Последний единорог. Питер Бигль

Страница 1
Страница 2
Страница 3

VI

Капитан Калли заснул после тринадцатого куплета девятнадцатой песни, и Шмендрик, переставший смеяться несколько раньше, сразу же попытался освободиться. Изо всех сил он старался растянуть свои путы, но они не поддавались. Джек Трезвон обмотал его канатом такой длины, что его хватило бы на оснастку небольшой шхуны, канат был завязан узлами величиной с человеческую голову.

«Тихо, тихо, – успокаивал он себя. – Человека, способного вызвать Робин Гуда – нет, сотворишь его, – нельзя связать надолго. Одно слово, желание – и это дерево семечком повиснет на ветке, а веревка будет гнить в болоте». Но даже не рискнув попробовать, он уже знал: то, что посетило его на секунду, исчезло, оставив вместо себя лишь боль. Он был как куколка, из которой вылупилась бабочка.

«Делай как хочешь», – тихо сказал он. От звука его голоса Капитан Калли пошевелился и запел четырнадцатый куплет:

Что-то мне страшно, Калли, прикончат нас нынче, ей-ей,
Справа отряд и слева, в каждом полсотни мечей.
Вздор, сказал тогда Калли, бояться у нас нет причин,
Их, быть может, и сотня, но сотня мечей, нас же – семеро смелых мужчин.

«Чтоб тебя повесили», – пробормотал волшебник, но Калли снова уснул. Чтобы освободиться, Шмендрик попробовал произнести несколько простых заклинаний, однако он не мог пользоваться руками, а на длинные заговоры у него не хватало дыхания. В результате всех его усилий дерево воспылало любовью к нему и принялось нежно нашептывать о счастье в вечных объятиях липы. «Вечно, вечно, – вздыхала она, – верность, которой не заслужил ни один человек. Я буду помнить цвет твоих глаз, когда весь мир забудет имя. Нет ничего бессмертнее любви дерева».

«Я помолвлен, – оправдывался Шмендрик, – с лиственницей, далеко отсюда. С детства. Конечно, по воле родителей, против желания. Безнадежно. Наша песня останется неспетой».

Дерево содрогнулось от ярости, будто его потрясла буря. «Чтоб ее поразила молния и покрыли галлы! – свирепо прошептало оно. – Чертова деревяшка, проклятое хвойное, лживое вечнозеленое, она тебя не получит, а через века все деревья станут вспоминать нашу трагедию».

Всем своим телом Шмендрик чувствовал, что дерево вздымается и опадает как грудь, и он начал бояться, что от ярости оно расколется надвое. Веревки натягивались все туже, а ночь в его глазах уже становилась красно-желтой. Он попытался объяснить липе, что любовь прекрасна именно потому, что никогда не может быть бессмертной, потом он попытался разбудить Капитана Калли, но смог лишь слабо пискнуть. «Она желает мне добра», – подумал он и отдался возлюбленной.

Потом, когда он попробовал вздохнуть, веревки ослабли, и он упал спиной на землю, хватая ртом воздух. Над ним стояла Она, кроваво-красная в его помутившемся взоре. Она прикоснулась к нему рогом.

Когда он смог подняться, Она повернулась, и волшебник осторожно последовал за ней, хотя липа была теперь так же спокойна, как любое дерево, никогда не знавшее любви. Небо было еще черным, но сквозь прозрачную темноту Шмендрик видел, как на него вплывал фиолетовый рассвет. Твердые серебряные облака таяли в теплеющем небе, тени тускнели, звуки теряли форму, а формы еще не решили, какими они собираются быть сегодня. Даже ветер размышлял о себе.

– Вы видели? – спросил он единорога. – Вы видели, что я сделал?

– Да, – ответила Она. – Это была истинная магия.

Чувство потери вернулось, холодное и острое как меч.

– Теперь она ушла, – сказал он. – Она была у меня… я был у нее… теперь она ушла. Я не мог удержать ее.

Единорог молча, словно перышком, плыл в предрассветном воздухе впереди него. Совсем рядом знакомый голос произнес:

– Рановато покидаешь нас, волшебник. Люди расстроятся, не застав тебя.

Он повернулся и увидел прислонившуюся к дереву Молли Отраву. Одежда ее и волосы были растрепаны, покрытые грязью ноги кровоточили, она по-жабьи улыбалась.

– Удивительно, – сказала она. – Это была Дева Мэриэн.

И тут она увидела единорога. Она не шевельнулась, не произнесла ни слова, лишь ее светло-коричневые глаза внезапно наполнились слезами. Какое-то время она стояла неподвижно, затем, уцепившись за края своей юбки, присела на дрожащих ногах. Лодыжки ее были скрещены, глаза смотрели вниз, но все же Шмендрику потребовалось еще мгновение, чтобы понять, что Молли делает реверанс.

Он расхохотался, и Молли выпрямилась, покраснев до корней волос.

– Где ты была? – простонала она. – Черт побери, где ты была? – Она сделала несколько шагов к Шмендрику, но глаза ее смотрели за его спину, на единорога.

Когда она попыталась пройти мимо, волшебник преградил ей дорогу.

– Тебе не следует так говорить, – сказал он, еще не уверенный в том, что Молли узнала единорога. – Разве ты, женщина, не знаешь, как себя вести? Приседать тоже не надо.

Но Молли отшвырнула его с дороги и подошла к ней, ругая единорога, как заблудившуюся корову.

– Где ты была? – Перед этой белизной и сияющим рогом Молли казалась пронзительно кричащим жучком, но на этот раз к земле были опущены старые темные глаза единорога. – Я здесь сейчас, – наконец сказала Она. Молли рассмеялась, не разжимая губ: – Ну и что мне с того, что ты здесь?.. А где ты была двадцать лет назад, десять лет назад? Как ты смела, как ты смела прийти ко мне сейчас, когда я такая? – Взмахом руки она показала на отцветшее лицо, пустынные глаза, желтеющее, как осенний лист, сердце. – Лучше бы ты не приходила вовсе. Ну, почему ты пришла сейчас? – И слезы вновь потекли по обе стороны ее носа. Но Она молчала, и Шмендрик ответил: – Она – последняя. Она – последний единорог на свете.

– Конечно, – фыркнула Молли. – Только самый последний на свете единорог может прийти к Молли Отраве. – Она протянула руку, чтобы погладить единорога по щеке, но обе они дрогнули, и рука прикоснулась к шее. Молли сказала: – Ничего. Я тебя прощаю.

– Единорогов не прощают. – Голова волшебника шла кругом от ревности и от зависти не к прикосновению, а к тому секретному, что происходило между Молли и единорогом. – Единороги созданы для нового, – сказал он, – для чистоты и невинности, для начинающих. Они для юных девушек.

Молли гладила шею единорога застенчиво и неуверенно, как слепая. Она осушала свои серые слезы белой гривой.

– Ты многого не знаешь о единорогах, – ответила Она.

Небо было теперь нефритово-серым, и деревья, еще мгновение назад казавшиеся нарисованными на пологе тьмы, вновь стали настоящими деревьями, шелестящими листвой на ветру. Глядя на единорога, Шмендрик холодно произнес: – Пора идти. Молли сразу же согласилась. – Конечно, прежде чем эти бедняги наткнутся на нас и в отместку перережут тебе горло. – Она обернулась. – У меня были кое-какие вещи, которые я хотела бы взять, но теперь это ничего не значит. Я готова.

Шагнув вперед, Шмендрик преградил ей дорогу. – Ты не можешь идти с нами. Мы странствуем. Его голос и глаза были так суровы, как он только мог это сделать, однако он чувствовал, что кончик его носа несколько возбужден. Он никогда не мог справится с собственным носом.

Лицо Молли моментально стало готовым к обороне замком с выкаченными пушками, запасами камней и котлами кипящей смолы на стенах: – А кто ты такой, чтобы говорить «мы»? – Я ее проводник, – важно сказал волшебник. От неожиданности Она мягко мяукнула, словно кошка, зовущая своих котят. Молли громко расхохоталась и парировала:

– Ты многого не знаешь о единорогах. Она позволяет тебе путешествовать с нею, хотя я и не могу понять почему, и Она в тебе не нуждается. Не нуждается Она и во мне, ей-богу, но Она возьмет с собой и меня. – Она вновь словно мяукнула, и грозный замок на лице Молли опустил подъемный мост и настежь открыл ворота. – Спроси ее, – сказала она. С упавшим сердцем Шмендрик чувствовал ответ единорога. Он хотел быть мудрым, но зависть и пустота сжигали его, и он услышал свой печальный голос:

– Нет, никогда! Я, Шмендрик Маг, запрещаю это! – Голос его сгустился, и даже нос, казалось, угрожал. – Бойся разбудить гнев волшебника. Если я решу превратить тебя в лягушку…

– Я умру со смеху, – любезно отвечала Молли Отрава. – Ты набил руку на фокусах, но не сможешь превратить сливки в масло. – Ее глаза светились внезапным пониманием. – Подумай, – сказали она, – ну что ты собираешься делать с последним единорогом на свете – посадить в клетку?

Волшебник отвернулся, чтобы Молли не увидела его лица. Не прямо, а лишь украдкой бросал он косые взгляды на единорога, словно опасаясь, что кто-то может потребовать от него вернуть этот взгляд обратно. Белая и таинственная, с сияющим как утро рогом, Она смотрела на него с пронзительной мягкостью, и он не мог прикоснуться к ней. Он сказал худой женщине:

– Ты даже не знаешь, куда мы идем. – Ты думаешь, для меня это что-нибудь значит? – спросила Молли. И Она снова мяукнула.

– Мы направляемся к Королю Хаггарду, чтобы найти Красного Быка, – признался Шмендрик.

Что бы ни знали ее кости и во что бы ни верило се сердце, но кожа Молли на мгновение испугалась, но Она мягко дохнула в ее сложенную лодочкой ладонь, и Молли улыбнулась, охватив тепло пальцами. – Вы идете не той дорогой, – ответила она. Солнце уже поднималось, когда Молли повела их назад, дорогой, которой они пришли, мимо Калли, спавшего на своем чурбаке, мимо поляны и дальше Люди возвращались: рядом хрустели сухие ветки, трещали кусты. Однажды им пришлось прятаться и терновнике, пока мимо не проковыляли двое усталых разбойников Капитана Калли, с горечью размышлявших о реальности вызванного волшебником Робина Гуда.

– Я чувствовал их запах, – говорил первый. – Глаз легко обмануть, они лжецы по природе, но ни у одной тени не может быть запаха! – Верно, глаза врут, – ворчливо соглашался другой, который, казалось, нацепил на себя кусок болота. – Но неужели ты в самом деле веришь своим ушам, носу, языку? Нет, мой друг. Мир лжет нашим чувствам, они лгут нам, так кем же, как не лжецами, мы сами можем быть? Что касается меня, я не верю ни вести, ни вестнику, ни тому, что мне сказали, ни тому, что я увидел. Возможно, правда и существует где-то, но до меня она никогда не опускалась.

– Да, – мрачно усмехнувшись, ответил первый – Однако за Робин Гудом ты бежал вместе со всеми и проискал его всю ночь, крича и плача, как и все мы. Если ты все знал, почему же ты не избавил себя от хлопот?

– Разве можно быть уверенным, – отплевываясь грязью, неразборчиво отвечал другой. – Ошибиться так легко.

В лесистой долине у ручья сидели принц и принцесса. Семеро слуг устроили в тени деревьев алый навес, и юные королевские отпрыски вкушали принесенный слугами в корзинах завтрак под аккомпанемент теорб и лютней. За едой они не обменялись почти ни единым словом, а когда трапеза окончилась, принцесса, вздохнув, сказала:

– Ну, по-моему, пора наконец покончить с этим глупым занятием. – Принц открыл журнал. – Полагаю, ты по меньшей мере… – продолжала принцесса, но принц все читал. Принцесса сделала знак двоим из слуг, и они заиграли на лютнях что-то старинное. Сделав несколько шагов по траве, она подняла масляно блестящую уздечку и принялась звать: – Ко мне, единорог, ко мне! Ко мне, единорог, ко мне. Ко мне, ко мне! Приди-приди-приди-приди! Принц фыркнул.

– Ты же не цыплят своих зовешь, – заметил он, не подымая глаз. – Чем так квохтать, спела бы лучше что-нибудь.

– Я делаю все, что могу! – воскликнула принцесса. – Но я никогда не звала их прежде. – Однако после некоторое молчания она запела:

Я дочь короля, я принцесса,
И, если б я лишь захотела,
Луна с небосвода поспешно
Брошью на грудь мне слетела.
Никто хвалить не посмеет
То, что не нравится мне.
Все, что хочу, я имею,
Не знаю я слова «нет».
Я дочь короля, я принцесса,
Но старше я день ото дня,
В тюрьме молодого тела
Я устаю от себя.
И я бы ушла скитаться
Нищенкой вдоль дорог,
Чтобы хоть раз издалека
Увидеть твой светлый рог.

Она пела, потом вновь принялась звать: – Ну, единорог, ну, иди сюда, ну, мой хороший, – а затем сердито сказала: – Все, что я собиралась сделать, я сделала. Я отправляюсь домой. Принц зевнул и сложил свой журнал. – Ну, что же, мы отдали должное обычаям, большего никто и не ожидал, – сказал он. – Это просто формальность. Теперь мы можем пожениться.

– Да, – согласилась принцесса, – теперь мы можем пожениться. – Слуги стали укладываться, двое заиграли на лютнях веселую свадебную мелодию. Опечаленно и с вызовом она сказала: – Если бы на свете действительно были единороги, кто-нибудь из них пришел бы ко мне. Едва ли возможно звать нежнее, к тому же у меня была золотая уздечка. И уж, конечно, я чиста и непорочна.

– Всецело согласен, – равнодушно отвечал принц. – Как я уже говорил, ты подходишь мне с точки зрения обычаев, но не с точки зрения моего отца, однако ему я не подхожу тоже. Ему подошел бы единорог. – Принц был высок, а лицо его – мягко и приятно, как цветок алтея.

Когда они вместе со свитой удалились, единорог, Молли и волшебник вышли из леса и продолжили свое путешествие. Много позже, когда они странствовали по землям, где не было ни зелени, ни ручьев, Молли спросила ее, почему Она не откликнулась на песню принцессы. Чтобы услышать ответ, Шмендрик приблизился к единорогу со своей стороны. Он никогда не шел с той стороны, где шла Молли.

– Эта дочь короля никогда бы не убежала, чтобы увидеть свет моего рога, – ответила Она. – Если бы я показалась и она узнала бы меня, она напугалась бы больше, чем при виде дракона, – ведь никто не дает обещаний дракону. Помню, когда-то мне было все равно – поют ли принцессы то, что думают, или нет. Я выходила к ним и клала им голову на колени, и некоторые ездили верхом на моей спине, хотя обычно они боялись. Но сейчас у меня нет времени ни на принцесс, ни на служанок. Я тороплюсь.

Тогда Молли сказала нечто странное для женщины, поминутно просыпавшейся по ночам, проверяя, здесь ли единорог, и чьи мысли были полны золотых уздечек и благородных молодых разбойников.

– Это у принцесс нет времени, – сказала она. – Небо вращается и несет с собой всех: принцесс, волшебников, бедного Калли, всех-всех, лишь ты неподвижна. Ты ничего не видишь лишь однажды. Я бы хотела, чтобы ты немного побыла принцессой, или цветком, или уткой. Чем-нибудь, что не может ждать.

Тем, кто бы мог, нет нужды выбирать,
Нам выбирать! – Из чего ж?
Нам суждено все, что любим, терять,
Прошлого – не вернешь.

Через спину единорога Шмендрик посмотрел на Молли.

– Где ты слыхала эту песню? – спросил он. Он впервые заговорил с ней с того самого рассвета, когда она примкнула к ним. Молли тряхнула головой: – Не помню. Я знаю ее очень давно. Они шли, и день ото дня земля вокруг становилась все беднее и беднее, трава бурее, а лица жестче. Но рядом с единорогом Молли расцветала, как страна, полная прудов и пещер, в которых, пламенея, из земли вырываются старые цветы. Теперь, казалось, ей нет и сорока, она выглядела не старше Шмендрика, несмотря на его не имеющее возраста лицо. Ее грубые волосы распушились, кожа стала мягче, и со встречными она говорила столь же мягко, как и с единорогом. Веселыми ее глаза могли стать не более, чем зелеными или голубыми, но и они проснулись в этой стране. Босые избитые ноги весело несли ее в край Короля Хаггарда, она часто пела.

Вдали по другую сторону от единорога в молчании вышагивал Шмендрик Маг. Его черный плащ зиял расползающимися дырами, а он сам походил на свой плащ. Дождь, обновивший Молли, не коснулся его, и он казался таким же иссохшим и опустошенным, как и земля вокруг. Даже Она не могла исцелить его. Прикосновение рога подняло бы его со смертного ложа. но над отчаянием и над магией, что пришла и ушла, даже Она была не властна.

Так шли они вслед за убегающей тьмой, навстречу колючему ветру. Шкура страны лопалась, и плоть ее стекала в долины и ущелья или вздымалась буграми. Небо было так высоко и бесцветно, что днем оно исчезало, и единорогу подчас думалось, что они должны казаться беспомощными как слизняки на солнце, сброшенные со своего бревна или мокрого камня. Но Она была единорогом, а единороги в недобрые времена и в плохих местах становятся еще прекраснее. Даже у жаб, ворчавших среди канав и мертвых деревьев, при взгляде на нее перехватывало дыхание.

Жабы оказались бы более гостеприимными, чем угрюмые люди страны Хаггарда. Как обглоданные кости меж острыми, похожими на ножи горами, на которых ничего не росло, лежали их деревни, и сердца их, безусловно, были жестоки как меч. Их дети камнями встречали путников при входе в города, а собаки провожали за городские ворота. Несколько собак не вернулось, вследствие ловкости рук Шмендрика и появившейся у него склонности к собачатине. Это возмущало горожан более, чем простая кража. Они нс отдавали ничего своего сами, и тот, кто у них брал, – был врагом.

Она устала от людей. По ночам наблюдая за тенями снов, скользивших по лицам Молли и Шмендрика, она чувствовала, как тяжело ей со смертными, как гнетет ее даже знание их имен. Чтобы облегчить боль, она убегала. Быстрее ветра, скорая как потеря, носилась она, пытаясь догнать то время, когда не знала ничего, кроме радости быть собой. Часто между двумя вздохами ей начинало казаться, что Шмендрик и Молли давно мертвы, так же как и Король Хаггард, а Красный Бык давно побежден, так давно, что погасли и внуки звезд, видевших это, а она все еще последний единорог на свете.

Однажды осенним вечером, когда даже совы не летали, они перевалили через хребет и увидели замок. Он вползал на небо с противоположной стороны долины, тонкий, изогнутый, ощетинившийся рогатыми башнями, темный и зазубренный, как оскал великана. Молли открыто рассмеялась, а Она вздрогнула, ей показалось, что туры-башни издалека разглядывают ее. За замком сталью блестело море.

– Твердыня Хаггарда, – пробормотал Шмендрик, качая от удивления головой. – Зловещий замок Хаггарда. Говорят, его построила ведьма, но Хаггард не заплатил ей за работу, и она прокляла замок. Она сказала, что однажды море вздуется от жадности Короля Хаггарда и поглотит замок вместе с ним. Потом она, как положено, ужасающе взвизгнула и исчезла в сером дыму. Хаггард реагировал должным образом. Он сказал, что без проклятья ни один замок тирана нельзя считать завершенным.

– Ну, за такой замок можно и не платить, – презрительно сказала Молли, – если б я могла, я бы раскидала его, как кучу листьев. Однако, я надеюсь, что у ведьмы есть чем заняться до того, как проклятие свершится. Море больше любой жадности.

С трудом летящие по небу костлявые птицы кричали: «Помоги, помоги, помоги!» В темных окнах замка Хаггарда что-то копошилось. Она почуяла сырой, тягучий запах.

– Где Бык? – спросила она. – Где Хаггард держит Быка?

– Никто не держит Красного Быка, – спокойно ответил волшебник. – Я слыхал, он бродит по ночам, а днем отдыхает в громадной пещере под замком. Скоро мы узнаем это, а сейчас… Сейчас опасность – там. – И он показал вниз, в долину, где дрожали огоньки. – Это Хагсгейт, – сказал он.

Молли не ответила, но прикоснулась к единорогу рукой, холодной как облако. Когда Молли уставала, или боялась, или ей становилось грустно, она прикасалась к единорогу.

– Это город Короля Хаггарда, – продолжал Шмендрик, – первый город, который он взял, придя из-за моря, город, который дольше всех находится в его власти. У него дурная слава, хотя все, кого я встречал, не могли объяснить почему. Никто не приходит в Хагсгейт и не выходит из него, разве только из сказок, которыми пугают детей, – чудовища, оборотни, беснующиеся ведьмы, демоны средь бела дня. Но что-то злое, думаю, в Хагсгейте есть. Мамаша Фортуна никогда не заезжала сюда, а однажды она сказала, что даже сам Король Хаггард не может чувствовать себя в безопасности, пока стоит Хагсгейт. Тут что-то есть.

Говоря это, Шмендрик не отрывал глаз от Молли – единственной его горькой радостью в эти дни было видеть ее испуганной даже в присутствии единорога. Но она отвечала, спокойно опустив руки:

– Я слыхала, что Хагсгейт зовут городом, которого не знает ни один мужчина. Может быть, его тайна ожидает женщину… женщину и единорога. Но вот что тогда делать с тобой? Шмендрик улыбнулся:

– Я не мужчина, – ответил он. – Я маг без магии, а это значит никто.

Гнилушечные огоньки Хагсгейта становились все ярче, но в окнах замка не блеснуло ни искорки. Темнота не позволяла рассмотреть людей на стенах, но через долину слышалось тихое позвякивание брони и глухие удары пик о камень. Часовые встречались и вновь расходились. Запах Красного Быка объял ее, когда она вступила на мокрую каменную тропку, ведущую в Хагсгейт.

VII

Хагсгейт имел форму следа: широкой лапы с длинными пальцами и темными когтями суслика на конце. И действительно, если другие города Хаггарда казались воробьиными следами, Хагсгейт был глубоко и четко отпечатан на земле. Его улицы были гладко вымощены, сады сверкали, а гордые дома казались выросшими из земли. В каждом окне светились огни, и трое путников могли слышать голоса, лай собак и скрип досуха вытираемых тарелок. В недоумении они остановились у высокой живой изгороди. – А не свернули ли мы где-нибудь не туда и это вовсе не Хагсгейт? – прошептала Молли. И, что выглядело довольно нелепо, она принялась отряхивать свои невероятные лохмотья. – Если бы я знала, захватила бы с собой что-нибудь понаряднее. – Она вздохнула.

Шмендрик устало почесал затылок. – Это Хагсгейт, – отвечал он. – Это должен быть Хагсгейт, но тут не пахнет ни волшебством, ни черной магией. А как же тогда легенды и сказки? Это смущает, особенно когда на обед нет и половины репки.

Молли не отозвалась. За городом мрачнее самого мрака, словно лунатик на ходулях, раскачивался замок Хаггарда, а за ним скользило море. В ночи, отдавая холодом, сочился среди запахов кухни и жилья запах Красного Быка.

– Все добрые люди в это время должны подсчитывать дома свои доходы. Надо приветствовать их. – Шмендрик шагнул вперед и откинул плащ, но не успел он даже раскрыть рот, как твердый голос произнес:

– Побереги свое горло, незнакомец, пока оно еще цело. – Четверо мужчин выпрыгнули из-за живой изгороди. Двое из них приставили мечи к горлу Шмендрика, третий направил пистолет на Молли. Четвертый хотел схватить единорога за гриву, но, неистово сверкая, Она взвилась на дыбы, и он отшатнулся.

– Твое имя! – потребовал тот же мужчина у Шмендрика. Как и остальные, он был средних лет или чуть старше, как и все – в добротной, но безрадостной одежде.

– Дрик, – ответил волшебник, которому несколько мешали мечи.

– Дрик? – удивился человек с пистолетом. – Чужеземное имя.

– Естественно, – сказал первый. – В Хагсгейте все имена чужеземные. Ну, мистер Дрик, – он переместил меч туда, где сходились ключицы Шмендрика, – мы будем рады, если вы и миссис Дрик будете любезны сообщить нам, что заставляет вас бродяжничать в наших краях… Шмендрик наконец обрел голос. – Я почти не знаю эту женщину! – закричал он. – Мое имя Шмендрик Маг, я устал, я голоден, и я не в духе. Уберите-ка эти штучки, пока не получили по скорпиону в штаны. Все четверо переглянулись.

– Волшебник, – сказал первый. – Теперь понятно.

Двое других закивали, а тот, что пытался поймать единорога, проворчал:

– В наше время всякий может объявить себя волшебником. Старые мерки отвергнуты, старые оценки забыты. Кстати, у настоящего волшебника должна быть борода.

– Ну, а если он не волшебник, – не задумываясь, сказал первый, – то скоро об этом пожалеет. – Он вложил меч в ножны и поклонился Шмендрику и Молли. – Меня зовут Дринн, – представился он. – Позвольте пригласить вас в Хагсгейт. Кажется, вы говорили, что голодны. Это легко поправить, а потом вы, может быть, продемонстрируете нам свое искусство. Пойдемте со мной.

Внезапно став вежливым и извиняющимся, он вел их к освещенной гостинице, остальные трое следовали вплотную за ними. Из домов, оставив недоеденный обед и дымящийся чай, выбегали горожане, и к тому времени, когда Молли и Шмендрика усадили за стол, длинные скамьи в гостинице были забиты народом, горожане толпились в дверях, заслонили окна. Она, как обычно, осталась неузнанной – белая кобыла со странными глазами.

Человек по имени Дринн сидел за одним столом со Шмендриком и Молли, он развлекал их во время еды беседой и подливал им черное бархатистое вино. Молли Отрава пила немного. Она спокойно рассматривала окружающих: моложе Дринна не было никого, некоторые казались много старше. Все жители Хагсгейта чем-то походили друг на друга, но чем, она понять не могла.

– А теперь, – сказал Дринн, когда с едой было покончено, – теперь позвольте объяснить вам, почему мы так невежливо вас встретили.

– Чепуха, – хихикнул Шмендрик. Вино сделало его смешливым и легкомысленным, а глаза из зеленых стали золотыми. – Мне хочется знать, почему, по слухам, Хагсгейт полон упырей и оборотней. Это самая большая нелепица их всех, что я слышал. Коренастый Дринн улыбнулся, обнажив крепкие беззубые челюсти черепахи.

– Вот именно, – ответил он, – Дело в том, что город Хагсгсйт проклят.

Все в комнате сразу притихли, и в пивных отблесках очага лица горожан стали бледными и твердыми, как сыр. Шмендрик опять рассмеялся.

– Благословен, ты хочешь сказать. В костлявом королевстве Хаггарда вы словно другая страна, словно родник, оазис. Я согласен, здесь не без колдовства, но я пью за такое колдовство. Когда он поднял стакан, Дринн остановил его: – Не надо пить за это, мой друг. Не надо пить за горе, которому пятьдесят лет. Да, столько времени назад обрушилась на нас печаль, когда Король Хаггард построил свой замок у моря.

– Вернее, когда ведьма построила его, – погрозил пальцем Шмендрик. – Отдадим ей должное.

– А, так ты знаешь эту историю, – сказал Дринн. – Тогда ты должен знать и то, что, когда работа была закончена, Хаггард отказался заплатить ведьме. Волшебник кивнул.

– Да, и она прокляла его за жадность, то есть прокляла замок, я хотел сказать. Но какое отношение это имеет к Хагсгейту? Город ведь не причинил ведьме зла?

– Нет, – ответил Дринн. – Но он не сделал ей ничего хорошего. Она не могла разрушить замок или не хотела, так как считала себя художественной натурой и хвастала, что ее работа на много лет опережает свое время. Так или иначе, она пришла к старейшинам Хагсгейта и потребовала, чтобы они заставили Хаггарда заплатить ей, что причитается. «Посмотрите на меня и представьте себя на моем месте, – скрипела она. – Это же проверка и города и короля. Господин, надувающий старую уродливую ведьму, будет надувать и свой народ. Остановите же его, пока вы можете, пока вы еще не привыкли к нему». Дринн отхлебнул вина и задумчиво наполнил стакан Шмендрика еще раз. – Хаггард не уделил ей денег, – продолжал он, – а Хагсгейт, увы, не уделил ей внимания. Ее вежливо направили к соответствующим должностным лицам, после чего она впала в ярость и завизжала, что, желая совсем не иметь врагов, мы сразу приобрели двух. – Он остановился, прикрыв глаза тонкими веками, такими тонкими, что Молли подумала, что он, должно быть, видит сквозь них как птица. С закрытыми глазами он произнес: – Вот тогда-то она и прокляла замок Хаггарда, а заодно и наш город. Так его жадность погубила всех нас.

В наступившем молчании голос Молли Отравы ударил, как молот по наковальне, – будто она снова ставила на место бедного Капитана Калли.

– Вина Хаггарда меньше вашей, – дразнила она народ Хагсгейта. – Он воровал один, а вы вместе. Вы нажили беду собственной алчностью, а не жадностью Короля.

Дринн открыл глаза и сердито посмотрел на нес. – Мы ничего не заработали, – запротестовал он. – Ведьма просила о помощи наших родителей и дедов, и, уверен, по-своему, они, как и Хаггард, были правы. Мы бы решили совсем иначе.

Все, кто был помоложе, недовольно уставились на более старших. Один из них хрипло и мяукающе произнес:

– Вы решили бы все точно так же. Тогда был урожай, который надо было собрать, и хозяйство, за которым надо было следить… Как и сейчас… Был Хаггард, с которым надо было жить, как надо и сейчас. Мы прекрасно знаем, как поступили бы вы, – ведь вы наши дети.

Дринн взглядом заставил его сесть на место, в толпе негодующе заворчали, но волшебник утихомирил всех одним вопросом:

– В чем же заключалось проклятие? Имело ли оно какое-нибудь отношение к Красному Быку?

Как только имя Быка холодно прозвенело в освещенной комнате, Молли вдруг захлестнуло чувство одиночества. Не задумываясь, она задала вопрос, не имевший никакого отношения к делу: – А видал ли кто-нибудь из вас единорога? Вот тогда-то она поняла две вещи: разницу между молчанием и полным молчанием и то, что она правильно сделала, задав этот вопрос. Хагсгейцы пытались сохранить бесстрастное выражение лица. Дринн осторожно сказал: – Мы никогда не видим Быка и не говорим о нем. Все, что имеет к нему отношение, нас не касается. А вот единорогов – нет. И никогда не было. – Он опять налил вина. – Я повторю вам слова проклятья, – сказал он и, сложив руки перед собой, начал нараспев:

Разделите вы, Хаггарда рабы,
Взлет и паденье его судьбы,
Вы будете богаты вам на горе,
Покуда башни не обрушит море.
Замок будет сокрушен Тем,
кто в Хагсгейте рожден.

Несколько голосов присоединились к голосу Дринна, повторяя слова старинного проклятья. Они были печальны и доносились откуда-то издалека, словно раздавались не в комнате, а вились где-то над трубой гостиницы, беспомощные, как сухие листья.

«Что это на их лицах? – думала Молли. – Кажется, я знаю». Волшебник молча сидел возле нее, его длинные пальцы играли бокалом.

– Когда эти слова были произнесены впервые, – продолжал Дринн, – Хаггарда еще не было в стране, и все вокруг было свежим и цвело, все, кроме Хагсгейта. Хагсгейт был тогда таким, какой стала теперь вся эта страна: нищим, голым городом, в котором люди клали на крышу большие камни, чтобы ветер не сдувал солому. – Он горько улыбнулся, посмотрев на пожилых. – Урожай… хозяйство! Растили капусту, брюкву, мелкую картошку, и во всем Хагсгейте была всего одна усталая корова. Странники считали, что город прокляла какая-то мстительная ведьма.

Молли чувствовала, как Она ходит по улице, то удаляется, то возвращается, беспокойная, как колеблющиеся тени факелов на стене. Молли хотела выбежать к ней, но вместо того спокойно спросила: – Ну, а потом, когда проклятие свершилось? Дринн ответил:

– С этого момента мы не видали ничего, кроме щедрости. Наша суровая земля стала такой доброй, что сады и огороды вырастали на ней сами по себе – их не надо было ни сажать, ни поливать. Наши стада множились; наши ремесленники однажды проснулись мастерами; воздух, которым мы дышим, и вода, которую мы пьем, сохраняют нас от болезней. Все печали минуют нас – и это в то время, когда все вокруг стало пеплом в руках Хаггарда. Пятьдесят лет процветаем только мы и он. Как будто прокляты все остальные.

– «Взлет и паденье его судьбы», – пробормотал Шмендрик. – Так, так. – Он выпил еще стакан черного вина и рассмеялся. – А старый Хаггард все правит и будет править, пока море не хлынет на сушу. Вы и не знаете, что такое настоящее проклятье. Послушайте-ка мою историю. – Его глаза вдруг наполнились слезами. – Начнем с того, что моя мать не любила меня. Она притворялась, а я знал…

Дринн прервал его, и только тогда Молли поняла, что было странным в хагсгейтцах. Они были хорошо и тепло одеты, но их лица были лицами бедняков, промерзших до костей и слишком голодных, чтобы есть. Дринн произнес:

– «Замок будет сокрушен тем, кто в Хагсгейте рожден». Как мы можем наслаждаться своим богатством, если знаем, что оно окончится и причиной тому будет один из нас. С каждым днем мы все богаче и все ближе к гибели. Волшебник, пятьдесят лет мы жили, избегая привязанностей, порвали со всеми привычками… Мы готовились к приходу моря. Ни минуты радости не дало нам ни богатство, ни что-нибудь другое – ведь счастье – это тоже нечто, что можно потерять. Пожалейте Хагсгейт, путники, ведь во веем жалком мире нет города несчастнее.

– Погибли, погибли, погибли, – причитали горожане. – Горе, горе нам.

Молли Отрава молча взирала на них, а Шмендрик почтительно сказал:

– Вот это доброе проклятие, вот это профессиональная работа. Я всегда говорю: если тебе что-нибудь нужно, иди к профессионалу. В конце концов это опправдает себя.

Дринн нахмурился, и Молли толкнула Шмендрика в бок. Тот заморгал:

– Ой! Ну, что вы хотите! Должен предупредить, я не слишком искусный маг, однако если бы я мог, то с радостью снял бы с вас это проклятье.

– Я и не думаю, что ты большой чародей, – отвечал Дринн, – но и такой, как ты есть, ты поможешь не больше, чем самый искусный из вас. Оставим проклятье в покое. Если кто-нибудь его и снимет, может, мы и не станем бедней, но уж богатеть перестанем, а это столь же плохо. Нет, наше настоящее дело – не дать замку Хаггарда обрушиться в морс, а раз герой, который разрушит замок, должен быть родом из Хагсгейта, наша задача вполне выполнима. Поэтому-то мы и не позволяем селиться у нас чужеземцам. Мы отгоняем их, если нужно – силой, но чаще – обманом. Мрачные сказки про Хагсгейт, о которых ты говорил… выдумали мы сами и следим за тем, чтобы их знали повсюду и чтобы к нам никто не приходил. – Тут на его впалых щеках появилась гордая улыбка. Шмендрик, оперевшись подбородком о костяшки пальцев, с вялой улыбкой смотрел на Дринна.

– А как же ваши собственные дети? – спросил он. – Ведь кто-нибудь из них, когда вырастет, может выполнить проклятье? – Он посмотрел вокруг, сонно изучая уставившиеся на него морщинистые лица. – Надо подумать, есть ли в этом городе молодежь. Когда в Хагсгейте кладут детей спать?

Все молчали. Молли слышала, как стучит кровь в ушах хагсгейтцев, видела, как она затмевает их глаза, как волнами по коже пробегает дрожь. Потом Дринн сказал:

– У нас нет детей. Нет с того самого дня, когда на нас пало проклятье. – Он покашлял в кулак и добавил: – Наиболее очевидный способ одурачить ведьму.

Шмендрик откинул голову назад и беззвучно рассмеялся, так, что дрогнули огни факелов. Молли поняла – волшебник был совершенно пьян.

Рот Дринна исчез, а глаза стали потрескавшимся фарфором:

– Я не вижу в нашем положении никаких причин для смеха, – тихо сказал он. – Совершенно никаких. – Никаких, – пробулькал Шмендрик и, расплескивая вино, склонился над столом. – Никаких, простите, никаких, совершенно никаких. – Под злыми взглядами двух сотен глаз он попытался взять себя в руки и серьезно ответил Дринну: – Тогда может показаться, что у вас совсем нет забот. По крайней мере, серьезно тревожащих вас. – Легкий смешок вырвался из его рта, как пар из чайника.

– Да, так может показаться, – Дринн наклонился вперед и двумя пальцами тронул Шмендрика за запястье. – Но я еще не сказал всего. Двадцать один год назад в Хагсгейте родился ребенок. Чей он был, мы так и не узнали. Я сам нашел его как-то ночью на рыночной площади. Он молча лежал на колоде мясника. Шел снег, но его тесно окружили бродячие кошки, и ему было тепло и уютно. Кошки мурлыкали, и голоса их были полны знания. Я долго стоял у колыбели, размышляя, почему идет снег и, мурлыкая, пророчествуют кошки. – Он остановился, и Молли Отрава нетерпеливо сказала:

– Конечно, вы взяли ребенка домой и воспитали как своего собственного? Дринн положил руки ладонями кверху. – Я прогнал кошек, – ответил он, – и в одиночестве отправился домой. – Лицо Молли стало белым как туман. Дринн слегка поежился. – Я понимаю, когда рождается герой… – продолжал он. – Знамения, предзнаменования, змеи в детской… Если бы не кошки, я, наверно, попытался бы позаботиться о ребенке, но они сделали все таким ясным, как в мифах. Что я должен был делать, – все понимая, приютить гибель Хагсгейта? – Губа его дрогнула, будто в нее вонзился крючок. – Как часто бывает, я ошибся, но к лучшему. Когда на рассвете я вернулся, ребенок исчез. – Шмендрик чертил что-то пальцем в лужице вина и, возможно, ничего не слышал. Дринн продолжал: – Естественно, ребенка с рыночной площади никто никогда не признал своим. Обыскав все дома от подвала до голубятни, мы так и не нашли его. Я мог подумать, что ребенка унесли волки или что мне все это приснилось, и кошки тоже, но именно на следующий день в город въехал герольд Короля Хаггарда, приказавший нам возрадоваться. После тридцати лет ожидания король наконец обрел сына. – Дринн отвернулся, чтобы не видеть лица Молли. – Совершенно случайно наш найденыш оказался мальчишкой.

Шмендрик лизнул кончик пальца и поднял глаза. – Лир, – сказал он задумчиво. – Принц Лир. Но нельзя ли было как-нибудь иначе объяснить его появление? – Едва ли, – фыркнул Дринн. – Женщине, согласной выйти замуж за Хаггарда, отказал бы сам Хаггард. Он сочинил сказку, будто мальчишка – его племянник, которого он благородно усыновил после смерти родителей. Но у Хаггарда нет ни родственников, ни семьи. Некоторые говорят, что его породили осенние тучи, ну, как Венеру – море. Никто не отдал бы Хаггарду ребенка на воспитание.

Волшебник спокойно наполнил свой бокал и предложил Дринну – тот отказался.

– Ну, одного он, на свое счастье, достал. Но как он мог наткнуться на вашего кошачьего детеныша?

– По ночам он ходит по Хагсгейту, не часто, но ходит. Многие из нас видели его: высокий, серый, как выброшенный морем ствол, в одиночестве крадется он под железной луной, подбирая потерянные монетки, разбитые тарелки, ложки, камни, носовые платки, кольца, раздавленные яблоки, все что угодно, без разбора. Это Хаггард подобрал ребенка. Я уверен в этом, так же, как я уверен в том, что Принц Лир и есть тот, кто обрушит башни и потопит Хагсгейт вместе с Хаггардом.

– Надеюсь, что это так, – вмешалась Молли. – Надеюсь, что Принц Лир – это тот ребенок, которого вы оставили умирать, надеюсь, что он потопит город, надеюсь, что рыбы обгложут вас как кукурузные початки…

Слушатели начали шипеть как угли, кое-кто уже вскочил, и Шмендрик под столом изо всех сил пнул Молли ногой. Он снова спросил: – Что вы хотите от меня?

– Полагаю, вы направляетесь в замок Хаггарда Шмендрик кивнул.

– Ах, – сказал Дринн. – Разумному волшебнику так просто подружиться с полным энергии и любопытства Принцем Лиром. Умный волшебник, конечно, знает все старые рецепты: порошки, настойки, экстракты, лекарства, яды, мази. Умный волшебник, заметь я говорю «умный», не более, так значит, умный волшебник в соответствующих условиях… – Остальное осталось недосказанным, но тем не менее вполне ясным.

– И это за обед? – Шмендрик вскочил, опрокинув стул. Прерывисто дыша, он обеими руками оперся на стол. – Что же это – нынешняя цена? Обед за жизнь Принца? Тебе это обойдется дороже, дружище Дринн. За такую цену я не стал бы даже чистить трубу.

– Что ты говоришь! – вскрикнула Молли Отрава и схватила его за руку. Волшебник оттолкнул ее и незаметно подмигнул. Дринн откинулся назад и улыбнулся: – Я никогда не торгуюсь с профессионалами, – сказал он. – Двадцать пять золотых.

Они торговались около получаса, Шмендрик требовал сотню золотых, Дринн не соглашался более чем за сорок. Наконец они согласились на семидесяти, половина вперед, половина – после успешного завершения дела. Дринн прямо на месте отсчитал деньги из кожаного кошеля, прикрепленного к поясу.

– Вы, конечно, проведете ночь в Хагсгейте, – сказал он. – Я сам был бы рад устроить вас… Но волшебник покачал головой. – Не думаю. Мы направимся к замку, раз уж мы так близко. Скорей туда, скорей обратно, а? – и он ухмыльнулся, как опытный заговорщик.

– Замок Хаггарда всегда опасен, – предупредил Дринн. – Но больше всего он опасен ночью.

– То же самое говорят о Хагсгейте, – ответил Шмендрик – Не следует верить всему, что слышишь, Дринн. – Он направился к дверям гостиницы, Молли последовала за ним. Там он обернулся и одарил улыбкой сгорбившихся в своих нарядах хагсгейтцев. – Я бы хотел добавить на прощанье, – сказал он, – что самое профессиональное из когда-либо проскрипевших и прогромыхавших проклятий не властно над тем, кто чист сердцем. Спокойной ночи.

Ночь лежала на улице, холодная, как кобра, усеянная чешуей звезд. Луны не было. Шмендрик храбро вышагивал, тихо посмеиваясь и позванивая золотыми монетами. Не глядя на Молли, он произнес: – Щенки. Поверить, что волшебник охотно замарается в крови. Ну, если бы они хотели, чтобы я снял проклятье, я мог бы сделать это не более, чем за обед, просто за стакан вина, наконец.

– Я рада, что ты этого не сделал, – свирепо сказала Молли. – Они заслужили спою судьбу, они заслуживают и большего. Оставить ребенка на снегу… – Ну, иначе он никогда не стал бы Принцем. Ты когда-нибудь раньше бывала в сказке? – Голос волшебника был пьяным и добрым, и глаза его светились, как только что полученные монеты. – Герой должен выполнять пророчество, а злодей – ему мешать, впрочем, в прозе чаще торжествует последний. И герой должен быть особенным с момента рождения, иначе он не настоящий герой. Очень рад узнать это о Принце Лире. Я как раз ожидал, что в нашей сказке вот-вот обнаружится герой.

Внезапно впереди них, как на небе возникает звезда, как из тумана появляется парус, появился единорог.

– Если герой – Лир, то кто же она? – спросила Молли.

– Тут другое. Хаггард, и Лир, и Дринн, и я, и ты – все мы в сказке, и сказка несет нас. Но она настоящая. Она настоящая. – Шмендрик зевнул, икнул и поежился одновременно. – Поспешим, – сказал он. – Возможно, нам следовало переночевать там, но старый Дринн действует мне на нервы. Похоже, я провел его, но все-таки…

Молли брела, порой засыпая на ходу, и ей казалось, что Хагсгейт тянется за ними троими, как лапа обхватывает их, мягко отбрасывает вбок и назад, и они все кружат и кружат по собственным следам. Прошло столетие, прежде чем они достигли последнего дома на городской окраине, еще пятьдесят лет они брели по сырым полям, виноградникам, раскидистым садам. Молли снилось, что с вершин деревьев на них плотоядно взирают овцы и холодные коровы сталкивают их с извилистой тропинки. Но Она огоньком плыла впереди, и Молли, то ли во сне, то ли наяву, брела следом.

Замок Короля Хаггарда бесшумно крался в небе, как сторожащая долину слепая черная птица. Молли, казалось, слышала взмахи ее крыльев. Дыхание единорога пошевелило ее волосы, и она услышала голос Шмендрика: – Сколько их?

– Трое, – ответила Она, – они шли за нами из Хагсгейта, сейчас быстро догоняют нас. Слушай.

Шаги были чересчур легкими и быстрыми, а голоса слишком тихими, чтобы ждать чего-нибудь хорошего. Волшебник потер глаза. – Быть может, Дринну стало совестно, что он недоплатил отравителю, – пробормотал он. – Может, его мучит совесть, все возможно. А может, я оброс перьями. – Он схватил Молли за руку и стянул ее в жесткую низину у дороги. Тихая, как лунный свет, рядом лежала Она.

Рыбьими хвостами на глади моря сверкнули кинжалы. Неожиданно раздался громкий и злой голос:

– Говорю тебе, мы потеряли их. Мы разошлись с ними милю назад, там, где я слышал шуршание. Черт меня побери, если я побегу дальше.

– Тихо, – яростно ответил второй голос. – Ты хочешь, чтобы они удрали и выдали нас? Ты боишься волшебника, побойся-ка лучше Красного Быка. Если Хаггард узнает о нашей половине проклятья, он пошлет Быка втоптать всех нас в землю. Первый отвечал мягче:

– Я боюсь не этого. Волшебник без бороды – это не волшебник. Но мы тратим время попусту. Как только они услыхали, что мы преследуем их, они сразу же ушли с дороги и пошли напрямик. Мы проищем их всю ночь и не найдем.

Раздался третий голос, более усталый, чем первые два:

– Мы и так проискали их всю ночь. Смотрите, уже светает.

Молли поняла, что она уже наполовину забралась под черный плащ Шмендрика и уткнулась лицом в колючий пучок сухой травы. Не осмеливаясь поднять голову, она открыла глаза и увидела, что вокруг как-то странно посветлело. Второй человек проговорил:

– Ты глуп. До рассвета еще два часа, к тому же мы смотрим на запад.

– Во всяком случае, – отозвался третий, – я отправляюсь домой.

По дороге громко застучали каблуки, теперь в обратном направлении. Первый крикнул:

– Стой, подожди! Стой, я пойду с тобой, – и он поспешно прошептал второму: – Я не домой, я хочу поискать немного в стороне. Мне все-таки кажется, что я слышал их, и еще я где-то обронил огниво… Молли слышала, как удаляется его голос. – Черт бы побрал вас, трусы! – выругался второй. – Подождите же немного, я попробую то, что посоветовал мне Дринн! – И когда шаги стали удаляться, он начал нараспев: – Лета теплее, сытнее еды, крови дороже, сильнее воды…

– Скорее! – крикнул третий. – Скорее! Поглядите на небо. Что это за ерунда?

Даже в голосе второго человека зазвучало беспокойство:

– Это не ерунда. Дринн так бережно обращается со своими деньгами, что они не могут расставаться с ним. Одна из самых трогательных привязанностей, которые я видел. Так он их зовет. – И он продолжил слегка дрожащим голосом: – Ласковей милой, надежнее лжи, имя того, кого любишь, скажи.

– Дринн, – зазвенели золотые монеты в кошельке Шмендрика, – дринн-дринн-дринн-дринн. – И тут все случилось.

Оборванный черный плащ хлестнул Молли по щеке, когда Шмендрик, встав на колени, в отчаянии сжал кошелек. Тот погремушкой трещал в его руке. Шмендрик швырнул кошелек далеко в кусты, но все трое с красными, словно окровавленными, кинжалами уже бежали на них. За замком Короля Хаггарда, плечом отодвигая ночь, разливалось пылающее сияние. Выпрямившись, волшебник угрожал атакующим демонами, превращениями, парализующими мазями и секретными приемами дзю-до. Молли подобрала камень…

Издав странный ликующий и ужасный крик погибели, Она выскочила из укрытия. Копыта единорога разили как мечи, грива неистовствовала, а вокруг головы сверкали молнии. Трое убийц уронили кинжалы и закрыли лица руками, даже Молли и Шмендрик отвернулись. Но Она не видела никого. Белоснежная, обезумевшая, мечущаяся, как в дикой пляске, Она вновь протрубила свой вызов.

Сияние ответило ей мычанием, ревом ломающегося весной льда. Люди Дринна с криком, спотыкаясь, бежали назад по дороге.

Колыхаясь под внезапным холодным ветром, замок Хаггарда полыхал огнем. Молли громко сказала:

– Но ведь это должно быть море, так всдь? – Ей показалось, что там, вдалеке, она видит окно и в нем – серое лицо. Тогда появился Красный Бык.

VIII

Он был красен как кровь, но не та, что бьет из свежей раны, а та, что по капле сочится из-под незаживающего струпа. Как пот истекал из него ужасающий свет, от рева его оползали холмы. Рога его были бледны, как шрамы. Изогнувшись волной, Она замерла перед ним. Свет ее рога погас, Она повернулась и побежала. Красный Бык заревел вновь и рванулся за нею.

Она никогда ничего не боялась. Она была бессмертна, но ее могли убить гарпия, дракон или химера, пущенная в белку шальная стрела. Но дракон мог лишь убить ее, никогда не смог бы он заставить ее забыть себя или забыть сам, что и мертвая Она останется прекраснее его. Красный Бык не знал ее, но Она чувствовала, что он ищет именно ее, а не белую кобылу. Страх погасил в ней свет, и Она побежала от неистового невежества Быка, наполнявшего небо и истекавшего в долину.

Деревья кидались на нее, и Она дико металась, уклоняясь от них, Она, скользившая сквозь вечность, ни с кем не соприкасаясь. Как стекло, ломались они позади нее под натиском Красного Быка. Он заревел вновь, и тяжелая ветка ударила ее по плечу так, что Она споткнулась и упала. Мгновенно вскочив, она побежала, но под ногами, стремительно буравя землю и перекрывая ей дорогу, вздымались корни. Удавами кидались на нее виноградные лозы, лианы плели сети между деревьями, вокруг хрустели сухие сучья. Она упала второй раз. Топот Быка отдавался в ее костях, и Она вскрикнула.

Должно быть, Она как-то выбралась из леса и неслась уже по твердой, голой равнине, простиравшейся за цветущими пастбищами Хагсгейта. Теперь перед ней был простор, ведь единорог только начинает скачку, когда безнадежно отставший охотник перестает погонять загнанную, изможденную лошадь. Она летела как жизнь, переходящая из одного тела в другое или несущаяся вдоль меча, быстрее всех, у кого когда-нибудь были ноги или крылья. Но, не оглядываясь назад, Она знала, что Красный Бык нагоняет ее, как луна, раздувшаяся, опухшая луна-охотница. Она чувствовала своими боками прикосновение его серо-фиолетовых рогов, словно он уже ударил ее.

Спелые острые колосья сомкнулись, преграждая ей дорогу, она растоптала их. От дыхания Быка серебристые пшеничные поля стали холодными, вязкими, рыхлым снегом липли они к ее ногам. Но Она все бежала, кричащая и побежденная, в ее ушах льдинкой звенел голос мотылька: «Давным-давно прошли они по дорогам, и Красный Бык бежал по пятам за ними». Он убил их всех.

Внезапно Бык оказался перед ней; будто шахматная фигура, пронесся он над нею в воздухе и опустился, преградив путь. Он не бросился на нее сразу, и Она не побежала. Когда Она впервые увидела его, он был громаден, но, преследуя, он вырос до таких размеров, что Она не могла даже увидеть его целиком. Подпираемое гигантскими смерчами ног, тело его изгибалось вдоль всего залитого кровью небосвода, северным сиянием пылала голова. Его ноздри зашевелились, он шумно вдохнул, и Она поняла, что Красный Бык слеп.

Если бы тогда он бросился на нее, крохотная и отчаянная, Она бы встретила его погасшим рогом, не боясь, что он растопчет ее. Он был быстрее, и лучше встретить его лицом к лицу, чем на бегу. Но Бык, зловеще смакуя движения, приближался медленно, как бы стараясь не испугать ее, и Она сдалась. С низким печальным криком Она повернулась и бросилась тем же путем назад по истоптанным полям и равнине к сгорбленному, темному, как и всегда, замку Хаггарда. И позади, за ее страхом, был Красный Бык.

Когда тот пробегал мимо, Шмендрика и Молли разбросало как щепки; Молли ударилась о землю так, что потеряла сознание, а волшебника забросило в кусты, что стоило ему половины плаща и осьмушки собственной кожи. Кое-как поднявшись на ноги, хромая, они пустились в погоню. Оба молчали. Им было легче идти среди деревьев, чем единорогу, – ведь тут уже побывал Красный Бык. Молли и волшебник перелезали через громадные стволы, расколотые и полувтоптанные в землю, на четвереньках ползли мимо бездонных в темноте колодцев. Ни одни копыта на свете не могли бы оставить их, думала потрясенная Молли, сама земля лопалась под тяжестью Красного Быка. Она подумала о единороге, и даже сердце ее побледнело.

Достигнув края равнины, они увидели ее – гонимое ветром белое перышко, почти незаметное в красном сиянии Быка. Потерявшейся от страха и усталости Молли Отраве показалось, что Бык и единорог несутся в пространстве, как звезды: вечно падающие вечно следующие друг за другом, вечно одинокие. Красный Бык не поймает единорога, как не встретятся никогда Сейчас и Завтра, Прошлое и Настоящее. Молли радостно улыбнулась.

Но вот пылающая тень охватила единорога, и ей показалось, что Бык объял ее со всех сторон. Она попятилась, дернулась, прыгнула в другую сторону – навстречу низко опущенной голове Быка, издававшего глубокое мычание. Она поворачивалась, бросалась то в ту, то в эту сторону, но каждый раз наталкивалась на неподвижного Быка. Он не атаковал, но перекрывал все пути, кроме одного.

– Он гонит ее, – спокойно сказал Шмендрик. – Если бы он хотел ее убить, он мог бы сделать это сейчас. Он гонит ее туда же, куда и остальных, – в замок, к Хаггарду. Интересно, зачем?

– Сделай что-нибудь, – сказала Молли. – Ее голос был странно обычен и спокоен, волшебник отвечал так же: – Я ничего не могу сделать. Горестная и неутомимая, Она побежала вновь, и Красный Бык позволил ей бежать не сворачивая. Она столкнулась с ним в третий раз совсем близко, и Молли увидела, что задние ноги единорога дрожат, как у испуганной собаки. Она заставила себя стоять, прижав маленькие изящные уши, и свирепо била ногой землю. Но Она молчала, и рог ее оставался тусклым. Она съежилась, когда от рева Красного Быка затряслось и лопнуло небо, но не попятилась.

– Пожалуйста, – попросила Молли Отрава. – Пожалуйста, сделай что-нибудь.

Шмендрик повернулся к ней, бешеный от бессилия:

– Ну что я могу сделать? Все, что в моих силах, – фокус со шляпой, с монетой или омлет из камней. Как ты думаешь, они развлекут Красного Быка, или лучше попробовать фокус с поющими апельсинами? Я сделаю все, что ты предложишь, ведь мне так хочется быть полезным.

Молли не отвечала. Бык наступал, и Она гнулась к земле; казалось, белая фигура вот-вот переломится. Шмендрик сказал:

– Что делать, я знаю. Если бы я мог, я превратил бы ее в существо, недостойное внимания Быка. Но на это способен только великий маг, такой, как мой учитель Никос. Превратить единорога – сумевший это мог бы жонглировать временами года, а сами годы тасовать как колоду карт. А что могу я? Не больше, чем ты, нет, меньше – ты можешь прикоснуться к ней, а я – нет. – Вдруг он вскрикнул – Смотри, все!

Склонив голову, пепельно-серая, стояла Она перед Красным Быком. Она казалась маленькой и хрупкой, и даже любящие глаза Молли не могли не заметить, как нелеп единорог, когда свет покидает его. Хвост льва, ноги оленя, копыта козы и грива, холодная и нежная, как пена в руке, и глаза… эти глаза! Молли изо всех сил впилась ногтями в руку Шмендрика.

– Ты можешь, – сказала она голосом глубоким и звучным, голосом сивиллы. – Возможно, ты не знаешь как, но ты можешь. Ты вызвал Робина Гуда, его нет, но он пришел на твой зов – настоящий Робин Гуд. Это волшебство. Вся сила, которую ты ищешь, – в тебе самом, решись призвать ее!

Шмендрик молча разглядывал ее, словно пытаясь своими зелеными глазами отыскать собственную магию в глазах Молли Отравы. Бык сделал шаг к единорогу, не преследуя, а повелевая одним своим присутствием, и Она двинулась, укрощенная и послушная, к морю и зазубринам замка Хаггарда перед пастушьей собакой – Красным Быком.

– Ну пожалуйста, – молила Молли. – Это же несправедливо, это же невозможно. Он загонит ее к Хаггарду, и никто никогда не увидит ее, никто. Пожалуйста, ведь ты волшебник, не дай ему сделать это. – Ее пальцы еще глубже впились в руку Шмендрика. – Сделай что-нибудь! – зарыдала она – Не дай ему! Сделай что-нибудь!

Шмендрик тщетно старался разжать ее стиснутые пальцы.

– Я не сделаю ни черта, – сказал он, – пока ты не отпустишь мою руку. – Ох, – спохватилась Молли, – прости. – Ты ее совсем отдавила, – рассердился волшебник. – Он потер руку и сделал несколько шагов вперед, навстречу Красному Быку. Он встал на пути Быка со скрещенными на груди руками и поднятой головой, поминутно падавшей от усталости на грудь.

– Может быть, сейчас, – слышала Молли его шепот, – Может быть, сейчас. Никос сказал… Что же он сказал? Не помню… нет… Это было так давно. – Никогда прежде не слыхала Молли в его голосе столько странной печали. Вдруг его голос вспыхнул весельем: – Ну, кто знает, кто знает? Если время еще не настало, может, я смогу поторопить его. Есть еще и кое-что утешительное, друг Шмендрик. Ведь хуже быть уже не может. – Он тихо рассмеялся.

По слепоте своей Красный Бык заметил высокую фигуру на своем пути, лишь когда почти наткнулся на нее. Он остановился, понюхал воздух, буря бушевала у него в груди, но в движениях его громадной головы было смятение. Вслед за ним остановилась и Она. От этой ее покорности у Шмендрика перехватило дыхание.

– Беги – крикнул он. – Беги немедленно! Но Она не смотрела ни на него, ни на Быка, ее глаза были опущены в землю.

Услыхав голос Шмендрика, Бык громко и угрожающе заворчал. Он торопился выбраться вместе с единорогом из долины, и волшебник знал почему. За сверкающей громадой Красного Быка он мог видеть две-три бледно-желтых звездочки, начинавшие меркнуть в ином, осторожном и теплом, свете. Близился рассвет.

«Он боится дневного света, – заметил про себя Шмендрик. – Это стоит знать». Еще раз он крикнул, чтобы Она бежала, но единственный ответ раскатился над ним громовым мычанием. Она рванулась вперед, и Шмендрик отскочил в сторону, иначе Она растоптала бы его. Совсем близко за ней был Бык, гнавший ее, словно ветер клочки тумана. Исходящая от него мощь подхватила Шмендрика, понесла и равнодушно швырнула на землю с обожженными глазами и пылающей головой. Ему показалось, что он слышал крик Молли.

С трудом встав на одно колено, он увидел, что Красный Бык уже довел единорога до деревьев. Если бы Она еще раз попробовала спастись… Но Она уже принадлежала не себе – Быку. Волшебник мельком увидел ее за полумесяцем бледных рогов, тусклую и потерянную, прежде чем вал красной спины скрыл ее из вида. Тогда, качаясь от слабости, разбитый и побежденный, он поднялся и дал волю всей своей безнадежности, пока где-то в нем не проснулось нечто, однажды посетившее его. От страха и счастья он громко крикнул.

Слова, которые магия дала ему во второй раз, он никогда не мог с уверенностью вспомнить, они ринулись из него как орлы, и он отпустил их. Но когда последнее слово вырвалось на волю, громовым ударом, швырнувшим его на землю, поразила его вернувшаяся пустота. Все произошло в один миг. И еще не сумев подняться, он уже знал: сила была и оставила его.

Впереди Красный Бык смиренно обнюхивал что-то, лежащее на земле. Шмендрик нигде не видел единорога. Он изо всех сил припустил вперед, но Молли была ближе, и она первой увидела, над чем склонился Красный Бык. Как дитя она прикусила пальцы.

У ног Красного Быка крохотным холмиком света и тени лежала молодая девушка. Она была нага, и тело ее светилось, как снег под лучами луны. Спутанные, светлые, белые как водопад волосы спускались ниже пояса, лицо ее было закрыто руками.

– Ох, – выдохнула Молли. – Что ты наделал? – И, ничего не боясь, она подбежала к девушке и склонилась над ней.

Красный Бык поднял свою громадную слепую голову и медленно повернул ее к Шмендрику. Казалось, он становился бледнее и тусклее по мере того, как светлело серое небо, хотя он все еще пламенел диким светом ползущей лавы. Еще раз Красный Бык дохнул на неподвижную фигурку, обдав ее ветром своего дыхания. Затем, не издав ни звука, он рванулся к деревьям и тремя гигантскими прыжками исчез из вида. На краю долины Шмендрик заметил его последний раз не силуэт, нет, вихрь тьмы, красной тьмы, которую видишь, закрывая глаза от боли. Рога стали двумя самыми высокими башнями сумасшедшего замка Хаггарда.

Молли Отрава положила голову белой девушки себе на колени и вновь повторяла: «Что ты наделал, что ты наделал». Прекраснее спокойного и почти улыбающегося во сне лица девушки Шмендрик никогда ничего не видел. Оно одновременно и ранило и согревало его. Молли пригладила странные волосы, и Шмендрик заметил на лбу выше переносицы маленькую выступающую темную отметину. Это не было шрамом или синяком. Скорее, это был цветок.

– Что ты заладила – «наделал», «наделал». Спас ее от Быка с помощью магии – только и всего! С помощью магии, женщина, моей собственной истинной магии! – Бессильный от восторга, он хотел плясать и сидеть тихо, его распирали слова и ему нечего было сказать. Потом он расхохотался, обхватив ее за плечи, и наконец, задыхаясь от смеха, распростерся у ног Молли.

– Дай сюда плащ, – сказала Молли. Сияющий волшебник, мигая, уставился на нее. Она протянула руку и грубо стащила рваный плащ с его плеч. Затем, как могла, укрыла им спящую девушку. Тело ее просвечивало сквозь плащ, как солнце сквозь листья.

– Конечно, тебе интересно знать, как я собираюсь вернуть ей истинный облик, – делился мыслями Шмендрик, – не сомневайся, когда потребуется, сила вернется ко мне – теперь я это знаю. Однажды я позову ее, и она придет. Но этот день еще не настал. – Он порывисто сжал голову Молли своими длинными руками. – Но ты была права, – воскликнул он, – ты была права! Она здесь и она – моя!

Молли резко высвободилась, щеки и уши ее покраснели. Девушка на ее коленях вздохнула, перестала улыбаться и отвернула голову от зарева на востоке. Молли сказала:

– Шмендрик, бедняга, волшебник, разве ты не видишь…

– Что? Что еще надо видеть? – спросил он твердо, но с опаской, и в его зеленых глазах появился испуг. – Красному Быку нужен был единорог, и ей следовало стать кем-нибудь другим. Ты меня сама об этом просила, так что же тебя теперь раздражает? Нервно, как старуха, Молли затрясла головой: – Я не знала, что ты собираешься превратить ее в человека, лучше бы ты… – Не закончив фразу, она отвернулась от него, продолжая одной рукой гладить волосы белой девушки.

– Выбирает форму магия, не я, – отвечал Шмендрик. – Шут может выбрать тот или другой фокус, но волшебник – это носильщик, осел, везущий хозяина. Волшебник призывает, магия выбирает, – Его лицо лихорадочно пылало, отчего казалось еще моложе. – Я носитель, – пел он, – Я – обиталище. Я – вестник.

– Ты – идиот, – свирепо ответила ему Молли. – Ты меня слышишь? Да, ты волшебник, это так, но ты – глупый волшебник.

Девушка пыталась проснуться, руки ее сжимались и разжимались, а веки трепетали, как грудка пойманной птицы. Молли и Шмендрик, не отрываясь, глядели на нее, и с мягким стоном девушка открыла глаза. Широко, шире и несколько глубже, чем обычно, посаженные глаза были темны как море и как в море в них искрились странные создания, никогда не поднимающиеся на поверхность, Молли подумала: «Единорога можно превратить в ящерицу, в акулу, в улитку, в гусыню, и все-таки глаза выдадут его. Мне. Я узнаю». Девушка лежала, не шевелясь, пытаясь разглядеть свое отражение в глазах Молли и Шмендрика. Вдруг одним движением она вскочила на ноги, черный плащ свалился на колени Молли. На миг изогнувшись дугой, она посмотрела на свои руки, беспомощно прижатые высоко к груди. Она раскачивалась и переваливалась, как дрессированный шимпанзе. На лице ее застыло растерянное выражение, будто она жертва глупой шутки. И все же любое ее движение было прекрасным. Ее ужас был прекраснее любого счастья, виденного когда-то Молли, и это было страшнее всего.

– Осел, – сказала Молли, – тоже мне – кудесник.

– Я могу превратить ее обратно в единорога, – хриплым голосом сказал волшебник, – не беспокойся, я могу превратить ее опять в единорога.

Сверкая на солнце, белая девушка ковыляла туда-сюда на сильных молодых ногах. Внезапно она споткнулась, упала и крепко ушиблась – она не знала, как падать на руки. Молли рванулась к ней, но, скрючившись на земле и глядя на нее, девушка проговорила низким голосом: – Что вы сделали со мной? Молли Отрава залилась слезами. С похолодевшим мокрым лицом Шмендрик шагнул вперед:

– Я превратил вас в человека, чтобы спасти от Красного Быка. Ничего больше сделать я не мог. Как только смогу, я превращу вас обратно.

– Красный Бык, – прошептала девушка. – Ах! – Она страшно задрожала, как будто что-то изнутри сотрясало ее: – Он был слишком силен, – сказала она, – слишком. Его силе нет ни начала, ни конца. Он старше меня.

Ее глаза расширились, и Молли показалось, что в их темной глубине огненной рыбой проплыл и исчез Бык. Неуверенно, с ужасом и отвращением девушка начала ощупывать свое лицо. Когда ее согнутые пальцы коснулись отметины на лбу, она закрыла глаза и тонко и пронзительно застонала от потери, усталости и предельного отчаяния.

– Что вы сделали со мной? – повторила она. – Я умру в этом! – Она рванула свое гладкое тело ногтями, брызнула кровь. – Я умру в этом! Я умру! – И все же на ее лице не было страха, хотя он бился в ее голосе, в ее руках и ногах, в белых волосах, закрывавших до пояса ее тело. Лицо ее оставалось спокойным и безмятежным.

Приблизившись, насколько хватало смелости, Молли засуетилась возле нее, умоляя не ранить себя. Но как хруст сухой ветки прозвучал голос Шмендрика:

– Успокойтесь. Магия знала, что делать. Успокойтесь и слушайте.

– Почему ты не дал Быку убить меня? – застонала белая девушка. – Почему ты не оставил меня гарпии? Это было бы добрее, чем запирать меня в этой клетке.

Волшебник пошатнулся, вспомнив насмешливо-презрительный голос Молли, но продолжал с отчаянным спокойствием: – Во-первых, это достаточно привлекательное тело, – сказал он. – Сделать его еще красивее и остаться при этом человеком нельзя.

Она посмотрела на себя: вбок – на плечи, вниз – на руки, на исцарапанное, исполосованное тело. Встав на одну ногу, она осмотрела пятку другой, подняв глаза, пыталась рассмотреть серебристые брови, скосив их на нос, пробовала разглядеть румянец на щеках, зеленые вены на запястье, веселые, как молодые выдры. Наконец, она повернула лицо к волшебнику, и у того снова перехватило дыхание. «Я сотворил чудо», – подумал он, но печаль рыболовным крючком засела у него в горле.

– Хорошо, – сказал он. – Вам было бы все равно, преврати я вас в носорога, с которого и начался этот глупый миф. Но в таком виде вы можете добраться до Короля Хаггарда и узнать, что случилось с вашим народом. В виде единорога вы только бы испытали судьбу остальных – или вы считаете, что справитесь с Быком, встретив его еще раз? Белая девушка затрясла головой. – Нет, – ответила она. – Никогда. В следующий раз я не продержусь так долго. – Ее голос был слишком мягок, словно в нем переломали все кости. Она сказала: – Мой народ ушел, и скоро я последую за ним, в каком бы теле ты ни заточил меня. Но в качестве своей тюрьмы я бы выбрала другое тело: носорог столь же уродлив, как и человек, и тоже смертен, но он, по крайней мере, не считает себя прекрасным.

– Да, так он никогда не думает, – согласился волшебник. – Вот почему он останется носорогом и никогда не будет принят даже при дворе Хаггарда. Но молодая девушка, девушка, которой безразлично, носорог она или что-нибудь еще, такая девушка, пока король и принц решают ее загадку, может решить свою. Носорог же в отличие от девушки не получит ответа.

На горячем и прокисшем небе лужей цвета львиной шкуры висело солнце, над неподвижной равниной Хагсгейта тяжело шевелился затхлый ветер.

Обнаженная девушка с родинкой-цветком на лбу молча смотрела на зеленоглазого мужчину, а женщина смотрела на них обоих. Желтым утром замок Хаггарда не казался ни зловещим, ни проклятым – всего лишь мрачным, запущенным и некрасивым. Тонкие башни его напоминали теперь не рога быка, а рожки на шапке шута. «Или решения дилеммы», – подумал Шмендрик. Наверно тем, что их больше двух. Белая девушка простонала:

– Я еще остаюсь собой. Это тело умирает. Я чувствую, как оно разлагается вокруг меня. Как может быть реальным то, что умрет? Как оно может быть истинно прекрасным?

Молли Отрава вновь набросила плащ волшебника на ее плечи, не для приличия или из стыдливости, а со странной жалостью, как бы для того, чтобы скрыть ее от собственного взгляда.

– Я расскажу вам кое-что, – начал Шмендрик. – Мальчиком я учился у величайшего из волшебников – великого Никоса, о котором я уже говорил. Но даже Никос, который мог превратить кота в корову, снежные хлопья в подснежники, единорога в человека, не мог сделать из меня даже ярмарочного шулера. Наконец, он сказал мне: «Сын мой, твое неумение столь огромно, а неспособность так велика, что я уверен – в тебе кроется сила более великая, чем что-либо, известное мне. К несчастью, сейчас она действует не в ту сторону, и даже я не могу изменить этого. Это значит, тебе предопределено самому когда-нибудь обрести себя. Но, по совести, тебя для этого нужно столько… Словом, я обещаю, что впредь от сего дня ты не будешь стариться, вечно неумелым и беспомощным странствуя по свету, пока, наконец, однажды не обретешь себя и не поймешь, кто ты. Не благодари, твоя участь повергает меня в ужас».

Белая девушка смотрела на него ясными амарантовыми глазами единорога, мягкими и пугающими на совершенно новом лице, но ничего не сказала. Спросила Молли Отрава:

– А если ты найдешь свою магию – что тогда? – Тогда заклятье исчезнет, и я вновь начну умирать, как в тот миг, когда появился на свет. Даже величайшие волшебники старятся, как все люди, и умирают. – Он пошатнулся, на мгновение задремал, уронив голову на грудь, и вновь открыл глаза: высокий, тощий, оборванный мужчина, от которого пахло вином и дорогой. – Я говорил вам, что я старше, чем кажусь, – сказал он. – Я был рожден смертным и так долго и так глупо был бессмертен, но когда-нибудь вновь стану смертным, поэтому я знаю кое-что, чего не может знать единорог. То, что может умереть, – прекрасно, прекраснее, чем живущий вечно единорог, самое прекрасное существо на свете. Вы понимаете? – Нет, – ответила она. Волшебник устало улыбнулся. – Вы поймете. Теперь вы в сказке вместе со всеми нами и должны идти туда, куда она несет нас, хотите вы того или нет. Если вы хотите найти свой народ, если вы хотите вновь стать единорогом, вы должны, повинуясь ей, идти в замок Хаггарда, в любое место, куда она поведет нас. История не может закончиться без принцессы. Белая девушка сказала:

– Я не пойду. – Напрягшись всем телом и уронив холодные волосы, она отступила назад. – Я не принцесса, я не смертная, и я не пойду. С тех пор, как я оставила свой лес, я встречала только зло, и только зло может встретить единорога в этой стране. Верни мне мой истинный вид, и я возвращусь к себе, к своему пруду, своим деревьям. Твоя сказка не властна надо мной. Я единорог. Я – последний единорог.

Не говорила ли она это однажды, давным-давно, в сине-зеленом молчании деревьев? Шмендрик по-прежнему улыбался, но Молли Отрава сказала:

– Преврати ее обратно в единорога, ты сказал, что можешь это. Отпусти ее домой.

– Я не могу, – отвечал волшебник. – Я уже говорил, что пока еще не властен над магией. И поэтому я тоже должен идти в замок, навстречу ожидающей нас там судьбе. Если бы я попробовал сейчас, то, наверно, смог бы превратить ее в носорога И это в лучшем случае, а в худшем… Его передернуло, и он умолк.

Девушка отвернулась от него и посмотрела в сторону сгорбившегося над долиной замка. Нигде, ни в одном окне, ни около колеблющихся башен не было ни малейшего движения, не было видно и Красного Быка. Но она знала, что он останется там, у корней замка, пока вновь не настанет ночь: сильней всякой силы, непобедимый, как сама ночь. Во второй раз она прикоснулась к месту, на котором прежде был рог.

Когда она обернулась к ним, оба, мужчина и женщина, спали там, где сидели, уронив головы с открытыми ртами. Придерживая одной рукой черный плащ у горла, она стояла и прислушивалась к их сонному дыханию. В первый раз, еще очень слабо, до нее донесся запах моря.

IX

Часовые заметили их незадолго до заката, когда особенно слепило глаза плоское море. Они расхаживали по высокой скособочившейся башенке. Башни нарастали из замка, словно корни странного дерева, решившего расти наоборот, корнями кверху. Отсюда часовые могли видеть всю долину Хагсгейта, вплоть до города и остроконечных гор за ним, и дорогу, ведущую от края долины к громадным покосившимся главным воротам замка Короля Хаггарда.

– Мужчина и две женщины, – сказал первый стражник. Он поспешил на другую сторону башни. Это могло бы вывернуть наизнанку желудок непривычного человека – ведь башня покосилась настолько, что, огибая ее, часовые смотрели то в небо, то в море. Замок стоял на краю скалы, ножом обрезавшей тонкую желтую полоску пляжа, на которой, словно через прорехи в платье, торчали зеленые и черные скалы. Восседавшие на скалах мешковатые птицы давились от смеха: «Вот как! Вот как!».

К первому стражнику легкой походкой приблизился второй.

– Мужчина и женщина, – сказал первый. – А вот та фигура в плаще – не знаю…

Оба они были в самодельных доспехах из плохо выделанных шкур с нашитыми на них кольцами, крышками от бутылок, звеньями цепей, лица их скрывали проржавевшие забрала, но голос и походка первого выдавали старшего.

– Существо в черном плаще, – повторил он, – не суди заранее о его сути.

Но второй стражник наклонился в оранжевом сиянии нависающего моря, шаркнув своей жалкой броней о парапет.

– Это женщина, – объявил он. – Или я не мужчина.

– Последнее вполне возможно, – сардонически отозвался первый, – кроме штанов, этого ничто не подтверждает. И все же предупреждаю: не торопись признавать в третьем мужчину или женщину. Подожди и посмотри, что будет.

Не повернув головы, второй стражник ответил: – Если бы я вырос, не подозревая, что в мире существуют две тайны, если бы я думал, что все встречные женщины ничем не отличаются от меня, я и тогда бы понял, что в жизни не видел подобного существа. Я всегда жалел, что ты никогда не был доволен мной; но теперь, когда я вижу ее, мне жаль, что я никогда не был доволен собой. Ах, как мне жаль.

Он перегнулся через парапет еще больше и, напрягая глаза, пытался разглядеть три фигурки, медленно ползущие по дороге. За забралом прошелестел его смех.

– Вторая женщина стерла ноги, а может, у нее плохой характер, – сообщил он. – Мужчина, похоже, безопасен, хоть он и бродяга. Менестрель как будто или игрок.

Долгое время он молча следил за их медленным приближением.

– Ну, а третья? – заинтересованно спросил старший. – Твоя закатная красавица с дивными волосами? Не наскучила она тебе за эту четверть часа, ведь ты увидел ее ближе, чем позволяет любовь? – Его голос скребся маленькими когтистыми лапами в забрало шлема.

– Не знаю, смогу ли я увидеть ее вблизи, – ответил второй стражник, – как близко бы она ни подошла. – В его приглушенном, полном сожаления голосе отдавалось эхо утраченных возможностей. – Она полна новизны, – сказал он. – Все для нее впервые: посмотри, как она двигается, как идет, как поворачивает голову, – все впервые, словно никто не делал этого до нее. Посмотри, как она вдыхает и выдыхает воздух, – будто кроме нее никто на свете не знает, как это хорошо. Все для нее. Если бы я узнал, что она родилась сегодня утром, я удивился бы лишь тому, что она уже так выросла.

Первый стражник, не отрываясь, смотрел с башни на путников. Сначала его заметил высокий мужчина, потом – угрюмая женщина. Их глаза увидели лишь проржавевшие, пустые и мрачные доспехи. Но девушка в черном плаще подняла голову, и он отшатнулся от парапета, защищаясь рукой от ее взгляда. Через мгновение вместе со своими спутниками она исчезла в тени замка, и он опустил руку.

– Может, она сумасшедшая, – спокойно сказал он. – Ни одна взрослая девушка не выглядит так, если только она нормальна. Жаль, если это так, но все же это лучше, чем…

– Чем что? – заинтересованно прервал его молодой стражник.

– Чем если она действительно родилась сегодня утром. Я бы предпочел, чтобы она оказалась сумасшедшей. Давай спускаться.

Когда мужчина и обе женщины достигли замка, часовые стояли по обеим сторонам ворот, скрестив тупые погнутые алебарды и выставив вперед мечи. Солнце опустилось, и в меркнущем свете моря их нелепые доспехи утратили угрожающий вид. Глядя друг на друга, путники неуверенно остановились – за их спинами не высился мрачный замок и ничто не скрывало их глаз.

– Назовите свои имена, – раздался иссушенный голос первого стражника. Высокий мужчина выступил вперед. – Я – Шмендрик Маг, – сказал он. – Это – Молли Отрава, моя помощница, а это – Леди Амальтея, – он запнулся на имени белой девушки, словно ни разу не произносил его. – Мы просим аудиенции у Короля Хаггарда, – продолжал он. – Для этого мы проделали долгий путь.

Старший стражник ожидал, что его младший напарник что-нибудь скажет, но тот только глядел на Леди Амальтею. Тогда он нетерпеливо произнес: – Изложите ваше дело к Королю Хаггарду. – Я изложу его лишь самому Хаггарду, – ответил волшебник. – Разве можно сообщать важное дело привратникам и стражникам? Проведите нас к Королю.

– А как может неразумный бродячий волшебник обсуждать важное дело с Королем Хаггардом? – мрачно вопросил старший стражник. Однако он повернулся, и путники последовали за ним в ворота. Замыкал шествие молодой стражник, его походка была такой же мягкой, как и у Леди Амальтеи, чьи движения он бессознательно повторял. Перед воротами она обернулась на море, то же сделал и он.

Шедший первым стражник сердито окликнул его, но младший был уже на другой службе, под началом другого капитана. Он вошел в ворота лишь после того, как на это решилась Леди Амальтея. Он шествовал следом, сонно напевая:

Что же со мной происходит? Что же со мной происходит? Радоваться ль мне или бояться? Что же со мной происходит?

Они пересекли вымощенный булыжником двор, где пахло мокрым стираным бельем, и через небольшую дверцу вошли в зал, столь обширный, что в темноте не было видно ни стен его, ни потолка. Громадные каменные колонны выскакивали им навстречу и проскальзывали мимо, не позволяя разглядеть себя. Эхом отдавалось дыхание, и почти также отчетливо, как и их собственные, звучали мелкие шажки каких-то существ. Молли Отрава жалась поближе к Шмендрику.

Через двери на другом конце громадного зала они попали на узенькую лестницу. Там были окна, но не было света. Поднимаясь, лестница скручивалась все туже и туже, казалось, каждая ступенька закручивается вокруг себя и башня сжимается вокруг них, как потный кулак. Тьма смотрела на них и прикасалась к ним. Она пахла дождем и псиной.

Внизу, почти под ними, что-то прогрохотало. Башня вздрогнула, как попавший на мель корабль, и отозвалась низким каменным стоном. Пытаясь устоять на трясущейся лестнице, трое путников вскрикнули, но провожатые двигались вперед уверенно и без разговоров. Младший бесхитростно шепнул Леди Амальтее: – Все в порядке, не пугайтесь. Это Бык. Звук не повторился.

Второй стражник внезапно остановился, достал из тайника ключ и вставил его прямо в стену. Кусок стены повернулся, и небольшая процессия вошла в низкую и узкую палату с одним окном, в ее дальнем конце стояло кресло. Кроме кресла, там не было ничего: ни мебели, ни ковров, ни драпировок, ни шпалер. В ней были только пятеро вошедших, кресло и мучнистый свет поднимающейся молодой луны.

– Это тронный зал Короля Хаггарда, – сказал страж.

Волшебник схватил его за покрытый латами локоть и поворачивал, пока они не оказались лицом к лицу.

– Это келья, это гробница. Ни один живой король не станет здесь сидеть. Проведи нас к Королю Хаггарду, если он еще жив.

– Ну, в этом ты можешь убедиться сам, – стремительно отозвался голос стражника. Он отстегнул шлем и снял его с седой головы. – Я – Король Хаггард, – сказал он.

Глаза его были того же цвета, что и рога Красного Быка. Он был выше Шмендрика, лицо его прорезали глубокие морщины, и в нем не было ни мягкости, ни глупости. Это было лицо щуки: длинные холодные челюсти, твердые щеки, худая властная шея. Ему могло быть и семьдесят, и восемьдесят лет, и больше.

Второй стражник шагнул вперед, прижимая шлем к груди, Молли Отрава раскрыла от удивления рот, увидев его лицо. Это было дружелюбное помятое лицо того самого принца, который читал журнал, пока его принцесса пыталась вызывать единорога. Король Хаггард сказал: – Это Лир.

– Приветствую вас, – поклонился Принц Лир. – Рад вас видеть.

Его улыбка, словно веселый щенок, виляла хвостиком у их ног, но глаза его – глубокая тенистая синева за короткими хлыстами ресниц – были устремлены в глаза Леди Амальтеи. Молчаливая, как драгоценный камень, она тоже смотрела на него, понимая его ничуть не лучше, чем люди единорогов. Но принц чувствовал странную счастливую уверенность в том, что он видит его целиком и насквозь; всюду, вплоть до тайников, о которых он и не подозревал, отдавался эхом и пел ее взгляд. Где-то на юго-восток от его двенадцатого ребра начали пробуждаться чудеса, и сам он, еще отражая свет Леди Амальтеи, начинал светиться. – Что за дело у вас ко мне?

Шмендрик Маг прочистил глотку и поклонился старику с бледными глазами.

– Мы хотим поступить к вам на службу. Воистину далеко и во всех краях сказочный двор Короля Хаггарда…

– Я не нуждаюсь в слугах. – Король отвернулся, лицо и фигура его выражали безразличие.

Но все же Шмендрик чувствовал, что любопытство шевелится под камнецветной кожей, под корнями волос. Он осторожно произнес:

– Но у вас, несомненно, есть некоторая свита, приближенные. Простота – богатейшее украшение короля, но такой король, как Хаггард…

– Я теряю интерес к тебе, – вновь прервал его шелестящий голос, – а это очень опасно. Через минуту я позабуду тебя совсем и потом не смогу вспомнить, что, собственно, я с тобой сделал. То, что я забываю, не только перестает существовать, но даже становится никогда по настоящему не бывшим. – Как только он сказал это, его глаза, как и глаза его сына, обратились к взору Леди Амальтеи. – Мой двор, раз ты употребляешь это слово, состоит из четырех воинов. И я обошелся бы и без них, если бы это было возможно, поскольку они, как и все остальное, обходятся дороже, чем стоят. Но они по очереди служат часовыми и поварами и на расстоянии создают впечатление армии. Какие еще помощники могут мне понадобиться?

– Но удовольствия придворной жизни, – воскликнул волшебник, – музыка, беседы, женщины, фонтаны, охота, маски, грандиозные пиры…

– Для меня они – ничто, – отрезал Король Хаггард. – Я испытал все эти удовольствия, и они не сделали меня счастливее. Зачем мне то, что не приносит счастья?

Леди Амальтея спокойно прошла мимо него к окну и вперила взгляд в ночное море.

Шмендрик вновь попытался поймать ветер в паруса и объявил:

– Как я вас понимаю! Какими утомительными, пошлыми, гнилыми и расточительными кажутся вам все удовольствия мира! Вам наскучило блаженство, вы пресыщены чувствами, утомлены бесплодными радостями. Это болезнь королей, и поэтому никто так не нуждается в услугах волшебника, как король. Ведь только для волшебника мир вечно течет, оставаясь бесконечно пластичным и вечно новым. Только ему известна тайна перемен, только он воистину знает, что все вокруг так и рвется стать чем-нибудь другим, и из этого общего стремления он черпает свою силу. Для волшебника март – это май, снег – трава, а трава – бела, то – это и что вам угодно. Наймите сегодня волшебника! – Он закончил свою речь, упав на колени и протянув обе руки к Королю Хаггарду. Тот нервно отступил в сторону, бормоча: – Вставай, вставай, у меня от тебя голова болит. К тому же у меня уже есть придворный волшебник.

С покрасневшим и опустевшим лицом Шмендрик поднялся на ноги: – Вы мне не сказали. Как его имя? – Его зовут Мабрак, – ответил Король Хаггард. – Я не часто говорю о нем. Даже мои воины не знают, что он живет в замке. Мабрак таков, каким по твоим словам должен быть волшебник, и еще более того, ведь тебе, я не сомневаюсь, и не снилось, каким должен быть волшебник. В своей среде он известен как чародей чародеев. И я не вижу причины заменять его безымянным шутом и бродягой…

– А я вижу, – в отчаянии прервал его Шмендрик. – Я вижу одну причину, которую вы назвали минуту назад. Этот великолепный Мабрак не делает вас счастливым.

На жестокое лицо Короля упала тень разочарования, оно изменилось. Мгновение он был похож на возбужденного юнца.

– А ведь и верно, – пробормотал Король Хаггард. – Волшебство Мабрака давно не волнует меня. Хотел бы я знать, с каких пор? – Он резко хлопнул в ладони и крикнул: – Мабрак! Мабрак! Явись, Мабрак!

– Я здесь, – отозвался глубокий голос из дальнего угла комнаты. Там стоял старик в темном, усеянном звездами плаще и остроконечной сверкающей искрами шапке, и никто не мог бы поручиться, что он не был там, когда пятеро вошли в тронный зал.

Его борода и брови были белы, лицо выглядело мягким и мудрым, но глаза были тверды как лед. – Что угодно вашему величеству?

– Мабрак, – сказал Король Хаггард, – этот джентльмен принадлежит к вашему братству. Его зовут Шмендрик.

Льдистые глаза старого волшебника слегка расширились, и он посмотрел на оборванца.

– Ну, в самом деле! – воскликнул он с видимым удовольствием. – Шмендрик, мой милый мальчик, как приятно тебя видеть! Ты не помнишь меня, а ведь я был близким другом твоего учителя, старого доброго Никоса. Он так надеялся на тебя, бедняга. Ну, вот это сюрприз! И ты все еще не оставил наше ремесло? Ну да, ты очень упорный человек! Я всегда говорил – труд составляет девять десятых любого искусства; конечно, быть артистом – на девять десятых не утешение. Но что же привело тебя сюда?

– Он явился, чтобы занять твое место, – сказал Хаггард равнодушно и решительно. – Теперь он – мой придворный волшебник.

Шмендрик вздрогнул от изумления, и это не укрылось от взгляда старого волшебника, хотя его самого решение Короля, казалось, не удивило. Одно мгновение он явно решал, стоит ли разгневаться, но предпочел искренне удивиться.

– Конечно, как угодно вашему величеству, – замурлыкал он. – Однако, быть может, ваше величество заинтересуется некоторыми моментами из жизни своего нового волшебника. Я думаю, милый Шмендрик не будет возражать, если я упомяну, что для нас, профессионалов, он нечто вроде ходячего анекдота. В самом деле, среди адептов его лучше всего знают под кличкой «Прихоть Никоса». Его очаровательная полная неспособность справиться с простейшей руной, его творческая манера обращения с простейшими теургическими рифмами, не говоря…

Король Хаггард слегка шевельнул рукой, и Мабрак сразу замолк. Лир хихикнул. Король сказал:

– Меня не надо убеждать в том, что он никуда не годный волшебник. Чтобы увидеть это, мне достаточно одного взгляда, так же как и для того, чтобы понять, что ты один из величайших волшебников на свете.

Мабрак надулся, погладил свою великолепную бороду и нахмурил высокое чело.

– Но это для меня тоже ничего не значит, – продолжал Король Хаггард. – В прошлом ты выполнял любые чудеса, какие бы я ни потребовал, и это привело лишь к тому, что у меня пропал к ним вкус. Тебе все по плечу, но удивление быстро проходит. Вероятно, великая сила не может дать того, что мне нужно. Волшебник-мастер не сделал меня счастливым. Теперь я посмотрю, что может недоучка. Ты свободен, Мабрак, – и кивком головы он отпустил старого волшебника.

Вся видимая приветливость исчезла с лица Мабрака, как искра в снегу. Лицо его стало таким же ледяным, как глаза.

– Так легко от меня не избавиться, – проговорил он особенно мягко, – тем более по прихоти, пусть даже это прихоть короля, и для того, чтобы освободить место для дурака. Берегись, Хаггард! Мой гнев страшен.

В темной палате поднялся ветер. Казалось, он дул отовсюду: из окна, из полуоткрытой двери, но настоящим его источником была сгорбленная фигура волшебника. Холодный, сырой и зловонный ветер с болота кружил по комнате, словно злорадное животное, только что обнаружившее, как хрупки люди. Молли Отрава прижалась к Шмендрику, которому было явно не по себе. Принц Лир то выдвигал, то снова отправлял меч обратно в ножны.

Даже Король Хаггард отступил на шаг перед торжествующей ухмылкой Мабрака. Казалось, стены зала растворяются и исчезают, а звездный плащ волшебника стал чудовищной воющей ночью. Мабрак не произносил ни слова, но ветер начал злобно рычать, набирая силу. Мгновение – и он станет видимым, обретет форму.

Шмендрик открывал рот, но, если он и произносил заклинания, его не было слышно, и попытка его была напрасной.

Молли Отрава увидела, что Леди Амальтея обернулась во тьму и простерла руку, на которой средний и безымянный пальцы были равной длины. Странное пятно на ее лбу сияло как цветок.

И исчез ветер, будто его никогда не было. Хмурая мгла палаты казалась полднем после наведенной Мабраком ночи. Волшебник согнулся почти до пола и, не отрываясь, глядел на Леди Амальтею. Его мудрое приветливое лицо казалось лицом утопленника, борода стекала с подбородка струйками стоячей воды. Принц Лир взял его за руку.

– Пойдем, старина, – сказал он дружелюбно. – Выход здесь, дедушка. Я напишу тебе рекомендацию.

– Я ухожу, – ответил Мабрак. – Но не из страха перед тобой, вонючий недоносок, или перед твоим сумасшедшим неблагодарным отцом, или перед вашим новым волшебником… Большого счастья он вам не принесет. – Его глаза встретились с голодными глазами Короля Хаггарда, и он заблеял козлиным смехом. – Ни за что на свете, Хаггард, я не хотел бы оказаться на твоем месте, – объявил он. – Ты впустил свою погибель через главные ворота, но выйдет она другим путем. Я мог бы объяснить поподробнее, но я не служу тебе более. Жаль, ибо придет время, когда спасти тебя сможет лишь мастер, а под рукой будет только Шмендрик! Прощай, бедный Хаггард, прощай.

Смеясь, он исчез, но с тех пор его злорадство, как запах дыма или старой холодной пыли, не покидало этот зал.

– Ну, – в сером свете Луны раздался голос Короля Хаггарда. – Ну… – неслышными шагами, почти весело качая головой, он медленно подошел к Шмендрику и Молли. – Смирно, – скомандовал он, когда те пошевелились. – Я хочу видеть ваши лица. – Его дыхание скрежетало, как нож о точило, когда он переводил глаза с одного лица на другое. – Ближе, – проворчал он, кося глазом во тьме. – Ближе, ближе! Я хочу видеть вас.

– Тогда зажгите свет, – произнесла Молли Отрава. Спокойствие собственного голоса испугало ее больше, чем буря, учиненная старым волшебником. «Легко быть храброй ради нее, – подумала она, – но если я становлюсь храброй сама по себе, чем же это кончится?»

– Я никогда не зажигаю свет, – ответил Король. – Что хорошего в нем? – Он отвернулся, бормоча себе под нос: – Одно лицо почти безгрешно, почти глупо, но все же тупости в нем нет. Другое – схоже с моим, а это должно быть опасно. И все это я видел еще у ворот, так почему же я впустил их? Мабрак был прав; я постарел и поглупел. Но в их глазах я все же вижу только себя.

Принц Лир нервно дернулся, когда Король направился через тронный зал к Леди Амальтее. Она вновь смотрела в окно, и лишь когда Король Хаггард оказался совсем рядом, ускользнула легким движением, странно наклонив голову.

– Я не прикоснусь к вам, – сказал Король, и она замерла. – Почему вы все время у окна? – спросил он – На что вы смотрите?

Я гляжу на море, – ответила Леди Амальтея голосом низким и дрожащим, но не от страха, а от полноты жизни, как дрожит на солнце едва вышедшая из куколки бабочка.

– А, – сказал Король. – Да, море всегда прекрасно. Кроме моря, я ни на что не могу подолгу глядеть. – Он минуту-другую смотрел на Леди Амальтею; в отличие от Принца Лира его лицо не отражало ни капли ее света, но поглощало его и прятало в каких-то тайниках. Его дыхание было таким же затхлым, как и ветер, поднятый волшебником, но Леди Амальтея не шевелилась. Внезапно он выкрикнул: – Что это у вас в глазах?! Они полны зеленых листьев, деревьев, ручьев, зверушек. Где я? Почему я не вижу в них себя?!

Леди Амальтея не ответила ему. Хаггард резко повернулся к Шмендрику и Молли. Его улыбка, словно лезвие сабли, легла им обоим на горло. – Кто она? – потребовал он ответа. Шмендрик прокашлялся.

– Леди Амальтея – моя племянница, – начал он. – Кроме меня, у нее нет живых родственников, а потому я – ее опекун. Должно быть, вас удивляет состояние ее наряда, но все очень просто. В пути нас ограбили бандиты…

– Что ты несешь? Причем тут наряды? – Король опять повернулся к белой девушке, и Шмендрик вдруг внезапно понял, что ни Король Хаггард, ни его сын так и не заметили ее наготы, едва скрытой рваным плащом. Леди Амальтея держалась так, что ее лохмотья казались нарядом принцессы, к тому же она не знала о своей наготе. Голым перед нею был закованный в броню король.

– Как она одета, что с вами случилось, кем вы приходитесь друг другу, меня, к счастью, не интересует, – сказал Король Хаггард. – И в этих вопросах ты можешь лгать, насколько смеешь. Я хочу знать – кто она. Я хочу знать, почему перед ней как дым рассеялась магия Мабрака, хоть она не произнесла ни слова. Я хочу знать, почему в ее глазах по зеленым листьям скачут лисята. Отвечай скорее и избегай искушения соврать, в особенности о листьях. Говори.

Шмендрик не отвечал. Он произнес несколько нелживых, но абсолютно нечленораздельных звуков. Собрав всю свою храбрость, Молли собралась ответить, хотя и подозревала, что говорить правду Хаггарду невозможно. Холод, веявший от него, губил все слова, путал их смысл, а лучшие намерения сгибал и выкручивал, как башни этого замка. И все же она заговорила бы, но тут в мрачной палате раздался другой голос: легкий, добрый, глупый голос Принца Лира. – Отец, ну не все ли равно? Теперь она здесь. Король Хаггард вздохнул. Но это был не тихий вздох согласия, а скорее рычание готового к прыжку тигра.

– Конечно, ты прав, – сказал он. – Она здесь, все они здесь, и впустил ли я с ними свою погибель или нет, я все же немного погляжу на них. Им сопутствует приятная атмосфера несчастья. Возможно, это то, что мне нужно.

Потом он резко обратился к Шмендрику: – В качестве моего волшебника ты будешь развлекать меня, когда я этого захочу, фокусами или мудрым волшебством. Конечно, ты должен сам знать, когда и в каком виде ты нужен, поскольку я не могу для твоего удобства определять свои намерения и желания. Денег ты получать не будешь, так как сюда пришел не за ними. Что касается твоей шлюхи, помощницы или как ты там ее называешь, если она хочет остаться в замке, она будет служить мне. С нынешнего вечера она кухарка и горничная, а заодно уборщица и судомойка.

Он остановился, явно ожидая протестов, Но Молли лишь кивнула. Луна больше не светила в окно, но Принц Лир видел, что в комнате не стало темнее. Холодное сияние от Леди Амальтеи нарастало медленнее, чем ветер, созданный Мабраком, но Принц вполне понимал, что оно куда опаснее. Он хотел писать стихи в этом свете, и мысль эта пришла ему в голову впервые.

– Вы можете входить и выходить, когда и куда вам заблагорассудится, – сказал Король Хаггард Леди Амальтее. – Быть может, я поступил глупо, впустив вас, но я не столь глуп, чтобы запрещать вам что-либо. Мои секреты охраняют себя сами, а ваши? На что вы смотрите?

– Я гляжу на море, – повторила Леди Амальтея. – Да, море всегда прекрасно, – ответил Король. – Когда-нибудь мы посмотрим на него вместе. – Он медленно направился к двери. – Будет любопытно, – сказал он, – жить в замке вместе с существом, одно присутствие которого заставило Лира впервые с пятилетнего возраста назвать меня отцом.

– С шести лет, – поправил Принц Лир, – мне было тогда шесть.

– С пяти или шести – безразлично, – сказал Король, – это перестало доставлять мне удовольствие существенно раньше и нимало не радует сейчас. Ее присутствие еще ничего не переменило, в замке. – Он исчез, почти столь же незаметно, как Мабрак, и они услышали звяканье его подкованных ботинок на лестнице.

Молли Отрава тихо подошла к Леди Амальтее и встала рядом с ней у окна. – Что это? – спросила она. – Что там? Зеленые глаза Шмендрика, облокотившегося на трон, следили за Принцем Лиром. Далеко, в долине Хагсгейта вновь раздался холодный рев.

– Я найду для вас жилье, – сказал Принц Лир. – Вы голодны? Я раздобуду что-нибудь поесть. Я знаю, где лежит ткань, хороший сатин. Вы сможете сшить себе платье.

Никто не отвечал. Тяжелая ночь поглотила его слова, и ему казалось, что Леди Амальтея не видит и не слышит его. Она не шевелилась, но ему чудилось, что она плывет мимо него как луна.

– Разрешите мне помочь вам, – обратился к ней Принц Лир. – могу я что-нибудь сделать для вас? Чем я могу вам помочь?

X

– Чем я могу вам помочь? – спросил Принц Лир. – Да собственно ничем, – ответила Молли Отрава. – Кроме воды мне ничего не надо, если только вы не хотите чистить картошку, против чего я не стану возражать.

– Нет, я не это имел в виду. То есть да, если вы хотите, я это сделаю, но я говорил с ней. То есть, когда я говорю с ней, я все время это спрашиваю.

– Садитесь и очистите мне несколько картофелин, это займет ваши руки. – Они находились на кухне – в сырой комнатенке, пропахшей гнилой репой и прокисшей свеклой. В одном углу стояла стопка глиняных тарелок, под треногой подрагивал, пытаясь вскипятить большой котел воды, жалкий огонек. Молли сидела за грубым столом, заваленным картошкой, луком-пореем, морковью и другими овощами, по большей части увядшими и подгнившими. Принц Лир стоял перед ней, раскачиваясь и пошевеливая большими мягкими пальцами.

– Сегодня утром я убил еще одного дракона, – наконец сказал он.

– Отлично, – ответила Молли, – отлично. Сколько же их будет всего?

– Пять. Хоть он и был поменьше прочих, но с другими таких хлопот у меня еще не было. Я не мог подобраться к нему пешком, поэтому пришлось доставать его пикой, и мой конь так обжегся. Забавно получилось с ним… Молли прервала его:

– Садитесь, ваше высочество. Когда я смотрю на вас, меня так и дергает. – Принц Лир уселся напротив нее. Он вытащил кинжал и начал чистить картофелину. Молли смотрела на него, пряча улыбку.

– Я принес ей голову дракона, – сказал он. – Она, как обычно, была в своей комнате. Я втащил эту голову на самый верх, чтобы сложить к ее ногам. – Он вздохнул и порезал палец кинжалом. – Черт побери, я же хотел не этого. Пока я тащил ее, это была голова дракона – достойнейший дар для кого угодно и от кого угодно. Но когда она взглянула на нее, голова стала печальной уродливой кучей из чешуи, рогов, налитых кровью глаз и хрящеватого языка. Я чувствовал себя деревенским мясником, принесшим своей девушке в знак любви изрядный кус мяса. Потом она посмотрела на меня, и мне стало стыдно. Стыдно за то, что я убил дракона! – Он рассек дряблую картофелину и снова порезался.

– Режьте картошку от себя, а не к себе, – посоветовала ему Молли. – Вы знаете, по-моему, не стоит убивать драконов для Леди Амальтеи. Если пять драконов не тронули ее сердце, едва ли поможет еще один. Попробуйте что-нибудь другое.

– Но чего же в этом мире я еще не пробовал? – спросил Принц Лир. – Я переплыл четыре реки шириной не менее мили во время разлива. Я взобрался на семь гор, на которые еще никто не всходил. Проспал три ночи на Болоте Висельников, вышел живым из леса, в котором цветы жгут глаза, а соловьиные песни ядовиты. Я прекратил ухаживать за принцессой, на которой обещал жениться, и если ты думаешь, что это не подвиг, то лишь потому, что не знаешь ее матери. У пятнадцати бродов я победил ровно пятнадцать не дававших никому проезда черных рыцарей – возле их черных шатров. И я уже потерял счет ведьмам в терновых лесах, демонам в виде девиц, стеклянным горам, роковым загадкам, ужасающим деяниям, волшебным яблокам, кольцам, лампам, мазям, мечам, плащам, сапогам, галстукам и ночным колпакам. И это не говоря о крылатых конях, василисках, морских змеях и прочей живности. – Он поднял голову, в его темно-голубых глазах были смятение и печаль. – И все попусту, – заключил он. – Что бы я ни сделал, я не могу прикоснуться к ней. Ради нее я стал героем, я, сонный Лир, позор своего отца и мишень для его насмешек, – но с тем же успехом я мог бы оставаться прежним скучным дураком. Мои великие дела для нее ничто. Молли взяла нож и принялась нарезать перец: – Быть может, сердце Леди Амальтеи не завоюешь подвигами.

Удивленно нахмурясь. Принц посмотрел на нее. – А разве есть иной способ добиться любви девушки? – честно выразил он свое недоумение. – Молли, ты знаешь его? Скажи мне? – перегнувшись через стол, Принц схватил ее за руку. – Мне нравится быть храбрым, но я вновь стану ленивым трусом, если ты скажешь, что так лучше. Когда я гляжу на нее, мне хочется уничтожить все злое и уродливое на земле, но в то же время хочется и забиться в уголок и плакать. Что мне делать, Молли?

– Не знаю, – внезапно смутившись, ответила она. – Быть добрым, любезным, хорошим и все такое прочее. Иметь чувство юмора. – Громко мурлыча, к ней на колени прыгнул небольшой черно-рыжий кот, с рваным ухом и потерся о плечо. Чтобы переменить тему, она спросила: – Что же случилось с лошадью? Что было забавно?

Но Принц Лир смотрел на маленького кота: – Откуда он? Он твой?

– Нет, – ответила Молли. – Просто я кормлю его и иногда глажу. – Она почесала тощую шею кота. он замурлыкал и зажмурился. – Я думала, он живет здесь. Принц покачал головой:

– Мой отец ненавидит кошек. Он говорит, что кошек вообще не существует – есть только форма, которую принимают бесенята, гоблины и всякая нечисть, когда ей надо попасть в людское жилье. Если бы он узнал о коте, то, вне сомнения, убил бы его.

– Так что же было с лошадью? – спросила Молли.

Лицо Принца Лира вновь помрачнело. – Странно, но когда ее совсем не обрадовал мой подарок, я подумал, что, может быть, ей будет интересно узнать, как он был добыт. Поэтому я описал ей внешний вид дракона и бой, ну знаешь – шипение, кожистые крылья, драконий запах, в особенности дождливым утром, струю черной крови из-под наконечника моего копья. Но она не слушала ни слова. пока я не рассказал про язык пламени, что едва не сжег ноги моего коня. Тогда, да, тогда она вернулась оттуда, где бродит, пока я говорю с ней, и сказала. что должна пойти посмотреть моего коня. Я отвел ее в стойло, где бедняга кричал от боли, и она прикоснулась к нему, к его ногам. Он перестал стонать. Когда им по-настоящему больно, кони так ужасно кричат. Он замолчал, и это было как песня.

Кинжал Принца поблескивал среди картофельных очисток. Снаружи дождь мощными порывами барабанил в стены замка; сидя в кухне, об этом можно было только догадываться – в холодной комнатенке не было ни одного окна. Темноту разгонял лишь колеблющийся в очаге огонек. Кучкой осенних листьев дремал в подоле у Молли кот.

– И что же случилось потом, – спросила она, – когда Леди Амальтея прикоснулась к коню?

– Ничего. Совсем ничего, – Принц Лир, казалось, внезапно рассердился. Он хлопнул ладонью по столу, свекла и чечевица раскатились во все стороны. – Ты думаешь, что-нибудь произошло? А она ждала, что ожоги заживут в один миг, обгорелая плоть срастется и покроется нежной кожей! Она ждала этого, клянусь моей надеждой на ее любовь. И когда с ранами ничего не случилось, она убежала, и я до сих пор не знаю, где она.

Его голос ослабел, рука печально уперлась в стол. Он поднялся и подошел к горшку на огне.

– Кипит, – сказал он, – пора класть овощи. Она плакала, когда ноги коня не зажили, я слыхал это, и все же, когда она убегала, в ее глазах не было слез. В них было что угодно, но не слезы.

Молли осторожно спустила кота на пол и начала выбирать для котла овощи получше. Принц Лир смотрел, как она сновала от очага к столу по усеянному каплями воды полу. Она пела:

Если б я только сумела
Наяву, как во сне, осмелеть
И в таинственной пляске
Танцевать, словно в маске
Прекрасная смерть. Это было бы мило,
Но все же
Захотела бы я стать моложе,
Выйти замуж или стать мудрей?

Принц спросил:

– Кто она, Молли? Что это за женщина, которая верит, нет, которая знает – я видел ее лицо, – что может исцелять раны прикосновением рук и плачет без слез? – Молли продолжала работать, все еще напевая себе под нос.

– Любая женщина может плакать без слез. И почти каждая может исцелять раны прикосновением рук. Все зависит от раны. Она женщина, ваше высочество, а это само по себе загадка.

Но Принц преградил ей путь, и она остановилась с полным подолом нарезанных овощей и трав, волосы лезли ей в глаза. Принц Лир нагнулся к ней, лицо его стало теперь на пять драконов старше, оставаясь по-прежнему симпатичным и глупым. Он сказал:

– Ты поешь. Мой отец заставляет тебя заниматься самой нудной работой на свете, и ты поешь. В этом замке никогда не было ни пения, ни кошек, ни вкусной еды. А причина всему и моим подвигам – Леди Амальтея.

– Ну, я всегда хорошо готовила, – мягко сказала Молли. – Все-таки семнадцать лет в лесу с Калли и его людьми…

Принц Лир продолжал, не слыша ее слов: – Я хочу служить ей, как ты, помочь ей найти то, зачем она пришла сюда. Я хочу быть тем, в чем она нуждается больше всего. Скажи ей. Скажи, ладно? Скажешь?

Его слова прервал неслышный шаг, шелест сатина затуманил его лицо. В дверях стояла Леди Амальтея.

Даже время, проведенное в леденящей твердыне Хаггарда, не смогло сделать ее менее прекрасной. Скорее наоборот, зима обострила и отточила ее красоту так, что она оставалась в нанесенной ею ране, как зазубренная стрела. Леди Амальтея была в одеянии сиреневого цвета, ее белые волосы перехватила синяя лента. Платье не лучшим образом сидело на ней. Молли Отрава была не слишком умелой портнихой, и сатин раздражал ее. Но в дурно сшитом платье среди холодных камней пропахшей репой кухни Леди Амальтея казалась еще прекраснее. В ее волосах поблескивали капли дождя.

Принц Лир поклонился ей поспешно и неловко, будто кто-то ударил его в живот.

– Миледи, – пробормотал он. – Вам следовало бы прикрывать голову, выходя в такую погоду.

Леди Амальтея присела у стола, и маленький кот цвета осенних листьев тут же прыгнул к ней, часто и мягко мурлыча. Она протянула к нему руку, кот скользнул в сторону, не от страха, нет, – не позволяя се руке прикоснуться к его ржавой шерсти. Она манила кота, тот вилял всем телом, как собака, но не да вал ей прикоснуться к себе. Внезапно охрипшим голосом Принц Лир сказал: – Я должен идти. В двух днях пути отсюда какой-то великан крадет и пожирает деревенских девушек, Говорят, его может убить только обладатель Большого Топора герцога Альбанского. К несчастью, герцог Альбанский был съеден одним из первых – чтобы обмануть чудовище, он переоделся деревенской девушкой, – и в том, кто сейчас владеет этим топором, сомневаться не приходится. Если я не вернусь, вспоминайте обо мне. Прощайте.

– Прощайте, ваше высочество, – сказала Молли. Принц вновь поклонился и с благой целью покинул кухню. И только однажды оглянулся.

– Вы жестоки с ним, – заметила Молли. Леди Амальтея не подняла головы. Она протягивала открытую ладонь коту с рваным ушком, дрожащему от желания подойти к ней и не решающемуся на это.

– Жестока? – спросила она. – Разве я могу быть жестокой? Это – удел смертных. – Тут она подняла голову, и в глазах ее была печаль и еще что-то, очень похожее на усмешку. – Как и доброта, – добавила она.

Молли Отрава суетилась у котла, помешивая суп и подкладывая приправы. Тихим голосом, она продолжала:

– По крайней мере вы могли бы сказать ему что-нибудь ласковое. Ведь ради вас он прошел через такие испытания.

– Но что я могу ему сказать? – спросила Леди Амальтея. – Я ничего не говорю ему, и все же каждый день он приносит мне новые головы, новые рога, шкуры и хвосты, новые зачарованные камни и заколдованные мечи. Что же он сделает, если я заговорю?

– Он хочет, чтобы вы думали о нем, – ответила Молли. – Рыцари и принцы знают для этого только один способ. Это не его вина. Думаю, он поступает лучшим образом.

Леди Амальтея вновь поглядела на кота. Ее длинные пальцы теребили складку сатинового плаща.

– Но ему не нужны мои мысли, – тихо сказала она. – Он хочет меня, как хотел Красный Бык, и тоже не понимает меня. Принц пугает меня даже больше. чем Красный Бык, потому что у него доброе сердце. Нет, я никогда не смогу что-нибудь обещать ему.

Во мраке комнаты бледная отметина на ее лбу была незаметна. Она прикоснулась к ней и резко, словно ожегшись, отдернула руку.

– Конь умер, – сказала она коту. – Я не смогла ничего сделать.

Молли быстро повернулась и положила руки на плечи Леди Амальтее. Плоть под гладкой тканью была холодна и тверда, как любой из камней замка Короля Хаггарда.

– О, миледи, прошептала она, – это потому, что вы не в своем истинном виде. Когда вы вновь обретете его, все вернется, все – вся сила, вся власть, вся уверенность. Все вернется к вам… – Ей хотелось взять белую девушку на руки и баюкать как дитя. Раньше такая мысль не могла даже прийти ей в голову.

Но Леди Амальтея ответила:

– Волшебник придал мне только вид человека – внешность, а не дух. Если бы я умерла тогда, я бы осталась единорогом. Старый волшебник знал это. Назло Хаггарду он не сказал ни слова, но он знал.

Внезапно ее волосы выскользнули из-под синей ленты и рассыпались по плечам. Завороженный их стремительным падением, кот протянул к ним лапку, но тут же отдернул ее и сел, обвив лапы хвостом и повернув голову так, чтобы не было видно искалеченное ухо. В его зеленых глазах поблескивали золотые искры.

– Но это было так давно, – сказала девушка. – Во мне уживаются двое – я и та, которую все зовут «миледи». Она сейчас здесь, как и я, хотя когда-то она была лишь вуалью вокруг меня. Она ходит по замку, спит, одевается, ест и думает свои собственные думы. Хотя она не может исцелять и успокаивать – у нее есть своя магия. Люди обращаются к ней: «Леди Амальтея», и она отвечает им или молчит. Бледные глаза Короля всегда следят за нею, и Король удивляется, не зная, кто она, а сын Короля хочет это узнать и связал себя любовью к ней. Каждый день она ищет на небе и на море, в замке, в его башнях и дворе, на лице Короля нечто такое, что она не всегда может припомнить. Что это, что же такое она ищет в этом странном месте? Ведь только что она знала это, но забыла. – Она повернула лицо к Молли Отраве, и глаза ее не были глазами единорога. Они были все еще прекрасны, но их красота теперь имела имя. Их глубину можно было познать и измерить, темнота их вполне поддавалась описанию. Когда Молли заглянула в них, она увидела страх, и потерю, и возбуждение, и себя – ничего больше.

– Она ищет единорога, – сказала Молли. – Красный Бык загнал их куда-то, всех, кроме вас. Вы – последний единорог. Вы пришли, чтобы найти и освободить других. И так будет.

Постепенно из каких-то тайников море хлынуло в глаза Леди Амальтеи, и они вновь стали столь же старыми, темными, непознаваемыми и неожиданными, как само море. Это было ужасно, но, несмотря на испуг, Молли крепко обняла ее согбенные плечи, словно надеясь своими руками, как громоотводом, отвести молнию несчастья. Вдруг пол кухни дрогнул от еще неслыханного ею звука, напоминавшего скрежет громадных коренных зубов. Красный Бык поворачивался во сне. «Интересно, видит ли он сны», – подумала Молли.

Леди Амальтея сказала:

– Я должна идти к нему. Другого пути нет, и нельзя больше терять время. В этом ли виде или в истинном, я должна снова встретиться с ним лицом к лицу, даже если весь мой народ погиб и спасти его уже нельзя. Я должна идти к нему, пока я еще не забыла себя навсегда, но я не знаю дороги и мне одиноко. – Котик шевельнул хвостом и издал странный звук – не мяукнул и не замурлыкал.

– Я пойду с вами, – сказала Молли. – Я тоже не знаю дороги вниз, к Быку, но должна же она где-то быть, и Шмендрика тоже возьмем. Он может пригодиться нам, если мы найдем путь.

– От такого волшебника толку мало, – презрительно ответила Леди Амальтея. – Я вижу, как каждый день он валяет дурака при Короле Хаггарде, развлекая его своими неудачами, неумением сделать самый простой трюк. Он говорит, что не сможет ничего другого, пока сила вновь не проснется в нем, но этого никогда не случится. Он сейчас не волшебник, а шут короля.

Повернувшись к котлу, чтобы скрыть лицо, Молли резко ответила:

– Он делает это ради вас. Пока вы хандрите, лелеете свою печаль и изменяетесь, он кривляется перед Королем Хагтардом, отвлекает его, чтобы вы могли искать свой народ, если его еще можно найти. Но он скоро надоест Королю, как надоело ему все на свете, и Король заточит его в своих темницах или в каком-нибудь еще более ужасном месте. Зря вы смеетесь над ним, – слышался ее печальный и по-детски тонкий голос.

Мгновение они смотрели друг на друга, две женщины: одна прекрасная и чужая в холодной низкой комнатенке, другая – вполне на своем месте – сердитый жучок во всей своей кухонной красе. Но тут с лестницы донеслись скрежет металла, позвякивание брони и полные предвкушения голоса голодных стариков. В кухню вошли четверо солдат Короля Хаггарда.

Им было по меньшей мере лет по семьдесят, но изможденные, прихрамывающие, хрупкие, как наст, старческие фигуры были с головы до пят облачены в нищенскую броню Короля Хаггарда, их руки сжимали его жалкое оружие. Войдя, они оживленно поздоровались с Молли Отравой, осведомились об ужине, но, завидев Леди Амальтею, тут же присмирели и с трудом, задыхаясь, отвесили ей по глубокому по-клону.

– Миледи, – сказал старший, – мы к вашим услугам. Хоть мы люди старые, изношенные, но, если вы захотите увидеть чудо, только потребуйте – и мы сделаем невозможное. Мы снова станем молодыми, стоит вам только пожелать. – Трое его товарищей пробормотали что-то в знак согласия. Но Леди Амальтея прошептала в ответ: – Нет-нет, вы никогда не станете вновь молодыми. – И, пряча лицо в распущенных волосах и прошелестев сатиновым плащом, она выбежала из комнаты.

– Как она мудра, – объявил старший стражник. – она понимает, что даже ее красота не может бороться со временем. Сколь печальна эта редкая мудрость в столь молодом существе. Как пахнет суп, Молли! – Он слишком ароматен для этого замка, – проворчал второй стражник, пока все рассаживались у стола. – Хаггард терпеть не может хорошей пищи. Он говорит, что никакое блюдо не стоит усилий и денег, затраченных на его приготовление. Он говорит, что это иллюзия и притом дорогая. Живите, как живет ваш Король, не обольщаясь ею. Брр!.. – Стражник притворно вздрогнул и скорчил гримасу, все остальные рассмеялись.

– Живите, как он… – продолжил третий стражник, пока Молли наливала в его миску дымящийся суп. – Жить, как Хаггард, можно только за грехи в предыдущем воплощении.

– Почему же тогда вы остаетесь у него на службе? – поинтересовалась Молли. Она села рядом с ними. подперев голову руками. – Он не платит вам и кормит так плохо, как только возможно. Когда портится погода, он посылает вас в Хагсгейт красть, потому что скорее умрет, чем расстанется хоть с одним пенни из своей кладовой. Он запрещает все: от света до свирели, от пламени до пляски, от меха до смеха, от чтива до пива, от разговоров о весне до игры в веревочку. Почему вы не уйдете от него? Что держит вас здесь?

Вздыхая и кашляя, старики беспокойно переглянулись. Первый сказал:

– Старость. Куда же мы пойдем? Мы слишком стары, чтобы скитаться по дорогам в поисках работы и крыши над головой.

– Старость, – подхватил второй. – Когда ты стар, удобно все, что не беспокоит. Холод, темнота и скука – они для пас уже привычны, а вот тепло, весна, песни – они будут мешать и тревожить. Есть вещи и похуже, чем жить с Хаггардом. Третий сказал:

– Хаггард старше нас. Со временем в этой стране будет править Принц Лир, и я хочу дожить до этого дня. Мальчик нравился мне с малых лет.

Молли вдруг поняла, что вовсе не голодна. Она смотрела на стариков, на их морщинистые лица и шеи, прислушивалась к звукам, с которыми они поглощали суп, и вдруг обрадовалась, что Король Хаггард всегда ест в одиночестве. Молли неизбежно начинала заботиться о тех, кого кормила. Она осторожно спросила их: – А вы слышали, что Принц Лир вовсе не усыновленный племянник Хаггарда?

Ни один из стражников не выказал ни малейшего удивления.

– Э, – ответил старший, – мы слыхали эту историю. Может, она и верна, ведь Принц Лир совсем непохож на Короля Хаггарда. Но что из того? Пусть лучше страной правит украденный подкидыш, чем истинный сын Хаггарда.

– Но если Принца выкрали из Хагсгейта, – воскликнула Молли, – тогда он может осуществить наложенное на замок проклятие! – И она повторила произнесенные Дринном в Хагсгейтской гостинице стихи:

Будет замок сокрушен Тем, кто в Хагсгейте рожден.

Но старики затрясли головами, обнажив в улыбке зубы, столь же ржавые, как их шлемы и панцири.

– Кто угодно, только не Принц Лир, – сказал третий. – Принц может убить тысячу драконов, но сравнять замок с землей, низвергнусь Короля – нет, это не в его натуре. Он почтительный сын и хочет, увы, лишь быть достойным человека, которого зовет отцом. Только не Принц Лир. В пророчестве имеется в виду кто-то другой.

– Но даже если Принц Лир и есть тот, – добавил второй, – тот, о котором говорится в пророчестве, все равно его ждет неудача – ведь от печальной участи Короля Хаггарда хранит Красный Бык.

С этими словами, накрыв лица своей дикой тенью и остудив своим дыханием добрый горячий суп, в комнату влетело молчание, котик в осенней шубе перестал мурлыкать на коленях у Молли, съежился огонь в очаге. Холодные стены кухни, казалось, сошлись совсем близко.

До сих пор молчавший четвертый стражник проговорил:

– В нем-то и заключается настоящая причина того, что мы остаемся у Хаггарда. Он не хочет, чтобы мы ушли, а желания Короля Хаггарда – закон для Красного Быка. Мы в услужении у Хаггарда и в заточении у Красного Быка.

Молли, все так же продолжая гладить кота, внезапно сдавленным голосом спросила: – Как связаны Красный Бык и Король Хаггард? Ответил старший:

– Мы не знаем. Бык был здесь всегда. Он – армия Хаггарда и крепость, его сила и источник ее и, должно быть, его единственный товарищ, ибо, уверен я, Король спускается по тайной лестнице в логово Быка. Но повинуется ли Бык Хаггарду из сочувствия или по желанию и кто хозяин – король или бык, этого мы не знаем.

Четвертый стражник, самый молодой из всех, наклонился к Молли, его слезящиеся розовые глаза внезапно ожили. Он сказал:

– Красный Бык – это демон, и когда-нибудь он получит плату за службу Хаггарду – его самого.

Его прервал другой, утверждавший, что наиболее достоверные свидетельства гласят, будто Красный Бык – это заколдованный раб Короля Хаггарда и останется им, пока не разорвет чары и не уничтожит своего повелителя. Они начали спорить, расплескивая суп из тарелок.

Потом Молли спросила негромко, но все застыли: – А вы знаете, что такое единорог? Вы когда-нибудь видели хоть одного?

Из всего живого в комнате лишь кот и молчание смотрели на нее с каким-то пониманием. Четверо стариков моргали, рыгали, терли глаза. Где-то в глубине беспокойно заворочался спящий Бык.

Когда обед закончился, солдаты отсалютовали Молли Отраве и покинули кухню, двое отправились спать, а двое под дождь – нести ночной караул. Старший подождал, пока не вышли остальные, и тихо сказал Молли:

– Береги Леди Амальтею. Она так прекрасна, что, когда появилась в замке, даже этот проклятый замок тоже стал прекрасным, как Луна, хотя на самом деле Луна тоже всего лишь камень. Она задержалась здесь слишком долго. И хотя она прекрасна, да, но ее красота уже не в силах преобразить эти залы. – Он вздохнул, и долгий этот вздох, постарев, стал визгом. – Такую красоту я знаю, – сказал он, – но той, прежней, я никогда не встречал. Береги ее. Ей надо уйти отсюда.

Оставшись одна, Молли уткнулась лицом в линялую шубку котика. Огонь в очаге угасал, но она не поднялась, чтобы подкинуть дров. По комнате сновали маленькие быстрые существа, царапая пол, как голос Хаггарда уши; отзвуком рева Красного Быка дождь бил в стены замка. И тогда, словно в ответ, она услышала Быка. Его рев раздробил каменный пол под ее ногами. Отчаянно цепляясь за стол, она пыталась удержаться и не свалиться вниз к Быку. Она закричала. Кот сказал:

– Он выходит наружу. Каждый день после захода солнца он ищет спасшееся от него странное белое существо. Ты это прекрасно знаешь. Не будь дурой.

Голодный голос прогремел вновь уже вдали. Молли задержала дыхание и посмотрела на кота. Она удивилась не так сильно, как этого можно было бы ожидать, – в эти дни удивить ее было труднее, чем большинство женщин.

– Ты всегда умел говорить? – спросила она кота. – Или это оттого, что ты увидел Леди Амаль-тею?

Кот задумчиво лизнул переднюю лапку. Наконец он сказал:

– Когда я увидел ее, мне захотелось говорить, и хватит об этом. Это единорог. Она прекрасна.

– А откуда ты знаешь, что она единорог? – поинтересовалась Молли. – И почему ты боялся прикоснуться к ней? Я видела. Ты боялся ее.

– Послушай, я вовсе не расположен говорить, – беззлобно ответил кот. – И на твоем месте не стал бы тратить времени на ерунду. Что же касается твоего первого вопроса – ни одного кота, выросшего из младенческой шерстки, нельзя обмануть внешностью. В отличие от людей. Что до твоего второго вопроса… – Тут его голос прервался, и он внезапно принялся усердно умываться. Он не произнес ни слова, пока не взъерошил всю свою шерсть и вновь полностью не пригладил ее. Потом так же молча он принялся внимательно рассматривать свои когти. – Если бы она прикоснулась ко мне, – очень мягко сказал он, – я бы навсегда принадлежал ей, а не себе. Я и хотел этого и не мог уступить ей. Такого не допустит ни один кот. Мы позволяем вам, людям, гладить нас: это приятно нам и успокаивает вас, но я не могу позволить этого ей. Такую цену не может заплатить ни один кот.

Тогда Молли вновь взяла его на руки, и он мурлыкал ей в ухо так долго, что она начала бояться, что он больше не заговорит. Наконец он сказал:

– У вас очень мало времени. Скоро она не сможет вспомнить, ни кто она, ни зачем пришла сюда, и Красный Бык не будет больше реветь в ночи, разыскивая ее. Может быть, она выйдет замуж за любящего ее доброго Принца. – Кот ткнулся головой во внезапно застывшую ладонь Молли. – Помоги им, – скомандовал он. – Принц достаточно храбр, чтобы любить единорога. Как кот, я способен оценить доблестный абсурд.

– Нет, – сказала Молли Отрава. – Нет, этого не может быть. Она последняя.

– Тогда она должна сделать то, зачем пришла сюда, – ответил кот. – Она должна спуститься по тайному ходу Короля к Быку.

Молли стиснула его так, что в знак протеста он пискнул, словно мышка.

– Ты знаешь дорогу? – спросила она тоном, которым говорил Принц Лир. – Скажи мне, скажи, куда нам идти. – Она спустила кота на пол.

Кот долгое время молчал, но его глаза разгорались все ярче и ярче, золотое сияние затмевало в них зелень. Только шевелился кончик его хвоста и подергивалось разодранное ухо – и больше ничего.

– Когда вино выпьет себя, – проговорил он, – когда череп заговорит, когда часы пробьют точное время, только тогда вы найдете ход к Быку. – Он подобрал лапки под грудь и добавил: – Конечно, здесь есть секрет.

– Держу пари, – мрачно сказала Молли, – где-то высоко на столбе в большом зале висит ужасный полуистлевший череп, которому давно уже нечего сказать. Рядом стоят совершенно свихнувшиеся часы, каждый час они бьют полночь, в час дня – одиннадцать, а может, и вовсе молчат неделями. А вино… Котик, а может, ты просто покажешь мне этот ход? Ты же знаешь, где он? – Конечно, – согласился кот, ослепительно и сонно зевая, – конечно, было бы проще, если бы я его показал. Это сберегло бы уйму времени и сил.

Кот начал сонно тянуть слова, и Молли поняла, что он, как и Хаггард, быстро теряет интерес. Она торопливо спросила его:

– Скажи мне еще кое-что. Где единороги? Что с ними стало? Кот опять зевнул:

– Рядом и вдали, вдали и рядом, – пробормотал он. – Наша Леди могла бы увидеть их своими глазами, но она почти забыла их. Они приближаются и удаляются вновь. – Он закрыл глаза. Горло Молли сдавило как веревкой. – Черт побери, почему ты не хочешь помочь мне, – воскликцула она. – Почему ты всегда говоришь загадками?

Медленно открылся глаз, зеленый и золотой, как солнце в листве. Кот сказал:

– Я есть я. Если бы я мог, я бы сказал тебе все, что ты хочешь знать, ведь ты была добра ко мне. Но я кот, а ни один кот никогда, нигде и никому не дал прямого ответа.

Его последние слова превратились в глубокое сонное мерное мурлыканье, и он уснул с полуоткрытым глазом. Он лежал на коленях Молли, она гладила его, кот мурлыкал во сне, но больше не говорил.