, и с очень большим палашом. А когда он уселся рядом с молодой леди, которая забилась в угол, подальше от него, дядя утвердился в первоначальной своей догадке, что тут происходит нечто мрачное и таинственное, или, как он сам говаривал: тут что-то развинтилось. Остается только удивляться, с какой быстротой он принял решение в случае опасности помочь молодой леди, если она будет нуждаться в помощи.

– Смерть и молния! – воскликнул молодой джентльмен, хватаясь за шпагу, когда дядя влез в карету.

– Кровь и гром! – заревел другой джентльмен.

С этими словами он выхватил свой палаш и без лишних церемоний сделал выпад против дяди. У дяди не было при себе оружия, но он очень ловко сорвал с головы безобразного джентльмена треуголку и, насадив ее на кончик его палаша, крепко зажал руками и не отпускал.

– Проколите его сзади! – крикнул безобразный джентльмен своему спутнику, пытаясь высвободить палаш.

– Не советую! – отозвался дядя, грозно поднимая ногу. – Я мозги у него вышибу или голову ему проломлю, если мозгов у него нет.

Понатужившись, мой дядя вырвал палаш из рук безобразного джентльмена и вышвырнул его в окно кареты, после чего джентльмен помоложе снова провозгласил: „Смерть и молния!“ – я очень грозно опустил руку на эфес шпаги, однако не вытащил ее из ножен. Быть может, – как говорил с улыбкой дядя, – быть может, он боялся испугать леди.

– Ну-с, джентльмены, – сказал дядя, преспокойно усаживаясь, – в присутствии леди я не хочу никакой смерти, ни с молнией, ни без нее, а крови и грома хватит с нас на одно путешествие. Поэтому, если вам угодно, будем сидеть на своих местах, как мирные путешественники. Эй, кондуктор, подайте этому джентльмену его нож!

Как только дядя выговорил эти слова, кондуктор появился у окна кареты, держа в руке палаш. Он поднял фонарь, протягивая палаш, внимательно посмотрел в лицо моему дяде, а дядя при свете фонаря увидел, к большому своему удивлению, великое множество кондукторов, столпившихся у окна, – и все до единого смотрели на него очень внимательно. Он отроду не видывал такого величества бледных лиц, красных кафтанов и зорких глаз.

„Такой диковинной штуки никогда еще со мной не бывало“, – подумал дядя.

– Разрешите вернуть вам вашу шляпу, сэр.

Безобразный джентльмен молча взял свою треуголку, вопросительно посмотрел на продырявленную тулью и, наконец, водрузил ее на макушку своего парика с большой торжественностью, хотя эффект был слегка испорчен тем, что в этот момент он оглушительно чихнул, и шляпа снова слетела.

– В дорогу! – крикнул кондуктор с фонарем, влезая на маленькое заднее сиденье.

И они тронулись в путь. Когда они выехали со двора, дядя посмотрел в окно и увидел, что остальные кареты с кучерами, кондукторами, лошадьми и пассажирами в полном составе разъезжают по кругу со скоростью примерно пяти миль в час. Дядя пришел в бешенство, джентльмены. Как человек, занимавшийся коммерцией, он знал, что мешки с почтой – не игрушка, и решил уведомить об этом почтамт, как только прибудет в Лондон.

Впрочем, в данный момент его мысли были заняты молодой леди, которая сидела в дальнем углу кареты, надвинув на лицо капюшон. Джентльмен в небесно-голубом кафтане сидел против нее, а человек в лиловом костюме рядом с ней, и оба не спускали с нее глаз. Стоило зашелестеть складкам капюшона, и дядя слышал, как безобразный человек хватается за палаш, а по громкому дыханию другого джентльмена угадывал (в темноте он не видел его лица), как тот пыжится, словно хочет ее проглотить. Это раздражало дядю все больше и больше, и будь что будет, а он решил разузнать, в чем тут дело. Он был восторженным поклонником блестящих глаз, красивых лиц и хорошеньких ножек, короче говоря – питал слабость к прекрасному полу. Это у нас в роду, джентльмены, – я и сам таков.

Дядя прибегал к разным уловкам, чтобы привлечь внимание леди или хотя бы завязать разговор с таинственными джентльменами. Все было тщетно: джентльмены не желали разговаривать, а леди не осмеливалась. Он не раз высовывался из окна кареты и кричал во всю глотку, осведомляясь, почему они так медленно едут. Но он мог орать до хрипоты – никто не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда он откинулся на спинку сиденья и задумался о красивом лице и хорошеньких ножках. Дело пошло на лад: он не замечал, как летит время, и не задавал себе вопросов, куда он едет и каким образом очутился в таком странном положении. Впрочем, это и не могло особенно его беспокоить – он был широкой натурой, бродягой, бесшабашным малым. Да, таков он был, джентльмены.

Вдруг карета остановилась.

– Эй! – воскликнул дядя. – Это еще что за новости?

– Вылезайте здесь, – сказал кондуктор, откидывая подножку.

– Здесь? – вскричал дядя.

– Здесь, – подтвердил кондуктор.

– Я и не подумаю вылезать, – заявил дядя.

– Ладно, оставайтесь, – сказал кондуктор.

– Останусь, – объявил дядя.

– Дело ваше, – сказал кондуктор.

Остальные пассажиры внимательно прислушивались к этому диалогу. Убедившись, что дядя решил не выходить, молодой джентльмен протиснулся мимо него, намереваясь высадить леди. В это время безобразный человек созерцал дыру в тулье своей треуголки. Проходя мимо дяди, молодая леди уронила ему на руку перчатку и, наклонившись к нему так близко, что он почувствовал на своем носу ее горячее дыхание, шепнула одно только слово: „Помогите!“ Джентльмены! Дядя тотчас же выскочил из кареты с таким азартом, что она подпрыгнула на рессорах.

– А, так, значит, вы передумали, – сказал кондуктор, увидев, что дядя стоит перед ним.

Дядя несколько секунд смотрел на кондуктора, подумывая о том, что, пожалуй, не худо было бы вырвать у него мушкет, выстрелить в лицо человеку с большим палашом, другого ударить прикладом по голове, схватить молодую леди и, воспользовавшись суматохой, удрать. Но, поразмыслив, он отверг этот план, показавшийся ему слишком мелодраматическим, и последовал за двумя таинственными джентльменами, входившими в старый дом, перед которым остановилась карета. Шагая по обе стороны молодой леди, они свернули в коридор, и дядя пошел за ними.

Такого ветхого унылого дома дядя никогда еще не видывал. Вероятно, здесь была когда-то большая гостиница, но теперь крыша во многих местах провалилась, а лестницы были крутые, со стертыми и сбитыми ступенями. В комнате, куда они вошли, находился большой камин, почерневший от дыма, но не пылал в нем яркий огонь. Зола еще лежала белыми хлопьями в очаге, но камин был холодный, а все вокруг казалось унылым и мрачным.

– Недурно! – сказал дядя, озираясь по сторонам. – Почтовая карета подвигается со скоростью шести с половиной миль в час и останавливается неведомо на какой срок в такой дыре. Это не по правилам. Об этом будет сообщено. Я напишу в газеты.

Дядя говорил довольно громко и непринужденно, желая втянуть в разговор двух незнакомцев. Но те не обращали на него внимания и только перешептывались и хмуро косились в его сторону. Леди находилась в другом конце комнаты и один раз осмелилась сделать ему знак рукой, словно взывая о помощи.

Наконец, двое незнакомцев подошли к дяде, и разговор завязался всерьез.

– Должно быть, любезный, вам неизвестно, что этот кабинет заказан? – начал джентльмен в небесно-голубом.

– Да, любезный, неизвестно, – отвечал дядя. – Но если таков отдельный кабинет, специально заказанный, то могу себе представить, сколь комфортабелен общий зал.

С этими словами дядя уселся на стул с высокой спинкой и смерил глазами джентльмена так, что Тиггин и Уэллс могли бы снабдить его по этой мерке набивной материей на костюм и не ошиблись бы ни на дюйм.

– Убирайтесь вон! – сказали в один голос незнакомцы, хватаясь за шпаги.

– Что такое? – откликнулся дядя, притворяясь, будто ровно ничего не понимает.

– Убирайтесь отсюда, пока живы! – крикнул безобразный человек, выхватывая свой огромный палаш из ножен и рассекая им воздух.

– Смерть ему! – провозгласил джентльмен в небесно-голубом, также выхватывая шпагу и отступая на два-три шага. – Смерть ему!

Леди громко вскрикнула.

Дядя мой всегда отличался большой храбростью и присутствием духа. Притворясь равнодушным к тому, что здесь происходит, он украдкой огляделся, отыскивая какой-нибудь метательный снаряд или оружие для зашиты, и в тот самый момент, когда были обнажены шпаги, заметил в углу у камина старую рапиру в заржавленных ножнах. Одним прыжком дядя очутился возле нее, выхватил ее из ножен, молодецки взмахнул ею над головой, попросил молодую леди отойти в сторону, швырнул стул в небесно-голубого джентльмена, а ножны – в лилового и, воспользовавшись смятением, напал на обоих сразу.

Джентльмены! В одном старом анекдоте – совсем не плохом, хотя и правдоподобном, юный ирландский джентльмен на вопрос, умеет ли он играть на скрипке, ответил, что нимало в этом не сомневается, но утверждать не смеет, ибо ни разу не пробовал. Это можно применить к моему дяде и его фехтованию. До сей поры он держал шпагу в руках один только раз, когда играл Ричарда Третьего в любительском спектакле, но тогда он условился с Ричмондом, что тот, даже и не пытаясь драться, даст проколоть себя сзади. А сейчас он вступил в бой с двумя опытными фехтовальщиками: рубил, парировал, колол и проявлял замечательное мужество и ловкость, хотя до сего дня даже и не подозревал, что имеет какое-то представление об этой науке. Джентльмены, это только доказывает справедливость старого правила: человек никогда не знает, на что он способен, до тех пор, пока не проверит на деле.

Шум битвы был ужасный: все три бойца ругались, как кавалеристы, а шпаги скрещивались с таким звоном, словно все ножи и все стальные орудия Ньюпортского рынка ударялись друг о друга. В разгар боя леди (несомненно с целью воодушевить дядю) откинула капюшон и открыла такое ослепительно прекрасное лицо, что дядя готов был драться с пятьюдесятью противниками только бы заслужить ее улыбку, а потом умереть. Он и до этого момента совершал чудеса храбрости, а теперь начал сражаться, как взбешенный великан.

В этот самый момент джентльмен в небесно-голубом оглянулся, увидел лицо молодой леди, не прикрытое капюшоном, вскрикнул от злобы и ревности и, направив оружие в ее прекрасную грудь, сделал выпад, целясь ей в сердце. Тут мой дядя испустил такой отчаянный вопль, что дом задрожал. Леди проворно отскочила в сторону, и не успел молодой человек обрести потерянное равновесие, как она уже выхватила у него оружие, оттеснила его к стене и, вонзив шпагу по самую рукоятку, пригвоздила его крепко-накрепко к стене.

Это был подвиг доселе невиданный. С торжествующим криком дядя, обнаруживая непомерную силу, заставил своего противника отступить к той же стене и, вонзив старую рапиру в самый центр большого красного цветка на его жилете, пригвоздил его рядом с другом. Так они оба и стояли, джентльмены, болтая в агонии руками и ногами, словно игрушечные паяцы, которых дергают за веревочку. Впоследствии дядя говаривал, что это наивернейший способ избавиться от врага; против этого способа можно привести только одно возражение: он вводит в расходы, ибо на каждом выведенном из строя противнике теряешь по шпаге.

– Карету, карету! – закричала леди, подбегая к дяде и обвивая его шею прекрасными руками. – Мы можем еще ускользнуть.

– Можем? – повторил дядя. – Дорогая моя, но ведь и убивать-то больше некого!

Дядя был слегка разочарован, джентльмены: он находил, что тихая любовная сцена после ратоборства была бы весьма приятна, хотя бы для разнообразия.

– Мы не можем медлить ни секунды, – возразила молодая леди. – Он (она указала на молодого джентльмена в небесно-голубом) – единственный сын могущественного маркиза Филтувилля.

– В таком случае, дорогая моя, боюсь, что он никогда не наследует титула, – заявил мой дядя, хладнокровно посматривая на молодого джентльмена, который, как я уже сказал, стоял пришпиленный к стене, словно майский жук. Вы пресекли этот род, моя милая.

– Эти негодяи насильно увезли меня от родных и друзей, – сказала молодая леди, раскрасневшись от негодования. – Через час этот злодей женился бы на мне против моей воли.

– Какая наглость! – воскликнул дядя, бросая презрительный взгляд на умирающего наследника Филтувилля.

– На основании того, что вы видели, – продолжала молодая леди, – вы могли догадаться, что они сговорились меня убить, если я обращусь к кому-нибудь за помощью. Если их сообщники найдут нас здесь, мы погибли! Быть может, еще две минуты – и будет поздно. Карету!

От волнения и чрезмерного усилия, которое потребовалось для пригвождения маркиза, она упала без чувств в объятия дяди. Он подхватил ее и понес к выходу. У подъезда стояла карета, запряженная четверкой вороных коней с длинными хвостами и развевающимися гривами, но не было ни кучера, ни кондуктора, ни конюха.

Джентльмены! Надеюсь, я не опорочу памяти дяди, если скажу, что, хотя он был холостяком, ему и раньше случалось держать в своих объятиях леди. Я уверен даже, что у него была привычка целовать трактирных служанок, а один-два раза свидетели, достойные доверия, видели, как он, на глазах у всех, обнимал хозяйку трактира. Я упоминаю об этом факте, дабы пояснить, каким удивительным созданием была эта прекрасная молодая леди, если она произвела такое впечатление на дядю. Он говорил, что почувствовал странное волнение и ноги у него задрожали, когда ее длинные черные волосы свесились через его руку, а прекрасные темные глаза остановились на его лице, как только она очнулась. Но кто может смотреть в кроткие, нежные темные глаза и не почувствовать волнения? Я лично не могу, джентльмены. Я знаю такие глаза, в которые боюсь смотреть, и это сущая правда.

– Вы меня никогда не покинете? – прошептала молодая леди.

– Никогда, – сказал дядя. И говорил он искренне.

– Мой милый защитник! – воскликнула молодая леди. – Мой милый, добрый, храбрый защитник!

– Не говорите так, – перебил дядя.

– Почему? – спросила молодая леди.

– Потому что у вас такие прелестные губки, когда вы это говорите, – отвечал дядя. – Боюсь, что у меня хватит дерзости поцеловать их.

Молодая леди подняла руку, словно предостерегая дядю от такого поступка, и сказала… Нет, она – ничего не сказала, она улыбнулась. Когда вы смотрите на очаровательнейшие губки в мире и видите, как они складываются в лукавую улыбку, видите их близко, и никого нет при этом, вы наилучшим образом можете доказать свое восхищение их безукоризненной формой и цветом, если тотчас же их поцелуете. Дядя так и сделал, и за это я его уважаю.

– Слушайте! – встрепенувшись, воскликнула молодая леди. – Стук колес и топот лошадей!

– Так и есть! – прислушиваясь, согласился мой дядя.

Он привык различать стук колес и копыт, но сейчас приближалось к ним издалека такое множество лошадей и экипажей, что немыслимо было угадать их количество. Судя но грохоту, катило пятьдесят карет, запряженных каждая шестеркой превосходных коней.

– Нас преследуют! – воскликнула молодая леди, заламывая руки. – Нас преследуют! Одна надежда на вас.

На ее прекрасном лице отразился такой испуг, что дядя немедленно принял решение. Он посадил ее в карету, попросил ничего не бояться, еще раз прижался губами к ее губкам, а затем, посоветовав ей поднять оконную раму, так как было холодно, взобрался на козлы.

– Милый, подождите! – крикнула молодая леди.

– Что случилось? – осведомился дядя с козел.

– Мне нужно сказать вам кое-что, – пояснила молодая леди. – Одно слово! Только одно слово, дорогой мой.

– Не слезть ли мне? – спросил дядя.

Молодая леди ничего не ответила, но снова улыбнулась. И как улыбнулась, джентльмены! По сравнению с этой улыбкой первая никуда не годилась. Мой дядя по мгновение ока спрыгнул со своего насеста.

– В чем дело, милочка? – спросил оп, заглядывая в окно кареты.

Случилось так, что в то же самое время леди наклонилась к окну, и моему дяде она показалась еще красивее, чем раньше. Они находились очень близко друг от друга, джентльмены, и, стало быть, он никак не мог ошибиться.

– В чем дело, милочка? – спросил мой дядя.

– Вы не будете любить никого, кроме меня, вы не женитесь на другой? – спросила молодая леди.

Дядя торжественно поклялся, что никогда ни на ком другом не женится. Тогда молодая леди откинулась назад и подняла окно. Дядя вскочил на козлы, расставил локти, подхватил вожжи, схватил с крыши кареты длинный бич, хлестнул переднюю лошадь, и вороные кони с длинными хвостами и развевающимися гривами помчались, покрывая пятнадцать добрых английских миль в час и увлекая за собой почтовую карету. Ого! Ну и летели же они!

Грохот позади усиливался. Чем быстрее катилась старая карета, тем быстрее мчались преследователи. Люди, лошади, собаки участвовали в погоне. Шум был оглушительный, но еще громче звенел голос молодой леди, понукавшей дядю и кричавшей: „Скорей, скорей!“

Они неслись мимо темных деревьев, словно перышки, подхваченные ураганом. Мимо домов, ворот, церквей, стогов сена они летели с быстротой и грохотом бурного потока, вырвавшегося на волю. Но шум погони нарастал, и дядя все еще слышал дикие вопли молодой леди: „Скорей, скорей!“

Мой дядя не жалел бича, лошади рвались вперед и побелели от пены, а погоня все приближалась, и молодая леди кричала: „Скорей, скорей!“ В этот критический момент дядя изо всех сил ударил ногой по ящику под козлами и… увидел, что настало серое утро, а он сидит во дворе колесного мастера, на козлах старой эдинбургской почтовой кареты, дрожит от холода и сырости и топает ногами, чтобы согреться. Он слез с козел и нетерпеливо заглянул в карету, отыскивая прекрасную молодую леди. Увы! У кареты не было ни дверцы, ни сиденья. Остался один остов.

Конечно, дядя прекрасно понимал, что тут кроется какая-то тайна и все произошло именно так, как он рассказывал. Он остался верен великой клятве, которую дал прекрасной молодой леди, – отказался ради нее от нескольких трактирщиц, очень выгодных партий, и в конце концов умер холостяком. Он всегда вспоминал, как чудно это вышло, когда он, совершенно случайно перемахнув через забор, узнал, что призраки старых почтовых карет, лошадей, кондукторов, кучеров и пассажиров имеют обыкновение путешествовать каждую ночь. К этому он присовокупил, что, по его мнению, он был единственным живым существом, которому довелось участвовать как пассажиру в одной из таких поездок. И мне кажется, он был прав, джентльмены, – по крайней мере я ни о ком другом никогда не слышал».

– Хотел бы я знать, что возят в почтовых сумках эти призраки карет? – промолвил хозяин гостиницы, который с большим вниманием слушал рассказ.

– Конечно, мертвые письма[150], – ответил торговый агент.

– Ах, вот оно что! – воскликнул хозяин. – Мне это не приходило в голову.

ГЛАВА L
Как мистер Пиквик отправился исполнять поручение и как он с самого начала нашел поддержку у весьма неожиданного союзника

На следующее утро лошади были поданы ровно без четверти девять, мистер Пиквик и Сэм Уэллер заняли свои места – первый внутри кареты, а второй снаружи, – и форейтор получил приказание ехать к дому мистера Боба Сойера, чтобы захватить мистера Бенджемина Эллена.

Когда экипаж остановился у подъезда с красным фонарем и очень четкой надписью «Сойер, преемник Нокморфа», мистер Пиквик, высунувшись из окна кареты, немало удивился, заметив, что мальчик в серой ливрее старательно закрывает ставни. Столь необычайная и отнюдь не деловая процедура в этот ранний утренний час немедленно побудила его построить две догадки: либо какой-нибудь добрый друг и пациент мистера Боба Сойера скончался, либо сам мистер Боб Сойер обанкротился.

– Что случилось? – обратился мистер Пиквик к мальчику.

– Ничего не случилось, сэр, – отозвался мальчик, осклабившись до ушей.

– Все в порядке! – крикнул Боб Сойер, неожиданно появляясь в дверях с маленькой кожаной сумкой, грязной и тощей, в одной руке, и с теплым пальто и шалью, перекинутыми через другую. – Я тоже еду, старина.

– Вы? – воскликнул мистер Пиквик.

– Я, – подтвердил Боб Сойер. – Это будет настоящая экспедиция. Эй, Сэм, не зевайте!

Обратив на себя внимание мистера Уэллера, мистер Боб Сойер швырнул ему кожаную сумку, которая была немедленно спрятана под сиденье Сэмом, явно восторгавшимся всей этой сценой. Покончив с сумкой, мистер Боб Сойер с помощью мальчика кое-как натянул на себя теплое пальто, которое было на несколько номеров меньше, чем следовало, а затем, подойдя к карете, просунул голову в окно и оглушительно захохотал.

– Каков сюрприз! – воскликнул Боб, вытирая слезы обшлагом теплого пальто.

– Мой дорогой сэр, – с некоторым замешательством промолвил мистер Пиквик, – я не подозревал, что вы будете нас сопровождать.

– Ну, конечно, не подозревали, – отвечал Боб, схватив мистера Пиквика за отворот пальто. – В этом вся соль.

– В этом вся соль? – переспросил мистер Пиквик.

– Разумеется, – подтвердил Боб. – Это, знаете ли, и есть сюрприз, а моя практика пусть сама о себе позаботится, раз она решила не заботиться обо мне.

Объяснив таким образом, почему закрыты ставни, мистер Боб Сойер указал на аптеку и снова залился неудержимым смехом.

– Помилуй бог, ведь вы безумец! Как можно оставлять больных без всякой помощи? – серьезно заметил мистер Пиквик.

– Что же тут такого? – возразил Боб. – Я, знаете ли, на этом заработаю. Ни один из них не платит. И вдобавок, – продолжал Боб, понизив голос до конфиденциального шепота, – они тоже не останутся в убытке. Дело в том, что мои лекарства на исходе, а денег сейчас нет, значит мне пришлось бы давать всем поголовно каломель, и кое-кому это несомненно принесло бы вред. Итак, все к лучшему.

Ответ был философический и весьма разумный, и к этому мистер Пиквик оказался неподготовленным. Он помолчал, а затем сказал уже не столь решительным тоном:

– Друг мой, ведь карета двухместная, а я сговорился с мистером Элленом.

– Обо мне не беспокойтесь, – отвечал Боб, – я все улажу. Мы с Сэмом поместимся вдвоем на запятках. Посмотрите-ка, эта записка будет приклеена к двери: «Сойер, преемник Нокморфа. Справиться напротив, у миссис Крипс». Миссис Крипс – мать моего слуги. «Мистер Сойер очень сожалеет, – скажет миссис Крипс, – но он ничего не мог поделать: рано утром его увезли на консилиум с известнейшими хирургами… Не могли обойтись без него… Настаивали, чтобы он во что бы то ни стало приехал… Труднейшая операция». Дело в том, – прибавил в заключение Боб, – что я рассчитываю извлечь из этой поездки пользу. Если о ней напечатают в одной из местных газет, моя карьера обеспечена. А вот и Бен! Ну, полезайте!

Торопливо бросив эти слова, мистер Боб Сойер отстранил форейтора, впихнул своего друга в карету, захлопнул дверцу, поднял подножку, приклеил записку к двери, запер дверь, ключ положила карман, вскочил на запятки, отдал приказ трогаться в путь, – и все это проделал с такой необычайной стремительностью, что не успел мистер Пиквик хорошенько обсудить, следует ли мистеру Бобу Сойеру ехать с ними, как они уже отправились в дорогу, и мистер Боб Сойер окончательно и бесповоротно утвердился на своем месте.

Пока они ехали по улицам Бристоля, шутник Боб не снимал своих профессиональных зеленых очков и держал себя с подобающей важностью и солидностью, ограничиваясь остротами исключительно для увеселения мистера Сэмюела Уэллера. Но когда они выехали на дорогу, он спрятал зеленые очки, а вместе с ними солидность и начал выкидывать разные фокусы, рассчитанные на то, чтобы привлечь внимание прохожих и сделать экипаж и пассажиров объектами, достойными повышенного интереса. Самыми невинными из этих шуточек были весьма звучное подражание корнет-а-пистону и демонстрирование малинового шелкового носового платка, привязанного к трости, которою Боб размахивал с вызывающим видом и с сознанием собственного превосходства.

– Хотел бы я знать, – сказал мистер Пиквик, прерывая спокойную беседу с Беном Элленом на тему о добродетелях его сестры и мистера Уинкля, – хотел бы я знать, почему все прохожие глазеют на нас?

– Выезд очень хорош, – не без гордости отозвался Бен Эллен. – Полагаю, им не каждый день приходится видеть такую карету.

– Возможно, – отвечал мистер Пиквик, – быть может, и так. Очень может быть. По всей вероятности, мистер Пиквик убедил бы себя в справедливости такого предположения, не выгляни он случайно из окна и не обрати внимания на то, что взгляды прохожих меньше всего выражают почтительное изумление и что между прохожими и кем-то, находившимся на крышке экипажа, наладились телеграфические переговоры. Тогда у него мелькнула мысль, что это может иметь некоторое отношение к проказам мистера Роберта Сойера.

– Надеюсь, наш легкомысленный друг никакими глупостями не занимается там, на запятках? – осведомился мистер Пиквик.

– Что вы! Конечно, нет, – успокоил его Бен Эллен. Боб – смирнейшее создание в мире, если он не навеселе.

Тут послышались протяжные звуки корнет-а-пистона, а затем восторженные крики и вопли, явно вырывавшиеся из глотки и легких смирнейшего создания в мире, или, выражаясь проще, самого мистера Боба Сойера.

Мистер Пиквик и мистер Бен Эллен многозначительно переглянулись, и первый джентльмен, сняв шапку и высунувшись из окна кареты так далеко, что чуть ли не весь его жилет очутился за окном, ухитрился, наконец, увидеть своего веселого друга.

Мистер Боб Сойер сидел не на запятках, а на крыше кареты, широко раздвинув ноги, надев набекрень шляпу Сэмюела Уэллера и держа в одной руке огромный сандвич, а в другой – солидных размеров фляжку, к которым он прикладывался по очереди с величайшим наслаждением, и для разнообразия испускал вопли и обменивался веселыми шутками с каждым встречным. Трость с малиновым флагом была привязана вертикально к перилам заднего сиденья, на коем восседал мистер Сэмюел Уэллер, щеголявший в шляпе Боба Сойера и также уплетавший двойной сандвич, причем его оживленная физиономия явно выражала полное и безоговорочное одобрение всему происходящему.

Этого было достаточно, чтобы рассердить любого джентльмена, наделенного, подобно мистеру Пиквику, чувством приличия, но положение ухудшилось еще благодаря тому, что как раз в этот момент они повстречались с пассажирской каретой, битком набитой внутри и снаружи, пассажиры которой явно выражали свое удивление. Вдобавок восторженные возгласы ирландской семьи, бежавшей за каретой мистера Пиквика и клянчившей милостыню, не отличались сдержанностью. Особенно изощрялся глава семьи, вообразивший, будто видит перед собой неотъемлемую часть политической или какой-нибудь иной торжественной процессии.

– Мистер Сойер! – крикнул мистер Пиквик в крайнем возбуждении. – Мистер Сойер! Сэр!

– Что? – откликнулся этот джентльмен, с величайшим хладнокровием свешиваясь с крыши кареты.

– Вы с ума сошли, сэр? – вопросил мистер Пиквик.

– Ничуть не бывало, – ответил Боб. – Я просто веселюсь.

– Веселитесь, сэр? – воскликнул мистер Пиквик. Я прошу вас убрать этот скандальный красный платок. Я настаиваю, сэр. Сэм, уберите!

Не успел Сэм вмешаться в дело, как мистер Боб Сойер грациозно сорвал свое знамя, сунул его в карман, учтиво поклонился мистеру Пиквику, вытер горлышко бутылки и начал переливать ее содержимое себе в глотку; тем самым, не тратя лишних слов, он дал ему пенять, что пьет за его счастье и благополучие. Покончив с этим делом, Боб заботливо заткнул бутылку пробкой и, бросив благосклонный взгляд на мистера Пиквика, откусил солидный кусок сандвича и улыбнулся.

– Послушайте, – сказал мистер Пиквик, чей мимолетный гнев не мог устоять перед непоколебимым самообладанием Боба, – прошу вас, бросьте эти глупости.

– Ладно! – согласился Боб, обменявшись шляпами с мистером Уэллером. – Мне бы это и в голову не пришло, но я так оживился от езды, что ничего не мог поделать.

– Подумайте, на что это похоже, – увещевал его мистер Пиквик. – Позаботьтесь о приличиях.

– Согласен! – отвечал Боб. – Это ни на что не похоже. Конец делу, командир! Успокоенный такими уверениями, мистер Пиквик снова спрятал голову в карету и поднял раму; но едва он возобновил разговор, прерванный мистером Бобом Сойером, как с некоторым испугом заметил какой-то маленький продолговатый темный предмет, появившийся за одном и нетерпеливо в него постукивавший, словно он добивался, чтобы его впустили.

– Что это такое? – воскликнул мистер Пиквик.

– Похоже на фляжку, – заметил Бен Эллен, с любопытством разглядывая упомянутый предмет сквозь очки. – Кажется, это фляжка Боба.

Догадка была совершенно правильная. Мистер Боб Сойер, привязав фляжку к концу трости, барабанил ею в окно, выражая желание, чтобы его друзья в карете отведали ее содержимое в добром согласии.

– Что же нам делать? – осведомился мистер Пиквик, посматривая на фляжку. – Эта выходка еще глупее прежних. – Пожалуй, лучше всего взять фляжку в карету, – ответил мистер Бен Эллен. – Поделом ему, если мы ее возьмем и оставим здесь, не правда ли?

– Пожалуй, – согласился мистер Пиквик. – Взять? – Мне кажется, это наилучший выход, – сказал Бен.

Так как этот совет вполне совпадал с точкой зрения самого мистера Пиквика, он осторожно опустил раму и отвязал фляжку от трости, после чего трость исчезла и послышался громкий смех мистера Боба Сойера.

– Какой веселый малый! – сказал мистер Пиквик, с фляжкой в руке оглядываясь на своего спутника.

– О да! – согласился мистер Эллен.

– Совершенно немыслимо сердиться на него, – заметил мистер Пиквик.

– Об этом и речи быть не может, – отвечал Бенджемин Эллен.

Пока происходил этот краткий диалог, мистер Пиквик по рассеянности откупорил фляжку.

– Что это? – равнодушно осведомился Бен Эллен.

– Не знаю, – столь же равнодушно отозвался мистер Пиквик. – Пахнет как будто молочным пуншем.

– Вот как? – сказал Бен.

– Мне так кажется, – отвечал мистер Пиквик, остерегаясь уклониться от истины. – Конечно, не отведав напитка, я не берусь его определить.

– А вы бы отведали, – посоветовал Бен. – Не мешает знать, что это такое.

– Вы думаете? – отозвался мистер Пиквик. – Ну что ж, если вам любопытно это знать, конечно я не возражаю.

Мистер Пиквик, всегда готовый жертвовать своими интересами ради друзей, тотчас же отведал напитка.

– Что это? – полюбопытствовал Бен Эллен, нетерпеливо отвлекая его от такого занятия.

– Странно! – причмокивая, сказал мистер Пиквик. – Я еще не могу определить. О да! – присовокупил он после второй пробы. – Это пунш.

Мистер Бен Эллен посмотрел на мистера Пиквика, мистер Пиквик посмотрел на мистера Бена Эллена; мистер Бей Эллен улыбнулся, мистер Пиквик был серьезен.

– Поделом ему будет, – с некоторой суровостью начал сей джентльмен, – поделом ему будет, если мы выпьем все до последней капли.

– То же самое и я подумал! – подхватил Бен Эллен.

– Неужели? – сказал мистер Пиквик. – В таком случае за его здоровье.

С этими словами сей превосходный джентльмен энергически хлебнул из фляжки и передал ее Бену Эллену, который не замедлил последовать его примеру. Теперь оба улыбались, и с молочным пуншем постепенно было покончено.

– В конце концов, – заметил мистер Пиквик, допив последние капли, – его проделки очень забавны. О да, очень смешны!

– Ну, еще бы! – согласился мистер Бей Эллен.

В доказательство того, что Боб Сойер был одним из уморительнейших ребят, он начал развлекать мистера Пиквика длинным и обстоятельным рассказом о том, как этот джентльмен однажды допился до белой горячки и ему пришлось обрить голову. Это приятное и занимательное повествование было прервано, когда карета остановилась перед гостиницей «Колокол» на Берклиевской пустоши для смены лошадей.

– Послушайте, мы здесь дообедаем? – осведомился Боб, заглядывая в окно.

– Пообедаем? – удивился мистер Пиквик. – Да ведь мы проехали только двенадцать миль, а нам остается еще восемьдесят семь с половиной.

– Вот потому-то мы и должны закусить перед утомительным путешествием, – доказывал мистер Боб Сойер.

– Мыслимое ли дело – обедать в половине двенадцатого? – возразил мистер Пиквик, взглянув на часы.

– Вы правы, – согласился Боб, – самое подходящее время для завтрака. Эй вы, сэр! Завтрак на троих, немедленно, а экипаж подождет четверть часа. Распорядитесь, чтобы подали все холодные закуски, какие тут есть, несколько бутылок эля и лучшей мадеры.

Поспешно, но с превеликой важностью отдав этот приказ, мистер Боб Сойер тотчас же устремился в дом, дабы надзирать за приготовлениями. Пяти минут не прошло, как он уже вернулся и объявил, что все идет прекрасно.

Завтрак вполне оправдал похвалу, высказанную Бобом, и не только этот последний, но и мистер Бей Эллен с мистером Пиквиком отдали ему должное. При благосклонном участии всех троих эль и мадера бистро исчезли; а когда лошади были поданы и путешественники заняли свои места, предварительно наполним фляжку наилучшим суррогатом молочного пунша, какой только можно было получить за такое короткое время, клорнет-пистон звучал, и красный флаг развевался, не вызывая ни малейшего протеста со стороны мистера Пиквика.

В гостинице «Хмелевая Жердь» в Тьюксбери они остановились пообедать. По этому случаю было выпито еще некоторое количество эля, еще некоторое количество мадеры и вдобавок некоторое количество портвейна, а фляжку наполнили в четвертый раз. От совместного действия этих возбудителей мистер Пиквик и мистер Бен Эллен спали крепким сном на протяжении тридцати миль, а Боб и мистер Уэллер распевали на запятках дуэты. Было совсем темно, когда мистер Пиквик очнулся и выглянул из окна.

Разбросанные вдоль дороги коттеджи, грязноватая окраска всех предметов, тяжелый воздух, тропинки, усыпанные золой и кирпичной пылью, багровое зарево доменных печей вдали, густые клубы дыма, медленно выползавшие из высоких труб и заволакивавшие окрестность, отблеск далеких огней, громоздкие возы, тащившиеся по дороге и нагруженные звенящими железными прутьями или тяжелыми тюками, – все указывало на быстрое приближение к большому фабричному городу, Бирмингему.

Когда они с грохотом проезжали по узким улицам, ведущим к деловому центру, шум и суета, вызванные напряженной работой, становились все назойливее. Улицы были запружены рабочим людом. Гул, сопровождавший работу, вырывался из каждого дома, в верхних этажах все окна были освещены, а от шума колес и стука машин дрожали стены. Огни печей – их багровый отблеск был виден за много миль – ярко пылали в больших мастерских и на фабриках. Удары молота, свист пара, глухой, тяжелый грохот машин казались варварской музыкой, доносившейся из всех кварталов.

Форейтор гнал лошадей по широким улицам, мимо красивых, залитых светом магазинов, расположенных по дороге к «Старой королевской гостинице», а мистер Пиквик все еще не успел обдумать весьма трудное и щекотливое поручение, которое привело его сюда.

Щекотливость этого поручения и трудности, связанные с удовлетворительным его выполнением, отнюдь не уменьшались благодаря добровольной поддержке мистера Боба Сойера. По правде говоря, мистер Пиквик сознавал, что в данном случае не стал бы искать его общества, как бы ни было оно приятно. Мало того, он охотно отдал бы порядочную сумму за то, чтобы мистера Боба Сойера немедленно препроводили куда-нибудь подальше, этак миль за пятьдесят.

Мистер Пиквик не был лично знаком с мистером Уинклем-старшим, но раза два обменялся с ним письмами, посылая утешительные сведения в ответ на его запросы относительно нравственности и поведения его сына. Он волновался, понимая, что первый визит в сопровождении Боба Сойера и Вена Эллена, слегка подвыпивших, отнюдь не является надежнейшим и вернейшим средством снискать расположение мистера Уинкля-старшего…

«А впрочем, – размышлял мистер Пиквик, успокаивая самого себя, – я сделаю все, что в моих силах. Я должен повидаться с ним сегодня же вечером, как я твердо обещал. Если они во что бы то ни стало пожелают меня сопровождать, я по возможности сокращу свидание и буду надеяться, что они ради собственного блага постараются держать себя прилично».

Пока он утешал себя такими соображениями, карета остановилась у двери «Старой королевской гостиницы». Бена Эллена, погруженного в мертвый сон, кое-как растолкал и вытащил за шиворот мистер Сэмюел Уэллер, после чего мистер Пиквик получил возможность выйти из кареты. Их ввели в комфортабельную комнату, и мистер Пиквик поспешил осведомиться у лакея, где находится резиденция мистера Уинкля.

– Совсем близко, сэр, – ответил лакей, – ярдах в пятистах, не больше, сэр. Мистер Уинкль – владелец пристани на канале, сэр. А дом, где он проживает… Да что я говорю, сэр! И пятисот ярдов не будет, сэр!

Лакей задул свечу и сделал вид, будто хочет снова зажечь ее, чтобы предоставить мистеру Пиквику возможность задать еще какой-нибудь вопрос, буде он того пожелает.

– Не хотите ли закусить, сэр? – спросил лакей, зажигая свечу и приходя в уныние от молчания мистера Пиквика. – Чаю или кофе, сэр? Обед, сэр?

– Сейчас ничего не надо.

– Слушаю, сэр. Прикажете заказать ужин, сэр?

– Нет, не сейчас.

– Слушаю, сэр.

Неслышными шагами он направился к двери, но затем остановился, оглянулся и вкрадчиво спросил:

– Не прикажете ли прислать вам горничную, джентльмены?

– Пришлите, если вам угодно, – отвечал мистер Пиквик.

– Если вам угодно, сэр.

– И принесите содовой воды, – сказал Боб Сойер.

– Содовой воды, сэр? Слушаю, сэр.

Получив, наконец, какое-то приказание, по-видимому снявшее с него непосильное бремя, лакей незаметно испарился. Лакеи никогда не ходят и не бегают. Они отличаются своеобразной и таинственной способностью, неведомой остальным смертным, улетучиваться из комнаты.

Содовая вода пробудила легкие признаки жизни в мистере Бене Эллене, после чего, уступив уговорам, он вымыл лицо и руки и позволил Сэму почистить платье. Мистер Пиквик и Боб Сойер тоже привели себя в порядок после путешествия, и все трое, взявшись под руки, отправились к мистеру Уинклю. Боб Сойер, шагая по улице, отравлял воздух табачным дымом.

На расстоянии четверти мили, в тихой, солидной на вид улице, стоял старый кирпичный дом с тремя ступеньками, ведущими к двери с медной табличкой, на которой жирным прямым шрифтом было начертано: «М-р Уинкль». Ступеньки были очень белые, кирпичи очень красные, а дом очень чистый. Мистер Пиквик, мистер Бенджемин Эллен и мистер Боб Сойер остановились перед ним, когда часы пробили десять.

На стук вышла опрятная служанка и выпучила глаза, увидев трех незнакомцев.

– Мистер Уинкль дома, моя милая? – осведомился мистер Пиквик.

– Он собирается ужинать, сэр, – ответила девушка.

– Пожалуйста, передайте ему эту карточку, – попросил мистер Пиквик. – Скажите, что мне совестно беспокоить его в такой поздний час, но я во что бы то ни стало должен повидаться с ним сегодня, а я только что приехал.

Девушка пугливо посмотрела на мистера Боба Сойера, который строил удивительные гримасы, выражая свое восхищение ее красотой, затем, покосившись на шляпы и пальто, висевшие в коридоре, вызвала другую девушку и попросила ее посторожить у входа, пока она сбегает наверх. Впрочем, часового быстро сменили: девушка тотчас же вернулась, попросила извинения у джентльменов, что заставила их ждать на улице, и ввела их в комнату, напоминавшую не то контору, не то гардеробную. Главными предметами обстановки, полезными и декоративными, служили: конторка, умывальник, зеркало для бритья, стойка для сапог и приспособление для снимания их, высокий табурет, четыре стула, стол и старые часы к недельным заводом. Над каминной доской виднелись дверцы несгораемого шкафа, а две висячие полки для книг, календарь и несколько пыльных регистраторов для бумаг красовались на стенах.

– Простите, сэр, что я заставила вас дожидаться на крыльце, – сказала девушка, зажигая лампу и приветливо улыбаясь мистеру Пиквику. – Но я вас совсем не знала, а здесь столько бродяг шляется, которые так и норовят что-нибудь стянуть…

– Никаких извинений не требуется, моя милая, – добродушно отозвался мистер Пиквик.

– Решительно никаких, мое сокровище! – подхватил Боб Сойер, шутливо протягивая руки и прыгая перед дверью, словно для того, чтобы воспрепятствовать молодой леди выйти из комнаты.

Молодую леди отнюдь не смягчило такое заигрывание, и она тут же высказала свое мнение, что мистер Боб Сойер – «несносный человек». А когда он начал приставать со своими любезностями, она оставила на его физиономии отпечаток хорошенькой ручки и выбежала из комнаты, красноречиво выражая слое презрение и отвращение к нему.

Лишившись общества «молодой леди, мистер Боб Сойер придумал новые развлечения: заглядывал в конторку, выдвигал ящики стола, делал вид, будто взламывает несгораемый шкаф, повернул календарь лицом к стене, натягивал сапоги мистера Уинкля-старшего поверх собственных и проделывал различные забавные эксперимента с мебелью, что привело мистера Пиквика в невыразимый ужас и смятение, а мистеру Бобу Сойеру доставило наслаждение.

Наконец, дверь открылась, и маленький пожилой джентльмен в костюме табачного цвета, представлявший собой точную копию мистера Уинкля-младшего, с той только разницей, что пожилой джентльмен был лыс, проворно вошел в комнату, держа в одной руке визитную карточку мистера Пиквика, а в другой серебряный подсвечник.

– Мистер Пиквик, как поживаете, сэр? – осведомился Уинкль-старший, поставив подсвечник и протягивая руку. – Надеюсь, в добром здоровье, сэр? Рад вас видеть. Присаживайтесь, мистер Пиквик, прошу вас, сэр. А этот джентльмен…

– Мой друг мистер Сойер, – сказал мистер Пиквик. – Друг вашего сына.

– О! – сказал мистер Уинкль-старший, довольно хмуро посматривая на Боба. – Надеюсь, и вы здоровы, сэр?

– В полном порядке, сэр, – отвечал Боб Сойер.

– А другой джентльмен, – продолжал мистер Пиквик, – как вы узнаете из письма, которое мне поручено передать вам, – очень близкий родственник или, пожалуй, следовало бы сказать – очень близкий друг вашего сына. Его фамилия Эллен.

– Вой тот джентльмен? – спросил мистер Уинкль, указывая визитной карточкой на Бена Эллена, который заснул в такой позе, что видны были только его спина и воротник пальто.

Мистер Пиквик хотел было ответить на этот вопрос, назвать полностью имя и фамилию мистера Бенджемина Эллена и распространиться на тему о его похвальных качествах, но в этот момент резвый Боб Сойер, дабы вернуть своего приятеля к жизни, неожиданно ущипнул его за руку, после чего тот с воплем вскочил. Сообразив, что находится в присутствии незнакомого человека, мистер Бей Эллен приблизился к мистеру Уинклю и, минут пять горячо пожимая ему обе руки, бормотал какие-то невнятные фразы, выражая восторг по случаю знакомства с ним и гостеприимно осведомляясь, не желает ли он подкрепиться после прогулки или предпочитает подождать „до обеденного часа“, после чего сел, глупо озираясь по сторонам, словно не имел понятия о том, где находится, – да так оно и было в действительности.

Все это весьма смущало мистера Пиквика, тем более что мистер Уинкль-старший был явно поражен эксцентрическим – чтобы не сказать чудовищным – поведением его спутника. Желая поскорее покончить с этим, он вынул письмо из кармана и, протягивая его мистеру Уинклю-старшему, сказал:

– Сэр, это письмо от вашего сына. Ознакомившись с его содержанием, вы узнаете, что на вашем благосклонном и отеческом отношении зиждется все его счастье и благополучие. Сделайте одолжение, прочтите, его спокойно и хладнокровно, а затем обсудите этот вопрос со мной в том духе и в тех выражениях, в каких надлежит его обсуждать. Сколь важно ваше решение для вашего сына и как он волнуется, дожидаясь его, вы можете судить по тому, что я явился к вам без предупреждения в такой поздний час и, – добавил мистер Пиквик, покосившись на своих спутников, – при таких неблагоприятных обстоятельствах.

После этой прелюдии мистер Пиквик вручил потрясенному мистеру Уинклю-старшему покаянное письмо на превосходнейшей веленевой бумаге четыре страницы, исписанные мелким почерком. Затем, снова усевшись на стул, он стал следить за выражением лица мистера Уинкля, – по правде говоря, с некоторой тревогой, но в то же время с чистой совестью сознавая, что ему не в чем себя винить или упрекать.

Пожилой владелец пристани повертел письмо в руках, посмотрел на него спереди, сзади и сбоку, тщательно исследовал пухлого мальчугана на печати, бросил взгляд на мистера Пиквика, а затем, взобравшись на высокий табурет и придвинув к себе лампу, сломал печать, развернул послание и, приблизив его к лампе, приготовился читать.

Как раз в этот момент мистер Боб Сойер, чей острый ум был в течение нескольких минут погружен в спячку, состроил гримасу, подражая покойному мистеру Гримальди[151] в роли клоуна, как он изображен на портрете. Случилось так, что мистер Уинкль-старший, который, вопреки предположениям мистера Боба Сойера, еще не успел погрузиться в чтение, посмотрел поверх письма не на кого иного, как на самого мистера Боба Сойера. Справедливо заключив, что вышеупомянутая гримаса адресована ему с целью высмеять его собственную особу, он устремил строгий взгляд на Боба, а на лице покойного мистера Гримальди появилось весьма приятное выражение робости и замешательства.

– Вы что-то сказали, сэр? – осведомился мистер Уинкль-старший, нарушая зловещее молчание.

– Нет, сэр, – отвечал Боб, в котором ничего не осталось от клоуна, кроме чрезвычайно яркого румянца на щеках.

– Вы в этом уверены, сэр? – допытываются мистер Уинкль-старший.

– Ах, боже мой, конечно, сэр, совершение уверен! – отвечал Боб.

– Мне послышалось, будто вы что-то сказали, сэр, – негодующим тоном продолжал старый джентльмен. – Быть может, вы смотрели на меня, сэр?

– О нет, сэр, и не думал смотреть, – весьма учтиво отвечал Боб.

– Очень рад это слышать, сэр, – сказал мистер Уинкль-старший.

Величественно бросив хмурый взгляд на посрамленного Боба, старый джентльмен снова поднес письмо к свету и на этот раз действительно начал читать.

Мистер Пиквик внимательно следил за ним, когда он переводил взгляд с последней строки первой страницы на верхнюю строку второй, с последней строки второй на верхнюю третьей и с последней строки третьей на верхнюю четвертой, но по его неподвижному лицу нельзя было угадать, как он принял сообщение о женитьбе сына, хотя мистеру Пиквику было известно, что оно заключалось в первых же нескольких строках.

Он прочел письмо до конца, сложил его со всей заботливостью и аккуратностью, свойственной деловому человеку, и как раз в тот момент, когда мистер Пиквик ждал сильного выражения чувств, обмакнул перо в чернила и сказал с таким спокойствием, словно обсуждал самый простой бухгалтерский вопрос:

– Вы знаете адрес Натэниела, мистер Пиквик?

– В настоящее время – гостиница „Джордж и Ястреб“, – ответил сей джентльмен.

– „Джордж и Ястреб“. Где это?

– Джордж-ярд, Ломберд-стрит.

– В Сити?

– Да.

Старый джентльмен старательно записал адрес на обратной стороне письма, затем спрятал письмо в конторку, запер на ключ, встал с табурета и сказал, пряча в карман связку ключей:

– Полагаю, больше нам обсуждать нечего, сэр?

– Нечего, дорогой сэр? – с удивлением и негодованием воскликнул сей мягкосердечный человек. – Нечего? Неужели вы не выскажете своего мнения о столь знаменательном событии в жизни нашего молодого друга? Неужели не поручите мне заверить его от вашего имени в вашей неизменной любви к нему и заботливом отношении? Неужели не скажете ничего, что могло бы воодушевить и успокоить и его и пребывающую в волнении молодую женщину, которая ищет у него утешения и поддержки? Подумайте, мой дорогой сэр!

– Я подумаю, – ответил старый джентльмен. – В данный, момент я ничего сказать не могу. Мистер Пиквик, я – человек деловой. Ни за какие дела я не принимаюсь второпях, а что касается этого дела, то мне оно отнюдь не нравится. Тысяча фунтов – небольшая сумма, мистер Пиквик.

– Вы совершенно правы, сэр, – вмешался Бон Эллен, сквозь сон припоминая, что свою тысячу он спустил без малейших затруднений. – Вот умный человек! Боб, это очень смышленый малый.

– Очень рад, что именно вы отдаете мне должное, сэр, – сказал мистер Уинкль-старший, презрительно взглянув на мистера Бена Эллена, который глубокомысленно покачивал головой. – Мистер Пиквик, дело вот в чем: разрешив моему сыну год побродяжничать, повидать белый свет (что он и сделал под вашим руководством), чтобы в жизнь он вступил не беспомощным школьником, я отнюдь не ждал таких результатов. Ему это очень хорошо известно, и если я лишу его теперь своей поддержки, у него нет никаких оснований удивляться. Я его извещу, мистер Пиквик. Спокойной ночи, сэр. Маргарет, откройте дверь.

Тем временем Боб Сойер подталкивал мистера Бона Эллена, понукая его сказать что-нибудь в защиту, и Бен без всяких предупреждений разразился краткой, но сильной речью.

– Сэр! – сказал мистер Бен Эллен, глядя на старого джентльмена очень тусклыми и томными глазами и энергически размахивая правой рукой. – Вы… вы бы постыдились самого себя.

– Как брат молодой леди, вы несомненно являетесь судьей в этом деле, – отрезал мистер Уинкль-старший. – Довольно! Пожалуйста, ни слова больше, мистер Пиквик. Спокойной ночи, джентльмены. С этими словами старик взял свечу и, открыв дверь, вежливо указал по направлению к выходу.

– Вы пожалеете об этом, сэр, – произнес мистер Пиквик, стискивая зубы, чтобы сдержать раздражение, ибо понимал, насколько важными могут оказаться последствия этого раздражения для его молодого друга.

– В настоящий момент я придерживаюсь другого мнения, – спокойно отозвался мистер Уинкль-старший. – Джентльмены, позвольте еще раз пожелать вам спокойной ночи.

Мистер Пиквик в гневе вышел на улицу. Мистер Боб Сойер, совершенно обескураженный решительными мерами старого джентльмена, последовал его примеру. Немедленно вслед за этим шляпа мистера Бена Эллена скатилась по ступенькам лестницы, а ее примеру последовал и сам мистер Бон Эллен. По дороге все трое молчали и, не поужинав, улеглись в постель. Засыпая, мистер Пиквик размышлял о том, что, знай он, какой кремень мистер Уинкль-старший, вряд ли он рискнул бы отправиться к нему с таким поручением.

ГЛАВА LI,
в которой мистер Пиквик встречает старого знакомого, и этому счастливому обстоятельству читатель обязан интереснейшими фактами, здесь изложенными, о двух великих общественных деятелях, облеченных властью

Утро, приветствовавшее мистера Пиквика ровно в восемь часов, отнюдь не могло улучшить его расположение духа или развеять уныние, вызванное непредвиденными результатами его миссии. Небо было темное и хмурое, воздух сырой и холодный, улицы мокрые и грязные. Дым лениво стлался над трубами, словно у него не хватало мужества подняться, а дождь моросил медленно и вяло, точно ему лень было лить по-настоящему. Бойцовый петух во дворе, утратив последние проблески привычного оживления, мрачно балансировал на одной ноге; осел, понурив голову, хандрил под навесом и, судя по его задумчивому и жалкому виду, размышлял о самоубийстве. На улице ничего не видно было, кроме зонтов, и ничего не слышно, кроме стука патен и журчания дождя.

За завтраком разговаривали очень мало. Даже Боб Сойер ощущал влияние погоды и треволнений вчерашнего дня. Пользуясь его собственным образным выражением, он был „пришиблен“. То же можно сказать и о мистере Бене Эллене. То же самое – и о мистере Пиквике.

Томительно выжидая, когда погода прояснится, они читали и перечитывали последний вечерний номер лондонской газеты с тем напряженным интересом, какой можно наблюдать только в часы беспредельной скуки; с такою же настойчивостью истоптали каждый дюйм ковра; так часто выглядывали на улицу, что давали основание к обложению окон добавочными налогами; перебрали и истощили все темы разговора; наконец, когда полдень не принес никакой перемены к лучшему, мистер Пиквик решительно позвонил в колокольчик и заказал карету.

Хотя дороги были грязные, а дождь моросил все упорнее и хотя комья грязи и брызги залетали в открытые окна кареты, причиняя внутренним пассажирам чуть ли не такое же беспокойство, как и пассажирам наружным, – все-таки ехать и ощущать какое-то движение было бесконечно приятнее, чем сидеть безвыходно в скучной комнате и смотреть, как скучный дождь поливает скучную улицу, а потому, едва тронувшись в путь, все в один голос признали, что произошла перемена к лучшему, и недоумевали, как могли они так долго откладывать свой отъезд.

Когда они остановились в Ковентри[152], от лошадей валил такой густой пар, что конюх был совершенно невидим и слышался только его голос, когда он из тумана заявил о своих надеждах получить при следующей раздаче наград первую золотую медаль от Филантропического общества за то, что снял с форейтора шляпу. По словам невидимого джентльмена, он (форейтор) неизбежно утонул бы в воде, стекающей с полей шляпы, если бы конюх, проявив удивительное присутствие духа, не сорвал ее с его головы и не вытер лицо захлебывающегося человека пучком сена.

– Приятно! – заметил Боб Сойер, поднимая воротник пальто и прикрывая рот, чтобы концентрировать пары только что выпитого стаканчика бренди.

– Очень, – безмятежно отозвался Сэм.

– А вам как будто все равно? – спросил Боб.

– А что толку, сэр, если бы мне и не было все равно? – изрек Сэм.

– Это неоспоримый довод, – согласился Боб.

– Вот именно, сэр, – подтвердил мистер Уэллер. Все к лучшему, как заметил кротко один молодой аристократ, когда ему дали пенсию за то, что дед жены дяди его матери подал королю трут, чтобы раскурить трубку.

– Мысль недурна, Сэм, – одобрил мистер Боб Сойер.

– То же самое говорил до конца своей жизни молодой аристократ в дни выдачи пенсии, – сообщил мистер Уэллер.

– Случалось ли вам, – помолчав, продолжал Сэм, посматривая на форейтора и говоря таинственным шепотом, – случалось ли вам, когда вы учились у костоправов, навещать больного форейтора?

– Что-то не припоминаю, – ответил Бо6 Сойер.

– А когда вы появились (так говорится о привидениях) в больнице, вам никогда не случалось видеть там форейтора?

– Нет, – отвечал Боб, – не случалось.

– И никогда не бывали на таком кладбище, где бы стоял памятник форейтору, и мертвого форейтора вы никогда не видели? – допытывался Сэм.

– Никогда, – заявил Боб.

– Правильно! – в торжеством воскликнул Сэм. – И никогда не увидите. И еще кое-чего никто и никогда не увидит – мертвого осла. Ни один человек не видел мертвого осла[153], кроме джентльмена в коротких черных шелковых штанах, знакомого молодой женщины, которая пасла козу; но то был французский осел и, стало быть, не регулярной породы.

– Какое же это имеет отношение к форейторам? – полюбопытствовал Боб Сойер.

– А вот послушайте, – отвечал Сэм. – Кое-кто из очень умных людей утверждает, что и форейторы и ослы бессмертны, но я так далеко не пойду, а скажу вот что: как только они почувствуют, что подходит старость и работа им не под силу, они все вместе куда-то отправляются, обычным порядком, по одному форейтору на пару ослов. Что с ними затем происходит – никто не ведает, но, по всей вероятности, они забавляются в каком-нибудь другом мире, потому что ни одному человеку не доводилось видеть, чтобы осел или форейтор забавлялись на этом свете!

Излагая эту изумительную научную теорию и подкрепляя ее любопытными статистическими и иными данными, Сэм Уэллер коротал время, пока не доехали до Данчерча, где получили сухого форейтора и свежих лошадей. Следующая остановка была в Девентри, а затем в Таустере, и в конце каждого перегона дождь лил сильнее, чем вначале.

– Послушайте, – взмолился Боб Сойер, заглядывая в окно кареты, когда они остановились у гостиницы „Голова Сарацина“ в Таустере, – этак, знаете ли, продолжаться не может.

– Ах, боже мой! – воскликнул мистер Пиквик, очнувшись от дремоты. – Боюсь, как бы вы не промокли.

– Как бы я не промок? – повторил Боб. – Пожалуй, это уже случилось. Кажется, я отсырел.

Боб действительно отсырел: вода струилась у неге с шеи, локтей, обшлагов и колен, и весь его костюм так блестел от воды, что можно было принять его за клеенчатый.

– Я немножко промок, – продолжал Боб, отряхиваясь и разбрызгивая воду, словно ньюфаундлендская собака, только что выбравшаяся на сушу.

– Мне кажется, сегодня немыслимо ехать дальше, – вмешался Бен.

– Об этом и речи быть не может, сэр, – заявил Сэм Уэллер, решив принять участие в совещании. – Было бы жестоко принуждать к этому лошадей, сэр. Здесь есть постели, сэр, – Продолжал Сэм, обращаясь к своему хозяину, – чистота и комфорт. В полчаса приготовят прекрасный обед, сэр: куры и телячьи котлеты, сэр; французские бобы, картофель, торт и полный порядок. Разрешите вам посоветовать, сэр, – оставайтесь-ка вы здесь. Следуйте моим предписаниям, как сказал доктор.

В этот момент, весьма кстати, подоспел хозяин „Головы Сарацина“, дабы подтвердить слова мистера Уэллера касательно удобств этой гостиницы и подкрепить его мольбы мрачными предположениями о состоянии дорог я об отсутствии свежих лошадей на следующей станции, а также непоколебимой уверенностью в том, что дождь будет лить всю ночь, а к утру погода прояснится, и другими заманчивыми доводами, известными содержателям гостиниц.

– Все это верно, – сказал мистер Пиквик, – но я должен как-нибудь отправить в Лондон письмо, чтобы оно было доставлено завтра рано утром, иначе придется во что бы то ни стало рискнуть и ехать дальше.

Хозяин просиял от восторга. Ничего не может быть легче, стоит только джентльмену завернуть письмо в оберточную бумагу и отправить его либо с почтовой, либо с пассажирской ночной каретой из Бирмингема. Если джентльмен желает, чтобы письмо было доставлено как можно скорее, ему стоит только написать на обертке: „доставить немедленно“ – это верный способ, – или „уплатить подателю сего лишних полкроны за немедленную доставку“ – этот способ еще вернее.

– Прекрасно, – сказал мистер Пиквик, – в таком случае мы остановимся здесь.

– Джон! – крикнул хозяин. – Зажгите свечи в „Солнце“, разведите огонь в камине, джентльмены промокли! Пожалуйте сюда, джентльмены. Не беспокойтесь о форейторе, сэр, я его пришлю, когда вы позвоните. Джон, свечи!

Свечи были принесены, огонь разведен и дрова подброшены. Спустя десять минут лакей накрывал на стол, занавески были спущены, огонь ярко пылал, и все вокруг имело такой вид (как всегда бывает во всех приличных английских гостиницах), словно путешественников ждали и заблаговременно позаботились об их комфорте.

Мистер Пиквик уселся за отдельный столик и поспешно написал записку мистеру Уинклю, сообщая, что задержался по случаю плохой погоды, по завтра несомненно прибудет в Лондон. Эта записка была быстро завернута в бумагу и вручена мистеру Сэмюелу Уэллеру для передачи в буфетную.

Сэм оставил ее у хозяйки гостиницы и, обсушившись возле кухонного очага, возвращался, чтобы снять башмаки со своего хозяина, как вдруг, заглянув в приоткрытую дверь, увидел рыжеватого джентльмена, сидевшего за столом над кипой газет и с такой саркастической улыбкой читавшего передовую статью в одной из них, что нос у него искривился, а лицо дышало величественным презрением.

– Эге! – сказал Сэм. – Это лицо мне как будто знакомо, а также очки и широкополая шляпа! Будь я проклят, если тут не пахнет Итенсуиллом.

Сэм отчаянно закашлялся, чтобы привлечь внимание джентльмена. Джентльмен вздрогнул, поднял голову и очки, и Сэм увидел глубокомысленную и вдумчивую физиономию мистера Потта, редактора „Итенсуиллской газеты“.

– Прошу прощенья, сэр, – сказал Сэм, приближаясь к нему с поклоном, – мой хозяин здесь, мистер Потт.

– Тише! Тише! – крикнул Потт и, втащив Сэма в комнату, закрыл за ним дверь, всей своей физиономией неведомо почему выражая испуг.

– Что случилось, сэр? – осведомился Сэм, с недоумением озираясь вокруг.

– Даже шепотом не произносите моего имени! – отвечал Потт. – Это Желтый округ. Если раздраженное население узнает, что я здесь, меня разорвут в клочья!

– Да неужели, сэр? – удивился Сэм.

– Я паду жертвой их бешенства, – ответствовал Потт. – Ну-с, молодой человек, что скажете о вашем хозяине?

– Он с двумя приятелями остановился здесь на ночь по дороге в Лондон, – сообщил Сэм.

– И мистер Уинкль с ним? – насупившись, спросил Потт.

– Нет, сэр. Мистер Уинкль остался дома, – ответил Сэм. – Он женился.

– Женился! – с жаром воскликнул Потт. Он помолчал, мрачно улыбнулся и добавил глухим зловещим голосом: – Поделом ему!

Выразив таким образом свою смертельную ненависть и холодное торжество над поверженным врагом, мистер Потт осведомился, принадлежат ли друзья мистера Пиквика к сторонникам Синих. Получив весьма удовлетворительный ответ от Сэма, который знал об этом не больше, чем сам Потт, он согласился последовать за ним в комнату мистера Пиквика, где его ждал сердечный прием. Тотчас же было выдвинуто и принято предложение пообедать всем вместе.

– Как идут дела в Итенсуилле? – полюбопытствовал мистер Пиквик, когда Потт подсел к камину и все сняли мокрые сапоги и надели сухие туфли. – „Независимый“ еще существует?

– „Независимый“, сэр, – отвечал Потт, – все еще влачит свое жалкое, ничтожное существование. Ненавидимый и презираемый даже теми немногими, которые знают о его презренном и гнусном прозябании, захлебываясь потоками грязи, какие сам же изливает, оглушенный и ослепленный испарениями своей же собственной гнили, непристойный орган печати, не подозревая о своем падении, быстро погружается в предательскую трясину, которая как будто служит ему твердой опорой среди низких классов общества, но тем не менее смыкается над его головой и скоро поглотит его навеки.

Выразительно отчеканив этот приговор (заимствованный из его последней передовой статьи), редактор остановился, чтобы передохнуть, и устремил величественный взор на Боба Сойера.

– Вы еще молоды, – сказал Потт.

Мистер Боб Сойер кивнул головой.

– И вы также, сэр, – сказал Потт, обращаясь к Вену Эллену.

Бон признал справедливость этого обвинения.

– И, надеюсь, вы оба впитали те Синие принципы, какие я обязался перед народом Соединенного королевства защищать и проводить до конца жизни, – продолжал Потт.

– Видите ли, я, собственно говоря, в этом не разбираюсь, – отозвался Боб Сойер. – Я…

– Уж не Желтый ли он, мистер Пиквик? – перебил Потт, отодвигая стул. Ваш друг не Желтый, сэр?

– Нисколько! – возразил Боб. – В настоящее время я похож на шотландскую материю –, смесь всех цветов.

– Колеблющийся, – торжественно определил Потт, – колеблющийся! Сэр, я бы хотел показать вам восемь передовых статей, появившихся в „Итенсуиллской газете“. Мне кажется, я вправе утверждать, что вы не замедлите после этого обосновать свои мнения на твердом н незыблемом Синем фундаменте, сэр.

– Пожалуй, я совсем посинею задолго до того, как дочитаю их до конца, – отвечал Боб.

Мистер Потт подозрительно посмотрел на Боба Сойера ж, повернувшись к мистеру Пиквику, сказал:

– Вы читали литературные статьи, которые появляясь за последние три месяца в „Итенсуиллской газете“ вызвали всеобщее восхищение? Я бы осмелился сказать – всеобщее изумление и восхищение?

– Видите ли, – отозвался мистер Пиквик, слегка смущенный таким вопросом, – я был очень занят другими делами и буквально не имел возможности их прочесть.

– А следовало бы это сделать, сэр, – с сердитой гримасой сказал Потт.

– Я прочту, – обещал мистер Пиквик.

– Они написаны в форме пространного отзыва о книге, трактующей о китайской метафизике, сэр, – сообщил Потт.

– О! – отозвался мистер Пиквик. – Произведение вашего пера?

– Одного из моих сотрудников, сэр, – с достоинством ответил Потт.

– Трудный предмет, сказал бы я, – заметил мистер Пиквик.

– Чрезвычайно трудный, сэр! – с глубокомысленным видом изрек Почт. – Для этого он „натаскивался“, пользуясь техническим, но выразительным термином. По моему совету он читал Британскую энциклопедию.

– В самом деде? – сказал мистер Пиквик. – Я и не подозревал, что этот ценный труд содержит какие-нибудь сведения о китайской метафизике.

– Сэр! – продолжал Потт, положив руку на колено мистера Пиквика и улыбаясь с сознанием собственного умственного превосходства. – Сэр, о метафизике он прочел под буквой „М“, а о Китае – под буквой „К“ и затем совокупил полученные сведения.

Физиономия мистера Потта выражала такое необычайное величие при воспоминании о сокровищах науки, вошедших в упомянутые статьи, что мистер Пиквик не сразу осмелился возобновить разговор. Наконец, когда лицо редактора постепенно разгладилось и обрело свойственное ему высокомерное выражение морального превосходства, мистер Пиквик рискнул продолжить беседу и задал вопрос:

– Могу ли я осведомиться, какая великая цель увела вас так далеко от родного города?

– Та цель, которая побуждает и вдохновляет меня во всех моих гигантских трудах, сэр, – с кроткой улыбкой ответил Потт, – благо моей родины!

– Вероятно, какая-нибудь общественная миссия, – заметил мистер Пиквик.

– Да, сэр, – подтвердил Потт, – вы правы. – И, наклонившись к мистеру Пиквику, глухо прошептал: – Завтра вечером будет Желтый бал в Бирмингеме.

– Ах, боже мой! – воскликнул мистер Пиквик.

– Да, сэр, и ужин, – добавил Потт.

– Да что вы говорите! – удивился мистер Пиквик.

Потт торжественно кивнул головой.

Хотя мистер Пиквик и сделал вид, будто потрясен этим сообщением, но он был столь мало сведущ в местной политике, что не мог в полной мере уразуметь все значение упомянутого гнусного заговора. Заметив это, мистер Потт извлек последний номер „Итенсуиллской газеты“ и прочел следующую заметку:

„ТАЙНЫЕ КОЗНИ ЖЕЛТЫХ“

Наш подлый противник не так давно изрыгнул свой черный яд в тщетной и безнадежной попытке загрязнить славное имя нашего знаменитого и достойного представителя, почтенного мистера Сламки – того Сламки, которому мы задолго до того, как он занял свой теперешний ответственный и высокий пост, предсказывали, что настанет день – и этот день настал, – когда страна будет чествовать его и гордиться им, ее доблестным защитником и украшением. Наш подлый противник, – говорим мы, – вздумал посмеяться над превосходным луженым ведром для угля, которое было преподнесено этому великому человеку его восторженными избирателями и по случаю покупки коего негодяй, скрывший свое имя, инсинуирует, будто сам почтенный мистер Сламки внес более трех четвертей подписной суммы через близкого друга своего дворецкого. Неужели эта рептилия не понимает, что, даже буде это правда, почтенный мистер Сламки предстает перед нами – если только сие возможно – в еще более ярком и ослепительном свете? Неужели этот Тупица не постигает, что такое любезное и трогательное желание исполнить волю избирателей должно навеки покорить сердца и души тех, которые еще не стали хуже свиней или, иначе говоря, которые не так низко пали, как этот упомянутый наш собрат? Но таковы гнусные уловки злокозненных Желтых! Этим не ограничиваются их интриги. Здесь пахнет предательством. Заявляем смело – теперь, когда мы вынуждены сделать это разоблачение, а затем искать защиты у страны и ее констеблей, заявляем смело: в настоящее время идут тайные приготовления к Желтому балу, каковой будет дан в Желтом городе в самом сердце Желтого населения, под руководством Желтого церемониймейстера; на этом балу будут присутствовать четверо Ультражелтых членов парламента, и вход будет производиться только по Желтым билетам! Не содрогается ли наш дьявольский собрат? Пусть корчится в бессильной злобе, когда мы начертаем слова: „Мы там будем“.

– Вот, сэр! – добавил Потт, в изнеможении складывая газету. – Таково положение дел.

Так как в эту минуту хозяин гостиницы и лакей принесли обед, мистер Потт приложил палец к губам, давая понять, что его жизнь находится в руках мистера Пиквика и он рассчитывает на его осторожность. Мистеры Боб Сойер и Бенджемин Эллен, непочтительно заснувшие во время чтения заметки из „Итенсуиллской газеты“, проснулись от одного магического слова „обед“, произнесенного шепотом. Они сели за обед; к услугам их аппетита было хорошее пищеварение, здоровье – к услугам аппетита, и пищеварения, и лакей – к услугам всех этих трех свойств.

За обедом и во время последовавшей беседы мистер Потт, снизойдя до житейских тем, сообщил мистеру Пиквику, что итенсуиллский климат оказался вреден для его супруги, и она решила побывать на различных модных курортах, чтобы восстановить здоровье и душевные силы. Этими словами он деликатно маскировал тот факт, что миссис Потт, приводя в исполнение часто повторяемую угрозу о разводе, уехала навсегда вместе с верным телохранителем и, благодаря договору, заключенному ее братом лейтенантом с мистером Поттом, обеспечила себе половину редакторского жалованья и годовой, прибыли от „Итенсуиллской газеты“.

Пока великий мистер Потт распространялся на эту и другие темы, время от времени, освежая беседу цитатами из своих собственных произведений, какой-то угрюмый на вид незнакомец, выглянув из окна кареты, направлявшейся в Бирмингем и остановившейся перед гостиницей, чтобы сдать пакеты, пожелал узнать, может ли он рассчитывать, на такие удобства, как кровать и постель, если вздумает здесь переночевать.

– Разумеется, сэр, – ответил хозяин гостиницы.

– Могу? В самом деле? – спросил незнакомец, которому, судя по тону и манере, была свойственна подозрительность.

– Несомненно, сэр, – ответил хозяин.

– Хорошо, – сказал незнакомец. – Кучер, я здесь выхожу. Кондуктор, мой саквояж!

Отрывисто пожелав остальным пассажирам спокойной ночи, незнакомец вылез из кареты. Это был невысокий джентльмен с очень жесткими черными волосами, остриженными под дикобраза или под сапожную щетку и стоявшими дыбом. Он держал себя сурово и величаво; манеры были повелительные, глаза, зоркие, а вся осанка свидетельствовала о безграничной самоуверенности; и сознании неизмеримого превосходства над остальными смертными.

Этого джентльмена ввели в комнату, первоначально предназначенную для патриотически настроенного мистера Потта, и лакей с немым изумлением отметил странное совпадение: едва он зажег свечи, как незнакомец, запустив руку в свою шляпу, вытащил оттуда газету и начал читать ее с тем же негодующим презрением, какое час назад, отражаясь на величавой физиономии Потта, парализовало энергию лакея. Он заметил также, что презрение мистера Потта было вызвано газетой, называвшейся „Итенсуиллский независимый“, тогда как возмущение этого джентльмена пробудила „Итенсуиллская газета“.

– Позовите хозяина! – приказал незнакомец.

– Слушаю, сэр, – ответил лакей.

Хозяина позвали, и он явился.

– Вы хозяин? – осведомился джентльмен.

– Я, сэр, – отвечал хозяин.

– Вы меня знаете? – спросил джентльмен.

– Не имею этого удовольствия, сэр, – ответил хозяин.

– Моя фамилия Слерк, – сообщил джентльмен.

Хозяин слегка поклонился.

– Слерк, сэр! – высокомерно повторил джентльмен. – Теперь, любезный, вы знаете, кто я такой?

Хозяин почесал в затылке, посмотрел на потолок, на незнакомца и слегка улыбнулся.

– Любезный, вы знаете, кто я такой? – сердито повторил незнакомец.

Хозяин тщетно напрягал память и, наконец, ответил:

– Не знаю, сэр.

О небо! – воскликнул незнакомец, ударяя кулаком по столу. – Вот она, слава!

Хозяин попятился к двери. Незнакомец, не спуская с него глаз, продолжал:

– Вот она – благодарность за годы упорного труда на благо народа! Я не вижу ликующих толп, которые стекаются, чтобы приветствовать своего вождя. Не слышу колокольного звона. И даже имя мое не вызывает ни малейшего отклика в бесчувственных сердцах! От этого могут замерзнуть чернила, – говорил мистер Слерк, шагая взад и вперед, и хочется навеки уйти от трудов.

– Вы заказали грог, сэр? – робко осведомился хозяин.

– Ром! – заявил мистер Слерк, грозно поворачиваясь к нему. – Топится у вас где-нибудь камин?

– Можно сейчас же растопить, сэр, – сказал хозяин.

– А комната, конечно, до ночи не согреется, – перебил мистер Слерк. – Есть кто-нибудь в кухне?

Там не было ни души. Огонь пылал. Все разошлись, и дверь была заперта на ночь.

– Я буду пить ром у кухонного очага, – объявил мистер Слерк.

Взяв шляпу и газету, он торжественно последовал за хозяином в это скромное помещение и, опустившись на скамью возле очага, состроил презрительную гримасу и молча, с достоинством начал читать и пить.

Случилось так, что в этот самый момент над „Головой Сарацина“ пролетал некий демон раздора и, посмотрев из праздного любопытства вниз, узрел Слерка, комфортабельно расположившегося у кухонного очага, – а в другой комнате – Потта, слегка возбужденного вином. Злобный демон, ворвавшись с непостижимой быстротой в упомянутую комнату, тотчас же проник в голову мистера Боба Сойера и, преследуя свои пагубные цели, побудил его сказать следующие слова:

– А ведь мы позабыли о камине, и огонь потух. Как холодно стало после дождя!

– Совершенно верно, – зябко ежась, отозвался мистер Пиквик.

– Не худо было бы выкурить сигару возле кухонного очага, – предложил Боб Сойер, все еще подстрекаемый вышеупомянутым демоном.

– Мне кажется, это будет чрезвычайно приятно, – ответил мистер Пиквик.

– А вы что скажете, мистер Потт?

Мистер Потт охотно согласился, и четверо путешественников, каждый со стаканом в руке, немедленно прошествовали в кухню под предводительством Сэма Уэллера, показывавшего им дорогу.

Незнакомец все еще читал. Он поднял голову и вздрогнул. Мистер Потт тоже вздрогнул.

– Что случилось? – шепотом спросил мистер Пиквик.

– Этот гад! – ответил Потт.

– Какой гад? – спросил мистер Пиквик, пугливо озираясь, как бы не наступить на какого-нибудь гигантского таракана или чудовищного паука.

– Этот гад… – прошептал Потт, хватая мистера Пиквика за рукав и указывая на незнакомца. – Этот гад… Слерк из „Независимого“!

– Не лучше ли нам уйти? – шепнул мистер Пиквик.

– Ни за что на свете, сэр! – возразил храбрый во хмелю Потт. – Ни за что на свете!

С этими словами мистер Потт расположился на противоположной скамье и, выбрав один номер из пачки газет, начал читать, повернувшись лицом к своему врагу.

Мистер Потт, конечно, читал „Независимого“, а мистер Слерк, конечно, читал „Итенсуиллскую газету“, и каждый джентльмен выражал свое презрение к творчеству другого горьким смехом и саркастическим фырканьем. Затем они начали высказывать свои мнения более открыто, пользуясь такими критическими замечаниями, как „нелепо“, „гнусно“, „возмутительно“, „вздор“, „мошенничество“, „мерзость“, „грязь“, „гниль“, „помои“.

И мистер Боб Сойер и мистер Бей Эллен наблюдали эти симптомы, показательные для соперничества и ненависти, с большим восторгом, придававшим особый смак их сигарам, которыми они энергически затягивались. Когда противники начали выдыхаться, проказник Боб Сойер весьма учтиво обратился к Слерку:

– Разрешите посмотреть вашу газету, сэр, когда вы ее прочтете.

– Вы найдете очень мало стоящего в этом презренном листке, сэр, – отвечал Слерк, бросая сатанинский взгляд на Потта.

– Сейчас я вам передам вот эту, – сказал Потт, поднимая голову; он побледнел от бешенства, и голос у него дрожал по той же причине. – Ха-ха! Вас позабавит наглость этого субъекта.

Слова „листок“ и „субъект“ были произнесены с резким ударением, и лица обоих редакторов раскраснелись от гнева.

– Сквернословие этого презренного – человека гнусно и отвратительно, – сказал Потт, якобы обращаясь к Бобу Сойеру, но устремляя грозный взгляд на Слерка.

Тут мистер Слерк громко захохотал и, складывая газету так, чтобы перейти к чтению следующего столбца, заявил, что этот болван, право же, его забавляет.

– Какой бесстыдный враль этот субъект! – продолжал Потт, из красного делаясь багровым.

– Случалось ли вам, сэр, читать дурацкую болтовню этого человека? – осведомился Слерк у Боба Сойера.

– Нет, – отвечал Боб. – А что, очень плохо?

– О, ужасно, ужасно! – воскликнул Слерк.

– Ах, боже мой, это просто чудовищно! – возопил в этот момент Потт, все еще делая вид, будто поглощен чтением.

– Если вам удастся одолеть эти фразы, пропитанные желчью, подлостью, фальшью, обманом, предательством и ханжеством, – сказал Слерк, протягивая газету Бобу, – вы, быть может, получите некоторое удовольствие, посмеявшись над стилем этого безграмотного болтуна.

– Что вы сказали, сэр? – осведомился Потт, поднимая голову и дрожа от ярости.

– А вам какое дело, сэр? – отозвался Слерк.

– Безграмотный болтун, не так ли, сэр? – продолжал Потт.

– Да, сэр, именно так, – отвечал Слерк, – и „синяя скука“, сэр, если это вам больше по вкусу. Ха-ха!

Мистер Потт не ответил ни слова на эту оскорбительную остроту. Он медленно сложил номер „Независимого“, бросил его на пол, придавил ногой, плюнул на него весьма торжественно и препроводил в огонь.

– Вот, сэр! – сказал Потт, отступая от очага. – И точно так же я проучил бы ехидну, породившую эту газету, если бы, к счастью для нее, меня не удерживали законы моей страны.

– Так проучите же ее, сэр! – вскочив, крикнул Слерк. – В такого рода делах она никогда не прибегнет к защите закона. Проучите ее, сэр!

– Правильно! Правильно! – провозгласил Боб Сойер.

– Вызов по всем правилам, – заметил мистер Бен Эллен.

– Проучите ее, сэр! – повысив голос, крикнул Слерк.

Мистер Потт бросил презрительный взгляд, который мог бы испепелить якорь.

– Проучите ее, сэр! – еще громче крикнул Слерк.

– Не желаю, сэр! – отвечал Потт.

– О, вот как, вы не желаете, сэр? – насмешливо переспросил Слерк. – Вы слышите, джентльмены? Он не желает? Он не боится, – о нет, он не желает!. Ха-ха!

– Сэр! – сказал Потт, задетый этим саркастическим замечанием. – Сэр, я считаю вас ехидной. Я смотрю на вас, сэр, как на человека, который благодаря своему дерзкому, позорному и отвратительному поведению потерял свое место в обществе. Я считаю вас, сэр, как человека и политика, самой настоящей ехидной.

Возмущенный „независимый“ не ждал конца этой обличительной речи. Схватив свой саквояж, туго набитый движимым имуществом, он замахнулся им в тот момент, когда. Потт отвернулся, и, описав полукруг, опустил саквояж ему на голову как раз тем углом, где лежала большая щетка. Треск разнесся по всей кухне, и Потт был немедленно повержен на пол.

– Джентльмены! – закричал мистер Пиквик, когда Потт, вскочив, схватил совок. – Джентльмены! Опомнитесь, ради бога!.. Сэм!.. Прошу вас, джентльмены!.. Да разнимите же их!

Выкрикивая эти бессвязные слова, мистер Пиквик бросился между взбешенными бойцами как раз вовремя, чтобы получить с одной стороны удар саквояжем, а с другой – удар совком. То ли представители общественного мнения Итенсуилла были ослеплены ненавистью, то ли они учли, сколь выгодно им иметь между собой третье лицо, принимающее на себя все удары, – как бы то ни было, но они не обратили ни малейшего внимания на мистера Пиквика и, с большим воодушевлением вызывая друг друга на бой, бесстрашно орудовали саквояжем и совком. Несомненно, мистер Пиквик жестоко поплатился бы за свое человеколюбивое вмешательство, если бы не мистер Уэллер, который, заслышав вопли хозяина, ворвался в кухню, схватил мешок из-под муки и положил конец драке, набросив мешок на голову могущественному Потту и крепко обхватив его за плечи.

– Отнимите саквояж у другого сумасшедшего! – крикнул Сэм Бену Эллену и Бобу Сойеру, которые ровно ничего не делали и только приплясывали вокруг, вооруженные ланцетами с черепаховой ручкой и готовые пустить кровь первому, кто будет оглушен ударом. – Отдайте саквояж, негодник вы этакий, или я вас самого туда запрячу!

Устрашенный этой угрозой и совсем запыхавшийся „независимый“ дал себя обезоружить, а мистер Уэллер, сняв гасильник с Потта, освободил его с таким предостережением: – Сейчас же отправляйтесь спать, или я вас обоих уложу в одну постель, завяжу вам рты, деритесь сколько угодно. Я справлюсь с дюжиной таких, как вы, если они полезут в драку. А вы сэр, будьте добры, пожалуйте сюда.

Обратившись с такими словами к мистеру Пиквику, Сэм взял его под руку и увел, а хозяин гостиницы под наблюдением мистера Боба Сойера и мистера Бенджемина Эллена препроводил обоих враждующих редакторов в их комнаты. Уходя, они выкрикивали свирепые угрозы и в туманных выражениях договаривались выйти завтра на смертный бой. Впрочем, поразмыслив, они пришли к тому заключению, что гораздо разумнее будет продолжать бой в печати. Поэтому они вскоре возобновили враждебные действия, и весь Итенсуилл был потрясен их храбростью – на бумаге.

На следующее утро они уехали спозаранку в разных каретах, пока остальные путешественники еще спали. А так как погода прояснилась, то мистер Пиквик со своими спутниками устремился в Лондон.

ГЛАВА LII,
повествующая о важном событии в семействе Уэллера и о безвременном падении красноносого мистера Стиггинса

Считая неделикатным представить молодой чете Боба Сойера или Бена Эллена, не предупредив ее об их прибытии, и желая щадить по мере сил чувства Арабеллы, мистер Пиквик сказал, что он с Сэмом поедет в гостиницу „Джордж и Ястреб“, а молодые люди временно остановятся где-нибудь в другом месте. На это они охотно согласились, и план был приведен в исполнение: мистер Бен Эллен и мистер Боб Сойер отправились на окраину Боро в уединенный трактир, где в былые дни их имена частенько красовались за дверью буфетной, возглавляя написанные мелом длинные и запутанные вычисления.

– Ах, боже мой, мистер Уэллер! – воскликнула хорошенькая горничная, встретив Сэма у двери.

– Лучше бы вы сказали: „Ах, Сэмми мой“, милочка, – отвечал Сэм, отставая от своего хозяина, чтобы тот не слышал их беседы. – Мэри, какая вы красотка!

– Ах, мистер Уэллер, какие глупости вы говорите! – сказала Мэри. – Ах, мистер Уэллер, не надо!

– Чего не надо, моя милая? – осведомился Сэм.

– Вот этого, – отвечала хорошенькая горничная. Да отстаньте вы от меня!

После такого увещания хорошенькая горничная оттолкнула Сэма к стене, заявив, что он измял ей чепчик и растрепал локоны.

– И вдобавок помешали мне сказать то, что я хотела, – сказала Мэри. – Вас уже четыре дня ждет письмо. Получаса не прошло после вашего отъезда, как оно было получено, а на обертке написано: „Спешно“.

– Где оно, моя милочка? – спросил Сэм.

– Я его припрятала для вас, а то бы оно давным-давно пропало, – отвечала Мэри. – Вот оно, берите, хотя вы этого не заслуживаете.

С этими словами, мило кокетничая и выражая сомнения и опасения, не потерялось ли письмо, Мэри извлекла его из-под изящнейшей муслиновой пелеринки и протянула Сэму, который тотчас же поцеловал его с превеликой галантностью и нежностью.

– Ах, боже мой! – воскликнула Мэри, поправляя пелеринку и притворяясь ничего не понимающей. – Почему вы так его полюбили?

На это Сэм ответил одним только подмигиванием, глубочайший смысл коего не поддается никаким описаниям, и, усевшись рядом с Мэри на подоконник, распечатал письмо и заглянул в его содержимое.

– Вот те на! – воскликнул Сэм. – Что это значит?

– Надеюсь, ничего не случилось? – осведомилась Мэри, заглядывая ему через плечо.

– Да благословит бог ваши глазки! – сказал Сэм, поднимая голову..

– Забудьте о моих глазах, читайте-ка лучше письмо, – посоветовала хорошенькая горничная, и при этом глаза у нее смотрели так лукаво и чарующе, что перед ними никак нельзя было устоять.

Сэм освежился поцелуем и прочел следующее:

„Маркиз Грен“ в Доркин середа

Мой дорогой Сэмми!

Мне очень жалко что имею удовольствие доставить тебе дурные новости твоя мачеха схватила простуду по случаю легкомысленово сидения слишком долго на мокрой траве под дождем слушая пастыря а тот не мог убратся до позней ночи потому как накачался грогом и не мог заткнуть глотку пока малость не очухался а на это понадобилось много времени дохтор гаварит что ежлибы она глатнула теплового грогу не доэтого а после она былаб теперь здоровехонка тотже час ей подмазали колеса и все сделали чтоб она опять покатила ваш отец надеялся что она выкрутится но заворачивая за угол сынок она попала не на ту дорогу и покатила пот гору сломя голову и хоть медицына тотже час схватилась затормас все было без толку и проехала последним заставу без двадцати шесть вчера вечером прикатиф на место гораздо раньше регулярново часу может потому как при ней было очень мало поклажы ваш отец говорит если вы прябудете и навестите меня Сэмми он будет очен рат потому как я очен одинок Сэмивел примечание он говорит нужно писать это так а я говорю нетак и потому как нужно порешить всякие дела он уверен что хазяин вас одпустит конешно одпустит потому как я его хорошо знаю, и опять же он кланяеться и я тож и остаюс Сэмивел преданный тебе

Тони Веллер».

– Что за бестолковое письмо! – воскликнул Сэм. Как тут разобрать, что оно значит, со всеми этими «он» да «я»! И почерк не отцовский, вот только подпись печатными буквами – это его рука.

– Должно быть, он попросил кого-нибудь написать за него, а сам подписался, – предположила хорошенькая горничная.

– Подождите минутку, – сказал Сэм, снова пробегая письмо и останавливаясь, чтобы обдумать некоторые места. – Вы угадали. Джентльмен, который это писал, изложил все, как полагается, о случившейся беде, а потом мой отец заглянул ему через плечо, сунул свой нос и запутал все дело. Это очень на него похоже. Вы правы, Мэри, милочка.

Уяснив себе этот пункт, Сэм еще раз прочел послание от начала и до конца и, как будто только теперь уразумев его содержание, задумчиво сложил письмо и воскликнул:

– Стало быть, бедняжка умерла! Мне ее жаль. Она была бы неплохой женщиной, если бы эти пастыри оставили ее в покое. Мне ее очень жаль.

Мистер Уэллер с такой серьезностью произнес эти слова, что хорошенькая горничная опустила глазки и призадумалась.

– А впрочем, – продолжал Сэм, со вздохом пряча письмо в карман, сделанного не переделаешь, как сказала старая леди, выйдя замуж за лакея. Теперь уж не исправишь дела, – не правда ли, Мэри?

Мэри покачала головой и тоже вздохнула.

– Придется попросить отпуск у командира, – сказал Сэм. Мэри еще раз вздохнула. Письмо было такое трогательное.

– До свиданья, – сказал Сэм.

– До свиданья, – отозвалась хорошенькая служанка и отвернулась.

– Позвольте пожать вашу ручку, – сказал Сэм.

Мэри протянула руку – очень маленькую, хотя это и была рука горничной, – и встала, собираясь уйти.

– Я скоро вернусь, – проговорил Сэм.

– Вы всегда в разъездах, – сказала Мэри, чуть заметно качнув головой. Не успеете приехать и опять уезжаете.

Мистер Уэллер привлек к себе красавицу и начал ей что-то нашептывать. Через минуту она повернулась и нему и соблаговолила на него взглянуть. Когда они расстались, оказалось, что ей необходимо зайти в свою комнату и поправить чепчик и локоны, раньше чем явиться к хозяйке. Поднимаясь по лестнице, чтобы совершить эту предварительную процедуру, она кивала Сэму через перила и расточала ему улыбки.

– Я вернусь не позже чем через два дня, сэр, – сказал Сэм, сообщив мистеру Пиквику о несчастье, постигшем его отца.

– Оставайтесь, сколько понадобится, Сэм, – отвечал мистер Пиквик, – я вам разрешаю.

Сэм поклонился.

– Скажите отцу, Сэм, что, если я могу быть чем-нибудь полезен, я с величайшей готовностью сделаю для него все, что в моих силах.

– Благодарю вас, сэр, – отвечал Сэм. – Я передам.

И, заверив друг друга во взаимном расположении, хозяин и слуга расстались.

Было ровно семь часов, когда Сэмюел Уэллер, спустившись с козел пассажирской кареты, проезжавшей через Доркинг, очутился на расстоянии нескольких сот ярдов от «Маркиза Гренби». Был холодный, пасмурный вечер, маленькая улица производила гнетущее впечатление, а красная физиономия благородного и доблестного Маркиза, качавшегося и скрипевшего на ветру, казалась еще более печальной и меланхолической, чем обычно. Шторы были опущены и ставни прикрыты. Никого не виднелось у входа, где всегда собирались гуляки. Было тихо и безлюдно.

Не встретив никого, к кому бы он мог обратиться за сведениями, Сэм не спеша вошел в дом; оглянувшись, он тотчас заметил своего родителя.

Вдовец сидел за круглым столиком в комнате за буфетной и курил трубку, пристально глядя на огонь. Похороны состоялись, по-видимому, сегодня, ибо к его шляпе, которую он почему-то не снял, была прикреплена лента длиной ярда в полтора, небрежно переброшенная через спинку стула и спускавшаяся до полу. Мистер Уэллер был погружен в свои мысли и настроен созерцательно, ибо, несмотря на то, что Сэм окликнул его несколько раз, он продолжал курить все так же задумчиво и спокойно и очнулся только тогда, когда сын положил руку ему на плечо.

– Сэмми, – сказал мистер Уэллер, – добро пожаловать.

– Я несколько раз вас окликал, а вы не слыхали, – сообщил Сэм, вешая шляпу на гвоздь.

– Совершенно верно, Сэмми, – отозвался мистер Уэллер, снова устремив задумчивый взгляд на огонь, – я был в мечтательности, Сэмми.

– В чем? – осведомился Сэм, подсаживаясь к камину.

– В мечтательности, Сэмми, – повторил мистер Уэллер-старший. – Я думал о ней, Сэмивел.

Тут мистер Уэллер мотнул головой в сторону Доркингского кладбища, поясняя, что его слова относятся к усопшей миссис Уэллер.

– Я вот о чем думал, Сэмми, – продолжал мистер Уэллер, с большой серьезностью взирая на сына поверх своей трубки, словно заверяя его, что, каким бы удивительным и невероятным ни показалось такое признание, оно тем не менее высказано спокойно и обдуманно. – Я вот о чем думал, Сэмми: в общем, мне очень жаль что она померла.

– Ну что ж, так оно и должно быть, – отозвался Сэм.

Мистер Уэллер кивнул в знак согласия и, снова уставившись на огонь, скрылся в облаке табачного дыма и глубоко задумался.

– Очень разумные слова она мне сказала, Сэмми, – произнес мистер Уэллер после долгого молчания, отгоняя дым рукой.

– Какие слова? – полюбопытствовал Сэм.

– Которые она говорила, когда расхворалась, – отвечал старый джентльмен.

– Что же она говорила?

– А вот что: «Веллер, говорит, боюсь, что я с тобою обходилась не так, как бы оно полагалось. Ты человек очень добрый, и я могла бы позаботиться о том, чтобы тебе было хорошо у себя дома. Теперь, говорит, когда уже поздно, я начинаю понимать, что, если замужняя женщина хочет быть религиозной, она прежде всего должна подумать о своих домашних обязанностях и позаботиться, чтобы вокруг нее все были довольны и счастливы. А если она ходит в церковь, в часовню или еще куда-нибудь, то пусть остерегается, чтобы не прикрывать этим лень и не потакать своим слабостям. А я, говорит, это делала и тратила время и деньги на людей, которые жили еще хуже моего. Но, надеюсь, Веллер, когда я умру, ты меня будешь поминать такой, какой я была, пока не сошлась с этими людьми, и какая я есть на самом деле». – «Сьюзен, – говорю я: она меня врасплох застала, Сэмивел, сказать по правде, мой мальчик, – Сьюзен, говорю, ты мне была хорошей женой, нечего толковать об этом. Держись, моя милая, и ты еще увидишь, как я расправлюсь с этим-вот Стиггинсом». Тут она улыбнулась, Сэмивел, – добавил старый джентльмен, затягиваясь трубкой, чтобы подавить вздох, – а потом все-таки померла.

– Да, папаша… – начал Сэм, решив высказать простое и утешительное соображение, после того как старый джентльмен минуты три-четыре покачивал головой и задумчиво курил. – Да, папаша, рано или поздно все мы туда отправимся.

– Отправимся, Сэмми, – подтвердил мистер Уэллер-старший.

– Так угодно провидению, – продолжал Сэм.

– Разумеется, – согласился отец, одобрительно кивнув головой. – Не будь этого, что оставалось бы делать гробовщикам, Сэмми?

Растерявшись среди бесконечных выводов, вытекающих из такого соображения, мистер Уэллер-старший положил трубку на стол и с задумчивой физиономией начал размешивать угли в камине.

Пока старый джентльмен занимался этими делами, смазливая кухарка, одетая в траур и суетившаяся у буфета, прошмыгнула в комнату, несколько раз ухмыльнулась Сэму в знак того, что узнает его, и, молча поместившись за стулом его отца, возвестила о своем присутствии тихим покашливанием. Так как оно осталось без внимания, она кашлянула громче.

– В чем дело? – воскликнул мистер Уэллер-старший, роняя кочергу, и, оглянувшись, быстро отодвинул стул. Что случилось?

– Миленький, выпейте чашку чаю, – медовым голосом предложила смазливая особа.

– Не хочу! – грубо отрезал мистер Уэллер. – Проваливайте к… – Он спохватился и добавил вполголоса: – Подальше отсюда.

– Ах, боже мой, как человек меняется в несчастье! – воскликнула леди, закатывая глаза.

– Кроме доктора и смерти, только это и может изменить мое положение, – буркнул мистер Уэллер.

– Никогда еще не видывала такого сердитого человека, – сказала смазливая особа.

– Не беспокойтесь. Все это мне на пользу, как утешал себя один раскаявшийся школьник, когда его высекли, – отвечал старый джентльмен.

Смазливая особа сочувственно и соболезнующе покачала головой и обратилась к Сэму за поддержкой: не правда ли, отец должен взять себя в руки и не предаваться унынию?

– Видите ли, мистер Сэмюел, – говорила смазливая особа, – я его еще вчера предупреждала, что он почувствует себя одиноким, и тут уж ничего не поделаешь, но он должен приободриться. Ах, боже мой, ведь мы все сочувствуем его горю и готовы все для него сделать, и нет такого печального положения, мистер Сэмюел, которого нельзя было бы изменить. Это самое говорил мне один очень достойный джентльмен, когда умер мой муж.

Тут красноречивая особа, прикрыв рот рукой, кашлянула снова и бросила нежный взгляд на мистера Уэллера-старшего.

– Так как я сейчас не нуждаюсь в вашем разговоре, сударыня, то, будьте добры, уйдите, – произнес мистер Уэллер серьезным и внушительным тоном.

– Послушайте, мистер Уэллер, – возразила смазливая особа, – ведь я только по доброте сердечной разговариваю с вами.

– Очень возможно, сударыня, – отвечал мистер Уэллер. – Сэмивел, проводи эту леди и запри за ней дверь.

Намек достиг цели: смазливая особа немедленно вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь, после чего мистер Уэллер-старший весь в поту откинулся на спинку стула и сказал:

– Сэмми, если я пробуду здесь неделю – одну только неделю, мой мальчик, – я оглянуться не успею, как эта женщина насильно женит меня на себе.

– Вот как! Неужели она так влюблена? – осведомился Сэм.

– Влюблена! – воскликнул отец. – Я не могу от нее отделаться. Если бы меня посадили в несгораемый шкаф с брамовским замком[154], она все равно добралась бы до меня, Сэмми.

– Вот здорово, когда человека так добиваются! – улыбаясь, сказал Сэм.

– Я этим не горжусь, Сэмми, – возразил мистер Уэллер, энергически размешивая угли. – Это ужасная ситивация. Меня положительно выгоняют из дому. Не успела твоя бедная мачеха испустить дух, как уж одна старуха присылает мне банку варенья, другая – банку желе, а третья заваривает ромашку и собственноручно приносит мне огромную кружку.

Мистер Уэллер умолк, всем своим видом выражая крайнее отвращение, потом добавил вполголоса:

– И все они – вдовы, Сэмми, все, кроме той, что с ромашкой, а она – незамужняя леди пятидесяти трех лет.

Сэм ответил на это забавным подмигиванием, а старый джентльмен, разбив упрямую головешку с таким рвением и злобой, словно это была голова одной из упомянутых вдов, продолжал:

– Короче говоря, Сэмми, я чувствую себя в безопасности только на козлах.

– Почему же там лучше, чем в другом месте? – перебил Сэм.

– А потому, что кучер – особа с привилегией, – пояснил мистер Уэллер, пристально глядя на сына. – Потому, что кучер может делать то, чего другие не могут, и никто его не заподозрит. Потому, что кучер может быть в очень дружеских отношениях хоть с восемью – десятью тысячами женщин, но никому и в голову не придет, что он подумывает жениться на одной из них. А кто другой, кроме кучера, может сказать то же самое, Сэмми?

– Пожалуй, это похоже на правду, – согласился Сэм.

– Будь твой хозяин кучером, – рассуждал мистер Уэллер, – неужели ты думаешь, что присяжные осудили бы его? Никогда бы они этого не сделали, даже если бы дело дошло до суда.

– А почему? – недоверчиво спросил Сэм.

– А потому, – ответил мистер Уэллер, – что они не пошли бы против своей совести. Регулярный кучер – все равно, что дорожка между холостяцкой жизнью и супружеством, и всякий порядочный человек это знает.

– Вот как! Вы, кажется, хотите сказать, что кучера – общие любимцы и никто их не обидит? – осведомился Сэм.

Его отец кивнул головой.

– Почему так случилось, – продолжал родитель, – я и сам не знаю. Понятия не имею, почему кучера карет дальнего следования так умеют всем угодить и почему за ними бегает, можно сказать – обожает их, прекрасный пол в каждом городе, через который они проезжают. Знаю, что так оно и есть на самом деле. Это от природы так – диспансер, как говаривала ваша бедная мачеха.

– Диспансация[155], – поправил Сэм старого джентльмена.

– Хорошо, Сэмивел, пусть будет диспансация, если тебе это больше по вкусу, – отвечал мистер Уэллер. – Я это называю диспансер, и так всегда пишется в тех местах, где тебе отпускают даром лекарства, если только ты приносишь свою посуду, вот и все.

С этими словами мистер Уэллер снова набил и раскурил трубку и, опять придав чертам своего лица задумчивое выражение, продолжал:

– Так вот, мой мальчик, незачем мне оставаться здесь только для того, чтобы меня женили, хочу я этого или не хочу, а так как нет у меня желания совсем отгородиться от интересных членов общества, то я порешил отправиться туда, где безопаснее, и снова повернуть оглобли к «Прекрасной Дикарке». Там все мне родное, Сэмми.

– А как быть с трактиром? – осведомился Сэм.

– Трактир, Сэмивел, – отвечал старый джентльмен, – со всем добром, запасами и обстановкой будет перепродан. И твоя мачеха незадолго до смерти пожелала, чтобы двести фунтов из этих денег были помещены на твое имя в эти штуки… как они называются?

– Какие штуки? – спросил Сэм.

– Да те штучки, что в Сити постоянно идут то выше, то ниже.

– Омнибусы? – подсказал Сэм.

– Ну и сморозил! – возразил мистер Уэллер. – Они всегда качаются и почему-то путаются с государственным долгом и банковыми чеками и всякой всячиной.

– Облигации! – догадался Сэм.

– Совершенно верно, оболгации, – согласился мистер Уэллер. – Так вот, двести фунтов из этих денег будут помещены на твое имя, Сэмивел, в оболгации по четыре с половиной процента, Сэмми.

– Очень мило, что старая леди обо мне подумала, – сказал Сэм, – и я ей весьма признателен.

– Остальные деньги будут положены на мое имя, – продолжал мистер Уэллер-старший, – а когда я проеду последнюю заставу, они перейдут к тебе. Смотри, мой мальчик, не промотай их и берегись, чтобы какая-нибудь вдова не пронюхала о твоем богатстве, а не то твоя песенка спета.

Высказав такое предостережение, мистер Уэллер с прояснившейся физиономией взялся за трубку; по-видимому, этот деловой разговор принес ему значительное облегчение.

– Кто-то стучится, – сказал Сэм.

– Пускай стучится, – с достоинством отозвался его отец.

Поэтому Сэм не двинулся с места. Стук повторился снова и снова, затем раздались энергические удары, после чего Сэм осведомился, почему бы не впустить стучавшего.

– Тише! – опасливо прошептал мистер Уэллер. – Не обращай никакого внимания. Может быть, это одна из вдов.

Так как стуки были оставлены без внимания, невидимый посетитель после краткой паузы рискнул открыть дверь и заглянуть в комнату. В полуоткрытую дверь просунулась не женская голова, а длинные черные космы и красная физиономия мистера Стиггинса. Трубка выпала из рук мистера Уэллера.

Преподобный джентльмен потихоньку открывал дверь все шире и шире, а когда, наконец, образовалась такая щель, в которую могло проскользнуть его тощее тело, он шмыгнул в комнату и очень старательно и бесшумно прикрыл за собой дверь. Повернувшись к Сэму, он воздел руки и закатил глаза в знак безграничной скорби, вызванной несчастьем, какое постигло семью, после чего перенес кресло с высокой спинкой в свой старый уголок у камина и, присев на самый краешек, вытащил из кармана коричневый носовой платок и прижал его к своим органам зрения.

Пока разыгрывалась эта сцена, мистер Уэллер-старший сидел, откинувшись на спинку кресла, выпучив глаза и положив руки на колени, всем своим видом выражая безграничное изумление. Сэм, храня глубокое молчание, сидел против него и с живейшим любопытством ждал развязки.

Мистер Стиггинс несколько минут прижимал к глазам коричневый носовой платок и благопристойно стонал, а затем, овладев собой, спрятал его в карман и застегнулся. После этого он помешал угли, а потом потер руки и посмотрел на Сэма.

– О мой юный друг, – тихим голосом сказал мистер Стиггинс, нарушая молчание, – какое великое горе!

Сэм слегка кивнул.

– И для сосуда гнева это тоже великое горе, – добавил мистер Стиггинс.

– Сердце у сосуда благодати обливается кровью.

Сын услыхал, как мистер Уэллер пробормотал что-то о том, как бы и нос сосуда благодати не облился кровью, но мистер Стиггинс этого не слышал.

– Не знаете ли вы, молодой человек, – прошептал мистер Стиггинс, придвигая свой стул ближе к Сэму, – не оставила ли она что-нибудь Эммануилу?

– Кто он такой? – спросил Сэм.

– Наша часовня, – пояснил мистер Стиггинс, – наша паства, мистер Сэмюел.

– Она ничего не оставила ни пастве, ни пастырю, ни стаду, – отрезал Сэм, – даже собакам ничего!

Мистер Стиггинс хитро посмотрел на Сэма, бросил взгляд на старого джентльмена, который сидел с закрытыми глазами и казался спящим, потом придвинул стул еще ближе и спросил:

– И мне ничего, мистер Сэмюел?

Сэм покачал головой.

– Я думаю, что она что-нибудь да оставила, – сказал мистер Стиггинс, бледнея, насколько мог он побледнеть. – Вспомните, мистер Сэмюел! Может быть, какой-нибудь маленький сувенир?

– На то, что она вам оставила, не купишь даже такого старого зонта, как ваш, – отвечал Сэм.

– Может быть, – нерешительно начал мистер Стиггинс после глубокого раздумья, – может быть, она поручила меня заботам этого сосуда гнева, мистер Сэмюел?

– Вот это похоже на правду, судя по тому, что он мне сказал, – ответил Сэм. – Он только что говорил о вас.

– Да что вы! – просияв, воскликнул мистер Стиггинс. – А! Нужно думать, что он изменился. Мы с ним чудесно заживем теперь, мистер Сэмюел. Когда вы уедете, я возьму на себя заботу об его имуществе… я позабочусь, вот увидите.

Глубоко вздохнув, мистер Стиггинс умолк в ожидании ответа. Сэм кивнул головой, а мистер Уэллер-старший издал какой-то необычайный звук, – это было нечто среднее между стоном, хрюканьем, вздохом и ворчаньем.

Мистер Стиггинс, ободренный этим звуком, который, по его мнению, выражал угрызения совести или раскаяние, огляделся, потер руки, всплакнул, улыбнулся, опять всплакнул, а затем, тихонько приблизившись к хорошо знакомой полке в углу, взял стакан и, не торопясь, положил в него четыре куска сахару. Затем он снова огляделся и горестно вздохнул, затем прокрался в буфетную, налил в стакан ананасного рому и, вернувшись, подошел к камину, где весело пел чайник, долил стакан водой, размещал грог, отведал его, уселся и, сделав большой глоток, остановился, чтобы перевести дух.

Мистер Уэллер-старший, все еще делая странные и неумелые попытки казаться спящим, не промолвил ни слова в продолжение этой сцены, но когда Стиггинс оторвался от стакана, чтобы перевести дух, он бросился к нему, вырвал из рук стакан, выплеснул ему в лицо остатки грога, а стакан швырнул в камин. Потом, крепко схватив преподобного джентльмена за шиворот, он начал энергически колотить его ногами, сопровождая каждый удар сапогом по особе мистера Стиггинса замысловатыми и бессвязными проклятиями, направленными против его рук, ног, глаз и туловища.

– Сэмми! – крикнул мистер Уэллер. – Напяль на меня шляпу.

Сэм послушно укрепил на голове отца шляпу с длинной лентой, и старый джентльмен, брыкаясь еще ловчее, поволок мистера Стиггинса через буфетную в коридор и на улицу. Пинки не прекращались всю дорогу, а сила ударов скорее увеличивалась, чем уменьшалась.

Это было великолепное и веселящее душу зрелище: преподобный джентльмен корчился в руках мистера Уэллера и дрожал всем телом под градом пинков. Еще интереснее было наблюдать, как мистер Уэллер, победив отчаянное сопротивление, погрузил голову мистера Стиггинса в колоду с водой для лошадей и держал ее там, пока тот чуть было не захлебнулся.

– Ну вот! – сказал мистер Уэллер, позволив, наконец, мистеру Стиггинсу извлечь голову из колоды и вкладывая всю свою энергию в последний замысловатый пинок. – Присылайте сюда любого из этих лентяев-пастырей, сначала я из него студень сделаю, а потом утоплю! Сэмми, помоги мне войти в дом, дай мне руку и налей стаканчик бренди. Я запыхался, сынок.

ГЛАВА LIII,
которая повествует об уходе со сцены мистера Джингля и Джоба Троттера, о знаменательном деловом утре в Грейз-Инн-сквер и которая заканчивается стуком в дверь к мистеру Перкеру
Когда мистер Пиквик, осторожно подготовив Арабеллу и многократно заверив ее, что нет оснований впадать в уныние, сообщил ей, наконец, о своем неудачном визите в Бирмингем, Арабелла залилась слезами и, громко всхлипывая, стала жалобно сетовать на то, что она послужила причиной размолвки между отцом и сыном.

– Дорогая моя, вы совсем не виноваты, – ласково сказал ей мистер Пиквик. – Разве можно было предвидеть, что старому джентльмену покажется столь нежелательным брак его сына? Я уверен, – добавил мистер Пиквик, взглянув на ее хорошенькое личико, – что он понятия не имеет о том, какого удовольствия лишает себя.

– Ах, милый мистер Пиквик! – воскликнула Арабелла. – Что нам делать, если он не перестанет на нас сердиться?

– Ждать терпеливо, моя дорогая, пока он одумается, – весело отвечал мистер Пиквик.

– Но, милый мистер Пиквик, что будет делать Натэниел, если он лишится поддержки отца? – спросила Арабелла.

– В таком случае, милочка, – отозвался мистер Пиквик, – я смело предсказываю, что он найдет друга, который охотно окажет ему поддержку на жизненном пути.

Намек мистера Пиквика был настолько прозрачен, что Арабелла не могла не понять его. Обняв его за шею и нежно поцеловав, она зарыдала еще громче.

– Полно, полно, – сказал мистер Пиквик, беря ее за руку. – Подождем еще несколько дней, может быть он напишет или как-нибудь откликнется на сообщение вашего мужа. Если же он ничего не ответит, я уже придумал с полдюжины планов, и любой из них вас утешит. Не плачьте, моя дорогая!

С этими словами мистер Пиквик нежно пожал руку Арабелле и попросил ее осушить слезы и не огорчать мужа. Арабелла – самое кроткое создание в мире спрятала носовой платок в ридикюль, и к приходу мистера Уинкля она уже улыбалась и сверкала глазками, как в тот день, когда впервые его пленила.

«Печальное положение создается для этих молодых людей, – размышлял мистер Пиквик, одеваясь на следующее утро. – Пойду-ка я к Перкеру и попрошу его совета».

Мистер Пиквик стремился в Грейз-Инн-сквер еще и потому, что хотел покончить денежные расчеты с добродушным маленьким поверенным. Позавтракав на скорую руку, он так быстро привел свое намерение в исполнение, что не было еще десяти часов, когда он очутился у Грейз-Инна.

Когда он поднялся на площадку лестницы перед конторой Перкера, оставалось еще десять минут до прихода клерков, и мистер Пиквик коротал время, глядя в окно.

В это ясное октябрьское утро даже грязные старые дома как будто повеселели: пыльные окна, казалось, сверкали, когда на них падали солнечные лучи. Клерки один за другим стекались к подъездам и, взглянув на большие часы, ускоряли или замедляли шаг в зависимости от того, в котором часу открывались конторы. Те, чья контора открывалась в половине десятого, пускались вдруг чуть ли не рысью, а джентльмены, которым надлежало прийти к десяти, начинали шагать с аристократической медлительностью. Пробило десять, клерки развили небывалую скорость, и каждый из них, обливаясь потом, мчался быстрее, чем его предшественник. Со всех сторон доносился стук открывавшихся и захлопывавшихся дверей; словно по волшебству, во всех окнах появились головы; привратники заняли свои посты; прачки в стоптанных туфлях выбегали из контор; почтальон шнырял из дома в дом, и весь юридический улей загудел.

– Раненько к нам пожаловали, мистер Пиквик, – раздался голос за его спиной.

– А, мистер Лаутен! – отозвался сей джентльмен, оглянувшись и узнав старого знакомого.

– Довольно-таки жарко, – сказал Лаутен, вынимая из кармана брамовский ключ с затычкой, чтобы в него не забивалась пыль.

– Вы как будто разгорячились, – заметил мистер Пиквик, улыбаясь клерку, который был красен как рак.

– Я шел довольно быстро, – сообщил Лаутен. – Была половина десятого, когда я проходил по Полигону. Да это неважно, раз я пришел раньше его.

Утешившись таким соображением, мистер Лаутен извлек затычку из ключа, отпер дверь, снова вставил затычку и, спрятав брамовский ключ в карман, вынул из ящика письма, оставленные почтальоном. Затем он пригласил мистера Пиквика в контору. Здесь он в одно мгновение снял сюртук, надел поношенную куртку, которую достал из конторки, повесил шляпу, вытащил несколько листков толстой шероховатой бумаги, переложенных листами пропускной, и, заложив за ухо перо, с довольным видом потер руки.

– Ну-с, мистер Пиквик, – сказал он, – теперь у меня все в порядке. Рабочий костюм надет, бумага на столе… он может явиться хоть сейчас. Нет ли у вас понюшки табачку?

– Нет, – отвечал мистер Пиквик.

– Очень жаль, – заявил Лаутен, – а впрочем, не беда. Я мигом сбегаю и добуду бутылку содовой воды. Мистер Пиквик, вы ничего странного не замечаете в моих глазах?

Джентльмен, к коему был обращен этот вопрос, посмотрел в глаза мистеру Лаутену и сообщил, что не замечает в них ничего странного.

– Очень рад, – сказал Лаутен. – Вчера вечером мы здорово выпили в «Пне», и сегодня мне не по себе. Кстати, Перкер уже занялся вашим делом.

– Каким делом? – осведомился мистер Пиквик. – Судебными издержками миссис Бардл?

– Нет, не то, – отвечал Лаутен, – я говорю о том клиенте, чьи обязательства, по вашему поручению, мы выкупили по десяти шиллингов за фунт, чтобы освободить его из Флита и отправить в Демерару[156].

– А! Вы говорите о мистере Джингле! – воскликнул мистер Пиквик. – Ну, так как же?

– Все улажено, – сказал Лаутен, начиная чинить перо. – Ливерпульский агент сообщил, что вы оказали ему много услуг, пока не удалились от дел, и теперь он охотно берет его по вашей рекомендации.

– Отлично, – сказал мистер Пиквик. – Очень рад это слышать.

– А знаете ли, – продолжал Лаутен, поскабливая перо и готовясь сделать новый разрез, – тот, другой – совсем придурковатый парень!

– Какой другой?

– Да его слуга, приятель или как он там ему приходится. Да вы его знаете – Троттер.

– Вот как! – с улыбкой сказал мистер Пиквик. А я всегда был как раз противоположного мнения о нем.

– Признаться, и я так же судил по первому впечатлению, – отозвался Лаутен. – Это доказывает, как легко обмануться. Как вам понравится – ведь он тоже едет в Демерару!

– Как! Он отказывается от того, что ему было здесь предложено? – удивился мистер Пиквик.

– Когда Перкер предложил ему восемнадцать шиллингов в неделю и посулил прибавку, если он будет хорошо себя вести, он и слушать не стал, – сообщил Лаутен. – Заявил, что хочет отправиться с тем, другим. Вдвоем они убедили Перкера написать второе письмо, и теперь ему подыскали место там же, где будет его приятель. Перкер говорит, что даже каторжник в Новом Южном Уэльсе может рассчитывать на лучшее место, если предстанет перед судом в новом платье.

– Безумный человек! – сказал мистер Пиквик, и глаза его сияли. – Безумный человек!

– О, это хуже безумия, это, знаете ли, какое-то раболепство, – отозвался Лаутен, с презрительной миной занимаясь своим пером. – Он говорит, что это его единственный друг и он к нему привязан и так далее, в том же духе. Ну что ж, дружба – дело хорошее; вот, например, в «Пне» все мы – друзья-приятели за нашим грогом, когда каждый сам за себя платит, но жертвовать своими интересами для другого – как бы не так! У человека должны быть только две привязанности: первая – к своей собственной особе, вторая – к женскому полу. Вот как я на это смотрю, ха-ха-ха!

Мистер Лаутен закончил свою речь веселым саркастическим смехом, но смех этот преждевременно оборвался, когда на лестнице раздались шаги Перкера. Едва услышав их, Лаутен с поразительным проворством взлетел на свой табурет и начал усердно писать.

Приветствия, которыми обменялись мистер Пиквик и его поверенный, были дружескими и сердечными, но не успел клиент опуститься в кресло, как послышался стук в дверь и чей-то голос осведомился, здесь ли мистер Перкер.

– Эге! – воскликнул Перкер. – Это один из наших приятелей бродяг Джингль, собственной персоной, уважаемый сэр. Желаете его повидать?

– А как вы думаете? – нерешительно спросил мистер Пиквик.

– Я бы советовал вам повидаться с ним. Эй, сэр, как вас там зовут, пожалуйте!

Повинуясь этому бесцеремонному приглашению, Джингль и Джоб вошли в комнату, но увидев мистера Пиквика, остановились в некотором смущении.

– Ну, разве вы не знаете этого джентльмена? – сказал Перкер.

– Еще бы не знать, – ответил мистер Джингль, шагнув вперед. – Мистер Пиквик – глубоко вам благодарен – спасли жизнь – человеком меня сделали – никогда не раскаетесь, сэр.

– Очень рад это слышать, – отозвался мистер Пиквик. – Вид у вас теперь гораздо лучше.

– Благодаря вам, сэр, – большая перемена – Флит его величества – нездоровое место – весьма, – сказал Джингль, покачивая головой.

Он был одет прилично и опрятно, так же как и Джоб, который стоял за его спиной, прямой, как палка, смотрел на мистера Пиквика, и лицо у него было каменное.

– Когда они едут в Ливерпуль? – обратился мистер Пиквик к Перкеру.

– Сегодня вечером, сэр, в семь часов, – сказал Джоб, выступив вперед, – с городской каретой, сэр.

– Места заказаны?

– Заказаны, сэр.

– Вы твердо решили ехать?

– Да, сэр, – ответил Джоб.

– Что касается экипировки, необходимой для Джингля, – сказал Перкер, обращаясь к мистеру Пиквику, – я договорился, чтобы каждую четверть года вычитали небольшую сумму из его жалованья, и при аккуратных вычетах расходы будут покрыты в течение года. Я решительно возражаю, мой дорогой сэр, против того, чтобы вы что-либо для него делали, если он не постарается заплатить долг, а это зависит от желания работать и хорошего поведения.

– Правильно, – с твердой решимостью заявил Джингль. – Ясная – голова – человек – видавший виды – совершенно справедливо – вполне.

– Договорившись с его кредитором, выкупив его одежду у ростовщика, содержа его в тюрьме и уплатив за проезд, – продолжал Перкер, игнорируя замечание Джингля, – вы уже выбросили свыше пятидесяти фунтов.

– Не выбросили, – быстро перебил Джингль. – Все будет – выплачено – усердная – работа – накоплю – до последнего фартинга. Быть может, желтая лихорадка – ничего не поделаешь – если не…

Тут мистер Джингль запнулся, ударил кулаком по тулье своей шляпы, провел рукой по глазам и сел.

– Он хочет сказать, – вмешался Джоб, подойдя ближе, – он хочет сказать, что, если желтая лихорадка не отправит его на тот свет, он вернет эти деньги. Если уцелеет, он их вернет, мистер Пиквик. Я позабочусь об этом. Я знаю, что вернет, сэр, – твердил Джоб. – Я даже поклясться могу… Вот увидите, могу поклясться.

– Хорошо, хорошо! – перебил мистер Пиквик, который, желая оборвать перечень благодеяний, давно уже бросал грозные взгляды на Перкера, но тот не обращал на них никакого внимания. – Будьте осторожны, мистер Джингль, не участвуйте в отчаянных крикетных матчах, не возобновляйте знакомства с сэром Томасом Блезо, и я не сомневаюсь, что ваше здоровье окрепнет.

В ответ на эту шутку мистер Джингль улыбнулся, но вид у него был сконфуженный, и мистер Пиквик заговорил на другую тему:

– Не знаете ли вы случайно, что сталось с одним из ваших приятелей довольно скромным человеком, с которым я познакомился в Рочестере?

– Мрачный Джимми? – спросил Джингль.

– Да.

Джингль покачал головой.

– Ловкий парень – чудак, талантливый шарлатан – брат Джоба.

– Брат Джоба? – воскликнул мистер Пиквик. – А ведь и в самом деле, если присмотреться, замечаешь сходство.

– Все находили, что мы похожи, сэр, – сказал Джоб, а в уголках его глаз как будто притаилось лукавство, – но я был всегда серьезнее его. Он эмигрировал в Америку, сэр, потому что здесь ему было не по себе – слишком много внимания на него обращали, – и с тех пор мы ничего о нем не слышали.

– Должно быть, этим объясняется, почему я так и не получил «Страничку повести из жизни», которую он мне обещал прислать в то утро на Рочестерском мосту, когда как будто подумывал о самоубийстве, – с улыбкой сказал мистер Пиквик. – Кажется, можно не спрашивать о том, был ли его мрачный вид естественным или напускным.

– Он мог притвориться кем угодно, сэр, – сообщил Джоб. – Вы должны почитать себя счастливым, что так легко от него ускользнули. При близком знакомстве он мог бы оказаться еще опаснее, чем… – Джоб посмотрел на Джингля, запнулся и, наконец, закончил: чем даже я сам.

– Многообещающая у вас семейка, мистер Троттер, – сказал Перкер, запечатывая письмо, которое только что написал.

– Да, сэр, – согласился Джоб. – Совершенно верно.

– Надеюсь, – со смехом продолжал маленький законовед, – что вы не оправдаете ее надежд. Когда прибудете в Ливерпуль, передайте это письмо агенту и разрешите мне, джентльмены, дать вам совет: ведите себя скромно в Вест-Индии. Если вы упустите этот случай, вы оба заслуживаете виселицы, и она вас не минует – в этом я не сомневаюсь. Теперь оставьте нас. Нам с мистером Пиквиком надо поговорить о других делах, а время дорого.

С этими словами мистер Перкер взглянул на дверь, явно желая сократить процедуру прощания.

И мистер Джингль ее сократил. В нескольких словах он поблагодарил маленького поверенного за доброту и столь быстро оказанную помощь, потом, повернувшись к своему благодетелю, несколько секунд молчал, словно не знал, что сказать и как поступить. Джоб Троттер помог ему выйти из затруднительного положения: отвесив смиренный и благодарственный поклон мистеру Пиквику, он ласково взял своего приятеля под руку и вывел его из комнаты.

– Достойная парочка! – сказал Перкер, когда дверь за ними закрылась.

– Надеюсь, они действительно будут достойными людьми, – отозвался мистер Пиквик. – Как вы думаете, есть шансы на их исправление?

Перкер скептически пожал плечами, но, заметив встревоженное и расстроенное лицо мистера Пиквика, сказал:

– Конечно, шансы есть. Надеюсь, что так оно и будет. Сейчас они несомненно раскаиваются, но ведь у них еще свежо воспоминание о недавно пережитых страданиях. Что будет дальше, когда оно поблекнет, – этой проблемы не разрешить ни вам, ни мне. А впрочем, сэр, – добавил Перкер, положив руку на плечо мистеру Пиквику, – ваш поступок достоин уважения, каковы бы ни были результаты. Я предоставлю людям поумнее меня решать, можно ли назвать милосердием или же светским лицемерием ту осторожную и дальновидную благотворительность, которую человек проявляет редко, так как боится, что его обманут или оскорбят его самолюбие. Если эта пара завтра же совершит кражу со взломом, моя оценка вашего поступка нисколько не изменится.

Высказав такие соображения более взволнованно и серьезно, чем это свойственно юристам, Перкер придвинул свой стул к конторке и выслушал рассказ мистера Пиквика о непреклонности старого мистера Уинкля.

– Дайте ему неделю сроку, – сказал Перкер, с пророческим видом покачивая головой.

– Вы думаете, он изменит свое решение? – осведомился мистер Пиквик.

– Думаю, что изменит, – отвечал Перкер. – Если же этого не случится, мы должны воздействовать на него с помощью молодой леди. С этого надо было и начать на вашем месте.

Перкер взял понюшку табаку и удивительными гримасами начал выражать свой восторг перед силой убеждения, присущей молодой леди, но в это время в первой комнате послышались голоса. Лаутен постучал в дверь.

– Войдите! – крикнул маленький поверенный.

Клерк вошел и с таинственным видом закрыл за собой дверь.

– В чем дело? – спросил Перкер.

– Вас спрашивают, сэр.

– Кто меня спрашивает?

Лаутен покосился на мистера Пиквика и кашлянул.

– Кто спрашивает? Что же вы не отвечаете, мистер Лаутен?

– Видите ли, сэр, – проговорил Лаутен, – это Додсон, а с ним Фогг.

– Ах, боже мой! – воскликнул маленький поверенный, взглянув на часы. – Я им назначил здесь свидание в половине двенадцатого, чтобы покончить с вашим делом, Пиквик. Я поручился за вас, и на этом основании вы были освобождены. Очень затруднительное положение, уважаемый сэр. Что же нам делать? Не хотите ли пройти в соседнюю комнату?

Но как раз в соседней комнате находились мистеры Додсон и Фогг, и мистер Пиквик выразил желание не трогаться с места, тем более что не ему, а мистерам Додсону и Фоггу должно быть стыдно смотреть ему в лицо. На это последнее обстоятельство мистер Пиквик, краснея и явно выражая свое возмущение, попросил мистера Перкера обратить особое внимание.

– Отлично, уважаемый сэр, – отвечал Перкер. – Но если вы воображаете, будто Додсон и Фогг почувствуют стыд и смущение при встрече с вами или с кем бы то ни было, то могу вам сказать, что такого оптимиста, как вы, я еще не видывал. Попросите их войти, мистер Лаутен.

Мистер Лаутен, ухмыляясь, вышел и тотчас же ввел, соблюдая очередь, представителей фирмы: сперва Додсона, а потом Фогга.

– Вы, кажется, встречались с мистером Пиквиком, – сказал Перкер Додсону, указывая пером в ту сторону, где сидел сей джентльмен.

– Как поживаете, мистер Пиквик? – громко приветствовал его Додсон.

– А, мистер Пиквик! – воскликнул Фогг. – Как поживаете? Надеюсь, вы в добром здоровье, сэр? Ваше лицо сразу показалось мне знакомым, – добавил Фогг, с улыбкой придвигая стул и озираясь вокруг.

Мистер Пиквик чуть заметно наклонил голову в ответ на эти приветствия и, увидев, что Фогг вытащил из кармана связку бумаг, встал и отошел к окну.

– Мистеру Пиквику незачем уходить, мистер Перкер, – сказал Фогг, развязывая красную тесьму, стягивавшую маленький сверток, и улыбаясь еще любезнее. – Мистеру Пиквику хорошо известны эти дела. Мне кажется, у нас нет секретов, хи-хи-хи!

– Да, конечно, – подхватил Додсон. – Ха-ха-ха!

Оба компаньона дружно засмеялись веселым и беззаботным смехом, как смеются люди, когда получают деньги.

– Мы заставим мистера Пиквика заплатить за любопытство, – со свойственным ему юмором заметил Фогг, разбирая бумаги. – Счет судебных издержек сто тридцать три фунта шесть шиллингов четыре пенса, мистер Перкер.

После этого заявления о прибылях и убытках Фогг и Перкер занялись сличением и перелистыванием бумаг, а Додсон, ухмыляясь, обратился к мистеру Пиквику:

– Вы как будто похудели, мистер Пиквик, с тех пор как я имел удовольствие видеть вас в последний раз.

– Очень возможно, сэр, – отвечал мистер Пиквик, давно уже метавший негодующие взгляды, которые не производили ни малейшего впечатления на ловких дельцов. – Думаю, что я похудел, сэр. Последнее время, сэр, некий мошенники изводили и преследовали меня.

Перкер громко закашлялся и спросил мистера Пиквика, не хочет ли он посмотреть утреннюю газету. На это предложение мистер Пиквик ответил решительным отказом.

– Совершенно верно, – сказал Додсон. – Я не сомневаюсь, что вас изводили во Флите. Там попадаются странные людишки. Какие апартаменты вы занимали, – мистер Пиквик?

– У меня была одна камера в том этаже, где находится общая столовая, – отвечал глубоко оскорбленный джентльмен.

– Вот как! – сказал Додсон. – Кажется, это очень удобное отделение тюрьмы.

– Очень удобное. – сухо отозвался мистер Пиквик.

При данных обстоятельствах хладнокровие Додсона могло взбесить любого джентльмена с пылким темпераментом. Мистер Пиквик делал гигантские усилия, чтобы обуздать свой гнев, но когда мистер Перкер выписал чек на всю сумму, а на прыщеватом лице Фогга, спрятавшего чек в бумажник, засияла торжествующая улыбка, которая отразилась и на суровой физиономии Додсона, мистер Пиквик почувствовал, что щеки у него запылали от негодования.

– Ну-с, мистер Додсон, я к вашим услугам, – сказал Фогг, пряча бумажник и натягивая перчатки.

– Отлично, – сказал Додсон, вставая, – я готов.

– Я счастлив, – начал Фогг, растаяв по получении чека, – что имел удовольствие познакомиться с мистером Пиквиком. Надеюсь, мистер Пиквик, теперь вы не такого плохого мнения о нас, как в тот день, когда мы впервые имели удовольствие вас видеть.

– Надеюсь, – произнес Додсон тоном оскорбленной добродетели. – Смею думать, мистер Пиквик теперь знает нас лучше. Каково бы ни было ваше мнение о джентльменах нашей профессии, я могу заверить вас, сэр, что не питаю к вам недоброжелательства или злобы за те чувства, какие вы пожелали выразить в нашей конторе во Фрименс-Корт, Корнхилл, в тот день, о котором упомянул мой компаньон.

– О, разумеется, я также! – подхватил Фогг тоном всепрощения.

– Наше поведение, сэр, – продолжал Додсон, – говорит само за себя и неизменно себя оправдывает. Этой профессией мы занимаемся много лет, мистер Пиквик, и многие превосходные клиенты почтили нас своим доверием. Желаю вам всего хорошего, сэр.

– Всего хорошего, мистер Пиквик, – сказал Фогг.

С этими словами он сунул зонт под мышку, снял правую перчатку и в знак примирения протянул руку крайне возмущенному джентльмену, но тот заложил руки за фалды фрака и с презрительным изумлением воззрился на законоведа.

– Лаутен! – крикнул Перкер. – Откройте дверь!

– Подождите один момент! – произнес мистер Пиквик. – Перкер, я скажу несколько слов.

– Уважаемый сэр, не стоит поднимать снова этот вопрос, – сказал маленький поверенный, которого терзали мрачные предчувствия, пока длилось свидание. – Мистер Пиквик, прошу вас!

– Не мешайте мне говорить, сэр! – с живостью перебил мистер Пиквик. – Мистер Додсон, вы обратились ко мне с некоторыми замечаниями.

Додсон повернулся к нему, покорно опустил голову и улыбнулся.

– Вы обратились ко мне с некоторыми замечаниями, – повторил мистер Пиквик, начиная задыхаться, – а ваш компаньон протянул мне руку, и вы оба усвоили себе тон снисходительный, высокомерный и столь бесстыдный, что я его не ждал даже от вас.

– Что такое, сэр? – воскликнул Додсон.

– Что такое, сэр? – вторил ему Фогг.

– Вам известно, что я стал жертвой ваших интриг и козней? – продолжал мистер Пиквик. – Вам известно, что я – тот самый человек, которого вы засадили в тюрьму и ограбили? Вам известно, что вы были поверенными истицы в деле Бардл – Пиквик?

– Да, сэр, нам это известно, – отвечал Додсон.

– Конечно, известно, сэр, – подхватил Фогг, хлопнув себя по карману, быть может случайно.

– Вижу, что вы вспоминаете об этом с удовольствием, – сказал мистер Пиквик, впервые в жизни попытавшись насмешливо улыбнуться и явно потерпев неудачу. – Хотя мне давно уже хотелось высказать вам напрямик мое мнение о вас, но из уважения к моему другу Перкеру я бы не воспользовался представившимся мне случаем, если бы не ваш недопустимый тон в разговоре со мной и не эта наглая фамильярность, сэр, – провозгласил мистер Пиквик, с таким возмущением поворачиваясь к Фоггу, что тот без дальнейших размышлений с удивительным проворством попятился к двери.

– Берегитесь, сэр! – крикнул Додсон, который хотя и был самым рослым в этой компании, но предусмотрительно спрятался за спину Фогга и, сильно побледнев, объяснялся через его голову. – Пусть он осмелится оскорбить вас действием, мистер Фогг! Не отвечайте тем же.

– Нет, нет, не отвечу! – сказал Фогг, снова попятившись, к явному облегчению своего компаньона, который воспользовался этим маневром, чтобы постепенно отступить в соседнюю комнату.

– Вы… вы, – продолжал мистер Пиквик прерванную речь, – вы – достойная пара подлых гнусных кляузников и грабителей!

– Ну, как? – вмешался Перкер. – Теперь все сказано?

– В эти слова вложено все! – отвечал мистер Пиквик. – Они подлые и гнусные кляузники и грабители!

– Ну, вот! – примирительным тоном произнес Перкер. – Уважаемые сэры, он сказал все, что хотел сказать. Прошу вас, уйдите. Лаутен, дверь открыта?

Мистер Лаутен, хихикавший поодаль, дал утвердительный ответ.

– Отлично… всего хорошего… прошу вас, уважаемые сэры… Мистер Лаутен, дверь! – крикнул маленький поверенный, поспешно выпроваживая Додсона и Фогга из конторы. – Пожалуйте сюда, уважаемые сэры… прошу вас, не задерживайтесь… Ах, боже мой!.. Мистер Лаутен… дверь, сэр… что же вы зеваете?

– Сэр, если есть в Англии правосудие, – сказал Додсон, надевая шляпу и поворачиваясь к мистеру Пиквику, – вы за это поплатитесь!

– Вы – пара подлых…

– Помните, сэр, вы за это дорого заплатите, – сказал Фогг.

– …гнусных кляузников и грабителей! – продолжал мистер Пиквик, не обращая ни малейшего внимания на угрозы.

– Грабители! – крикнул мистер Пиквик, выбегая на площадку, когда законоведы уже спускались с лестницы.

– Грабители! – вопил мистер Пиквик, вырываясь из рук Лаутена и Перкера и высовываясь из окна на площадке лестницы.

Когда мистер Пиквик отвернулся от окна, лицо у него было улыбающееся и безмятежное. Спокойно вернувшись в контору, он объявил, что избавился от тяжкого бремени, угнетавшего его душу, и теперь чувствует себя довольным и счастливым.

Перкер не сказал ни слова, пока не опустошил своей табакерки и не послал Лаутена наполнить ее, а вслед за этим у него начался приступ смеха, длившийся пять минут, после чего он объявил, что, пожалуй, ему следовало бы рассердиться, но сейчас он еще не может отнестись к делу серьезно – позднее он непременно рассердится.

– А теперь, – сказал мистер Пиквик, – я хочу свести счеты с вами.

– Так же, как вы их только что сводили? – осведомился Перкер, снова расхохотавшись.

– Не совсем, – возразил мистер Пиквик, извлекая бумажник и дружески пожимая руку маленькому законоведу. – Я имею в виду только денежные счеты. За ваше доброе ко мне отношение я не могу вам заплатить, да и желания не имею, потому что предпочитаю оставаться вашим должником.

После такого предисловия двое друзей погрузились в весьма сложные расчеты, которые были тщательно просмотрены Перкером; и мистер Пиквик расплатился немедленно, заверяя его в своем уважении и дружбе.

Не успели они кончить свои расчеты, как раздался отчаянный стук в дверь. Это был не обычный двойной удар, а непрерывная серия оглушительных ударов, словно дверной молоток приобрел способность perpetuum mobile или человек, стучавший в дверь, забыл прервать это занятие.

– Черт возьми! Что это такое? – вздрогнув, воскликнул Перкер.

– Кажется, стучат в дверь, – отозвался мистер Пиквик, словно можно было сомневаться в этом.

Молоток дал более энергический ответ, чем любые слова, ибо забарабанил с удивительной силой и грохотом, ни на секунду не останавливаясь.

– Боже мой! – воскликнул Перкер, позвонив в колокольчик. – Мы переполошим весь Инн. Лаутен, да разве вы не слышите?

– Сию минуту я открою дверь, сэр, – откликнулся клерк.

Молоток как будто услышал этот ответ и заявил, что решительно отказывается ждать так долго. Он поднял невообразимый грохот.

– Это ужасно! – сказал мистер Пиквик, затыкая уши.

– Поторопитесь, мистер Лаутен! – крикнул Перкер. – Он прошибет филенку!

Мистер Лаутен, мывший руки в темном чулане, бросился к двери, повернул ручку и узрел существо, которое будет описано в следующей главе.

ГЛАВА LIV,
содержащая некоторые подробности о стуке в дверь и другие события; среди них интересное разоблачение, касающееся мистера Снодграсса и молодой леди, отнюдь нельзя назвать неуместным в этом повествовании

Существо, представшее взорам пораженного клерка, был парень – очень жирный парень в ливрее, который с закрытыми глазами стоял на циновке и как будто спал. Такого жирного парня клерк никогда не видывал даже в странствующих балаганах. Это обстоятельство, а также полное спокойствие и безмятежность парня, столь не вязавшиеся с представлением о человеке, поднявшем такой шум, произвели ошеломляющее впечатление на клерка.

– Что случилось? – осведомился он.

Удивительный парень не ответил ни слова, только клюнул носом, и клерку почудилось, будто он похрапывает.

– Откуда вы взялись? – полюбопытствовал клерк.

Парень безмолвствовал. Он тяжело дышал, но не подавал других признаков жизни.

Клерк трижды повторил вопрос и, не получив ответа, хотел было захлопнуть дверь, как вдруг парень открыл глаза, несколько раз моргнул, один раз чихнул и поднял руку, словно собираясь снова взяться за молоток. Заметив, что дверь открыта, он с изумлением огляделся и, наконец, уставился на мистера Лаутена.

– Какого черта вы так стучите? – сердито спросил клерк.

– Как? – медленно, сонным голосом промолвил парень.

– Как сорок извозчиков! – пояснил клерк.

– Хозяин приказал мне стучать, пока не откроют дверь. Он боялся, что я засну, – сообщил парень.

– А зачем вас сюда прислали? – полюбопытствовал клерк.

– Он внизу, – сказал парень.

– Кто?

– Хозяин. Он хочет знать, дома ли вы.

Тут мистер Лаутен сообразил, что можно посмотреть в окно. Увидев открытую коляску, а в ней – дородного пожилого джентльмена, нетерпеливо поглядывавшего вверх, он решил поманить его, после чего пожилой джентльмен тотчас же вышел из коляски.

– Это ваш хозяин там, в коляске? – спросил Лаутен.

Парень кивнул головой.

Дальнейшие расспросы были прерваны появлением старого Уордля, который, взбежав по лестнице и поздоровавшись с Лаутеном, прошел прямо к мистеру Перкеру.

– Пиквик! – воскликнул старый джентльмен. – Вашу руку, приятель! Ведь я только третьего дня узнал, что вы позволили засадить себя в тюрьму! Как вы это допустили, Перкер?

– Я ничего не мог поделать, сэр, – отвечал Перкер, улыбаясь и беря понюшку табаку. – Вы знаете, как он упрям.

– Еще бы не знать! – подхватил пожилой джентльмен. – А все-таки я очень рад его видеть. Ну теперь-то уж я не спущу с него глаз.

С этими словами Уордль еще раз пожал руку мистеру Пиквику и, проделав то же самое с рукой Перкера, бросился в кресло: его веселая красная физиономия сияла улыбками и здоровьем.

– Ну-с, – сказал Уордль, – веселенькие разыгрываются истории… угостите табачком, приятель Перкер… Ну, и времена!

– О чем вы говорите? – осведомился мистер Пиквик.

– О чем говорю? – повторил Уордль. – Да о том, что все девицы с ума сошли. Вы скажете – это не новость? Пожалуй, по тем не менее это правда.

– Уважаемый сэр, неужели вы приехали в Лондон для того только, чтобы сообщить нам об этом? – полюбопытствовал Перкер.

– Не совсем, – отвечал Уордль, – хотя это и явилось причиной моего приезда. Как поживает Арабелла?

– Прекрасно, – ответил мистер Пиквик. – Не сомневаюсь, что она будет очень рада вас видеть.

– Черноглазая кокетка! – воскликнул мистер Уордль. – Я сам подумывал на ней жениться как можно скорей. Но все-таки я рад, очень рад.

– Как дошла до вас эта весть? – спросил мистер Пиквик.

– Разумеется, она дошла до моих девиц, – отвечал Уордль. – Арабелла написала им третьего дня, что она вышла замуж без ведома отца своего мужа, а вы поехали добиваться его согласия, когда отказ уже не мог воспрепятствовать браку, ну и так далее. Я решил, что в такой благоприятный момент не мешает поговорить серьезно с моими девицами; поэтому я им объяснил, как это ужасно, когда дети вступают в брак, не получив согласия родителей, и дальше в том же духе. Но – да помилует нас бог! – на них это не произвело ни малейшего впечатления. По их мнению, куда хуже, что свадьба была без подружек, и, стало быть, я с таким же успехом мог бы поучать Джо.

Тут старый джентльмен умолк, чтобы посмеяться, и, нахохотавшись вдоволь, продолжал:

– Но, по-видимому, дело этим не кончится. Это только половина всех любовных интриг и заговоров, которые сейчас затеваются. Оказывается, мы вот уже полгода расхаживаем по минам, и, наконец, они взорвались.

– Что вы говорите! – бледнея, воскликнул мистер Пиквик. – Неужели еще один тайный брак!

– Нет, – отвечал старик Уордль. – Дела еще не так плохи.

– Так что же? – спросил мистер Пиквик. – Это касается меня?

– Отвечать ли мне на этот вопрос, Перкер? – осведомился Уордль.

– Отвечайте, мой дорогой сэр, если вас это не компрометирует.

– В таком случае – да, касается, – объявил Уордль.

– Как? – встревожился мистер Пиквик. – Каким образом?

– Право же, вы такой вспыльчивый юноша, что я побаиваюсь вам говорить, – отвечал Уордль. – Но если Перкер ради безопасности сядет между нами, я, так и быть, рискну.

Закрыв дверь и подкрепившись второй понюшкой из табакерки Перкера, старый джентльмен приступил к важному разоблачению.

– Дело в том, что моя дочь Белла… знаете Беллу, ту, что замужем за молодым Трандлем?..

– Знаю, знаю! – нетерпеливо перебил мистер Пиквик.

– Не запугивайте меня с самого начала. Так вот, моя дочь Белла… (Эмили ушла спать с головной болью, прочитав мне письмо Арабеллы…) Белла подсела ко мне вечерком и начала толковать об этой свадьбе. «Что вы об этом думаете, папа?» – спрашивает она меня. «Что ж, моя милая, – говорю я, пожалуй, это неплохо. Надеюсь, все к лучшему». Я сидел у камина, мечтательно попивал грог и знал, что достаточно мне изредка вставлять какое-нибудь неопределенное замечание, а уж она будет щебетать, вот почему я ей так и ответил. Обе мои девочки – вылитый портрет своей матери, и теперь, когда старость подошла, я люблю видеть их возле себя. Их голоса и лица напоминают мне счастливейшую пору моей жизни, и на секунду я чувствую себя таким же молодым, как в те времена, хотя и не таким беззаботным. «Это настоящий брак по любви, папа», – помолчав, говорит Белла. «Да, моя милая, – отвечаю я, но такие браки не всегда бывают самыми счастливыми».

– Заметьте, я с этим не согласен! – с жаром воскликнул мистер Пиквик.

– Прекрасно, – сказал Уордль. – Можете не соглашаться с чем угодно, когда придет ваш черед говорить, – а сейчас не перебивайте меня.

– Прошу прошения, – сказал мистер Пиквик.

– Прощаю, – отвечал Уордль. – «Мне жаль, – покраснев, говорит Белла, что вы, папа, настроены против браков по любви». – «Я был неправ, мне не следовало так говорить, моя милая, – отвечаю я и поглаживаю ее по щеке так нежно, как только может погладить такой грубый старик. – Твоя мать вышла замуж по любви, да и ты тоже». – «Я не об этом думала, папа, – говорит Белла. Дело в том, что я хотела поговорить с вами об Эмили».

Мистер Пиквик вздрогнул.

– Что случилось? – осведомился Уордль, прерывая свой рассказ.

– Ничего, – отвечал мистер Пиквик. – Пожалуйста, продолжайте.

– Я никогда не умел рассказывать длинные истории, – объявил Уордль. Но рано или поздно все откроется, так уж лучше не терять времени и сразу выложить суть дела. Короче говоря, Белла, наконец, собралась с духом и сообщила мне, что Эмили очень несчастна: она и ваш молодой друг Снодграсс состояли в переписке еще с прошлого рождества, и Эмили – делать нечего – решила бежать с ним, следуя похвальному примеру своей старой школьной подруги, но так как я всегда был расположен к ним обеим, она почувствовала некоторые угрызения совести, и вот они решили сначала оказать мне честь и спросить, имею ли я какие-нибудь возражения против того, чтобы они сочетались самым обыкновенным прозаическим браком. А теперь, мистер Пиквик, если вы постараетесь не таращить глаза и сообщите мне, что мы, по вашему мнению, должны делать, я буду вам весьма признателен.

Для недовольного тона, коим веселый старый джентльмен произнес эту последнюю фразу, были некоторые основания, ибо физиономия мистера Пиквика выражала тупое изумление и замешательство, не лишенные комизма.

– Снодграсс! С прошлого рождества! – были первые отрывистые слова, сорвавшиеся с уст потрясенного джентльмена.

– С прошлого рождества, – подтвердил Уордль, – это совершенно ясно; должно быть, у нас были очень плохие очки, если мы до сих пор ничего не заметили.

– Не понимаю, – задумчиво промолвил мистер Пиквик. – Решительно ничего не понимаю.

– Понять нетрудно, – возразил вспыльчивый старый джентльмен. – Будь вы помоложе, вы бы давным-давно открыли этот секрет. А кроме того, нерешительно добавил Уордль, – уж коли говорить правду, я последние четыре-пять месяцев уговаривал Эмили (если она не прочь, потому что я ни за что не стал бы насиловать девичьи чувства) принять ухаживанье одного молодого джентльмена, живущего по соседству. Я нимало не сомневаюсь, что она, как и полагается любой девице, раздула эту историю, чтобы повысить себе цену и распалить страсть мистера Снодграсса. Конечно, оба пришли к тому заключению, что они несчастнейшие и гонимые существа и нет у них другого выхода, кроме тайного брака или жаровни с углем. Спрашивается, что нам делать?

– А что вы сделали? – осведомился мистер Пиквик.

– Я?

– Да, я хочу сказать, что вы сделали, когда узнали об этом от замужней дочери?

– Ну, конечно, я повел себя как последний дурак, – отвечал Уордль.

– Вот именно, – вмешался Перкер, который на протяжении этого диалога теребил цепочку от часов, сердито потирал нос и проявлял другие признаки нетерпения. Это вполне естественно. Что же вы сделали?

– Я страшно вспылил и напугал мать так, что с ней случился припадок, – сказал Уордль.

– Очень благоразумно, – заметил Перкер, – а еще что?

– Я бесновался весь следующий день и всех переполошил, – отвечал старый джентльмен. – Наконец, мне надоело отравлять существование себе и другим. Я нанял экипаж в Магльтоне, приказал запрячь моих лошадей и поехал в Лондон под предлогом, что Эмили должна навестить Арабеллу.

– Значит, мисс Уордль с вами? – осведомился мистер Пиквик.

– Ну, конечно, – отвечал Уордль. – В настоящее время она находится в гостинице Осборна в Эдельфи, если только ваш предприимчивый друг не удрал с нею, пока я здесь сижу.

– Значит, вы помирились? – спросил Перкер.

– Ничуть не бывало, – возразил Уордль. – Она все время плакала и хныкала и сделала передышку только вчера вечером между чаем и ужином; тогда она очень важно уселась писать письмо, а я сделал вид, будто ничего не замечаю.

– Полагаю, вы нуждаетесь в моем совете? – спросил Перкер, переводя взгляд с глубокомысленного лица мистера Пиквика на взволнованную физиономию Уордля; при этом он угостился несколькими щедрыми понюшками своего любимого возбуждающего средства.

– Полагаю, что так, – сказал Уордль, взглянув на мистера Пиквика.

– Разумеется, – подтвердил сей джентльмен.

– Ну, так слушайте, – сказал Перкер, вставая и отодвигая стул. – Вот вам мой совет: отправляйтесь вы оба пешком, в экипаже или как хотите, потому что вы меня утомили, и обсудите этот вопрос между собой. Если вы его не решите к тому времени, когда мы снова встретимся, я вам скажу, что надо делать.

– Вот это здорово! – заметил Уордль, не зная, смеяться ему или обижаться.

– Вздор, мой дорогой сэр! – заявил Перкер. – Я вас обоих знаю гораздо лучше, чем вы сами себя знаете. Этот вопрос вами уже решен.

Высказав свое мнение, маленький джентльмен ткнул табакеркой сперва в грудь мистеру Пиквику, а потом в жилет мистеру Уордлю, после чего все трое расхохотались, в особенности два последних джентльмена, которые без всякой видимой причины или повода обменялись рукопожатием.

– Сегодня вы обедаете у меня, – сказал Уордль провожавшему их Перкеру.

– Не обещаю, мой дорогой сэр, не обещаю, – отвечал Перкер. – Во всяком случае, я загляну вечерком.

– Жду вас к пяти, – сказал Уордль. – Эй, Джо!

Когда удалось, наконец, разбудить Джо, двое друзей уехали в коляске мистера Уордля, к которой, из человеколюбивых соображений, было приделано сзади сиденье для жирного парня, ибо, помещайся Джо просто на запятках, он неминуемо свалился бы и разбился насмерть при первом же погружении в сон.

Приехав в гостиницу «Джордж и Ястреб», они узнали, что Арабелла, получив от Эмили записку, извещавшую об ее прибытии, немедленно послала за наемной каретой и вместе со своей горничной отправилась в Эдельфи. Так как у Уордля были дела в Сити, то он отослал коляску с жирным парнем в свою гостиницу, дабы предупредить, что он с мистером Пиквиком приедет к пяти часам обедать.

Получив такое приказание, жирный парень отправился в путь, и пока коляска катилась по камням, он мирно спал на заднем сиденье, словно покоился на пуховике и пружинном матраце. Когда экипаж остановился, он чудесным образом проснулся без посторонней помощи и, хорошенько встряхнувшись, чтобы расшевелить все силы ума, пошел наверх исполнять поручение.

Повредила ли встряска умственным способностям жирного парня, вместо того чтобы привести их в порядок, или пробудила в нем столько новых идей, что он забыл самые обыкновенные правила вежливости, или, наконец (не исключена и эта возможность), не помешала ему заснуть, пока он поднимался по лестнице, как бы там ни было, но факт не подлежит сомнению: он вошел в гостиную, не постучав предварительно в дверь, и увидел джентльмена, сидевшего на диване рядом с его молодой хозяйкой и очень нежно обнимавшего ее за талию, в то время как Арабелла со своей хорошенькой горничной находилась в другом конце комнаты, делая вид, будто пристально смотрит в окно. При виде такой сцены жирный парень издал какое-то восклицание, леди испустила вопль, джентльмен проклятье, – все произошло почти одновременно.

– Бездельник, что вам здесь нужно? – вопросил джентльмен.

Вряд ли стоит говорить, что это был мистер Снодграсс.

На это жирный парень, весьма устрашенный, ответил коротко:

– Хозяйку.

– Зачем я вам нужна? – отворачиваясь, спросила Эмили. – Вот глупый!

– Хозяин с мистером Пиквиком приедут обедать к пяти часам, – отвечал жирный парень.

– Убирайтесь вон! – крикнул мистер Снодграсс, грозно взирая на ошеломленного юношу.

– Нет, нет, нет! – стремительно прервала Эмили. – Белла, дорогая, мне нужно посоветоваться с тобой!

Вслед за этим Эмили, мистер Снодграсс. Арабелла и Мэри удалились в угол и в течение нескольких минут взволнованно перешептывались; жирный парень успел за это время преспокойно вздремнуть.

– Джо! – сказала, наконец, Арабелла, оглядываясь и обворожительно улыбаясь. – Как поживаете, Джо?

– Джо! – сказала Эмили. – Вы добрый юноша. Я вас не забуду, Джо!

– Джо! – сказал мистер Снодграсс, подходя к изумленному юноше и хватая его за руку. – Я вас не узнал. Вот вам пять шиллингов, Джо.

– А за мной еще пять, Джо! – сказала Арабелла. – В память старого знакомства.

И она подарила толстяка, явившегося столь некстати, еще одной прелестной улыбкой.

Жирный парень соображал туго. Сначала он был сбит с толку такими неожиданными милостями и с тревогой озирался вокруг. Затем его широкая физиономия начала расплываться в не менее широкую улыбку, и, наконец, засунув в карманы по полукроне и обе руки, он разразился хриплым хохотом – в первый и единственный раз в своей жизни.

– Кажется, он нас понимает, – сказала Арабелла.

– Нужно поскорее дать ему что-нибудь поесть, – заметила Эмили.

Услыхав эти слова, жирный парень чуть было не захохотал снова. Мэри, еще немного пошептавшись, отделилась от группы и сказала:

– Я пообедаю с вами, сэр, если вы ничего не имеете против.

– Идемте! – засуетился жирный парень. – Там такой чудесный мясной паштет!

С этими словами жирный парень стал спускаться по лестнице, а его хорошенькая спутница, следуя за ним в столовую, приковывала взгляды всех лакеев и вызывала досаду у всех горничных.

В столовой оказался не только паштет, о котором с таким чувством говорил юноша, но вдобавок еще кусок мяса, блюдо картофеля и кувшин портера.

– Садитесь, – сказал жирный парень. – Вот здорово! Как я проголодался!

Восторженно повторив эти слова раз пять или шесть подряд, юноша уселся за небольшой стол, а Мэри заняла место против него.

– Хотите этого? – спросил жирный парень, вонзив в паштет нож и вилку по самую рукоятку.

– Маленький кусочек, пожалуй, – отвечала Мэри.

Жирный парень положил Мэри маленький кусочек, а себе – большой, и только что собрался приступить к еде, как вдруг наклонился вперед и, положив руки на колени, не выпуская ножа и вилки, очень медленно проговорил:

– Послушайте, какая вы аппетитная!

Это было сказано восторженным тоном и могло показаться лестным, но глаза молодого джентльмена смотрели по-каннибальски, и комплимент звучал двусмысленно.

– Ах, боже мой, Джозеф! – воскликнула Мэри, притворяясь смущенной. – Что это вы говорите!

Жирный парень постепенно выпрямился и ответил тяжелым вздохом, затем несколько секунд пребывал в задумчивости и, наконец, отхлебнул портеру. Совершив этот подвиг, он снова вздохнул и усердно приналег на паштет.

– Какая милая молодая леди мисс Эмили! – сказала Мэри после долгого молчания.

Жирный парень успел за это время прикончить паштет. Он посмотрел на Мэри и ответил:

– Я знаю кое-кого получше.

– Вот как! – сказала Мэри.

– Да! – подтвердил жирный парень с необычайным для него оживлением.

– Как ее зовут? – полюбопытствовала Мэри.

– А вас как?

– Мэри.

– И ее точно так же, – объявил жирный парень. Она – это вы.

Парень ухмыльнулся, чтобы подчеркнуть свой комплимент, и не то скосил глаза, не то прищурился; есть основания предполагать, что он хотел сделать глазки.

– Не говорите так, – сказала Мэри, – ведь вы этого не думаете.

– Не думаю? – возразил жирный парень. – Думаю. Послушайте!

– Что?

– Вы всегда будете сюда приходить?

– Нет, – отвечала Мэри, покачав головой. – Я здесь только сегодня до вечера. А почему вы спрашиваете?

– Ах, как бы мы чудесно обедали вместе, если бы вы здесь остались! – с чувством сказал жирный парень.

– Пожалуй, я бы изредка забегала сюда – повидаться с вами, – сказала Мэри, с притворным смущением теребя скатерть, – если вы мне окажете одну услугу.

Жирный парень перевел взгляд с пустого блюда из-под паштета на жаркое, словно считал, что всякая услуга должна иметь какое-то отношение к еде, затем вытащил из кармана полукрону и с беспокойством взглянул на нее.

– Вы меня понимаете? – спросила Мэри, лукаво посматривая на его одутловатое лицо.

Он снова взглянул на полукрону и чуть слышно ответил:

– Нет.

– Леди не хотят, чтобы вы говорили старому джентльмену о молодом джентльмене в гостиной, и я вас тоже очень прошу.

– И это все? – с явным облегчением осведомился жирный парень, пряча в карман полукрону. – Ни слова не скажу.

– Видите ли, – пояснила Мэри, – мистер Снодграсс очень любит мисс Эмили, а мисс Эмили очень любит мистера Снодграсса, и если вы расскажете об этом старому джентльмену, он вас всех увезет далеко отсюда, в деревню, и там вы никого не будете видеть.

– Нет, я ни за что не скажу! – решительно заявил жирный парень.

– Пожалуйста, не говорите, – просила Мэри. – А теперь пора мне идти наверх – переодеть мою хозяйку к обеду.

– Не уходите, – взмолился жирный парень.

– Нужно идти, – возразила Мэри. – Ну, а пока до скорого свидания!

Жирный парень с игривостью слоненка растопырил руки, надеясь сорвать поцелуй, во так как не требовалось большой ловкости, чтобы от него ускользнуть, то покорительница его сердца скрылась раньше, чем он успел ее обнять. После этого апатичный юноша уплел с сентиментальным видом около фунта мяса и крепко заснул.

Столько нужно было обсудить вопросов и столько обдумать планов, касавшихся побега и бракосочетания в том случае, если старик Уордль не смягчится, что до обеда оставалось не больше получаса, когда мистер Снодграсс окончательно распрощался. Леди побежали в спальню Эмили переодеваться, а влюбленный, взяв шляпу, вышел из комнаты. Не успел он закрыть за собой дверь, как раздался громкий голос Уордля, и, перегнувшись через перила, мистер Снодграсс увидел его самого, – он поднимался по лестнице с какими-то джентльменами. Понятия не имея о расположении комнат, мистер Снодграсс в смятении поспешил вернуться туда, откуда только что вышел, а затем, перейдя в соседнюю комнату (спальню мистера Уордля), тихо притворил за собой дверь как раз в тот момент, когда джентльмены, увиденные им мельком, входили в гостиную. Это были мистер Уордль, мистер Пиквик, мистер Натэниел Уинкль и мистер Бенджемин Эллен, которых он без труда узнал по голосам.

«Какое счастье, что у меня хватило присутствия духа избежать встречи с ним! – с улыбкой подумал мистер Снодграсс, направляясь на цыпочках к другой двери, по соседству с кроватью. – Эта дверь выходит в тот же коридор, и я могу удалиться тихо и мирно».

Обнаружилось только одно препятствие, которое помешало ему удалиться тихо и мирно: оно состояло в том, что дверь была заперта на ключ, а ключа не было.

– Подайте нам сегодня, любезный, самое лучшее вино, какое у вас есть, – сказал старик Уордль, потирая руки.

– Вы получите самое лучшее, сэр, – отвечал лакей.

– Доложите леди, что мы пришли.

– Слушаю, сэр.

Мистер Снодграсс страстно и пламенно мечтал о том, чтобы леди было доложено о его прибытии. Он даже рискнул прошептать в замочную скважину: «Лакей!» – но у него мелькнула мысль, что на выручку может явиться какой-нибудь другой лакей, и вдобавок он обнаружил удивительное сходство между своим положением и тем, в каком недавно очутился один джентльмен в соседней гостинице (отчет о злоключениях последнего появился в утреннем номере сегодняшней газеты, в рубрике «Происшествия»). Мистер Снодграсс уселся на чемодан и задрожал всем телом.

– Перкера не будем ждать, – сказал Уордль. – Он всегда аккуратен. Он будет вовремя, если рассчитывает приехать. А если нет, ждать бесполезно. Вот и Арабелла!

– Сестра! – вскричал мистер Бенджемин Эллен, романтически сжимая ее в своих объятиях.

– Ах, милый Бен, как от тебя пахнет табаком! – сказала Арабелла, слегка ошеломленная таким проявлением любви.

– Разве? – удивился мистер Бенджемин Эллен. – Разве, Белла? Ну, что ж, может быть.

Да, это действительно могло быть, ибо он только что покинул приятную компанию, которая состояла из двенадцати студентов-медиков, куривших в маленькой комнате с большим камином.

– Но я очень рад тебя видеть, – продолжал мистер Бен Эллен. – Да благословит тебя бог, Белла!

– Милый. Бен, – сказала Арабелла, целуя брата, – больше не обнимай меня, ты мне все платье изомнешь.

Когда примирение достигло этой стадии, мистер Бен Эллен от избытка чувств, сигар и портера прослезился и сквозь помутневшие стекла очков окинул взглядом присутствующих.

– А мне вы ничего не скажете? – воскликнул Уордль, раскрывая объятия.

– Очень много скажу, – прошептала Арабелла, отвечая на ласки и поздравления старика. – Вы – бессердечное, бесчувственное, жестокое чудовище!

– А вы – маленькая мятежница, – так же вполголоса ответил Уордль, – боюсь, что придется отказать вам от дома. Таких особ, как вы, которые выходят замуж, ни с кем не считаясь, опасно принимать в обществе. Но позвольте-ка, громко добавил старый джентльмен, – вот и обед. Вы сядете рядом со мной. Джо! Черт возьми, он не спит!

К великому огорчению своего хозяина, жирный парень пребывал в состоянии бодрствования; глаза его были широко раскрыты и как будто не собирались закрыться. И в манерах ею обнаружилось какое-то проворство, равным образом необъяснимое; встречаясь глазами с Эмили или Арабеллой, он ухмылялся и скалил зубы; один раз Уордль готов был поклясться, что он им подмигнул.

Эта перемена в поведении жирного парня проистекала из сознания собственной важности и чувства собственного достоинства, какое он обрел, заслужив доверие молодых леди, а своими гримасами и подмигиванием он снисходительно давал понять, что они могут положиться на его преданность. Так как эта мимика скорее могла пробудить подозрения, чем успокоить их, то Арабелла время от времени отвечала ему, сердито хмуря брови или покачивая головой, а жирный парень, рассматривая это как приказание быть начеку, начинал гримасничать, ухмыляться и подмигивать с особым усердием в доказательство того, что все понял.

– Джо! – сказал Уордль, после безуспешных поисков в карманах. – Нет ли там на диване моей табакерки?

– Нет, сэр, – ответил жирный парень.

– Вспомнил! Сегодня утром я ее оставил на туалетном столике, – сказал Уордль. – Принеси из соседней комнаты.

Жирный парень пошел в соседнюю комнату и спустя минуту вернулся с табакеркой и с таким бледным лицом, какого еще не видывали у жирного парня.

– Что случилось с мальчишкой? – воскликнул Уордль.

– Ничего со мной не случилось, – испуганно ответил Джо.

– Уж не встретился ли ты там с каким-нибудь духом? – осведомился старый джентльмен.

– Или в тебе самом сидит дух? – добавил Бен Эллен.

– Пожалуй, вы правы, – шепнул через стол Уордль. – Я уверен, что он пьян.

Бен Эллен высказал то же предположение, а так как этот джентльмен был знатоком упомянутого недуга, то Уордль укрепился в своей догадке, которая тревожила его уже с полчаса, и окончательно решил, что жирный парень пьян.

– Не спускайте с него глаз, – прошептал Уордль. – Скоро мы узнаем, пьян он или нет.

Злополучный юноша едва успел обменяться несколькими словами с мистером Снодграссом: этот джентльмен умолял Джо попросить кого-нибудь из друзей освободить его из заключения, а затем вытолкал из комнаты вместе с табакеркой, опасаясь, как бы его долгое отсутствие не показалось подозрительным. Сначала Джо размышлял, и физиономия у него была очень встревоженная, а затем отправился на поиски Мэри.

Но Мэри, переодев свою хозяйку, ушла домой, и жирный парень вернулся в полном смятении.

Уордль и мистер Бен Эллен переглянулись.

– Джо! – сказал Уордль.

– Слушаю, сэр!

– Зачем ты выходил?

Жирный парень беспомощно окинул взглядом сидевших за столом и пробормотал, что он этого не знает.

– А, так ты не знаешь? – сказал Уордль. – Передай сыр мистеру Пиквику.

Тем временем мистер Пиквик, находившийся в самом бодром и превосходном расположении духа, развлекал всех за обедом и в данный момент вел оживленный разговор с Эмили и мистером Уинклем; в пылу беседы он учтиво наклонил голову, грациозно размахивал левой рукой, чтобы подчеркнуть свои реплики, и излучал безмятежные улыбки. Взяв ломтик сыра с блюда, он хотел было повернуться к своим слушателям и возобновить разговор, как вдруг жирный парень, нагнувшись к самой его голове, ткнул большим пальцем через плечо и состроил такую страшную и омерзительную гримасу, какую можно увидеть только в рождественской пантомиме.

– Ах, боже мой! – вздрогнув, воскликнул мистер Пиквик. – Что же это такое?

Он запнулся, ибо жирный парень уже успел выпрямиться и заснуть или притвориться крепко спящим.

– Что случилось? – спросил Уордль.

– Это удивительный мальчик! – отвечал мистер Пиквик, боязливо посматривая на парня. – Как ни странно, но, честное слово, я боюсь – у него в голове не все в порядке.

– Ох, мистер Пиквик, что вы говорите! – в один голос воскликнули Эмили и Арабелла.

– Конечно, я в этом не уверен, – продолжал мистер Пиквик, когда воцарилось глубокое молчание и все с испугом переглядывались, – но его поведение поистине устрашающее. Ой! – взвизгнул мистер Пиквик, подпрыгнув на стуле. Прошу прощения, леди, но он вонзил мне в ногу какой-то острый инструмент. Право же, он опасен.

– Он пьян! – в бешенстве заревел старик Уордль. Позвоните в колокольчик! Позовите лакеев! Он пьян!

– Я не пьян! – завопил жирный парень, падая на колени, когда хозяин схватил его за шиворот.

– Значит, ты сумасшедший, это еще хуже. Позовите лакеев! – повторил старый джентльмен.

– Я не сумасшедший, я в своем уме, – захныкал жирный парень.

– Тогда зачем же ты, черт бы тебя побрал, втыкаешь мистеру Пиквику в ногу какие-то острые инструменты? – сердито спросил Уордль.

– Он не смотрит на меня, – отвечал парень, – а мне нужно ему что-то сказать.

– Что ты хотел сказать? – раздались голоса.

Жирный парень разинул было рот, посмотрел на дверь спальни, снова разинул рот и согнутыми указательными пальцами вытер две слезинки.

– Что ты хотел сказать? – встряхнув его, спросил Уордль.

– Постойте! – вмешался мистер Пиквик. – Позвольте, я с ним поговорю. Что вы хотели мне сообщить, бедный мальчик?

– Я хотел шепнуть вам на ухо, – отвечал жирный парень.

– Чего доброго, ты хотел откусить ему ухо, – сказал Уордль. – Не подходите к нему. Он с норовом. Позвоните, чтоб его отвели вниз.

Мистер Уинкль уже схватился было за сонетку, но тут его остановили изумленные возгласы: влюбленный пленник, раскрасневшись от смущения, внезапно вышел из спальни и отвесил общий поклон присутствующим.

– Ох! – попятившись, воскликнул Уордль, отпуская на свободу жирного парня. – Это еще что такое?

– Я прятался в соседней комнате, сэр, с тех пор как вы пришли, – пояснил мистер Снодграсс.

– Эмили, моя девочка, – укоризненно сказал Уордль, – я ненавижу обман и ложь. – Это в высшей степени неделикатно и нечестно. Право же, я этого не заслужил, Эмили!

– Дорогой папа! – воскликнула Эмили. – Арабелла знает… все знают… и Джо знает, что я понятия не имела, где он прячется. Огастес, да объясните же все, ради бога!

Мистер Снодграсс, который только и ждал случая заговорить, тотчас же начал рассказывать, как он очутился в таком отчаянном положении; страх вызвать раздор в семье побудил его уклониться от встречи с мистером Уордлем; он хотел выйти в другую дверь, но так как она оказалась запертой, он поневоле вынужден был остаться. Положение было тягостное, но теперь он меньше об этом жалеет, ибо получил возможность заявить, в присутствии общих друзей, как глубоко и искренне любит дочь мистера Уордля, и с гордостью говорит, что это чувство взаимно, и если бы между ними пролегли тысячи миль или разлились воды океана, – все равно он ни на секунду не забудет тех счастливых дней, когда впервые… и так далее.

После такого торжественного заявления мистер Снодграсс снова отвесил поклон, заглянул в свою шляпу и направился к двери.

– Постойте! – заревел Уордль. Почему… чтоб вас побрали…

– …небесные силы, – кротко подсказал мистер Пиквик, опасавшийся худшего.

– Ладно – небесные силы, – повторил Уордль, не возражая против такой замены, – почему вы мне сразу этого не сказали?

– Или не доверились мне? – прибавил мистер Пиквик.

– Ах, боже мой! – воскликнула Арабелла, спеша на выручку. – Какой смысл задавать сейчас все эти вопросы, когда вы из корысти хотели иметь зятя побогаче, и сами это знаете, а вдобавок вы такой вспыльчивый и жестокий, что вас боятся все, кроме меня! Пожмите ему руку и ради господа бога прикажите, чтобы ему принесли пообедать: у него такой вид, как будто он умирает с голоду. И пускай вам сейчас же подадут вина, потому что с вами сладу нет, пока вы не выпьете по крайней мере двух бутылок.

Достойный старый джентльмен ущипнул Арабеллу за ухо, расцеловал ее без всяких стеснений, очень нежно поцеловал свою дочь и горячо пожал руку мистеру Снодграссу.

– Она права по крайней мере в одном пункте, – весело сказал старый джентльмен. – Позвоните, чтобы нам дали вина.

Явилось вино, и в ту же секунду появился и Перкер. Мистеру Снодграссу накрыли за отдельным столиком, и, пообедав, он придвинул свой стул к Эмили, не вызывая ни малейшего протеста со стороны пожилого джентльмена.

Вечер прошел чудесно. Маленький мистер Перкер удивительно разошелся, рассказал несколько смешных историй и спел печальный романс, который оказался таким же забавным, как и его анекдоты. Арабелла была очень мила, мистер Уордль – очень весел, мистер Пиквик – очень приветлив, мистер Бен Эллен очень буен, влюбленные – очень молчаливы, мистер Уинкль – очень разговорчив, а все – очень счастливы.

ГЛАВА LV.
Мистер Соломон Пелл с помощью выборного комитета кучеров улаживает дела мистера Уэллера-старшего

– Сэмивел, – сказал мистер Уэллер, обращаясь к своему сыну утром после похорон, – я нашел его, Сэмми. Я так и думал, что оно там.

– Что вы нашли и где? – осведомился Сэм.

– Завещание твоей мачехи, Сэмми, – отвечал мистер Уэллер. – В нем сделаны распоряжения насчет оболгаций, о которых я тебе говорил вчера.

– А разве она вам не сказала, где оно лежит? – спросил Сэм.

– Ни словечком не обмолвилась, Сэмми, – отвечал мистер Уэллер. – Мы улаживали наши маленькие свары, а я старался ее подбодрить и совсем забыл спросить о завещании. И, пожалуй, я бы и спрашивать не стал, даже если бы вспомнил, – добавил мистер Уэллер. – Нехорошее это дело, Сэмми, надоедать больному вопросами об его деньгах, когда ухаживаешь за ним. Это все равно, что усаживать в карету наружного пассажира, слетевшего с крыши, вздыхать и спрашивать, как он себя чувствует, и в то же время запустить ему руку в карман.

Иллюстрировав свою мысль таким примером, мистер Уэллер достал из бумажника грязный лист почтовой бумаги, исписанный каракулями, беспорядочно лепившимися друг к другу.

– Вот он – документ, Сэмми, – сказал мистер Уэллер. – Я нашел его в маленьком чайнике на верхней полке буфета. Бывало, еще до замужества, она хранила там свои банковые билеты, Сэмивел. Я много раз видел, как она снимала крышку с чайника, когда нужно было платить по счетам. Бедняжка! Она могла бы наполнить своими завещаниями все чайники в доме и не почувствовала бы никакого неудобства, потому что последнее время почти не интересовалась этим напитком, вот только в вечера трезвости они закладывали фундамент чаем, чтобы залить его спиртным.

– Что же тут сказано? – спросил Сэм.

– Точь-в-точь то самое, что я тебе говорил, сын мой, – отвечал родитель. – «Двести фунтов оболгациями моему пасынку Сэмивелу, а все остальное мое имущество, какое бы оно ни было, моему мужу Тони Вэллеру, которого я назначаю моим единственным душеприказчиком».

– И это все? – осведомился Сэм.

– Все, – сказал мистер Уэллер. – А так как только мы с тобой заинтересованы и для нас все ясно и понятно, то мы преспокойно можем бросить эту бумажку в огонь.

– Что вы делаете, сумасшедший! – закричал Сэм, выхватывая бумагу, когда его родитель в простоте душевной начал разгребать угли, чтобы перейти от слов к делу. – Нечего сказать, хорош душеприказчик!

– А чем плох? – осведомился мистер Уэллер, сердито оглядываясь, с кочергой в руке.

– Чем плох! – воскликнул Сэм. – Да тем, что ее нужно сперва заверить, утвердить и присягу принести и всякие формальности проделать.

– Ты это не шутя говоришь? – спросил мистер Уэллер, опуская кочергу.

Сэм старательно спрятал завещание в боковой карман и взглядом дал понять, что не только не шутит, но говорит очень серьезно.

– Тогда я вот что скажу, – объявил мистер Уэллер после недолгих размышлений, – с этим делом надо идти к закадычному другу лорд-канцлера. Пелл должен обмозговать его, Сэмми. Он мастер разбираться в трудных юридических вопросах. Эту самую штуку мы сейчас же предъявим в Суд состоятельных, Сэмивел.

– Никогда еще я не видывал такого безмозглого старика! – вспылил Сэм. – Олд-Бейли, Суд состоятельных, алиби и всякая чепуха забили ему башку! Надели бы вы лучше парадный костюм да отправились бы по этому делу в город, вместо того чтобы проповедовать о том, чего не понимаете.

– Очень хорошо, Сэмми, – отвечал мистер Уэллер, – я на все готов, чтобы покончить с этим делом. Но заметь, мой мальчик, никто, кроме Пелла, не годится в юридические советчики.

– Я никого другого и не хочу, – отозвался Сэм. – Ну что, готовы?

– Подожди минутку, Сэмми, – сказал мистер Уэллер, который повязывал шарф перед маленьким зеркалом у окна, а затем с превеликим трудом начал напяливать верхнюю одежду. – Подожди минутку, Сэмми. Когда доживешь до моих лет, сын мой, тебе не так просто будет влезть в жилет.

– Если мне такого труда будет стоить в него влезать, будь я проклят, коли стану носить жилет, – отвечал сын.

– Это тебе теперь так кажется, – возразил отец с важностью, соответствующей его возрасту, – а вот подожди: начнешь толстеть – начнешь умнеть. Толщина и мудрость, Сэмми, всегда произрастают вместе.

Произнеся эту непогрешимую сентенцию – результат многолетнего опыта и наблюдений, – мистер Уэллер, ловко изогнувшись, заставил нижнюю пуговицу сюртука исполнять свои обязанности. Отдышавшись, он почистил локтем шляпу и объявил, что готов.

– Два ума хорошо, а четыре еще лучше, Сэмми, – сказал мистер Уэллер, когда они в охотничьей двуколке катили по лондонской дороге, – это-вот имущество – лакомый кусок для юридического джентльмена, а потому мы прихватим с собой двух моих приятелей, которые на него напустятся, если он позволит себе что-нибудь… не тово… Возьмем тех двоих, которые провожали нас тогда во Флит. Они – первейшие знатоки, – вполголоса добавил мистер Уэллер, – первейшие знатоки в лошадях.

– И в юристах? – полюбопытствовал Сэм.

– Кто знает толк в животных, тот знает толк во всем, – отвечал отец таким авторитетным тоном, что Сэм не посмел опровергать его замечание.

Во исполнение этого важного решения они обратились за помощью к джентльмену с пятнистым лицом и еще к двум очень толстым кучерам, которых мистер Уэллер выбрал, должно быть, за их толщину и соответствующую ей мудрость. Заручившись их согласием, они отправились в трактир на Портюгел-стрит, откуда и направили посланца в Суд по делам о несостоятельности, находившийся через дорогу, с приказанием немедленно вызвать мистера Соломона Пелла.

К счастью, посланец нашел мистера Соломона Пелла в суде; по случаю затишья в делах он подкреплялся холодной закуской: эбернетиевским бисквитом[157] и колбасой. Лишь только приглашение было ему передано, он сунул остатки колбасы в карман, где лежали различные юридические документы, и перебежал улицу с таким проворством, что явился в трактир раньше, чем посланный успел выбраться из суда.

– Джентльмены, – сказал Пелл, приподняв шляпу, – я весь к вашим услугам. Я отнюдь не намерен вам льстить, джентльмены, но нет на свете ни единого человека, кроме вас пятерых, для которого я бы ушел сегодня из суда.

– Так много дел? – осведомился Сэм.

– Пропасть! – отвечал Пелл. – Дела у меня по горло, как не раз говаривал мне, джентльмены, мой друг, покойный лорд-канцлер, выходя из палаты лордов после рассмотрения апелляций. Бедняга! Он быстро уставал, ему очень тяжело приходилось от этих апелляций. Уверяю вас, я частенько думал, что они его доконают.

Тут мистер Пелл покачал головой и умолк, после чего старший мистер Уэллер, подтолкнув локтем соседа, словно предлагая ему обратить внимание на связи законоведа с высокими особами, спросил, не отразились ли вышеупомянутые обязанности пагубно на здоровье его благородного друга.

– Мне кажется, он так и не мог оправиться, – ответил Пелл, – да, я в этом уверен. «Пелл, – говорил он мне не раз, – для меня остается тайной, как, черт побери, вы справляетесь с таким умственным трудом». – «Да, – бывало, отвечал я, – честное слово, я и сам не знаю, как я это делаю». – «Пелл, – со вздохом прибавлял он и посматривал на меня с завистью – с дружелюбной завистью, джентльмены, с самой дружелюбной, – Пелл, вы изумительны, изумительны!» Ах, как бы он вам понравился, джентльмены, если бы вы его знали! Принесите мне на три пенса рому, моя милая.

Горестным тоном обратившись с этой просьбой к служанке, мистер Пелл вздохнул, посмотрел на свои башмаки, а затем на потолок; тем временем ром был подан и выпит.

– А впрочем, – сказал Пелл, придвигая стул к столу, – человек моей профессии не имеет права размышлять о своих друзьях, когда к нему обращаются за юридической помощью. Кстати, джентльмены, с тех пор как мы с вами в последний раз виделись, произошло одно прискорбное событие, заставившее нас проливать слезы.

Произнося слова «проливать слезы», мистер Пелл достал носовой платок, но воспользовался им только для того, чтобы вытереть каплю рома, повисшую на верхней губе.

– Я прочел объявление в «Адвертайзерс», мистер Уэллер, – продолжал Пелл. – Подумать только, что ей было всего пятьдесят два года! Ах, боже мой!

Эти вдумчивые замечания были обращены к человеку с пятнистым лицом, с которым мистер Пелл случайно встретился глазами, после чего пятнистый джентльмен, не отличавшийся живым умом, беспокойно заерзал на стуле и высказался в том смысле, что оно, конечно, не разберешь, почему такие дела на свете делаются, – такую сентенцию, выражавшую весьма тонкую мысль, трудно было оспаривать, и никто против нее не возражал.

– Я слыхал, что она была очень красивой женщиной, мистер Уэллер, – соболезнующим тоном сказал Пелл.

– Да, сэр, – отозвался мистер Уэллер-старший, которому был не особенно приятен этот разговор; однако он полагал, что законовед, состоявший в близких отношениях с покойным лорд-канцлером, должен прекрасно знать правила хорошего тона. – Она была очень красивой женщиной, сэр, когда я с ней познакомился; в ту пору, сэр, она была вдовой.

– Как странно! – сказал Пелл, с горестной улыбкой осматриваясь вокруг.

– И миссис Пелл была вдовой.

– Поразительно! – вставил пятнистый джентльмен.

– Да, любопытное совпадение, – заметил Пелл.

– Ничуть, – проворчал старший мистер Уэллер. – Вдовы выходят замуж чаще, чем девицы.

– Совершенно верно, – согласился Пелл, – вы правы, мистер Уэллер. Миссис Пелл была очень элегантной и образованной женщиной, ее манеры вызывали всеобщее восхищение в нашем кругу. Я с гордостью смотрел, как эта женщина танцевала; в ее движениях было что-то смелое, величественное и в то же время непринужденное. Она держала себя, джентльмены, удивительно просто. Да! Простите, что задаю вам такой вопрос, мистер Сэмюел, – понизив голос, добавил законовед, – ваша мачеха была, высокого роста?

– Не очень, – отвечал Сэм.

– А миссис Пелл была рослая, – сказал Пелл. – Великолепная женщина с благородной осанкой, джентльмены, с гордым носом, которая как будто создана была для того, чтобы повелевать. Она была привязана ко мне, очень привязана, и происходила из прекрасной семьи. Брат ее матери, джентльмены, обанкротился на восемьсот фунтов, когда держал магазин судебных канцелярских принадлежностей.

– А не заняться ли нам делом? – промолвил мистер Уэллер, который проявлял признаки нетерпения во время этого разговора.

Для Пелла его слова прозвучали как музыка. Он долго старался угадать, будет ли ему поручено какое-нибудь дело, или его пригласили только для того, чтобы предложить стакан грога, бокал пунша или какое-нибудь, другое профессиональное угощение, и вот теперь все сомнения рассеялись без малейших усилий с его стороны. Глаза у него заблестели, он положил на стол свою шляпу и спросил:

– Какое же дело предстоит решить? Быть может, один из джентльменов желает предстать перед судом? Мы настаиваем на аресте; понимаете – дружеский арест. Полагаю, мы здесь все друзья?

– Дай мне бумагу, Сэмми, – сказал мистер Уэллер, беря завещание у сына, который явно наслаждался всем происходящим. – Нам требуется, сэр, затвердить это-вот.

– Утвердить, дорогой сэр, – поправил Пелл.

– Ладно, сэр, – резко отвечал мистер Уэллер, – затвердить и утвердить это одно и то же, а если вы не понимаете, что я имею в виду, сэр, так авось я найду более понятливого человека.

– Прошу вас, не обижайтесь, мистер Уэллер, – смиренно отвечал Пелл. Вы, я вижу, душеприказчик, – добавил он, просмотрев бумагу.

– Да, сэр, – сказал мистер Уэллер.

– А эти джентльмены, полагаю, наследники? – осведомился Пелл с праздничной улыбкой.

– Сэмми – наследник, – возразил мистер Уэллер, – а эти джентльмены мои друзья, пришли посмотреть, чтобы дело было чисто сделано: вроде как бы третейские судьи.

– О! – сказал Пелл. – Прекрасно.. Разумеется, я не возражаю. Но, раньше чем приступить к делу, мне понадобится от вас пять фунтов, ха-ха-ха!

Комитет постановил уплатить вперед пять фунтов, и мистер Уэллер выдал эту сумму, после чего началось длительное совещание неведомо о чем, в течение которого мистер Пелл, к полному удовольствию джентльменов, следивших, чтобы все было чисто сделано, доказал, что будь это дело поручено кому-нибудь другому, оно не привело бы к добру по причинам, изложенным туманно, но, несомненно, убедительным. Выяснив этот важный пункт, мистер Пелл подкрепился тремя отбивными котлетами и напитками, как содовыми, так и спиртными, за счет наследника, а затем вся компания отправилась в Докторс-Коммонс.

На следующий день снова пришлось нанести визит в Докторс-Коммонс; на этот раз дело осложнилось по вине конюха-свидетеля, который был пьян и отказывался говорить что бы то ни было, а только кощунственно ругался, к великому возмущению проктора и представителя церкви.

На следующей неделе было сделано еще несколько визитов в Докторс-Коммонс и один визит в Контору по оплате наследственных пошлин, кроме того писались договоры по передаче арендных прав и торгового предприятия, утверждались договоры, составлялись описи имущества, устраивались завтраки и обеды, обделывалось так много выгодных дел, и накопилось так много бумаг, что мистер Соломон Пелл, его мальчик и синий мешок в придачу чрезвычайно растолстели, и вряд ли кто признал бы в них того самого человека, мальчика и меток, которые слонялись по Портюгел-стрит несколько дней назад.

Наконец, со всеми этими важными делами было покончено, и назначен день продажи, передачи имущества и посещения маклера Уилкинса Флешера, эсквайра, проживавшего где-то недалеко от банка и рекомендованного для этой цели мистером Соломоном Пеллом.

Событие было знаменательное, и вся компания вырядилась по-праздничному. Сапоги мистера Уэллера были вычищены, туалет совершен с особой тщательностью; у пятнистого джентльмена торчала в петлице большая далия с листьями, а сюртуки двух его друзей были украшены бутоньерками из лавра и других вечнозеленых растений. Все трое щеголяли в праздничных костюмах иными словами, были закутаны по самый подбородок и напялили на себя всю имеющуюся верхнюю одежду, что соответствует и всегда соответствовало представлению кучеров о полном параде – с той поры, как были изобретены пассажирские кареты.

В назначенный час мистер Пелл поджидал их в обычном месте их сборищ. Даже мистер Пелл надел перчатки и чистую рубашку, которая от частой стирки была весьма потерта у ворота и манжет.

– Без четверти два, – сказал Пелл, взглянув на стенные часы. – Если мы явимся к мистеру Флешеру в четверть третьего, это будет как раз вовремя.

– Что скажете, джентльмены, не подкрепиться ли нам пивом? – предложил человек с пятнистым лицом.

– И холодным ростбифом, – сказал второй кучер.

– Или устрицами, – добавил третий – джентльмен с хриплым голосом и очень толстыми ногами.

– Правильно! – подхватил Пелл. – Надо поздравить мистера Уэллера с введением в права наследства, ха-ха-ха!

– Я согласен, джентльмены, – отвечал мистер Уэллер. – Сэмми, позвони.

Сэм повиновался. Портер, холодный ростбиф и устрицы появились немедленно, и все отдали должное завтраку. Каждый принимал в нем такое горячее участие, что кажется почти непристойным отдать кому-либо предпочтение, но если кто и проявил большие способности, чем все остальные, то это был кучер с хриплым голосом, проглотивший как ни в чем не бывало пинту уксуса со своей порцией устриц.

– Мистер Пелл! – начал мистер Уэллер, размешивая свой грог, когда были убраны устричные раковины и всем джентльменам подали по стакану грога. – Мистер Пелл, сэр! У меня было намерение провозгласить по этому случаю тост за оболгации, но Сэмивел шепнул мне…

Тут мистер Сэмюел Уэллер, который до этого молчал, безмятежно улыбаясь и глотая устрицы, громко крикнул:

– Правильно!

– …шепнул мне, – продолжал его отец, – что лучше посвятить этот напиток вам, выпить за ваш успех и благополучие и поблагодарить вас за окончание этого самого дела. За ваше здоровье, сэр!

– Эй, затормозите! – вмешался пятнистый джентльмен, неожиданно проявив энергию. – Смотрите на меня, джентльмены!

С этими словами пятнистый джентльмен встал, а за ним и все остальные. Пятнистый джентльмен обозрел присутствующих и медленно поднял руку, после чего все (не исключая и пятнистого) перевели дух и поднесли бокалы к губам. Спустя секунду пятнистый джентльмен опустил руку, и все поставили на стол осушенные до дна бокалы. Поразительный эффект этой замечательной церемонии не поддается описанию. Благородная, торжественная и внушительная, она потрясала своим величием.

– Джентльмены! – начал мистер Пелл. – Я одно могу сказать: такие знаки доверия весьма лестны для джентльмена моей профессии. Я бы не хотел, чтобы вы меня заподозрили в эгоизме, джентльмены, но я очень рад, имея в виду ваши интересы, что вы обратились именно ко мне, вот и все. Пригласи вы какого-нибудь недостойного представителя нашей профессии, я глубоко убежден и могу вас в этом уверить, вы давным-давно попали бы в беду. Хотел бы я, чтобы мой благородный друг был среди нас и видел, как я справился с этим делом. Говорю так не из тщеславия, по считаю… а впрочем, джентльмены, не буду вас утруждать такими рассуждениями. Джентльмены, меня всегда можно застать здесь, но если случайно меня не найдут ни здесь, ни напротив, то вот мой адрес. Как вы сами убедились, мои требования очень скромны и разумны, никто не уделяет своим клиентам больше внимания, чем я, и льщу себя надеждой, что и в профессии своей я кое-что смыслю. Джентльмены, если вам представится случай рекомендовать меня кому-нибудь из ваших друзей, я буду вам весьма признателен, да и они также, когда узнают меня ближе. За ваше здоровье, джентльмены!

Излив таким образом свои чувства, мистер Соломон Пелл положил перед друзьями мистера Уэллера три маленьких визитных карточки, написанных от руки, и, снова взглянув на часы, заявил, уже пора трогаться в путь. После такого замечания мистер Уэллер расплатился по счету, и душеприказчик, наследник, законовед и третейские судьи направили свои стопы в Сити.

Контора биржевого маклера Уилкинса Флешера, эсквайра, находилась на втором этаже, во дворе за государственным банком; дом Уилкинса Флешера, эсквайра, находился в Брикстоне, по ту сторону Темзы; лошадь и фаэтон Уилкинса Флешера, эсквайра, находились на соседнем извозчичьем дворе; грум Уилкинса Флешера, эсквайра, находился на пути в Вест-Энд по какому-то делу; клерк Уилкинса Флешера, эсквайра, ушел обедать, а потому сам Уилкинс Флешер, эсквайр, крикнул, «Войдите!» – когда мистер Пелл и его спутники постучались в дверь конторы.

– Здравствуйте, сэр, – сказал Пелл с подобострастным поклоном. – С вашего разрешения, мистер Флешер, мы пришли по одному дельцу.

– О, входите! Присядьте на минутку. Сейчас я вами займусь!

– Благодарю вас, сэр, – ответил Пелл. – Нам не к спеху. Садитесь, мистер Уэллер.

Мистер Уэллер сел на стул, Сэм сел на ящик, остальные сели где попало и принялись созерцать с таким благоговением календарь и две-три бумаги, приклеенные к стене, словно это были лучшие картины старых мастеров.

– Ну-с, я готов держать с вами пари на полдюжины кларета! – объявил Уилкинс Флешер, эсквайр, возобновляя разговор, прерванный на секунду появлением мистера Пелла.

Эти слова относились к франтоватому молодому джентльмену, который сдвинул шляпу на правый бакенбард и вертелся у конторки, убивая мух линейкой. Уилкинс Флешер, эсквайр, балансировал на двух ножках конторского табурета, целясь перочинным ножом в коробку для облаток и с большой ловкостью попадая в самый центр маленькой красной облатки, наклеенной сверху. У обоих джентльменов были очень открытые жилеты и очень отложные воротнички, очень миниатюрные ботинки и очень большие кольца, очень маленькие часы и очень толстые цепочки, хорошо сшитые невыразимые и надушенные носовые платки.

– Я никогда не держал пари на полдюжины, – возразил молодой джентльмен.

– Согласны на дюжину?

– Идет, Симери! – воскликнул Уилкинс Флешер, эсквайр.

– Первого сорта, – заметил тот.

– Разумеется, – отвечал Уилкинс Флешер, эсквайр.

Уилкинс Флешер, эсквайр, занес пари в записную книжечку золотым карандашиком, а другой джентльмен записал его в другую книжечку другим золотым карандашиком.

– Сегодня утром была заметка о Бофере, – сообщил; мистер Симери. – Бедняга, его выгоняют из дому!

– Держу пари на десять гиней против пяти, что он перережет себе горло, – сказал Уилкинс Флешер, эсквайр.

– Идет, – отвечал мистер Симери.

– Постойте. Я вношу оговорку, – задумчиво произнес Уилкинс Флешер, эсквайр. – Пожалуй, он может повеситься.

– Отлично, – отозвался мистер Симери, снова вынимая золотой карандаш. Я не возражаю. Скажем – покончит с собой.

– Лишит себя жизни, – сказал Уилкинс Флешер, эсквайр.

– Вот именно, – подтвердил мистер Симери, записывая пари.

– «Флешер, десять гиней против пяти, что Бофер лишит себя жизни». Какой мы назначим срок?

– Две недели, – предложил Уилкинс Флешер, эсквайр.

– К черту! Не согласен, – возразил мистер Симери, отрываясь на секунду, чтобы убить муху. – Назначим неделю.

– Возьмем среднее, – сказал Уилкинс Флешер, эсквайр. – Пусть будет десять дней.

– Ладно, десять дней, – согласился мистер Симери.

И в книжечках было записано, что Бофер должен лишить себя жизни в течение десяти дней, в противном случае Уилкинс Флешер, эсквайр, должен уплатить Френку. Симери, эсквайру, десять гиней, а если Бофер покончит с собой в указанный срок, Френк Симери, эсквайр, должен уплатить Уилкинсу Флешеру, эсквайру, пять гиней.

– Мне очень жаль, что он обанкротился, – сказал Уилкинс Флешер, эсквайр. – Чудесные он давал обеды!

– И портвейн у него был превосходный, – заметил мистер Симери. – Мы посылаем завтра дворецкого на аукцион, пусть купит несколько бутылок шестьдесят четвертого.

– Черт возьми, как бы не так! – воскликнул Уилкинс Флешер, эсквайр. – Я тоже посылаю человека. Держу пари на пять гиней, что мой перебьет цену вашему.

– Идет.

Новая запись была занесена золотыми карандашами и книжечки, и мистер Симери, истребив к тому времени всех мух и заключив все мыслимые пари, отправился на биржу посмотреть, что там делается.

Уилкинс Флешер, эсквайр, соблаговолил, наконец, выслушать инструкции мистера Соломона Пелла и, заполнив несколько бланков, предложил всей компании отправиться вместе с ним в банк, что и было исполнено. Мистер Уэллер и его трое друзей взирали с безграничным изумлением на все, что попадалось им на пути, тогда как Сэм относился ко всему происходившему с невозмутимым хладнокровием.

Пройдя через двор, где было шумно и людно, и миновав двух привратников, одетых, казалось, под стать красному пожарному насосу в конце двора, они вошли в контору, где предстояло закончить дело, и здесь Пелл и мистер Флешер покинули их на несколько секунд, а сами поднялись наверх в отдел завещаний.

– Это что за место? – прошептал пятнистый джентльмен, обращаясь к мистеру Уэллеру-старшему.

– Контора юрисконсолей, – шепотом ответил душеприказчик.

– А что это за джентльмены, которые сидят за прилавками? – спросил кучер хриплым голосом.

– Должно быть, консоли, которые пониже, – отвечал мистер Уэллер. – Сэмивел, это консоли чином пониже?

– Неужели вы думаете, что пониженные консоли – живые люди? – с презрением осведомился Сэм.

– А я, почем знаю! – возразил мистер Уэллер. – Я думал, что они такими и должны быть. Ну, а кто же эти люди?

– Клерки, – отвечал Сэм.

– Почему они все едят сандвичи с ветчиной? – спросил его отец.

– Должно быть, это входит в их обязанности, – ответил Сэм. – Такая, знаете ли, у них здесь система. Они только это и делают весь день.

Мистер Уэллер и его друзья едва успели обдумать это своеобразное правило, связанное с финансовой системой страны, как к ним уже присоединились Пелл и Уилкинс Флешер, эсквайр, и повели их к той части прилавка, над которой висела круглая черная доска с большой буквой «У».

– А это что значит, сэр? – осведомился мистер Уэллер, привлекая внимание Пелла к вышеупомянутой мишени.

– Первая буква фамилии покойной, – пояснил Пелл.

– Послушайте, – сказал мистер Уэллер, обращаясь к третейским судьям, – тут что-то неладно. Ведь наша буква – «В»! Э, нет! Это не пройдет!

Третейские судьи тотчас же и решительно высказались в том смысле, что дело не может быть законно проведено под буквой «У», и, по всей вероятности, произошла бы заминка еще на один день, если бы не стремительное, хотя на первый взгляд и непочтительное вмешательство Сэма, который, схватив отца за фалду сюртука, подтащил его к прилавку и удерживал здесь до тех пор, пока тот не скрепил своей подписью двух-трех документов, а так как мистер Уэллер имел обыкновение писать печатными буквами, то на это потребовалось столько усилий и времени, что дежурный клерк успел очистить и съесть три рибстонских ранета.

Так как мистер Уэллер-старший настаивал на том, чтобы немедленно продать свою часть, то из банка они отправились к воротам биржи, и Уилкинс Флешер, эсквайр, ненадолго удалившись, вернулся с чеком на пятьсот тридцать фунтов на Смита, Пейна и Смита; эта сумма причиталась мистеру Уэллеру по курсу дня за помещенные в акции сбережения миссис Уэллер-второй. Двести фунтов Сэма были положены на его имя, а Уилкинс Флешер, эсквайр, получив комиссионные, небрежно положил деньги в карман и вернулся в свою контору.

Сначала мистер Уэллер упрямо не хотел брать по чеку ничего, кроме соверенов, но когда третейские судьи доказали ему, что придется раскошелиться на покупку мешка, чтобы донести деньги до дому, он согласился получить пятифунтовыми билетами.

– У моего сына, – начал мистер Уэллер, когда они вышли из банка, – у моего сына и у меня остается на сегодня одно важное дело, и я бы хотел поскорее покончить с ним, а потому пойдемте прямехонько в такое место, где можно свести все счеты.

Вскоре они отыскали тихую комнату, и счета были предъявлены и проверены. Счет мистера Пелла был взят под подозрение Сэмом, и некоторые издержки не получили утверждения третейских судей; но, несмотря на заявление мистера Пелла, скрепленное торжественными клятвами, будто с ним обошлись слишком сурово, эта операция оказалась самой выгодной из всех его юридических операций и на полгода обеспечила ему стол, квартиру и стирку белья.

Третейские судьи, пропустив по рюмочке, пожали всем руку и удалились, так как им в тот же вечер предстояло уехать из города. Мистер Соломон Пелл, убедившись, что больше ничего не предвидится по части закуски или выпивки, дружески распрощался и ушел, оставив сына наедине с отцом.

– Ну вот! – сказал мистер Уэллер, пряча бумажник в боковой карман. – Тут у меня тысяча сто восемьдесят фунтов вместе с деньгами, полученными за продажу арендных прав. А теперь, Сэмми, мой мальчик, правь к «Джорджу и Ястребу».