- Пятая часть СЫЩИК НУС
- 1. Большая печаль. —Храбрая речь Гвоздика.– Как быть дальше? – Злоумышленник.
- 2. Общее возмущение. – Что делать с поджигателем? – Приговор. – Расщепленная пальма. – Тайный совет Гвоздика.
- 3. Строительство плота. – Гвоздик гуляет в одиночестве. – Вероломное нападение. – Беседа захватчика и жертвы. – Еще один кошмар.
- 4. Страшная пасть. – Тетушка Тонга приходит на помощь. – Колыбельная.
- 5. Заботливый король. – Торжественные проводы. – Неожиданная задержка. – Мудрое решение тетушки Тонги. – Плот уходит в океан.
- Шестая часть ДВЕ ПУГОВИЦЫ
- 1. Гвоздик и звезды. – Мирная жизнь на плоту. – Макарони опять боится. – Стоянка на острове. – Сигнал тревоги.
- 2. Пули над головами. – Макарони дает совет. – Залп картечи. – Неожиданный исход сражения.
- 3. После боя. – Злополучная пуговица. – Обличительная речь капитана Сидоропуло. – Новый экипаж «Фигуреллы».
- 4. Дисциплина. – Уединенный уголок. – Размышления Гвоздика. – Пароход «Капитан Румб». – Джон Кукунда, эсквайр.
- 5. Кто такой Джон Кукунда. – О единственном желании. – Пуговица на шнурке. – Конец плавания.
- Седьмая часть ПАРОХОД «НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ»
- 1. Превращение Гвоздика. – Полоса удач. Королевский паспорт. – Обида Кукунды. – Гуляющий джинн.
- 2. Про океанские пароходы. – Прощание и планы на будущее. – Письмо шкипера Джорджа.
- 3. Прогулки по «Новой Голландии». – Футболисты. – Тихое место под трапом. – Кукунда показывает характер. – Опять о единственном желании.
- 4. Отчаянные мысли. – Путь в глубину. – Удивительный Тилли-Тегус. – трюмах кипят страсти.
- 5. Нью-Гномборо. – Великая битва на стадионе. – Лекция Гвоздика. – Благополучный конец игры. – Чай-с-Лимоном. – Опять ловушка!
- 6. Знакомый незнакомец. – Снова о сокровищах. – Краткая беседа о педагогике. – Зубы.
- Восьмая часть ГЛАВНОЕ ЖЕЛАНИЕ
- 1. Падение. – Предательство Кукунды. – Одиночество. – Как умирают в океане. – Паруса в ночи. – Еще один старый знакомый.
- 2. На корабле спасителей. – Как Нус-Прошус выбрался с острова. – Тревога на пароходе. – Радость и праздник. – Разоблачение негодяя. – Сон…
- 3. Утро. – Кукунда оправдывается. – Дядя Ю и Маа боятся. – Краткое упоминание о Нусе. – Визит профессора Башкампудри.
- 4. Горькое признание Кукунды. – Когда не нужно волшебство. – Свобода – Тилли-Тегус. – Прощайте, друзья…
- ЭПИЛОГ
- Примечания
Страница 1
Страница 2
Пятая часть
СЫЩИК НУС
1. Большая печаль. —Храбрая речь Гвоздика.– Как быть дальше? – Злоумышленник.
У меня рука не поднимается подробно описывать отчаяние путешественников. Больше всех убивался шкипер Джордж. Он сел на песок у сгоревшей шхуны и всхлипывал, как меленький мамин сын, который впервые пошел гулять один и был побит нехорошими уличными мальчишками. Помощник Сэм Сэмюэльсон подходил несколько раз к своему капитану и осторожно начинал:
– Может быть, я ошибаюсь, но…
– Замолчите, Сэм! – вскрикивал шкипер Джордж. – Вы всегда ошибаетесь! Но почему так непостижимо ошибся я, капитан Седерпауэл?! Зачем я оставил вас командовать ремонтом, зная, какой вы растяпа?.. – Он держал себя за виски, мычал и раскачивался, словно круглая куколка, которую нельзя положить набок. Такой куколкой в «Долбленой тыкве» однажды развлекал окружающих боцман с русского парохода «Генерал-адмирал Апраксин». Куколка была русская, но почему-то с китайским именем – Вань-Кавс-тань…
Не только шкипер Джордж, но и все моряки были в великом огорчении. Папаша Юферс, правда, нерешительно попытался утешить их обещаниями, что когда он издаст свои «Удивительные истории» и с помощью коллекции Ботончито добьется счастья и процветания, у капитана Седерпауэла и его экипажа будет новая шхуна. Его, однако, не слушали!.. Подумаешь, пуговицы! Неужели можно всерьез думать, что жалкие медяшки кому-то принесут богатство?
Папаша Юферс был человек мягкий и быстро поддавался общему настроению. Поэтому вскоре он горевал вместе с остальными. А тут еще Макарони со своим бормотанием о проклятой пуговице добавлял уныния:
– Говорил ведь я, что будет несчастье… Говорил…
Пожалуй, один Гвоздик не впал в отчаяние. Конечно, он тоже был опечален гибелью «Милого Дюка», но не так, чтобы терять голову. Во-первых, он не видел беды, если придется еще пожить на славном острове Нукануке. Во-вторых, он справедливо считал, что если уж отправились на поиски сокровищ, то надо быть готовым к любым приключениям. А приключения – это, как известно, неприятности, о которых интересно вспоминать…
Гвоздик пошептался с королем Катикали, подошел к сидящим у сгоревшего «Дюка» морякам и топнул о песок голой пяткой.
– Как вам не стыдно! Такие взрослые дядьки, а хнычете, как маленькие дети, которых в наказание оставили без компота!
– Не без компота, а без «Милого Дюка», – горько отозвался шкипер Джордж, не переставая раскачиваться. – Две большие разницы…
– Но ведь могло быть еще хуже! – звонко сказал Гвоздик. – Дядя Джордж, если бы вы тогда не прыгнули так удачно в каминную трубу, вы могли бы сейчас находиться в тюрьме «Желтая Молли». А то и подальше, если бы господин премьер сдержал свое обещание! Согласитесь, что здесь все-таки уютнее…
– Да! Но… – попробовал заспорить шкипер Джордж.
– Подождите! Вы могли потонуть во время бури, как потонула «Фигурелла»! А сейчас мы живем и едим кокосы!
– М-м… да. Но…
– Постойте! Мы могли найти вместо клада фигу, а нашли портфель капитана Румба! Пускай Макарони трясется и ноет о проклятье Красного Жука, это пфуги!.. Ну, конечно, на золото можно все купить быстрее: и корабль, и таверну, и много чего… А зато коллекция капитана Румба – это в тыщу раз интереснее! Вот увидите, она принесет нам удачу! Не зря же мы мечтали об этом на Акульей Челюсти!
Гвоздик никогда раньше не говорил перед взрослыми таких длинных речей. Но теперь он чувствовал, что обязан вернуть морякам и дядюшке бодрость духа. И разгорячился:
– Неужели вы не понимаете? Ведь Ботончито оставил нам свое наследство! А этот капитан всегда был удачливым! Значит, и мы будем… Молчи, Макарони, ты хнычешь так противно, будто девчонка, которая боится спать в темной комнате!..
Гвоздик и сам побаивался когда-то спать один в темной комнате, но сейчас позабыл про это.
– Ведь главное, что мы живы, здоровы и все вместе!
Шкипер Джордж покачался еще, встал и отряхнул штаны.
– Пожалуй, мальчик прав. Как говорил мой дедушка, «ты еще не мертвый, если у тебя чешется в ноздре»… Но, черт возьми, как мы выберемся с Нукануки? Бывает, что здесь годами не появляется судно…
Гвоздик заговорил опять. Снисходительно и даже чуточку горделиво. Он имел на это право.
– Пока мы тут стонали и плакали, я беседовал с его величеством. Король говорит, что его предки плавали через океан на больших плотах. Мы тоже построим плот. С мачтой! Паруса-то наши, к счастью, не сгорели. Его величество сказал, что в эту пору океан всегда спокоен, мы с северо-восточным ветром поплывем в те воды, где постоянные пароходные линии. Нас, как потерпевших кораблекрушение, должны доставить в ближайший порт бесплатно… А кроме того, король обещал подарить нам несколько жемчужин, чтобы первое время на берегу мы не голодали.
– Я всегда говорил, что Катикали Четвертый – лучший монарх на планете! – еще больше приободрился шкипер Джордж.
Но старина Питчер поскреб бороду и усомнился:
– Да, оно конечно… А только что будет, если мы не повстречаем ни одного судна? Сколько так плавать-то?
Гвоздик уверенно объяснил:
– Ну и пусть не повстречаем! С этим ветром через месяц мы окажемся у восточного берега Австралии, там большой город Сидней. Мы в нем устроим выставку пуговиц и прославимся! Все жители города будут стоять в очередь за билетами!
– Браво, Дикки! – воскликнул папаша Юферс. – Я уверен, что портфель Ботончито всем нам принесет счастье!
А помощник Сэмюэльсон опять подошел к шкиперу Джорджу:
– Капитан, может быть, я ошибаюсь, но…
Шкипер Джордж снова расстроился и закричал тонким голосом:
– Зато я не ошибаюсь и обещаю совершенно точно: если я не успокоюсь до вечера, то разжалую тебя в помощники кока! Сколько раз я говорил, что надо быть осторожнее с огнем! Почему ты допустил, чтобы судно загорелось? Разгильдяйство…
– Капитан, вы так огорчились, что до сих пор не хотели меня слушать, – с укоризной произнес помощник Сэм. – Здесь не разгильдяйство, а злой умысел. Мы поймали поджигателя… Эй, там, приведите этого !..
Через полминуты все увидели, как братья Два Сапога Пара ведут кого-то под руки – тощего и в лохмотьях. Пленник слабо упирался и причитал. Сзади его подгонял пинкам Харро Бланко.
Когда пленника подвели ближе, Гвоздик охнул от удивления. Это был господин Шпицназе. Сыщик Нус.
2. Общее возмущение. – Что делать с поджигателем? – Приговор. – Расщепленная пальма. – Тайный совет Гвоздика.
Ух, какое негодование поднялось в экипаже сгоревшего «Дюка», хотя для большинства поимка Нуса не была новостью. Стрелок Охохито вытащил пистолет и клялся, что теперь-то уж точно отстрелит шпионский нос, только пусть этого подлого негодяя отпустят шагов на пятьдесят, иначе не интересно. А шкипер Джордж ссылался на дедушку Анастаса, который утверждал, что сыщиков и поджигателей следует вешать на рее за левую ногу. Король Катикали предложил для этой цели новую кокосовую веревку. Но тут вспомнили, что весь рангоут «Милого Дюка» сгорел и вешать шпиона не на чем.
Тогда приступили к допросу. Дрожащий от страха Нус-Прошус рассказал, что во время бури его смыло с «Фигуреллы» и больше о ней он ничего не знает. К счастью, он уцепился за спасательный круг, который тоже сорвало с яхты. И два дня носился по волнам. А потом его, несчастного, вынесло на берег Нукануки, и он увидел в бухте «Милого Дюка».
Нус понимал, что от встречи с экипажем шхуны ждать хорошего не приходится. Поэтому скрывался в джунглях, а еду добывал на площадке с идолами…
– А, так это вы напугали нас ночью! – воскликнул Гвоздик.
Нус-Прошус, ежась и охая, признался, что так и было. Он как раз хотел взять несколько лепешек и бананов, когда услышал шаги и голоса ребят. Не успел убежать с поляны и спрятался в каменной хижине посреди караи-мораи. Но потом стал бояться, что мальчишки туда заглянут и обнаружат его. И решил сам напугать их! Надел на голову валявшийся в хижине череп какого-то громадного зверя и выскочил…
– Ах, если бы мы были не такие трусы! – покаянно сказал Гвоздик. – Мы тогда поймали бы этого шпиона и он не смог бы поджечь «Дюка»… Вот видишь, Макарони, к чему приводят всякие дурацкие страхи!..
– Но я совсем не хотел поджигать шхуну! – клялся Нус. – Я забрался в нее, чтобы найти кусочек сыра или окорока. Мне ужасно надоели все эти здешние бананы и кокосы, я чувствовал, что слабею. А еще я хотел отыскать какую-нибудь одежду… Когда я искал, мне почудились на шхуне чьи-то шаги, я бросился прочь и уронил кокосовый светильник… Я его позаимствовал перед этим в одной пустой хижине… Я больше не буду.
Король Катикали сказал, что раз этого «кусаи-фуфа» (что означает «болотная козявка») нельзя повесить по европейским правилам, остается поступить с ним по обычаю жителей Нукануки. С предателями и бессовестными лазутчиками здесь всегда обходились так: защемляли их любопытный нос в пальмовом стволе – крепко, чтобы нельзя было выдернуть, – и оставляли преступника в этом положении…
– Навсегда? – со страхом спросил Гвоздик.
Король объяснил, что мучения длились недолго. В жестокие непросвещенные времена рядом с приговоренным разжигали костер, а в ствол втыкали отточенный нож. Костер постепенно разгорался, осужденного поджаривало все крепче, но у него оставался выбор: изжариться совсем или отхватить себе нос ножом и освободиться. После этого он получал прощение… Сейчас обычаи смягчились и с несчастным поступают гуманнее: поджигают не костер, а небольшой фитиль, который ведет к бочонку с порохом. Фитиль горит несколько минут, и у осужденного есть некоторое время подумать: вознестись к предкам, разом окончив мучения, или опять же освободиться о помощью ножа…
Сыщик Нус затрясся и хотел упасть на колени, но ему не дали. Шкипер Джордж выразил сомнение: стоит ли изводить целый бочонок пороха для такого недостойного субъекта. А Гвоздик просто прошептал:
– Ой… не надо…
Его величество разъяснил, что можно прибегнуть и к еще более милостивому наказанию: недалеко от защемленного преступника поставить блюдо с аппетитно пахнущей едой. Правда, зажатый в дереве нос не так хорошо ощущает запахи, но все-таки чувствует. Особенно когда наказанный проголодается. А выбор все тот же: отправиться к предкам (только не от взрыва, а тихо, от голода) или расстаться с носом…
На этом и порешили. Воины короля повели несчастного господина Шпицназе на поляну позади деревни, где торчал голый ствол от сожженной молнией пальмы. Нус жалобно канючил, чтобы его отпустили. Тогда он сразу уплывет с Нукануки. Говорил, что к острову прибило ялик, сорванный с «Фигуреллы», и он спрятал эту лодку в береговых зарослях. Вот на этом суденышке он и отправится в море. Лучше уж погибнуть в открытом океане, чем здесь. А может быть, ему и повезет: доплывет до другого острова или будет подобран проходящим судном.
Но ему говорили: «Какой хитрый!»
– Простите, я больше не буду… – опять хныкал Шпицназе. Совсем как ученики, которых он в школе приглашал для воспитательной обработки тростью. Но Гвоздик не злорадствовал, ему было не по себе. Только спорить он боялся – очень уж единодушно все решили защемить поджигателя.
Остатки пальмы расщепили топориком. Нус-Прошуса вынудили сесть, чтобы ствол проходил у него между колен. Половинки ствола развели, заставили сыщика засунуть между ними длинный шпионский нос. Щель крепко взяла господина Шпицназе в плен. Он гнусаво завопил, задергался, но напрасно. Гвоздик поскорее ушел…
«Так ему и надо, диверсанту проклятому», – думал Гвоздик. Но все равно ему было тошно. К вечеру он пробрался на поляну со сломанной пальмой. Зрители давно разошлись, и теперь здесь никого не было. Кроме Нуса, разумеется. Господин Шпицназе сидел в прежней позе, осторожно поматывал головой и тихонько скулил.
Гвоздик подошел поближе, встал сбоку. Сыщик Нус услыхал, скосил на него глаз. В глазу было страдание.
– Сами виноваты… – нерешительно сказал Гвоздик.
– Конечно, виноват, – прохныкал Нус. – Я все понял. Если бы меня простили, я стал бы совсем другим человеком… Попроси за меня, Дик, а?
– Меня не послушают, – вздохнул Гвоздик.
– Ну, тогда… отрежь для меня хотя бы кусочек свинины, очень хочется кушать…
Гвоздик оглянулся: не видит ли кто его преступную доброту? Взял воткнутый в пальмовый ствол нож. Отрезал от куска мяса вкусный пахучий ломтик и дал господину Шпицназе. Тот сунул мясо между деревом и подбородком, укусил, заурчал и опять захныкал:
– Конечно, я только продлеваю свои мучения. Но что делать? Отрезать себе нос я все равно не смогу…
Гвоздику было и противно, и жаль этого глупого шпиона.
– Зачем отрезать-то! – сердито сказал он. – Совсем, что ли, ума нет? Расковыряйте ножом вокруг носа дерево. За ночь успеете… И уматывайте с острова, пока целы. Ялик-то ваш никто не искал пока, значит, он на месте…
3. Строительство плота. – Гвоздик гуляет в одиночестве. – Вероломное нападение. – Беседа захватчика и жертвы. – Еще один кошмар.
Плот строили из деревьев као-кио и остатков «Милого Дюка». Просторный, прочный, с большой плетеной каютой на корме и высокой мачтой для марселя и брамселя от шхуны. Связывали бревна, стучали молотками, настилали палубу, вытесывали рулевые весла… Папаша Юферс готовил на костре завтраки, обеды и ужины. Гвоздик помогал то ему, то строителям. Но работников хватало и без мальчишки, поэтому у Гвоздика было время, чтобы поиграть с ребятами или погулять вокруг деревни…
Сначала Гвоздик не решался в одиночку уходить далеко от хижины. Однако в конце концов осмелел. Особенно когда выяснилось, что никакого Иххапури на караи-мораи не было…
В джунглях было интересно и очень красиво. Солнце протыкало воздух золотыми спицами. На лианах горели желтые и ярко-алые цветы. Пестрая птичья мелочь шуршала в листьях и порой вырывалась на свет, как залп из елочной хлопушки. В траве шастали дикие мыши и длинные холодные ящерицы, но вредных и кусачих среди них не было, и скоро Гвоздик перестал их бояться…
Иногда попадались поляны, окруженные пальмами. Среди полян стояли одинокие банановые деревья. На них сидели ушастые, с обезьяньими повадками птицы туи-панга и скандально кричали на мальчишку. А над травой и пушистыми головками паи-паи летали голубые и желтые, с переливчатыми узорами бабочки. Каждое крыло у таких бабочек было с ладонь Гвоздика.
Гвоздик радовался всему, что видел, но порой шевелилась в душе и печаль. Потому что скоро уплывет он с Нукануки и, кто знает, увидит ли когда-нибудь еще эту красоту.
«Когда вернемся домой, попрошу дядю Ю купить цветные карандаши и краски, – думал Гвоздик, – и попробую нарисовать все это… Только сумею ли?» Рисовать он и раньше любил, но это были картинки с кораблями, солдатиками и рыцарями. А сейчас хотелось, чтобы рисунки были не как игры в войну, а получилась бы вот такая спокойная и разноцветная жизнь.
Однажды Гвоздик отошел далеко от деревни. Оказался на круглой поляне. Бирюзовая бабочка-великанша села на широкий, как сковородка, лист. Шагах в пяти от Гвоздика. Он стал подкрадываться, чтобы рассмотреть как следует… И холодные костлявые руки схватили его за бока!
Гвоздик взвизгнул, но чужая ладонь зажала ему рот.
– Тихо, дитя мое, тихо… – услышал он зловещий шепот. И увидел себя в лапах сыщика Нуса…
С неделю назад, когда обнаружилось, что Нус расковырял дерево и удрал, все решили, что он бежал с Нукануки на ялике. То ли на другие острова, то ли в открытый океан – в надежде встретить корабль. И Гвоздику в голову не приходило, что когда-нибудь в жизни он еще повстречает господина Шпицназе. И вот – нате вам!
Нус улыбался и прочно держал мальчишку, прижимая к себе. Холодные влажные пальцы сыщика играли на ребрах Гвоздика, будто на клавишах. А ладонь не давала дышать. Гвоздик замычал, задергал ногами от удушья, щекотки и ужаса. Господин Шпицназе освободил его рот, но опять строго сказал:
– Ти-хо…
Гвоздик увидел у своего живота кривой блестящий нож. Тот самый!
– Не дергайтесь, сударь, – сказал Нус-Прошус. – Теперь ваши коварные приемы бесполезны.
Какие уж там приемы! Гвоздик совсем обмяк с перепугу.
– Зачем вы меня поймали? – жалобно прошептал он.
– Когда обращаются к старшему, надо говорить «господин» и называть фамилию.
– Что вы хотите со мной сделать, господин Нус… Ой! Господин Шпицназе…
У Нус-Прошуса нос побелел, как бумага, и только ссадины от дерева остались на нем темными.
– Сейчас мальчик пойдет с любимым учителем в одну уютненькую, всеми забытую пещерку, где когда-то предки нынешних дикарей складывали косточки съеденных пленников… Там я свяжу птенчику лапки и крылышки, чтобы не улетел. Ротик тоже придется завязать: лишний шум нам ни к чему. И мальчик посидит в компании чистеньких белых черепов с дружелюбными улыбочками, пока господин Шпицназе ходит с письмом к друзьям и дядюшке… В письме будет сказано, что господин Шпицназе готов отдать папаше Юферсу племянника Дика в обмен на сокровище. Дядюшка и все остальные так любят милого Гвоздика! Они ведь не захотят, чтобы мальчика подвесили на дереве и выпотрошили его, как рыбку, и потом утопили несчастного ребенка среди коралловых рифов?
– Но… господин Шпицназе! Это сокровище вам совершенно ни к чему! – очень убедительно прохныкал Гвоздик. – Там же только медные пуговицы! Они нужны лишь тем, кто умеет рассказывать морские истории…
– Нехорошо обманывать старших, Дик! Ай-яй-яй… Пойдем, голубчик. Не бойся, это будет недолго. Как только этот жулик Сидоропуло и твой дядюшка отдадут мне сокровище и я отчалю с ним на ялике, я крикну с воды, где тебя искать… Конечно, это случится после заката, когда туземцы боятся водяных духов (ха-ха) и не отходят на своих лодках от берега… Не успею я отплыть и на полмили, как ты окажешься в родных объятиях… Но сначала я, конечно, сделаю то, что не успел в школе, выпорю тебя хорошенько. Не правда ли, ты это заслужил?
– Я же вам помог убежать… посоветовал, – всхлипнул Гвоздик.
– Это говорит о том, что ты еще не совсем испорченный мальчик, и урок послужит скорейшему твоему исправлению, потому что… Что?.. А?.. А-а-а-а-а!! – Нус-Прошус выпустил Гвоздика, выронил нож и на четвереньках бросился прочь. Секунду или две Гвоздик обалдело смотрел Нусу вслед. Потом рывком обернулся…
И чуть ли не без памяти завалился спиной в траву.
4. Страшная пасть. – Тетушка Тонга приходит на помощь. – Колыбельная.
Прежний ужас оказался пустяком по сравнению с новым! Нус – он хотя и злодей, но все-таки знакомый, все-таки человек. А тут в двух шагах от Гвоздика стояло зеленое чудовище. Пузатый крокодил на лошадиных ногах и с гребнем на спине. Выпуклые, размером с небольшой кокос глаза красновато блестели и слезились. С морды свисала похожая на тину борода. Чудовище опустило длинную башку и растопырило пасть.
Из пасти пахнуло остатками кислой пищи. Гвоздик увидел желтые зубы – каждый размером с банан. Между ними торчали мокрая трава и какие-то ошметки. Под красными сводами складчатого нёба уходила в черноту глотка-труба. И шевелился, истекал слюной широченный, похожий на розовый матрас язык.
Гвоздик понял, что сейчас язык этот подхватит его как мошку и втянет туда … И желтые частоколы зубов – хряп!
– Ма-ма-а!!
Обратите внимание: третий раз в нашей истории Гвоздик закричал «мама».
– Что, моя детка?! – раздался в ответ могучий голос. – Что случилось? Я иду!
Грозная Тонга Меа-Маа возникла из чащи и вмиг оказалась рядом. Она огрела чудовище по носу жезлом с погремушками.
– Брысь, негодник!
Дракон захлопнул пасть, присел и, виляя трехметровой спиной, засеменил прочь, как напроказившая такса. Тонга Меа-Маа подхватила Гвоздика на руки.
– Что, мой маленький? Эта паршивая ящерица испугала тебя? Не бойся, моя белая мышка, нямма-лопаи не едят мальчиков и девочек. Они даже бабочек не едят, а только траву и ветки. Наверное, этот лентяй и бродяга решил, что ты хочешь угостить его бананом. Я его иногда подкармливаю, вот он и разбаловался…
Гвоздик на руках у тетушки Тонги дрожал и всхлипывал.
«Так вот они какие, эти нямма-лопаи!.. Мало ли, что ребята болтают ради интереса! Тетушка Тонга лучше знает… Значит, эта пасть просила угощения, только и всего? А я-то чуть в обморок не свалился от ужаса!..»
Конечно, следовало забрыкаться, вырваться и убежать, чтобы в одиночестве пережить свой стыд… Но Гвоздик лишь сильнее прижался к Тонге Меа-Маа и всхлипнул опять.
– Не плачь, мой маленький кокосик, Меа-Маа не даст мальчика в обиду…
Тетушка Тонга принесла Гвоздика в свою хижину, усадила на мягкую циновку, развела огонь в камельке и стала готовить в глиняной чашке сладкий пузырящийся напиток кучапа – из тыквенного сока и сахарного тростника. Большущая, темно-коричневая, в седых кудрях, в серьгах и ожерельях, она сидела у огонька, иногда оглядывалась на Гвоздика и улыбалась большими белыми губами. Гвоздик смущенно вздыхал и тоже улыбался.
Потом он сел рядом с тетушкой Тонгой. Смотрел, как булькает в глиняной посуде сок, и придвигался все ближе, ближе, пока не коснулся щекой могучего локтя колдуньи. Она погладила его по голове широченной мягкой ладонью.
– Сейчас, моя рыбка, будем пить вкусный кучапа…
Гвоздик вздохнул опять, просунул голову между оттопыренным локтем и толстым боком тетушки Тонги. Вывернул шею, глянул снизу вверх тетушке в лицо. Как мышонок из норы.
– Ма-а…
– Что, мой ласковый бубенчик?
А он ничего. Просто так, само собой получилось. Вроде бы кусочек имени и в то же время похоже на «мама»…
По правде говоря, приторный горячий кучапа не очень-то нравился Гвоздику. Но он послушно выпил полную скорлупу кокоса и сказал «туи-хахабо» (спасибо, то есть)… И наконец решился: рассказал, как попал на поляне в лапы сыщику Нусу.
– Оваи-ваи! – заволновалась тетушка Тонга. – Я велю воинам проверить каждую нору, каждый кустик в округе!.. Но, наверно, этот пфуги-какабура уже изо всех сил гребет от острова на своей краденой лодке. Что ему теперь делать на Нукануке?.. Жаль, что нельзя послать погоню, духи не велят отплывать от берега после захода солнца.
– Разве уже заход? – удивился Гвоздик.
И в самом деле – в щелях плетеных стен не было солнечного света. Гвоздик вдруг почувствовал, что очень устал от переживаний и у него слипаются глаза. Надо было идти в шалаш к дядюшке. Но вместо того, чтобы подняться, Гвоздик прошептал:
– Маа, можно я еще посижу у тебя немножко?
– Иди ко мне, мой пушистый паи-паи…
Тонга Меа-Маа посадила Гвоздика себе на колени, обняла и стала покачивать, басовито и негромко напевая:
Уаме а мау-о кок,
Ита хуата-уок…
Гвоздик не разбирал слов песни и не знал, что называется она «Огонек, на котором жарят неприятеля». Старинная была песня из давних, непросвещенных времен. Однако пела ее Тонга Меа-Маа ласково и, наверно, сама не думала о словах. И Гвоздик уснул под эту колыбельную.
5. Заботливый король. – Торжественные проводы. – Неожиданная задержка. – Мудрое решение тетушки Тонги. – Плот уходит в океан.
Король Нукануки – Таи-Буанга-Меа Катикали Четвертый – очень заботился о путешественниках. Он не только приказал снабдить их запасами пресной воды и всякой пищи. Не только наградил каждого, в том числе и Гвоздика, крупной жемчужиной. Он еще подарил морякам бронзовую пушку – одну из тех, что попали на остров с французского брига. Точнее, это была маленькая широкая мортира. Формой и размером она походила на русский медный прибор для кипячения воды (называется он то ли «самохвал», то ли «самопал», Гвоздик не помнил точно). Такая штука была в свое время среди дядюшкиных редкостей в таверне. К мортире король выдал три пороховых заряда: один, чтобы салютовать при отплытии, а еще пару чтобы выпалить, когда на горизонте покажется какое-нибудь судно. Уж в этом-то случае плот будет обязательно замечен…
Накануне отплытия устроили большой праздник с плясками у костров и угощением. Танцевали все: и островитяне, и моряки. Даже дядюшка Юферс прыгал, ухватив за талию хорошенькую коричневую девушку. Только Гвоздик почти не веселился. Он задумчиво сидел у огня рядом с Тонгой Меа-Маа, и она гладила его отросшие пушистые волосы…
Отправление в рейс было обставлено со всяческой торжественностью. Жители острова стояли по берегам бухты Тагао и махали пальмовыми ветками. На уплывающих надели венки из цветов. Граммофон проиграл песенку о прекрасной Марианне. Загудела акулья кожа на барабанах, в которые ловко били юные королевские барабанщики – ими командовал, конечно, Туги…
К притихшему Гвоздику подошла необычно смущенная Цыца-ига и подарила свистульку из плоской перламутровой раковины. А потом убежала, растолкав провожающих локтями.
Под гул барабанов был распущен четырехугольный парус (бывший марсель «Милого Дюка»), и плот медленно двинулся к выходу из бухты. Взлетел на мачту оранжевый флаг королевства Нуканука. С крепости грянуло салютом орудие, выбросило тугой белый дым. Охохито приложил к запалу мортиры фитиль, и та бухнула в ответ с такой упругой силой, что плот вздрогнул и все присели.
Только Гвоздик не вздрогнул. Он будто даже не слышал грохота. Стоял неподвижно и смотрел на берег. Потом…
Потом случилось то, что сломало всякую торжественность.
– Нет!! – крикнул Гвоздик и бросился с плота в воду.
Плавать научился он здесь отлично. Поэтому в несколько взмахов достиг отмели, выскочил на песок и помчался туда, где в своем парадном платье и ожерельях стояла громадная седая Тонга Меа-Маа.
Гвоздик обхватил тетушку Тонгу, как могучее дерево. Прижался к ней.
– Маа…
Она тоже обхватила его большущими ладонями.
– Маа… Не поеду, не хочу без тебя!
Конечно, был убран парус, и плот подтянули к берегу. Толпа обступила Тонгу Меа-Маа и плачущего мальчика. Коричневые сморщенные старики качали головами. Мальчишки и девчонки смотрели насупленно и понимающе. Взрослые шумно обсуждали неожиданное событие. Сквозь толпу протолкались дядюшка Юферс, шкипер Джордж и Чинче.
– Дикки… Ты что же это… Пойдем, ехать надо… А, Дикки… – Дядюшка топтался вокруг, будто у кипящего «самопала» (или «самохвала»), когда неизвестно, как его ухватить.
А Гвоздик уже рыдал в полную силу. Это были не те наполовину притворные слезы, когда его не хотели брать на Акулью Челюсть. Сейчас было настоящее горе. Нестерпимое. Гвоздик отчаянно держался за тетушку Тонгу и вскрикивал, что никуда не поедет без Маа. А она прижимала его, что-то бормотала и сердито ворчала, поглядывая на всех из-под седых бровей.
– Но, Дикки… Если ты не поедешь… тогда как же я?.. – жалобно сказал дядюшка Юферс.
– Не знаю… Оставайся тоже…
– А как же наша таверна? И коллекция… Так славно все было задумано… Неужели ты всего этого не хочешь?
– Хочу… – Рыдания опять встряхнули Гвоздика. – А без Маа не хочу!
Дядюшка Юферс осторожненько взял племянника за плечо, но Гвоздик дернулся и лягнул воздух ногой. А Тонга Меа-Маа заурчала как тигрица, у которой трогают детеныша.
Совершенно растерявшийся папаша Юферс оглянулся на шкипера Джорджа. И на Чинче. Коротышка Чинче важно сказал:
– Тут, капитан, дело нешуточное…
Шкипер Джордж сдвинул с затылка на лоб шляпу.
– Так что же, по-вашему, разве я не понимаю?.. Когда меня первый раз увозили от мамы, я рыдал почти так же. А ехать-то было всего полсотни верст, в гости к тетушке Соне…
Хорошо, когда капитан помнит свою маму.
Однако никто ничего не мог придумать. И оторвать от тетушки Тонги Гвоздика не могли. Да и не пытались. И тогда все решила сама мудрая Тонга Меа-Маа.
Она обвела всех насупленным взглядом и сообщила вот что. Раз уж так получается, она едет с мальчиком в Европу. Да! И не надо попусту вопить, бренчать погремушками и рвать на себе от горя мочальные юбки. Король уже достаточно умный и взрослый, чтобы обходиться без няньки. У всех мальчиков и девочек на острове есть свои маа, а у этого мальчика нет. Когда малыш станет большим, Тонга Меа-Маа вернется на Нукануку, время летит быстро. А посмотреть, как живут в других королевствах, ей давно хотелось. Может быть, найдет там что-то полезное и для своей страны… А кроме того, она так полюбила своего паи-паи, что если расстанется с ним, то высохнет от горя, как старая банановая кожура на солнце… Поэтому пусть братец-король выписывает иностранный паспорт!
Простодушные жители Нукануки были, конечно, опечалены отъездом любимой Тонги. Но восхищение ее мудростью было сильнее печали. И к тому же все радовались за Гвоздика, который просто обмирал от неожиданного счастья.
Отплытие отложили на сутки. Вечером снова устроили праздник. На этот раз Гвоздик резвился вместе со всеми. Он так разошелся, что даже пустился в пляс вместе с Цыцей-игой, которая, конечно, была счастлива (хотя и вздыхала порой по поводу скорого расставания). На другое утро опять состоялись торжественные проводы. Тонга Меа-Маа с двумя рогожными тюками взошла на плот, где для нее срочно построили отдельную каюту.
– Мадам, вы будете украшением нашего общества, – сказал галантный капитан Седерпауэл.
– Да уж само собой, – отозвалась тетушка Тонга и глянула на шкипера Джорджа столь величественно, что он оробел.
Снова били барабаны и звучал граммофонный гимн.
– Гвоздик, приплывай опять! – кричала из толпы Цыца-ига.
– Ладно-о-о!
Грянуло орудие на форте и в ответ, сотрясая плот, бухнула мортира. И самодельный корабль неторопливо двинулся в океан. Теперь уже окончательно.
Шестая часть
ДВЕ ПУГОВИЦЫ
1. Гвоздик и звезды. – Мирная жизнь на плоту. – Макарони опять боится. – Стоянка на острове. – Сигнал тревоги.
Вновь наши путешественники оказались в открытом океане. Добрый, спокойный ветер наполнял паруса и двигал самодельное судно к юго-западу. Длинная зыбь приподнимала и опускала плот столь бережливо, что он почти не поскрипывал.
Было новолуние, ночи стояли черные, и небо опять развешивало над Гвоздиком такое количество сверкающих звездных миров, что он замирал. Сядет у входа в тростниковую каюту, положит голову на колени дремлющей Маа и смотрит, смотрит в глубину Вселенной. Она была тысячеэтажная, эта Вселенная – громоздила над мальчиком бесконечные ярусы пространств, усыпанные миллиардами ярких фонариков, каждый из которых был тайной. И все вместе они сливались в одну громадную тайну.
И появились у Гвоздика обычные в таких случаях мысли:
«Почему мир такой бесконечный, а я такой крошечный?»
«А что значит «крошечный» и что значит «бесконечный»? Может быть, разница такая громадная, что она где-то исчезает, не выдержав этой громадности, и тогда получается, что бесконечно маленький и бесконечно большой – одно и то же?»
«Ведь если я живу и вижу эти звезды и эту бескрайность, значит, это не случайно? Не зря же есть на свете «я», Гвоздик… А для чего – я? А для чего вообще все на свете? Откуда взялось?.. Говорят, Бог создал. Ну, ладно. А зачем ? И почему среди всех он создал еще и меня?..»
Гвоздик мысленно проводил между звездами строгие прямые линии, и они образовывали разные фигуры или превращали пространство в грани неохватно великого кристалла. Иногда в этих построениях чудилась какая-то разгадка – словно вот-вот возникнут очертания стройного громадного здания и тогда придет открытие всех тайн… Но веки начинали склеиваться, и Гвоздик засыпал под ласковые прикосновения ладоней и бормотание тетушки Тонги…
Потом наступало утро. Гвоздик с подзорной трубой забирался в наблюдательное гнездо на мачте, чтобы звонко завопить, когда покажется дым или парус. Иногда ему казалось, что и правда возникает на краю океана белое крылышко. Но оно таяло, и горизонт опять делался пустым и ровным, будто край синей чисто вымытой тарелки.
Ну и пусть! В конце концов плот двигался куда положено, и жизнь текла на нем спокойно и беззаботно. Матросы несли по очереди вахту у рулевого весла, чинили одежду, вспоминали прошлые приключения и порой (обычно задумчивым вечером) пели корабельные песни. Начинали чаще всего с «Черного сундучка»:
Стало море злее и угрюмей,
ребята.
Плюньте через левое плечо.
Что везем мы в нашем темном трюме,
ребята?
Только черный, только черный сундучок! —
И молчок…
Песня была зловещая, но пели ее весело, и даже Макарони не боялся.
Папаша Юферс целыми днями писал историю плавания и поисков клада – для будущей книги. Запаса бумаги у него не было, но, к счастью, в тетради с рисунками пуговиц оборотные стороны листов оказались чистыми. В углу шалаша, положив тетрадь на бочонок, дядюшка Юферс вдохновенно строчил свое сочинение пером из чайкиного крыла. Делать чернила из сока тропических ягод куси-куси научила его тетушка Тонга.
Он так увлекся своим писательским трудом, что даже перестал волноваться за Гвоздика. А то сперва было: «Не свались с плота, акулам попадешь… Почему ты ничего не ешь?.. Ты не заболел ли опять, а?..»
Впрочем, теперь в этой роли дядю Ю вполне заменяла тетушка Тонга. Тряслась над мальчишкой, как будто он девочка из пансиона, а не юнга, который обошел на паруснике полсвета! Только и слышно было: «Паи-паи, не упади с мачты!.. Паи-паи, выпей кокосового молочка!.. Паи-паи, не дразни акулу, она откусит тебе голову!..»
Дело в том, что треугольные плавники то и дело чертили воду неподалеку от плота. И вот Гвоздик сделал «приманку»: стащил у Боба Кривой Пятки старый растоптанный башмак и забрасывал его с кормы на пеньковом шнуре. Ближняя акула обязательно устремлялась к башмаку – наверно, от него аппетитно пахло. Гвоздик быстро тянул приманку, акула мчалась за ней и, бывало, выскакивала головой на плот. Гвоздик замирал от восторга и ужаса, видя костяные пилы зубов, украшавших разинутую пасть. И взвизгивал, отскакивая. Тетушка Тонга, увидев такое, ахала и хватала негодного мальчишку на руки. И несколько раз он даже получил звонкого шлепка. Дрыгал ногами и хохотал.
Он очень любил тетушку Тонгу. Но, чтобы Маа не воспитывала его каждую минуту, придумал хитрость: подговорил негра Харро Бланко научить ее гаданию на картах (тот немного умел, а у матросов была растрепанная колода). Тонга Меа-Маа, как мы знаем, была слегка ведьма и очень увлеклась новым для нее видом колдовства. Она часами теперь сидела над картами, раскладывая головоломные пасьянсы… А кроме того, она приохотилась играть в шахматы с вежливым и хитроумным Сакисаки, который искусно вырезал их из попавших под руку деревяшек.
Шкипер Джордж и Сэм Ошибка каждый раз в полдень с помощью секстана и хронометра определяли место плота в океане и отмечали его на карте. Хорошо, что инструменты и карты во время пожара были не на шхуне, а в шалаше, и уцелели…
Так спокойно прошло десять дней.
На одиннадцатый день обнаружили, что в плоту ослабли стяжки и разболтались несколько бревен. Впрочем, ничего страшного. Тем более, что на горизонте показался островок. Решили высадиться, подремонтировать свой корабль и провести ночь на твердой земле. Для отдыха и разнообразия.
Островок был крошечным атоллом – такое кольцо из коралловых глыб с дюжиной тонких пальм на берегу, с круглой внутренней лагуной ярдов двести шириной и с белым песком на отмелях.
С боковым ветром, работая еще и веслами, въехали в горловину бухты и приткнулись к песку. Починили плот быстро. Гвоздик всласть накупался на отмели, куда не могли сунуться нахальные акулы, погонял среди камней здоровенных сердитых крабов и был доволен жизнью.
Когда среди пальм засветилась половинка молодой луны, развели костер и приготовили ужин. А к полуночи, после бесед и песни о черном сундучке, улеглись – кто на плоту, кто под пальмами.
…Проснулись от частых медных ударов. Это бил в оставшийся от «Дюка» корабельный колокол перепуганный Гвоздик.
– Вставайте! Скорее! Там «Фигурелла»!
Под утренним ветром, изящно накренившись, яхта пиратов – целая и красивая – скользила в лагуну.
2. Пули над головами. – Макарони дает совет. – Залп картечи. – Неожиданный исход сражения.
– Тревога! – заорал боцман Бензель. Все, кто успел, расхватали ружья (их было на плоту всего шесть).
Яхта с пенным шорохом пронеслась в двух сотнях футов от плота. С нее дали трескучий, с голубым дымом залп. Свистнуло над головами. Гвоздик присел.
– Иди немедленно в каюту! – закричал на него дядюшка Юферс. Как будто стены из жердей и веток могли защитить от пуль! Тонга Меа-Маа поступила более умно и героически – заслонила Гвоздика от яхты. Но он тут же высунул голову из-за тетушки – чтобы все видеть. Впрочем, пираты стреляли пока просто для испуга, поверх людей.
У берега «Фигурелла», не сбавляя хода, лихо сделала поворот через фордевинд (в просторечии говорят «скрутила фордака») и помчалась обратно – к выходу из лагуны. Это было очень красиво. Бурлила кильватерная струя, паруса золотились под низким еще утренним солнцем. Но из-за борта опять ударил дымный залп, и у Гвоздика противно ослабли колени.
Людей на «Фигурелле» не было видно. Поручни ее пираты предусмотрительно обвесили плотными капковыми матами. Это такие штуки вроде тугих матрасов – для коек и для сооружения спасательных плотиков. Из-за них и стреляли. И лишь когда яхта опять пронеслась мимо плота, над бортом возник их краснорожий клочковато-рыжий капитан в наполеоновской треуголке.
– Эй! – заорал он. – Выкладывайте сокровище! И тогда можете плюхать на своем дровяном складе дальше, не тронем! А иначе перестреляем, как перепелов на лужайке!..
На всем ходу «Фигурелла» проскочила выход из лагуны, там, на большой воде, развернулась опять и снова понеслась в бухту.
Лагуну она пересекала буквально за полминуты. И каждый раз капитан орал в рупор угрозы и требования отдать клад. А пули свистели над головами все ниже, и одна расплющилась о железное кольцо на мачте рядом с Гвоздиком.
У Гвоздика все смешалось в ушах. Какая-то каша из выкриков, споров, залпов, команд. И голова кр у гом…
– Приготовиться к стрельбе! – вопил помощник Сэм, забыв свое «может быть, я ошибаюсь».
– Отставить! – кричал шкипер Джордж. – Они же за укрытием! А мы – как бумажные солдатики на столе…
– Я говорил!.. Я говорил!.. – громко хныкал Макарони. На него ругались:
– Замолчите, Макарона-сан! И без тебя тошно, извините…
– Заткнись, Беппо, дурак!
«Фигурелла» опять пронеслась мимо, и рыжий капитан прогорланил, что дает на размышления пять минут.
У Гвоздика прыгали отрывки мыслей: «Нус, наверное, врал, когда говорил, что его унесло с яхты… А все-таки красиво… Наверно, очень больно, когда попадает пуля… Нуса после бури пираты послали на ялике на остров. Чтобы украл клад. А сами ждали в открытом море… Нус нечаянно поджег «Дюка» и потому попался. А они нас выследили… Какой мятый рупор у капитана… Тот же самый, что в прошлый раз… В прошлый раз!»
– Охохито! Перебей им фалы из пистолета! Как тогда!
– Ну и толку-то, – беспомощно сказал шкипер Джордж. – Они подгребут к плоту и без парусов. И всех издырявят в упор…
– Да и пистолет не заряжен! – жалобно крикнул Охохито. – Пороху нет! Разве что наковырять из пушки!..
Мортира была заряжена заранее – чтобы грохнуть, как только появится вдали судно. Это был единственный, аварийный заряд. (Помните, сперва их было два, но один истратили на салют при повторном отплытии).
Но все-таки орудие было готово к выстрелу!
– Капитан! Давайте по ним из пушки! – подскочил Гвоздик.
– Чем? Кокосом, что ли?
– Эх, если бы у нас была картечь! – горевал Охохито. «Фигурелла» опять бежала к выходу из лагуны, и Охохито вдохновился. – Смотрите! Там валы идут наискосок, и яхта обязательно всходит на волну. И тогда палубу видно! На секунду! Можно одним залпом вымести всех разбойников! А если кто и уцелеет, больше не сунется!
– У нас все равно нет картечи! – отчаянно воскликнул шкипер Джордж.
– Но ведь есть пуговицы, – быстро и вкрадчиво сказал Беппо Макарони. – Чем не картечь?
– Беппо, ты спятил! – закричал папаша Юферс.
– Нет, это вы все спятили! – взвыл Макарони. – Я вам говорил, что нельзя связываться с этим проклятым кладом! Послушайте меня хоть раз в жизни! Если мы выпалим пуговицами – сразу две выгоды! Избавимся от врагов и от проклятия!..
– А ведь это, пожалуй, единственный выход, – сказал шкипер Джордж. И посмотрел на Охохито. – Справишься, Педро?
– О-о-о… – застонал папаша Юферс. Схватился за клочья волос на висках и замотал головой. – Наша коллекция! Это была моя последняя надежда!..
– Если мы не отобьемся, у нас не будет совсем никакой надежды! – заявил шкипер Джордж. – Мы сами можем сколько угодно рисковать головами, но не забывайте, что с нами женщины и дети! – Он был теперь строгий и решительный командир.
– Может быть, я ошибаюсь, но тогда лучше просто отдать портфель пиратам, – осторожно посоветовал Сэм Ошибка. – И они оставят нас в покое.
– Не оставят, – горько отозвался шкипер Джордж. – Эта шпана уверена, что мы плывем с золотом! Они начнут пытать нас, чтобы мы отдали настоящее сокровище, а не пуговицы. И прежде всего возьмутся за самого маленького… Несите картечь!
Братья Два Сапога Пара притащили портфель с коллекцией (а яхта между тем снова пронеслась мимо, и несколько пуль опять свистнули над головами).
– О-о-о! – снова простонал папаша Юферс. – Оставьте хоть немножко на память… А, наплевать! Не надо! Пропадай все пропадом! – Он вдруг топнул ногой и вместе с Охохито начал торопливо загружать пуговичную картечь в пасть мортиры.
Гвоздик сперва тоже хотел ухватить горсточку на память и сунуть в карман. Он забыл, что на мочальной юбочке карманов нет. А когда вспомнил, махнул рукой. Горсточка – все равно не коллекция. Если хотя бы хватило времени выбрать самые интересные пуговицы! Но времени не было. Да и не до того, когда трясутся коленки.
Честно говоря, Гвоздик очень боялся пиратов. Поймают ведь и в самом деле замучают…
Охохито засунул в мортиру вместо пыжа свою скомканную шляпу. Навел толстый короткий ствол в рассчитанную заранее точку пространства. Запалил пеньковый фитиль.
– Дик! – взвизгнул вдруг дядюшка Юферс. – Иди в каюту! Незачем смотреть, как стреляют по живым людям!
Гвоздик и не хотел смотреть. Но глаза у него распахнулись от страха сами собой, а ноги приросли к настилу. «Фигурелла» опять пронеслась мимо. Теперь с нее не стреляли, только капитан Драгенногер злорадно прокричал в рупор:
– У вас осталась минута! Вы еще не надумали? Ха-ха!..
К счастью, пираты не видели мортиру. Ее заслоняла могучая тетушка Тонга (хотя она думала, что заслоняет не орудие, а Гвоздика).
Яхта летела к выходу из лагуны. Все замерли. И вот недалеко от горловины атолла нос «Фигуреллы» плавно поднялся на пологом гребне. Узкая палуба со стрелками и капитаном стала на миг видна, как на ладони.
Бум-м!!! – потрясла мортира плот. Медная картечь рванулась из тугого дымного выхлопа и свистнула по вражескому судну… Увы! Наверно, волна оказалась короче рассчитанной – яхта раньше срока клюнула носом и подставила под выстрел вздыбившуюся корму. И все сокровище капитана Румба врезалось в свешанный с гакабортного ограждения капковый мат – от того полетели клочья!
– Проклятье! О, горе мне! – взревел несчастный начальник судовой артиллерии. И в отчаянии сел на палубу… Но…
Но!
Бывают же счастливые случайности!
Одна – одна-единственная! – пуговица (как стало известно позже) пронеслась выше мата, чиркнула по кормовому планширу и пробила сзади штаны у толстого матроса, который стоял за штурвалом.
– Ай-яй-яй-яй! – Бедняга схватился за пробоину.
Красавицы-яхты капризны по своей натуре. Они не любят, когда бросают руль. Да еще в столь опасных местах, как узкий выход из лагуны! «Фигурелла» оскорбленно рыскнула носом к ветру и со всего размаха воткнулась корпусом в россыпь коралловых глыб левее горловины бухты. Несколько пиратов с воплем перелетели через поручни и грянулись – кто на камни, кто в воду. Топсель и носовые паруса заполоскали, а тяжелый гафель от удара сорвался (как тогда, от выстрелов Охохито!), и громадный грот опять накрыл разбойничий экипаж. Ругательства и жалобные вопли понеслись из-под парусины.
– Охаи-кукураи, мхуто вувуга![7] – взревела Тонга Меа-Маа. Сорвала ствол мортиры с лафета, подняла его над головой, как пустой бочонок, прыгнула с плота на берег и помчалась к потерпевшей крушение «Фигурелле». Она явно собиралась обрушить бронзовую тяжесть на головы тех, кто посмел подвергать опасности ее ненаглядного паи-паи!
Нельзя было терять ни секунды! Гвоздик выхватил из-за пояса сидящего Охохито незаряженный пистолет.
– Вперед! На абордаж! – Если вместе с Меа, то ничего не страшно…
Матросы, шкипер Джордж и дядюшка Юферс с грозными криками помчались за Гвоздиком и Тонгой. Кое-кто палил в воздух из «бергманов».
Капитан «Фигуреллы», только что выбравшийся из-под паруса, увидел стремительное чудовище с пушкой над головой, открыл рот и поднял руки.
Экипаж яхты сдался на милость победителей.
3. После боя. – Злополучная пуговица. – Обличительная речь капитана Сидоропуло. – Новый экипаж «Фигуреллы».
Вскоре оба экипажа собрались на берегу. Побитые и перепуганные пленники со своим капитаном Гансом фон Драгенногером кучкой сидели на песке под охраной Двух Сапогов Пара с ружьями. Только несчастный рулевой сидеть не мог. Он в сторонке лежал на животе, штаны с него были сняты, и Тонга Меа-Маа деловито мазала ему рану целебным кокосовым бальзамом. Дядюшка Юферс, поглядывая на эту операцию, высказался, что засевшую в рулевом пуговицу стоило бы извлечь и вернуть в коллекцию. Но тут взмолился Макарони:
– Ни в коем случае! Не надо опять дразнить судьбу! Ведь это наверняка та самая пуговица! Когда она вылетела из пушки, сразу стала искать: на кого бы перенести проклятие Ройбера! И нашла, нам на счастье… Пусть она там зарастает в новом хозяине! Тогда она сможет делать пакости только ему! А он это вполне заслужил!
На сей раз все решили, что Беппо прав. Дядюшка Юферс повздыхал и тоже согласился. В конце концов, стоило ли сожалеть об одной пуговице, когда остальная коллекция сохранилась!
Счастливый и гордый победой, Гвоздик забыл недавний страх, сидел под пальмой и выковыривал пуговицы из дырявого, как терка, мата. Они были закопченные порохом, но вполне целые.
Шкипер Джордж прохаживался перед пленными, поглядывал на них через плечо и говорил петушиным голосом:
– Ха! Ха! И еще три раза ха! Эта мелкая шпана с дешевой приморской барахолки вздумала связываться с капитаном Сидоропуло и его дружной командой, где начальником артиллерии Педро Охохито! Если я расскажу это в своем родном городе, даже старые нищие по всем улицам и причалам от Малой Карантинной гавани до Молдаванского квартала за мысом Желтая Бородавка станут смеяться до боли в кишечнике!.. Клянусь памятью о «Милом Дюке», вас всех следовало бы повесить на гафеле и краспицах по закону о борьбе с пиратством!.. Что? Не пираты? Выполняли поручение полицейского агента Шпицназе? Расскажите это вашему дедушке, когда он спит после обеда, заткнувши желтые сморщенные уши ватными пробками! Вы хотели отобрать последнее достояние у несчастного старика и у этого бедного ребенка, который неприкаянно мотается по Тихому океану, когда другие дети по утрам ходят в школу, а вечером пьют сладкий компот и ложатся спать в мягкие кроватки… Скажите спасибо этому мальчику! Когда я смотрю на него, сердце мое становится мягким, как начинка перезрелого банана… Мадам! Это невыносимо! Почему ваш пациент стенает, как старый писарь из портовой конторы, которого лишили прибавки к жалованью, и он боится идти домой к своей супруге тете Сильве? Скажите ему, что мужчины должны молча страдать от огнестрельных ран…
«Фигурелла» была отличным судном! Не только быстрым, но и удивительно прочным. Когда ее стащили обратно на воду, оказалось, что в корпусе – ни единой пробоины. Правда, корпус был более узкий и не такой вместительный, как у старого доброго «Дюка», но вполне обширный, чтобы на яхте без большой тесноты разместились наши путешественники. Капитану Драгенногеру и его незадачливым пиратам оставили плот (без мортиры, конечно), кое-какие припасы и настоятельные советы не попадаться больше на пути…
Вскоре после полудня «Фигурелла» была готова к плаванию. Гордо развернулся под гафелем флаг королевства Нуканука, и яхта с новым экипажем отправилась в путь. Ее бывшие хозяева печально смотрели с берега. А наши друзья – на них, с палубы. И следует заметить, смотрели без особого злорадства. Сэм Ошибка даже сказал со вздохом:
– Возможно, я ошибаюсь, но ведь они, по сути дела, такие же морские бродяги и охотники за приключениями, как мы. Только нам повезло, а им нет…
Но шкипер Джордж был не согласен, он даже рассердился:
– Вот тут ты действительно бестолково ошибаешься, Сэм Сэмюэльсон! Сравнил! Ты стал бы стрелять в живых людей и охотиться за ними, как за рябчиками, чтобы завладеть металлическими погремушками? Пускай хоть золотыми!..
– Ну… – смутился капитанский помощник. – Они ведь тоже никого не подстрелили. Может быть, они палили так, для страха, а попадать не хотели…
Гвоздик вспомнил, как рядом с его головой расплющилась пуля, поежился и ничего не сказал.
4. Дисциплина. – Уединенный уголок. – Размышления Гвоздика. – Пароход «Капитан Румб». – Джон Кукунда, эсквайр.
Плавание на настоящем паруснике ох как подтягивает людей. Это вам не тихоходный плот, на котором целыми днями можно лежать кверху пузом… Голос шкипера Джорджа окреп. Все теперь, слыша его, отвечали «да, капитан», «слушаю, капитан». Боцман Бензель тут же нашел для каждого матроса работу, помощник Сэмюэльсон всех расписал по четким вахтам у парусов и штурвала. Гвоздик вспомнил, что он корабельный юнга, и подпоясал свою мочальную юбочку матросским поясом, который еще на «Милом Дюке» ему подарил Макарони.
Все чаще стали попадаться парусники и пароходы. Но теперь они, конечно, были не нужны нашим путешественникам. Яхта «Фигурелла» курсом крутой бакштаг мчалась со скоростью пятнадцать узлов к восточному берегу Австралии. По всем расчетам в Сиднее должны были оказаться через неделю.
Было на «Фигурелле» тесновато, но Гвоздик все же отыскал себе уединенный уголок – недалеко от носа яхты, между стенкой передней рубки и основанием бушприта, у толстых бухт запасного троса, закрепленных на палубе.
Гвоздик часто сидел в этом своем закутке. Смотрел на выгнутые ветром стаксель и кливер – парусина была то неподвижной, то по ней пробегала чуть заметная живая дрожь. А еще он смотрел в зеленые изломы океанской глубины, где проносились темные тела рыб и порой гнались за яхтой коварные акулы. Иногда наблюдал, как отлетают от борта крылья воды. Или как повисает над мачтой распластанный в небе альбатрос.
Но чаще всего Гвоздик не просто так сидел здесь. Он был занят работой: чистил закопченные пуговицы. Коллекция была свалена в парусиновое ведро. Гвоздик брал почерневшую пуговицу, натирал ее до блеска суконкой и прятал в портфель Румба. Работа была не скучная. Во-первых, интересно было разглядывать изображения на пуговицах. Во-вторых, никто не мешал при этом думать о самых разных вещах.
И Гвоздик думал. О том, как вернутся они домой, как будет напечатана дядюшкина книга, как выкупят обратно «Долбленую тыкву»… А можно «Тыкву» не выкупать (дядя Ю говорит, что не следует ловить за хвост прошлое), а купить, если хватит денег, небольшой пароход. Назвать его «Капитан Румб», поставить у причала в гавани Гульстауна и на нем устроить гостиницу для моряков. И новую таверну! И выставку с пуговицами и портретом! И с портфелем капитана Румба, и с бочонком, в котором этот портфель был спрятан, и с мортирой, которая спасла путешественников от пиратов. И со всякими морскими редкостями… Пусть будет плавучий музей!
Тетушка Тонга ведала бы на пароходе хозяйством, а дядюшка Юферс командовал бы кухней и встречал гостей. И пароход «Капитан Румб» прославился бы на все моря и океаны!
Однажды Гвоздик поделился своими планами с дядюшкой, и папаша Юферс их весьма одобрил. И все остальные тоже одобрили. Каждый добавлял к этим планам что-то свое. Решили, что, когда надоест Гульстаун, можно будет отдавать швартовы и отправляться в путешествие. Гвоздику, когда он поступит в морское училище, не придется хлопотать, чтобы каждое лето наниматься практикантом на какое-нибудь судно. Матросскую и штурманскую практику он сможет проходить на своем любимом пароходе…
И конечно, «Капитан Румб» время от времени будет заходить на Нукануку, чтобы тетушка Тонга могла побывать на родине, а Гвоздик повидаться с барабанщиком Туги, с храбрым Утути-Коа, с Цыцей-игой и другими друзьями. И с его величеством Катикали Четвертым.
В общем, будущее складывалось так замечательно, что Гвоздик начинал даже бояться, как Макарони: не сглазить бы! Он даже незаметно плевал через левое плечо и, чтобы притормозить радужные мечты, начинал вспоминать события суровые и печальные: бурю, сгоревшего «Дюка», нападение пиратов… А как там господин Шпицназе? Доплыл куда-нибудь на своем ялике? Или его подобрал в океане какой-нибудь корабль?.. Или… Нет, не хочется думать про такое. Конечно, он порядочный негодяй, сыщик Нус, но все-таки…
Решив, что о грустном он поразмышлял достаточно, Гвоздик опять начинал вспоминать хорошее. Например, футбольную игру на Нукануке. А сам тер, тер пуговицу за пуговицей…
Вот так сидел он однажды, слушал бурление воды за бортом и работал суконкой. Пуговица попалась большая, с непонятным узором, похожим на арабскую вязь. Гвоздик надраил ее уже до чистого блеска, полюбовался, провел суконкой по меди еще раз и отшатнулся к рубке от упругого толчка воздуха.
Казалось, рядом лопнул большой резиновый пузырь. Воздух в этом пузыре был теплый, пахнущий имбирем и корицей – словно распахнули духовку и вынули только что испекшийся душистый кекс. Гвоздик зажмурился от неожиданности. Раскрыл глаза и рядом с бухтой троса увидел… существо.
Ни на кого не похожее!
Это был шар величиной с большой арбуз. На верхней половине его располагалось румяное лицо: голубые, сидящие близко друг к другу глазки, вздернутый нос и капризный красный ротик. По сторонам от глаз торчали мясистые розовые уши. Нижнюю часть шара обтягивало черное сукно с костяными пуговицами спереди. Внизу сукно вытягивалось в дудки, под которыми блестели похожие на черные стручки башмаки…
Но я сейчас описываю незнакомца неторопливо и упорядоченно. А если говорить о первом впечатлении Гвоздика, то ему прежде всего бросился в глаза цилиндр! Высоченная черно-блестящая шляпа, какие носят министры и дипломаты.
Были у существа и руки. Они росли прямо из-под ушей. Голые, тонкие, с редкими волосками, но с твердыми белыми манжетками на запястьях.
Левой рукой шар приподнял цилиндр и, глядя на Гвоздика, сказал скрипучим голоском:
– Позвольте представиться. Джон Кукунда, эсквайр.
– Здрасте… – робко отозвался Гвоздик. – Простите, я не понял…
– Что ты не понял? – спросил странный Джон Кукунда с ноткой раздражения.
– Я не понял, кто вы… Почему эсквайр?
– Ну… – Кукунда, кажется, слегка смутился. – Мне казалось, что так принято представляться в Европе. Кажется, в стране, которая сейчас называется Англия…
«Это сон, – подумал Гвоздик. – Видимо, я задремал тут на солнышке. Надо не удивляться, а продолжить разговор…»
– Эсквайр – это ведь дворянское звание, – вежливо сказал он. – Значит, вы дворянин?
– Гм… А почему бы мне и не быть дворянином? – Маленький нос Кукунды горделиво покраснел, а глазки заблестели. – По крайней мере, мой род и я сам древнее любого короля!
– Да? – осторожно отозвался Гвоздик.
– Ты сомневаешься? – подозрительно спросил Джон Кукунда, эсквайр.
– Нет, что вы! Я просто удивился: откуда вы здесь появились? По-моему, раньше вас на яхте не было…
– Ты все еще ничего не понял?! – капризно изумился Кукунда. – Из этой вот штуки, конечно! – Он протянул длинный палец к пуговице в ладони Гвоздика.
5. Кто такой Джон Кукунда. – О единственном желании. – Пуговица на шнурке. – Конец плавания.
– Ты тер, тер ее, и в конце концов я не выдержал, – раздраженно сказал Кукунда. – Да и что поделаешь, если должность такая… – Он, помогая себе руками (которые доставали до палубы), подковылял к бухте троса, сел у нее и растопырил ноги в лаковых башмачках.
– А! – обрадовался Гвоздик. – Я понял! Пуговица арабская, вы жили в ней, как в лампе Аладдина! Значит, вы джинн!
Кукунда поморщился.
– Ну, джинн… Можно и так сказать. Это название появилось в Аравии, в эпоху зарождения мусульманства. Но вообще-то мы древнее самых древних цивилизаций. В каменном веке нас называли » у гу». Потому что более сложные слова люди тогда еще не придумали… Признаться, я предпочитаю именно это название, хотя оно и простовато на первый взгляд…
– Но… вы все-таки, значит, как те самые… из «Тысячи и одной ночи»?
Кукунда опять поморщился.
– Ты, как все люди, слишком упрощенно мыслишь… Ну, ладно, пусть оттуда, если тебе хочется… Именно в ту пору мы стали популярны, но тогда же появился и этот дурацкий обычай: загонять нас то в лампу, то в кувшин, то в пуговицу. Конечно, с одной стороны это разумно – металлическая оболочка позволяет сохранять энергию практически без потерь. Но попробуй посидеть несколько столетий в такой тесноте!
– А… как же вы оказались в этой пуговице? – осторожно поинтересовался Гвоздик.
– Ну, это длинная история, – неохотно сказал Кукунда. – Честно говоря, сам напросился, надоело болтаться без работы. Не думал, что застряну в этой штуке надолго… Пуговица в свое время принадлежала знаменитому алжирскому пирату Барбароссе, потом кочевала с халата на халат, с мундира на мундир. Последним из ее хозяев был неудачливый турецкий адмирал Ахмет Капудан-паша… И никто из этих бестолковых мореплавателей не догадался потереть пуговицу и вызвать меня на помощь. Не знали, какое счастье с ними рядом, невежды!
– А вы… значит, вы можете творить всякие чудеса?! – подскочил Гвоздик. Но, по правде говоря, не очень обрадовался, потому что все равно ведь это сон… В этот миг трубно прозвучало над палубой:
– Паи-паи, где ты, мой мальчик? Пора кушать!
Кукунда подскочил и вмиг оказался внутри бухты троса, похожей на большой тюрбан. Хлопнул сверху ладонью по цилиндру – тот стал плоским, как тарелка.
– Тсс! Никому ни слова про меня, – свистяще прошептал Кукунда из «тюрбана».
– Паи-паи!..
Пришлось идти в клетушку с иллюминатором и есть кокосовую кашу, порядком надоевшую. Зато потом тетушка Тонга дала шоколадку – из запасов, найденных в кладовой «Фигуреллы».
Гвоздик торопливо вернулся на нос.
Нет, не похоже все это было на сон – так длинно и подробно. Кукунда по-прежнему сидел в мотке троса.
– Ты никому не проболтался про меня?
– Конечно, нет… А почему вы боитесь? Познакомились бы с остальными. Знаете, как все обрадуются! Особенно дядя Ю!
– Ни в коем случае! Про угу должен знать лишь его хозяин! А если узнают другие, вся его волшебная сила пропадет!
– Да?.. А кто же ваш хозяин?
– Здрасте! – Кукунда сердито вылез из бухты. – Кто же, как не ты! Ведь благодаря тебе я выбрался из пуговицы!
– И значит… – робко начал Гвоздик.
– Что? – подозрительно сказал Кукунда.
– Ну… и теперь, выходит, вы должны выполнить мои желания?
– Не желани-я, а желани-е! – почему-то рассердился Кукунда. – Ты начитался глупых сказок, будто мы только и делаем, что творим чудеса. А на самом деле угу, или, как ты выражаешься, джинны, выполняют всего одно повеление хозяина!
– Извините, я ведь только спросил…
– Не думай, что мне жалко, – смягчился Кукунда. – Но такова наша природа. Выполнив чье-то желание, угу разряжается и должен копить энергию несколько десятков лет… По сути дела, что такое угу? Сгусток энергетических полей, природа которых до сих пор не понятна ни людям, ни даже нам самим. Может быть, лет через сто наука разберется… Ну, давай!
– Что? – вздрогнул Гвоздик.
– Желание! Повеление!.. Что ты хочешь?
– Я… не знаю. А вы все, что угодно, можете сделать?
– Не говори глупости! Желание должно касаться лишь тебя или немногих людей… Построить изумрудный дворец – пожалуйста, если хочешь. А вот прекратить вращение Земли или отменить, скажем, англо-бурскую войну – тут прошу прощения. Очень уж много там переплетается желаний и судеб, эту энергетическую сеть не разорвать… Обычно золото просят. Хочешь тысячу бочек?
– На кой оно мне? – испугался Гвоздик. – У нас пуговицы есть. С ним интереснее… А когда на готовенькое, это скучно даже…
– Гм… Ты рассудительнее, чем показалось вначале, – заметил Кукунда. – Но тогда что же для тебя сделать?
– А вы… с вами что будет, когда вы исполните желание? – смущенно поинтересовался Гвоздик.
Джон Кукунда вздохнул:
– Что… Рассеюсь и полечу легким облачком по вселенной накапливать новую силу от звездных лучей. А потом буду бродить по свету, искать новое пристанище.
– А это… интересно?
– Что может быть интересного на свете, когда тебе четыреста тысяч лет… Ну, так какое же у тебя желание?
– Вам не терпится, что ли? – с досадой сказал Гвоздик.
– Н-нет… Мне здесь вполне хорошо. Признаться, я думал, что тебе не терпится.
– По-моему, тут подумать надо, – рассудил Гвоздик. – Ведь одно-единственное желание-то надо выбрать. Всего-навсего! Можно я не буду торопиться?
– Не торопись, – одобрительно согласился Кукунда.
– А ничего, что некоторое время вам придется быть со мной? – стеснительно спросил Гвоздик.
– Это не хуже, чем все остальное, – слегка ворчливо ответил Кукунда. – Вот что… Я, конечно, опять заберусь в пуговицу, а ты носи ее на шее, на шнурке… На! – он выдернул из башмака и протянул черный шелковый шнурок.
Гвоздик тут же протянул шнурок в петельку пуговицы и связал его узлом «кукиш сатаны». Надел на шею, как амулет.
– Но вам, наверно, там опять будет неловко и тесно…
– Что поделаешь… Ты почаще вызывай меня, когда сидишь тут один. Чтобы я мог поразмяться и поболтать.
– Надо для этого опять тереть суконкой?
– Можешь даже пальцем… Я буду появляться сразу…
– Эй, Гвоздик! – закричал с кормы Боб Кривая Пятка. – Куда ты опять девал мой башмак?
– Да не трогал я! Сам потерял где-то, а с меня трясешь!
– Ну да, «не трогал»! Небось опять акул дразнил! – Слышно стало, как Боб зашлепал босой подошвой, двигаясь на нос.
Вновь будто лопнул пузырь! Кукунда превратился в желтое облачко, оно закрутилось, вытянулось и тонкой полоской скользнуло в пуговицу на груди у Гвоздика. Пуговица на миг стала очень теплой…
Дядюшка Юферс ворчал на племянника: зачем таскает пуговицу на шнурке? Этак всю коллекцию растащить можно, если такая мода пойдет. Но потом смирился. Племянник-то упрямый…
Конечно, Гвоздик был счастлив, что у него есть свой собственный настоящий джинн. Жаль только, что нельзя похвастаться ни перед кем… Гвоздик теперь по несколько раз в день укрывался в своем закутке, вызывал Кукунду, и они беседовали о том, о сем. Один раз Гвоздик спросил:
– Господин Кукунда, а почему у вас такое имя? Ну, какое-то… не волшебное, не старинное…
Тот хмыкнул:
– У меня было множество имен. В каменном веке меня звали У-Ау. А в Аравии – Иекокконан Коканд-ибн-Даххар. Вот я и переделал это имя в Джона Кукунду. Чтобы приспособить к твоему произношению.
– Спасибо, – вежливо сказал Гвоздик.
– Пожалуйста… Я и внешность себе выбрал такую, чтобы тебе понравиться. Ты в тот момент с удовольствием вспоминал кожаный шар, которым играл с друзьями, вот я и подумал, что тебе будет приятно…
– Значит, вы умеете читать мысли?
– Иногда… – уклончиво ответил Кукунда.
– Эй, Дикки! – закричал из рубки дядюшка Юферс. – Австралия на горизонте! Разве ты не видишь? Скоро будем в Сиднее! Ищи свои штаны и рубашку, пора превращаться в белого ребенка!
Седьмая часть
ПАРОХОД «НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ»
1. Превращение Гвоздика. – Полоса удач. Королевский паспорт. – Обида Кукунды. – Гуляющий джинн.
Оказалось, что сделаться снова белым, то есть с европейской внешностью, ребенком не так-то просто. Даже легонький летний костюм, купленный для мальчика в Сиднее, казался Гвоздику тяжелым и негнущимся, как брезентовая роба гульстаунского пожарного. А твердые башмаки и круглая соломенная шляпа – те вообще были издевательством над человеческой природой. Кроме того, костюм ведь не делает островитянина светлокожим. Белая ткань только подчеркивала многослойный и навеки въевшийся в Гвоздика загар. И пассажиры «Новой Голландии» с удивлением оглядывались на мальчика с кофейной шеей, шоколадным лицом и крепкими икрами цвета мореного дуба. Некоторые даже держали пари, что это внук той громадной темнокожей старухи, которая занимает великолепную каюту на пятой палубе. Скорее всего, он сын какого-то туземного богача и едет в Европу, чтобы поступить в колледж, а бабка сопровождает его. Другие возражали, что не может мальчик быть коренным островитянином, поскольку он племянник пожилого джентльмена, занявшего каюту напротив старухиной. Этот пассажир, хотя и покрыт загаром, но в допустимых пределах и, безусловно, белый по рождению…
Впрочем, вскоре все разъяснилось, и каждый на «Новой Голландии» с удовольствием узнал, что этот столь обжаренный южным солнцем ребенок – тот самый Гвоздик, о котором так много писали газеты.
…Что же было в Сиднее?
Поскольку приносящая несчастья пуговица осталась вы помните где, для наших путешественников наступила полоса удач. Началось с того, что молодой репортер из газеты «Портовые новости» рыскал в поисках этих самых новостей в порту и увидел подходившую к причалу для малых парусников «Фигуреллу». Яхта была хотя и потрепана, однако все равно очень красива. Может быть, пожаловал в гости очередной миллионер?
Миллионера журналист на яхте не нашел, зато узнал и увидел такое…
Этот выпуск «Портовых новостей» разошелся в полчаса. А за следующим стояли очереди, поскольку был обещан подробный очерк господина Юферса, одного из участников удивительных приключений, о которых сообщалось накануне. И очерк появился: «Тайна капитана Ботончито».
На «Фигуреллу» кинулись корреспонденты всех сиднейских газет. Фоторепортеры с деревянными ящиками на треногах толкались, роняли тяжелые кассеты, громко извинялись и шепотом ругали друг друга. Помощник Сэм Сэмюэльсон в новом белом кителе сдерживал напор газетчиков:
– Господа, господа, не все сразу! Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, случится то, чего мы избежали в океане: яхта опрокинется!
Газеты трубили:
«СХВАТКА НА КОРАЛЛОВОМ АТОЛЛЕ»!
«ТАИНСТВЕННЫЙ ГРОТ НА АКУЛЬЕЙ ЧЕЛЮСТИ»!
«ЧИТАЙТЕ ИСТИННУЮ БИОГРАФИЮ
КАПИТАНА РУМБА»!
«КОГО ПРОКЛЯЛ КАПЕР-АДМИРАЛ РОЙБЕР?»
«ВСЯ ИСТОРИЯ ФЛОТА В ПУГОВИЦАХ»!
«КОГДА МЕДЬ ДОРОЖЕ ЗОЛОТА»!
Медные пуговицы и вправду оказались дороже золота. Два владельца музейных залов наперебой предлагали папаше Юферсу устроить выставку. Тот вспомнил свое коммерческое прошлое и заломил солидную цену. Ему, не торгуясь, выписали чек.
Фотографы попросили Гвоздика (к его удовольствию) снова облачиться в тропический наряд и снимали в разных положениях: Гвоздик рядом с мортирой; Гвоздик пересыпает пуговицы; Гвоздик дует в свистульку, подаренную ему девочкой на острове Нуканука; Гвоздик показывает, как дразнил на плоту акул!..
Дядюшку Юферса тоже снимали. И Тонгу Меа-Маа. И всех моряков (которым пришлось у портовых торговцев купить паспорта с другими именами – на всякий случай)…
Но больше всего шума было из-за рукописи «Удивительных историй». Узнав о ней из газет, первым примчался директор издательства «Пятый континент» господин Кингбукк. За ним – главный редактор детского издательства «Кенгуру». Первый предлагал напечатать полное собрание «Историй» в одном толстом томе. Второй – отдельными выпусками для школьников: это будут тонкие, но большого формата книги на прекрасной бумаге и с цветными картинками!
Что? У господина Юферса всего один экземпляр рукописи? Это пустяки, в наш-то век техники и прогресса! Машинистки размножат рукопись за несколько дней. «В два счета и за наш счет!» Договоры можно подписать немедленно! Сегодня же господин Юферс получит аванс!
Следующим появился сотрудник парижской книгоиздательской фирмы «Энциклопедия морей», который путешествовал по Австралии. Он заказал машинописную копию для себя и тут же купил билет на клипер австралийско-британской линии, чтобы под всеми парусами мчаться в Плимут, а оттуда во Францию.
– Но имейте в виду, господа, я оставляю за собой право напечатать книгу и в родном Гульстауне, – солидно говорил папаша Юферс.
– О чем разговор! Мы специально отметим это в нашем соглашении. Главное, что мы успеваем первыми!.. Вам выписать чек или желаете получить наличными? Фунтами или долларами?..
Королевские жемчужины можно было оставить на память…
Все перебрались с яхты в прекрасные номера отеля «Ливерпуль». Шкипер Джордж потихоньку подыскивал покупателя для знаменитой «Фигуреллы». Конечно, прекрасная была яхта, но хотелось что-нибудь попросторнее, с трюмами для торговых грузов. Что-то похожее на старого доброго «Дюка». Забегая вперед, скажу, что такую надежную шхуну капитан Сидоропуло и его экипаж нашли и купили. Но уже после отплытия Гвоздика, дядюшки Юферса и Тонги Меа-Маа на «Новой Голландии» в Европу.
Кстати, при оформлении билетов произошла заминка. И чуть не кончилась крупной неприятностью. Всем известно, что белые жители Австралии даже сейчас иногда косо поглядывают на темнокожих. А в те времена это было в порядке вещей. И чиновник в отделе оформления виз придрался:
– А эта… э-э… леди… Кто она и почему едет с вами?
– Видите ли… – оробел папаша Юферс.
– Я ничего не «вижу», – оборвал дядюшку чиновник. Он был похож на господина Шпицназе. – Аборигенам для выезда в Европу нужны специальные документы… У… этой дамы они есть?
Грузная, грозная, в европейском платье, но с туземными погремушками Тонга Меа-Маа сурово засопела. Она все понимала! Достала из модного ридикюля сушеный лист дерева орона и с размаха выложила его черед чиновником. Стол от хлопка слегка присел, его хозяина прижало к спинке кресла.
– Что это такое?! – взвизгнул он. – Что вы мне подсовываете! Сено какое-то… Это насмешка над королевским служащим! Я… полицию…
Тут Гвоздик оставил вконец оробевшего дядюшку и быстро, на цыпочках, подбежал к чиновнику. Зашептал ему на ухо:
– Тише… Что вы!.. Это же герцогиня Тонга Меа-Маа кеу Тутуота, двоюродная сестра его величества Катикали Четвертого! Короля независимого государства Нуканука! Разве можно называть сеном паспорт с королевской подписью? Скандал будет…
– Э-э… но… – слегка опешил клерк. Он, как и все чиновники, боялся скандалов. – Откуда я вижу, что это паспорт? Что на нем? Где доказательства?
– Вот доказательство, – веско обронила Тонга Меа-Маа кеу Тутуота. И на лист упала крупная розовато-белая жемчужина.
– М-м… да… Одну минуту, сударыня… Соблаговолите присесть… – Чиновник приподнял лист, будто вглядываясь в нуканукские буквы. При этом жемчужина как бы сама собой скатилась в приоткрытый ящик стола. – Действительно… Прошу прощения, ваше высочество, но тут несколько неразборчиво… Молодой человек, вы не могли бы продиктовать имя герцогини, чтобы я вписал его в паспорт латинским шрифтом? А то могут найтись невежды, которым незнакома письменность королевства… э… Нукакака…
Гвоздик толстой самопишущей ручкой чиновника сам начертал на сушеном листе орона полное имя и титул тетушки Тонги. А чиновник сказал, что на всякий случай оформит копию паспорта ее высочества на гербовой бумаге. В общем, все кончилось благополучно. А то уж Гвоздик думал, что придется просить помощи у Кукунды!
Признаться, в эти шумные и полные событий дни Гвоздик вспоминал про сидящего в пуговице джинна нечасто. Уж очень много было впечатлений. Отвыкший от городской жизни Гвоздик теперь как бы снова родился для нее. С дядюшкой Юферсом ходил в театр и музеи, со шкипером Джорджем и коротышкой Чинче – в цирк и зоопарк. (Чинче, кстати, отрастил густые усы, и с него уже дважды рисовали портрет Ботончито для газет). Лишь с тетушкой Тонгой Гвоздик гулял нечасто – она обиделась на австралийцев и не любила выходить из гостиницы.
Пуговицу Гвоздик всегда носил на шее, но вызывал Кукунду редко: постоянно люди кругом. Хорошо хоть, что спальня в гостинице у Гвоздика была отдельная… и вот однажды вечером, в этой спальне, Кукунда крепко обиделся:
– Сам гуляешь, а я сиди в медной фиговине!.. Давай выкладывай скорее свое повеление, и я пойду… Лучше уж болтаться в межзвездном пространстве, чем корчиться в такой тесноте…
– Ну не могу я так сразу придумать желание! – взмолился Гвоздик. – Потерпи немножко! – Как-то незаметно он перешел с Кукундой на «ты».
– Ага! Ты развлекаешься, а я терпи!.. Давай тогда так: пока ты в Сиднее, я тоже буду развлекаться. Самостоятельно… Давно бы загулял, да угу не имеет права никуда отлучиться без позволения хозяина… Не жизнь, а рабство сплошное…
– Ну пожалуйста! – виновато воскликнул Гвоздик. И тут же испугался: – Ой, а если что-нибудь случится, когда тебя нет? Как раз когда ты окажешься нужен!
– Ну вот! Одиннадцать лет жил без меня – и ничего! А теперь неделю не проживешь, да?
– Мне еще нет одиннадцати… – буркнул Гвоздик.
– Будет через месяц. Это уже почти…
– А ты откуда знаешь?
– Я много чего знаю… И не дрожи, ничего с тобой тут не случится. Я мало-мальски умею заглядывать в будущее. Ну, я пошел!
– Постой! А ты не боишься? Люди же сбегутся. Ты… ну, вид-то у тебя не совсем человеческий, сам понимать должен…
– Это уж мое дело, – сердито сказал Кукунда. Превратился в дымную струю и скользнул в щель окна.
…На следующий день, когда на шумной улице дядюшка стоял в очереди за газетами со своим новым очерком, а Гвоздик разглядывал соседние витрины, мальчика окликнул смуглый джентльмен. Он был в строгом европейском костюме и в ослепительно белом высоком тюрбане с драгоценным камешком. Видимо, богатый турист из Индии.
– Могу я поговорить с юным господином?
– Да, сударь, – светски ответил Гвоздик. И гордо подумал, что вот даже индусы интересуются им. Что значит газетная слава! – К вашим услугам…
Он шагнул к джентльмену в тюрбане и… остановился. Было что-то неуловимо близкое, привычное в этом господине, хотя Гвоздик никогда его раньше не видел. Может быть, чуть заметный имбирный запах?
– Ку… кунда? – нерешительно сказал Гвоздик.
– Собственной персоной… Ну, как?
– А почему ты… почему вы… такой?
– Что же это, – чуть капризно сказал Кукунда, – неужели, делая чудеса для людей, сам я не имею права побыть в благородном человеческом облике?
– Имеете, конечно! Но почему именно индийский облик-то?
– Видишь ли… Индийскую философию я предпочитаю всем остальным. На мой взгляд, она наиболее полно раскрывает связи человеческого «я» со Вселенной, хотя есть, конечно, и спорные мотивы… Впрочем, тебе это, наверно, непонятно.
– Не совсем понятно, – тихо сказал Гвоздик. – Но интересно…
– Ну что ж, побеседуем когда-нибудь. А пока… башмаки твои больше не будут жать ноги, а костюм тереть кожу… Нет-нет, это не выполнение желания, а маленький подарок.
Подошел с газетами дядюшка. Кукунда нагнул тюрбан:
– С вашего позволения, Чандрахаддур Башкампудри, профессор Академии магических наук в Калькутте. Беседовал с вашим племянником, господин Юферс… Такой молодой человек, и успел уже испытать столько приключений! Весьма польщен знакомством…
– Я тоже весьма польщен! – раскланялся папаша Юферс.
– Мы отплываем на «Новой Голландии» через пять дней! – звонко сказал на прощанье Гвоздик. Будто бы просто так, а на самом деле напомнил Кукунде: «Не опоздай».
2. Про океанские пароходы. – Прощание и планы на будущее. – Письмо шкипера Джорджа.
Стоял июнь – месяц для Австралии зимний, но было очень тепло. Пестрая, по-летнему одетая толпа пришла на проводы «Новой Голландии» как на праздник.
Пароход – с белыми надстройками и четырьмя желтыми трубами (громадными, как водонапорные башни), с бесчисленными рядами иллюминаторов на черном борту – возвышался над причалом, словно многоэтажное здание. А точнее – целый город.
По сути дела, это и был плавучий город – с улицами, площадями, фонтанами, театром, бассейнами, площадками для танцев и тенниса, ресторанами, библиотеками и даже настоящим садом. Сейчас такие уже не строят. Конечно, нынешние лайнеры тоже громадины, там полно удобств, они набиты электроникой, действует моментальная связь с любым городом земного шара, в каютах – цветные телевизоры и кондиционеры. Космические спутники помогают прокладывать курс и предупреждают об ураганах… Но излишний рационализм, стремление к сверхскоростям, деловитость нашего века наложили свой отпечаток на современные океанские суда.
А в корабельном убранстве той поры, в размерах этих океанских гигантов ощущался размах инженерной мысли, которая разгулялась, впервые ощутив силу техники, но не совсем пока отказалась от прошлого. Судостроительная наука, несмотря на новейшие достижения, еще сохраняла в себе романтику эпохи фрегатов и парусных линейных кораблей. Над трубами «Новой Голландии» возвышались пять опутанных снастями исполинских мачт со стеньгами и реями. При желании можно было, наверно, даже поставить паруса. Впрочем, едва ли могла возникнуть такая необходимость. Паровые котлы чудовищной мощности двигали «Новую Голландию» через океаны с равномерной скоростью восемнадцать узлов, а это, как известно, рекордное достижение знаменитого парусного клипера «Катти Сарк»…
Желтые трубы парохода были украшены черными полосами, на которых изображены два танцующих страуса эму, а над ними – голубая звезда. Это был знак судовой компании «Аустралиа стар», которой и принадлежала «Новая Голландия».
Разумеется, простор, удобства и роскошь были для тех, у кого водились немалые деньги. Но, как мы знаем, нашим героям в конце концов повезло, и дядюшка Юферс не поскупился на приличные каюты для тетушки Тонги и для себя с Гвоздиком.
Конечно, сперва Гвоздик заявлял, что лучше бы дождаться, когда шкипер Джордж купит новую шхуну, и вернуться в Европу всем вместе. Но, во-первых, шхуны пока еще не было, а Гвоздику приходилось думать о подготовке к школе – он и так пропустил целый учебный год. Во-вторых, шкипер Джордж говорил, что ему надо сперва навести справки: вдруг еще не позабылось дело с контрабандными ружьями и пузырями «уйди-уйди». Правда, из газет было известно, что премьер Кроуксворд вместе со своим правительством загремел в скандальную отставку, но кто знает… В-третьих, дядюшка намекал, что неприлично подвергать неудобствам и опасности парусного плавания леди Тонгу Меа-Маа. Тут он, пожалуй, хитрил. Видимо, и самому ему уже хватило приключений, и сейчас он предпочитал описывать их, сидя в каюте со всеми удобствами. Да и сам Гвоздик, оказавшись в корабельных апартаментах, понял, что совсем неплохо прокатиться вокруг мыса Доброй Надежды с таким комфортом.
Провожать папашу Юферса, Гвоздика и тетушку Тонгу пришел весь экипаж «Милого Дюка». Наперебой жали руки, подбрасывали Гвоздика в воздух и говорили, что где-то через полгода обязательно встретятся в Гульстауне.
– Если у вас и в самом деле появится свой пароход, – сказал помощник Сэмюэльсон, – то, может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, понадобится и экипаж. И мы могли бы ходить не только на нашей будущей шхуне, но и на пароходе.
– Отлично! – воскликнул папаша Юферс. А Гвоздик запрыгал от радости.
Правда, не все моряки с «Милого Дюка» решили пойти на новую шхуну. Сакисаки сообщил, что соскучился по родине и уезжает к себе на остров Хонсю. Там он купит маленький домик и откроет мастерскую бумажных фонариков.
– Приезжайте в гости, Гвоздик-сан…
Боб Кривая Пятка на танцах в городском парке познакомился с симпатичной горничной гостиницы «Королевский фрегат». В конце танца он упал, девушка бросилась его поднимать, оба они очень смеялись и через день решили пожениться. Поэтому Боб оставался в Сиднее.
– А башмак мой ты все-таки утопил, – сказал Гвоздику Боб на прощанье.
– Не топил я! Ты сам потерял!
– Утопил, утопил. Да ладно, я не сержусь… – Он поскрипывал новыми лаковыми туфлями.
Шкипер Джордж на глазах у Гвоздика сунул в конверт сложенный вчетверо лист и зеленый банковский билет с портретом королевы Виктории и несколькими нолями. Заклеил, отдал юнге.
– Передай, когда зайдете в Кейптаун, на какое-нибудь черноморское судно…
На конверте было написано:
Росс i я,
Одесса,
Малый Портовый спускъ,
домъ 3, напротивъ аптеки,
Мадамъ Сидоропуло
Ксен i и Христофоровнъ
въ собственныя руки
Гвоздик уже умел разбирать русские буквы, да и без того было ясно, кому письмо.
– Обязательно передам! – И он спрятал конверт под матроску, рядом с пуговицей.
Кукунда, кстати, сидел уже в пуговице. Он честно забрался в нее за час до отплытия.
3. Прогулки по «Новой Голландии». – Футболисты. – Тихое место под трапом. – Кукунда показывает характер. – Опять о единственном желании.
Сперва дядюшка Юферс и тетушка Тонга боялись отпускать Гвоздика бродить по пароходу. Смешно, конечно, однако на крошечных суденышках и на плоту они волновались из-за мальчика меньше – там он все время был рядом. А на многоэтажной громадине с сотнями помещений, коридоров, трапов и переходов заблудится или, чего доброго, провалится в какой-нибудь люк! Ищи потом…
Но не станешь же все дни держать непоседливого мальчишку в каюте или водить за ручку. И привыкли наконец, что Гвоздик часами шастает по «Новой Голландии», где столько интересного. Тем более что пассажиры с удовольствием знакомились со знаменитым мальчиком, приглашали в гости.
Среди пассажиров оказались несколько ребят, понимающих в футболе. На верхней палубе нашлась подходящая площадка, а пассажирский помощник капитана мистер О\’ Брайен сам вручил игрокам настоящий кожаный мяч. Океан бил спокоен, качки не ощущалось, играть можно было, как на суше…
Но через несколько дней Гвоздик стал чувствовать, что ему наскучила шумная жизнь. Вспомнилась Нуканука, плот, плавание на «Фигурелле» – то время, когда он часто оставался один на один с океаном и звездным небом. И Гвоздик нашел себе на «Новой Голландии» укромный уголок. На таком громадном пароходе сделать это было гораздо легче, чем на «Фигурелле».
В носовой части судна, под широким трапом, ведущим на верхнюю палубу, стоял оранжевый рундук с запасными спасательными жилетами. Рядом, у самых поручней, торчала невысокая труба вентиляции с изогнутым и направленным вперед раструбом. Здесь же была крышка небольшого люка. Гвоздик устраивался на крышке, за рундуком его не было видно. Здесь лишь изредка пробегали матросы, а пассажиры совсем не заглядывали. Гвоздик сидел, вспоминал, размышлял и смотрел сквозь поручни, как далеко внизу катит свои валы Индийский океан…
С Кукундой Гвоздик встречался по вечерам в своей отдельной детской спальне трехкомнатного каютного номера. Кукунда появлялся из пуговицы в прежнем «шаровидном» облике и был жизнерадостен. Наверно, он хорошо погулял в Сиднее. Болтали о том, о сем, иногда Кукунда рассказывал удивительные вещи о жизни в каменном веке: про охоту на доисторического носорога или про визит марсиан в племя уу-нуу – они прилетели на блестящей штуке, похожей на таз для варенья…
– А почему сейчас не прилетают? – допытывался Гвоздик.
– Прилетают иногда, только не лезут со знакомствами. Не хотят. Марсианская душа – потемки…
А однажды Гвоздик увидел Кукунду на прогулочной палубе. Неожиданно! В образе профессора Чандрахаддура Башкампудри. Изящный индус развлекал дам фокусами. Доставал из рукавов своего английского пиджака пышные розы и дарил их со сдержанными поклонами. Дамы ахали и аплодировали.
Профессор встретился глазами с Гвоздиком, слегка смешался, торопливо откланялся и пошел к мальчику.
– А ну, шагай за мной, – сказал Гвоздик одними губами. И направился в свой уголок под трап. Не оглядываясь. Кукунда, вздыхая, шел за ним. Под трапом Гвоздик сел на люк, сощурил правый глаз, а левым снизу вверх глянул на индуса.
– Ну-ну… Гуляем? Без спросу…
Индус в неуловимый миг превратился в увенчанный цилиндром шар. Хлопнул по цилиндру ладонью, чтобы тот сплющился и не торчал из-за рундука. Потом заявил довольно развязно:
– А чего! Я никакого запрета не нарушил. Ты же сам разрешил!
– Я разрешил тебе гулять в Сиднее!
– А здесь тоже Сидней! Пароход принадлежит сиднейской компании, значит, здесь его территория! По закону!
– По любому закону это – свинство. Не выкручивайся.
– А что, мне так и сидеть в пуговице? Рабство такое!
– Если бы ты попросил по-честному, разве я не отпустил бы?
– Ну, вот и отпусти!
– Ну, и… А если ты понадобишься, где тебя искать?
– Я себе купил каюту. Как настоящий профессор! Номер тридцать четыре, на третьей палубе. Первый класс!
– Это же на другом конце парохода! И на два этажа ниже! Полмили бежать, если что…
– Никуда бежать не надо, потри пуговицу, я услышу! Это же недалеко.
– Ну смотри…
И правда, Кукунда появлялся по первому вызову. Гвоздик несколько раз проверял.
Скоро профессор Башкампудри стал любимцем пассажиров. Показывал им удивительные фокусы с огненными шарами и живой коброй, дарил дамам пузырьки с индийскими благовониями. Он заглядывал в гости к папаше Юферсу, а с тетушкой Тонгой даже подружился. Вдвоем они часами сидели в каюте и рассуждали о тонкостях древней магии.
– Какая женщина! – говорил Кукунда Гвоздику.
– Ну, ты это… смотри, – сказал однажды Гвоздик ревниво. – Давай без ухаживаний.
– А тебе жалко?
– Жалко!.. К тому же есть дамы и помоложе, а Тонга – совсем пожилая…
– А я?! Забыл, сколько мне лет?
– Тем более… нечего романы крутить.
Кукунда надулся (он был сейчас в виде шара).
…Потом они чуть не поссорились еще раз. Гвоздик спросил, откуда Кукунда взял деньги на пароходный билет.
– А что тут такого? Плевое дело! – Кукунда-шар сдвинул на затылок сплющенный цилиндр. – Превратил в банкноты несколько эвкалиптовых листьев…
Гвоздик подозрительно сказал:
– Слушай… А ты вот всякие превращения устраиваешь, фокусы показываешь. Наверно, ты расходуешь на это свою волшебную силу, а?
– Боишься, что тебе не останется? – огрызнулся Кукунда.
Гвоздик слегка опасался именно этого. Но проворчал:
– Я ведь только спросил…
– Трачу я, конечно, – неохотно признался Кукунда. – Но ведь самую малость. Не бойся, на твою долю хватит… если вдруг не запросишь чего-нибудь сверхгромадного.
– А чего, например?
– Ну, гениального таланта какого-нибудь… Или мирового господства.
– А вдруг запрошу! – заявил Гвоздик. Назло Кукунде.
– Ну у тебя и аппетит!
– Это уж мое дело! А твое дело – выполнять! – брякнул Гвоздик. И засопел, потупился. Начал лизать рядом с уголком рта родинку-семечко. Стало очень стыдно.
Они были вдвоем в уголке под трапом. Кукунда-шар, пока Гвоздик сердито и смущенно смотрел в сторону, превратился в профессора Башкампудри. Тот сел рядом с Гвоздиком на крышку люка, взял мальчика за плечи и сказал без обиды:
– Давай поговорим всерьез.
– Извините меня, пожалуйста, – через силу пробубнил Гвоздик.
– Пустяки… Я действительно должен выполнять твое желание, когда ты его придумаешь. Но беда, что ты держишь меня заложником. Золота не хочешь, чудес никаких не хочешь… Давай подумаем вместе, что тебе нужно… Может быть, правда, сделать тебя великим, пока я в силах? Кем бы ты хотел быть?
– Я хочу быть тем, кто есть, – насупленно ответил Гвоздик. – Мальчиком. Это сейчас. А потом хочу вырасти и стать капитаном… Но я и так им стану, без всяких чудес.
– Правильно. Ты молодец. Думай еще…
И Гвоздик стал думать. Изо всех сил. Самые необыкновенные желания вспыхивали у него в голове. Какое выбрать?
Профессор угадал одну из мыслей Гвоздика. И сказал со вздохом:
– Только не проси бессмертия.
– Не можете, да? – тихо отозвался Гвоздик.
– Почему же… Вполне могу. Только очень это грустное дело – жить вечно. Те, кого ты любишь, уходят, уходят один за другим, а ты с ними прощаешься, прощаешься… – и так без конца… Это во-первых. А во-вторых, каждый человек и так бессмертен, только немногие пока знают это… Вернее, бессмертно человеческое «я». Однажды рожденное, оно вечно пребывает во Вселенной, обретая разные формы и сливаясь со Всеобщим разумом мира…
– Это вы про душу, что ли? – робко спросил Гвоздик.
– Можно сказать и так… Дело ведь не в названии. А в том, что все мы – частички Вечной Мысли, а она – одно из свойств Мироздания… Непонятно, да?
– Немножко понятно… Я про такое думал, когда смотрел на звезды. Только словами это объяснить трудно…
– Словами трудно… – согласился профессор.
– Знаете что? Можно я подумаю еще? Про желание… – попросил Гвоздик. – Ну, хоть до завтра.
– Ладно… – профессор погладил его по голове. – Ты славный мальчик, мне тоже не хочется покидать тебя навеки так скоро… – Он поднялся. – Я пойду. А ты, если я понадоблюсь, зови. Появлюсь немедленно…
Кукунда исчез, а Гвоздик по-прежнему сидел на люке. Ни о чем не думалось всерьез. Он снял с шеи пуговицу, помахивал ею, крутил на шнурке.
Крутил, крутил, все быстрее – понравилась такая игра. И вдруг… шнурок сорвался с пальца! Пуговица пиратского адмирала Барбароссы свистнула в воздухе и улетела в пасть вентиляционной трубы.
4. Отчаянные мысли. – Путь в глубину. – Удивительный Тилли-Тегус. – трюмах кипят страсти.
Внутри у Гвоздика ухнуло от испуга. Он даже зажмурился и замычал – такой ужасной показалась потеря. Неужели навсегда он лишился надежды на чудо? Кукунда, если они и встретятся, теперь, наверно, смотреть не захочет на Гвоздика. Ну а если и захочет, никакое желание выполнять все равно не станет. Гвоздик потерял на это право.
Жалость какая! Хоть плачь… Да еще и от дядюшки влетит за то, что посеял старинную редкую пуговицу.
Прямо хоть самому в трубу вниз головой!..
Но до раструба не допрыгнуть, не забраться в него. А кроме того, Гвоздик знал, что эти трубы идут далеко вниз, в самые глубины пароходного корпуса. Они – для проветривания машинных помещений и трюмов. Загремишь в тартарары футов на полсотни… А если поискать другой путь? Есть же где-то проход в трюм!.. Господи, но как же найдешь пуговицу в громадной утробе плавучего города? Как внизу отыщешь, куда именно выходит труба?
А если через этот люк? Куда он ведет?.. Да и наверняка заперт… Гвоздик без всякой надежды ухватился за скобу на крышке, поднатужился… Крышка нехотя поднялась, чавкнув резиновой прокладкой. Гвоздик отвалил ее, тяжеленную, глянул в пахнущую железом темноту. Вниз уходила узкая квадратная шахта. Глубоко-глубоко светился тусклый желтый квадрат. Одна стенка шахты примыкала к железному стволу трубы. На выпуклости этого ствола виднелись скобы-ступеньки. Ура!
Не размышляя ни секунды, Гвоздик уцепился за край люка, спустил ноги, ступил на первую скобу. И полез вниз.
Это было непросто. Ухала под ним страшная глубина. Давил душный сумрак. А скобы приварены были далеко друг от друга – на взрослых матросов рассчитаны. Пока от одной до другой дотянешься подошвой – душа уходит в пятки. Зато по коленкам эти железяки стукают сами собой, искать не надо! Просто брызги из глаз!.. Но Гвоздик упрямо спускался. Светлый квадрат люка вверху делался все меньше, желтый квадрат внизу – все ближе… И вот последняя скоба! Под Гвоздиком было тускло освещенное пространство железной палубы. До нее – футов семь. Гвоздик ухватился за нижнюю скобу, свесил ноги, повис. Разжал пальцы.
Он отбил сквозь подметки ступни, упал на четвереньки, поднялся. Глянул вверх. Квадратное отверстие шахты чернело в потолке – не допрыгнешь. «Как же я заберусь обратно?» А круглого зева трубы не было совсем. «Значит, она кончилась раньше? И пуговица сюда не падала? Вот еще незадача…»
Надо было искать выход. Гвоздик поддернул порванные штаны, промокнул обшлагом капельки крови на коленях, выпрямился. Помещение было просторное и низкое, освещенное пыльными электрическими лампочками в решетчатых чехлах. Тянулись во все стороны изогнутые трубы с медными колесами вентилей. Где-то ровно дышали котлы. И – никого…
Стукая башмаками по железу, Гвоздик пошел наугад. Грустно ему стало. Пуговицу не найти, выбраться бы самому…
– Господин Гвоздик, – услышал он вдруг шумный шепот. – Постойте, пожалуйста, послушайте…
Из-за клепаной железной колонны выглядывала большущая бородатая голова в полосатом колпаке. Гвоздик перепугался так, что прямо хоть взлетай с разбега в квадратную черноту шахты и марш-марш наверх по скобам. Но ничего подобного, конечно, он не сделал. Только съежился! А через пару секунд разглядел, что лицо у головы добродушное. Глазки под густыми бровями были приветливые, щеки – будто два розовых шарика, нос похож на растоптанный башмак (как у тетушки Тонги!), а толстый рот смущенно улыбался.
– Извините, пожалуйста, если я напугал вас… – И хозяин волосатой головы неловко выбрался на свет. Это был толстячок ростом Гвоздику до плеча. В мешковатом парусиновом халате, из-под которого выглядывали мясистые ступни – пятидесятого, наверно, размера! И руки были большущие – до самой палубы.
– Вы кто? – выдохнул Гвоздик.
– Ах, простите! Позвольте представиться: Тилли-Тегус. Я из местных жителей. Из обитателей, так сказать, здешних недр. Я понимаю, вы, скорее всего, о нас не слышали и потому несколько удивлены. Однако я все объясню…
– Вы… корабельный гном, что ли? – спросил Гвоздик. Все еще робко, но уже без прежнего страха.
– Вы правильно угадали! – Тилли-Тегус радостно подскочил и всплеснул ручищами. – Замечательно!..
– Я слышал про корабельных гномов от моряков и от дядюшки… И шкипер Джордж рассказывал, что у них на «Милом Дюке» раньше жил гном Фома Нилыч, но не выдержал заклинаний Макарони и сбежал на другую шхуну… Но я думал, что это шутка.
– К сожалению, не шутка, это случилось на самом деле. И очень жаль. Если бы Фома Нилыч остался на «Милом Дюке», то ни за что не позволил бы ему сгореть…
– Ой, а вы откуда про все про это знаете? И про пожар…
– Видите ли, корабельные гномы очень осведомлены о всяких морских делах. Такая у нас должность…
– Вот дядя Ю удивится, когда узнает, что я вас видел!
– Передайте ему привет. Мы о нем слышали много хорошего. Прекрасный писатель!
– Благодарю вас, – вежливо сказал Гвоздик. – Дяде будет очень приятно узнать ваше мнение… А можно поинтересоваться, много вас тут?
– Ох, много нас, господин Гвоздик…
– Не говорите мне «господин», я же не взрослый дядька…
– Тогда и вы зовите меня попросту – Тилли… Да, нас много. Раньше мы обычно жили в одиночку или парами, а теперь вот, когда стали строить такие громадины, решили попробовать поселиться вместе, как наши лесные и пещерные родственники. Что делать, времена меняются… Тут у нас что-то вроде городка получилось. И ничего, живем. Я, кстати, староста…
– Рад познакомиться, – шаркнул подошвой Гвоздик.
– Уверяю вас, я тоже весьма рад. И у меня к вам громадная просьба, господин… ох, простите, Гвоздик! Я как раз хотел выбраться на поверхность, чтобы разыскать вас. По просьбе всего населения.
– По просьбе? По какой?.. И как вы про меня узнали?
– Сию минуту объясню!.. Время от времени мы поднимаемся на верхние палубы и незаметно (чтобы, упаси Господи, никому не помешать) смотрим, как и что делается на свете. Надо же расширять кругозор… И вот два наших самых молодых жителя однажды увидели, как вы, госп… ох, Гвоздик, играете с другими мальчишками большим кожаным шаром…
– Мячом!
– Да-да… Фу-у-ут-балль! Так, да?.. И вот решили попробовать эту игру у нас. Что плохого, вы скажете? Ничего! Только, простите, с той поры в городе кошмар! Все с ума посходили. Матчи каждый день! Игроки чуть не дерутся, болельщики вопят так, что, наверно, на верхней палубе слышно! А почему? Да потому, что никто по-настоящему не знает правил! Каждый придумывает свои и кричит, что они самые правильные… Милый Гвоздик, мы вас просто умоляем! Будьте судьей на сегодняшней игре! Вы избавите нас от нового скандала и заодно во время матча научите игроков настоящим правилам! Все гномы так будут вам благодарны!.. Мы вам памятник поставим на площади! [У автора этого романа в папке «Любопытные факты» хранится вырезка из газеты «Сидней-ньюс» 1930 года. Статья называется «Морские великаны прошлого». Вот отрывок из нее: «Недавно был разобран на металл еще один из ветеранов знаменитой пароходной линии «Аустралиа стар» – пароход «Новая Голландия». В одном из трюмов была сделана любопытная находка: мраморная статуя мальчика. Выполнена она весьма изящно и сделала бы честь мастерам античности. Однако нет сомнения, что это относительно недавняя работа: мальчик изображен в почти современной одежде. Он стоит, азартно подавшись вперед, куда-то показывает рукой и дует не то в свисток, не то в раковину. На постаменте этой необычайно живой скульптуры непонятная надпись. Один из сотрудников публичной библиотеки попытался расшифровать иероглифы и сообщил, что на языке древнего карликового племени они означают: «Уважаемый и любимый маленький железный шип». К сожалению, такая расшифровка весьма сомнительна и ничего не объясняет.
Не менее необычна и дальнейшая судьба находки. Ее купил с аукциона премьер-министр малоизвестного островного государства Нуканука господин Туги Каи-Лулонга, который со своей супругой Цыцей-игой Мамуа-пена находился тогда в Сиднее с частным визитом. Премьер Туги сообщил, что статуя будет поставлена перед дворцом почтенного короля Катикали Четвертого, как памятник дружбы. На просьбу репортеров объяснить более подробно свой интерес к этой скульптуре, премьер неопределенно сослался на детские годы, а его супруга вежливо заметила: «Пфуги каманяна», что в примерном переводе означает: «Много будете знать – плохо станете спать…»]
– Да что вы… – смутился Гвоздик. – Не надо, я и так… Но только у меня беда: понимаете, пуговица сверху сюда скатилась… Не поможете ли найти, а?
– Это раз плюнуть! – горячо заверил Тилли-Тегус. – После игры мы обшарим каждую щель. Не то что пуговицу – любого микроба, если надо, отыщем!
– Тогда хорошо!.. Ой, а я не опоздаю к ужину? А то тетя Тонга разволнуется и дядя Ю ворчать станет.
– Успеете! Идемте скорее!
Так все удачно складывалось! И любопытно! Будет для дядюшки Ю новая история!
5. Нью-Гномборо. – Великая битва на стадионе. – Лекция Гвоздика. – Благополучный конец игры. – Чай-с-Лимоном. – Опять ловушка!
Вслед за Тилли-Тегусом Гвоздик пролез под толстой изогнутой трубой, затем они миновали железную дверцу. И оказались в высоком коридоре с громадным количеством всяких тюков и ящиков по сторонам. Здесь тоже горели лампы, ярче прежних.
«Видимо, грузовой трюм», – подумал Гвоздик.
Шли долго – будто по улице. Иногда коридор делал повороты, встречались на пути железные переборки с задраенными дверьми. Тилли-Тегус щелкал пальцами, и двери отодвигались с послушным рокотом подшипников…
Не сразу Гвоздик начал замечать перемены. Однако в конце концов его стало охватывать ощущение, будто он идет по настоящим улицам и переулкам. Ящики, оплетенные тросами тюки, обшитые мешковиной кипы товаров неуловимо менялись и все больше напоминали домики. Странно так! Смотришь в упор – ящик как ящик. Глянешь чуть в сторону – и кажется, что в нем появились окошки, сверху – острая черепичная крыша с трубой, а спереди – крылечко со столбиками и навесом… И такое впечатление, что домиков этих множество, они толпятся, становятся в неровные ряды, громоздятся друг над другом, как на горных склонах. Коридорный потолок исчезал куда-то, затягивался серой дымкой, свет множества ламп соединился в одно желтое пятно, которое светило, как солнце сквозь облачную пелену.
Гвоздик тряхнул головой, и тогда все эти нагромождения вокруг перестали наконец притворяться корабельными грузами. Честно превратились в сказочный городок.
Домики были разноцветные, с хитрыми украшениями, флюгерами над гребнями крыш, с узорчатыми переплетами на окнах. Они соединялись лесенками, мостиками, арками и решетками изгородей. Всюду стояли столбики с фонарями старинного вида. Посреди садика с деревьями в кадках бил маленький фонтан. Позади домов поднимались круглые башни средневекового замка – в них еще угадывались очертания больших бочек.
Красоту портили, пожалуй, только частые надписи углем и мелом. На дощатых заборах и кирпичных стенах там и тут было нацарапано: «Тулли-Тубус – глупый пень», «Вилли-Пупус + Пумпа-Бумпа = любовь», «Барракуды» – лучшая команда», «Акулы» – победят!» Среди других надписей белели крупные буквы: ЗД h СЬ БЫЛЪ ВАСЯ .
Как известно, Гвоздик уже выучил славянский алфавит и понимал, что к чему. «Ну и Вася, – подумал он. – Везде успел…» Впрочем, он догадывался, что Васи, скорее всего, разные…
– Как у вас тут здорово!
– Это наш главный город. В удаленных местах есть еще деревеньки, а здесь столица. Называется Нью-Гномборо…
– «Нью» – это ведь значит «новый»… – заметил Гвоздик. – Выходит, есть где-то еще и старый Гномборо?
– Был… – вздохнул Тилли-Тегус. – Каждый раз, когда пароход приходит в порт, случается разгрузка-погрузка, и наш город рассыпается, исчезает. Мы вынуждены отсиживаться в дальних трюмных закутках, а потом строить заново. Поэтому вот все время – «Нью»…
– А разве никто не замечает, что грузы превращаются в дома? – удивился Гвоздик.
– Что вы! Они превращаются только на время рейса!
– А если, когда идет плавание, кто-нибудь спустится сюда? Ну для проверки. И увидит такое…
– Никто не увидит, – с удовольствием сообщил Тилли-Тегус. – Конечно, мы строим город и раздвигаем пространство, но все это с помощью некоторых сказочных приемов. А взрослые, как известно, уверены, что сказок не бывает. Поэтому ничего и не замечают. Дети же здесь никогда не появляются. Вы – первый за всю историю… Идемте скорее, нас очень ждут. Видите, как пусто на улицах! Это потому, что все на стадионе…
Стадион оказался почти как настоящий, только поменьше. Над площадкой подымались ярусы скамеек. Они были забиты длиннобородыми гномами в пестрых колпаках и халатах и гномихами – румяными старушками в чепцах и передниках с оборками. Когда Тилли-Тегус через проход под трибуной вывел Гвоздика на поле, зрители захлопали и одобрительно засвистели (причем свистели даже старушки). Гвоздик очень смутился, хотя, казалось бы, уже привык и к славе, и к шумным встречам, когда жил в Сиднее. Он потупился и стал ковырять башмаком траву (она была искусственная – толстый ворсистый ковер).
Тилли-Тегус поднял руку.
– Уважаемые гномы! – возгласил он. – Этот замечательный мальчик Гвоздик, о котором вы все слышали, настолько добр, что без лишних слов согласился принять ваше приглашение и судить сегодняшнюю встречу между командами «Акулы» и «Барракуды»! Ура!
Ух, что поднялось на трибунах! Какой радостный рев! Гвоздик даже испугался, что весь Нью-Гномборо сейчас рассыплется, словно карточный городок. Минут десять бушевали трибуны, а Гвоздик сперва буквально засыхал от смущения, но в конце концов освоился и даже помахал над головой ладонью.
Наконец зрители поутихли, заиграли блестящие трубы маленького оркестра, и на поле выкатились двумя вереницами обе команды. «Акулы» – в зеленых трусах и желтых майках, «Барракуды» – во всем белом с голубыми полосками. Правда, майки висели мешками, а трусы на коротких гномьих ножках достигали пяток, но все-таки форма! Как полагается.
Тилли-Тегус начал церемонно представлять всех игроков судье. Гвоздик пожимал большие мягкие ладони, и в голове у него путались похожие друг на друга имена:
– Телли-Тигис…
– Буги-Кугис…
– Куги-Бугис…
– Топи-Тапус…
– Тапи-Топус…
И так далее!.. Лишь одного гнома – очень румяного, с ясными желтыми глазами и бородой веером, звали удивительно и непохоже на других: Чай-с-Лимоном!
Принесли мяч. Он оказался самодельным, как на Нукануке, только тяжелее. Плотно набитый шерстью. Гвоздик положил его на центр поля, игроки разбежались по местам, заправили в трусы бороды. Все выжидательно притихли. Гвоздик посмотрел на большие часы – они светились над стадионом на высокой башне с флюгером. Было ровно шесть. Гвоздик строго скомандовал:
– Матч!
В вмиг желто-зеленые и белые слиплись в большущий вопящий шар, который покатился на Гвоздика. Тот еле успел отскочить. Трибуны взорвались ревом… Из «шара» выскочил Чай-с-Лимоном и, подхватив свои зеленые трусы, погнал мяч к воротам.
– Куда! – орали с трибун. – В свои гонишь! Протри бородой гляделки!
Чай-с-Лимоном растерянно остановился. Мяч у него тут же отобрали, пестрая орущая толпа ринулась в другую сторону… Летали по воздуху колпаки и клочья бород. Мелькали сцепившиеся игроки. Разносились боевые кличи. Бело-желто-зеленая куча металась по площадке от ворот к воротам, вратари то и дело лезли в общую свалку. Гвоздик еле успевал увертываться. Ну, посудите сами, какое тут судейство? Он через две минуты охрип, стараясь навести хоть какой-то порядок. И наконец – вот удача-то! – вспомнил, что у него в кармане свистелка из маленькой раковины. Та, что подарила ему при расставании Цыца-ига. Гвоздик постоянно таскал ее с собой.
Он выхватил плоскую ракушку и подул изо всех сил. Пронзительный свист разнесся, наверно, не только над стадионом, а по всем трюмам «Новой Голландии». Трибуны вмиг притихли. Куча игроков рассыпалась, и они сели на ковер, упираясь ладонями и раскинув большущие босые ступни. Их похожие друг на друга простодушные лица были растерянными.
– Господа! – звонко и обиженно сказал Гвоздик. – Что же это делается?!
– Что? – нерешительно спросил один из игроков. На него цыкнули.
– Я вам говорил! – громким шепотом упрекнул прибежавший с трибун Тилли-Тегус. – Какой стыд…
Гвоздик решительно усадил обе команды в круг, стал в середине и сообщил, что у них не футбол, а вроде охоты первобытного племени за диким индюком. У футбола же есть свои строгие законы. С полчаса он растолковывал правила всем этим притихшим тути-мотусам и моти-тутусам.
– А главное правило такое: играть вежливо, быть джентльменами.
– «Мены» – это ведь люди, – придирчиво заметил Чай-с-Лимоном. – А мы гномы.
– Ну, будьте тогда… джентльгномами! – решительно потребовал Гвоздик. – И, пожалуйста, не жульничайте во время игры. Иначе никакого интереса!
– Почему это? – не поверил кто-то из игроков.
– Ну, сами-то подумайте!.. Вот, например… Вы любите арбузы?
– Да-а!! – отозвались обе команды и толпа на трибунах.
– Тогда представьте… Скажем, раздобыли вы арбуз. Но внутри он оказался пустой…
– У-у-у!..
– Да! Снаружи – как новенький, а внутри высох. Вот вы его разрезали, корки выбросили, а себя по пузу поглаживаете, делаете вид: ух, как я наелся!
– Зачем? – удивился кто-то.
– Чтобы соседи завидовали…
– Но ведь в пузе-то все равно пусто! – подал голос Чай-с-Лимоном.
– Вот именно! Так же и в игре, если вы нечестно победили, не по правилам! С виду настоящая победа, а на самом деле… как пустое пузо, сколько его ни надувай!
Сперва все молчали, потом одобрительный шепот зашелестел над стадионом, словно крылья летучих мышей. Негромко и с почтением население Нью-Гномборо обсуждало речь юного судьи. Дивились его уму и здравости суждений. Наконец капитан желто-зеленых «акул» встал, отряхнул трусы и пообещал:
– Мы будем играть без жульничества. И это… по-джентльгномски.
Капитан «Барракуд» тоже поднялся и протянул «акуле» руку. Трибуны зааплодировали.
…Ну, названия «джентльгномской» игра эта, возможно, и заслуживала, а что касается настоящего джентльменства… Впрочем, правила старались не нарушать и специально не хитрили. И судью слушались. Тем более что Гвоздик теперь не командовал голосом, а дул в свисток. Но порой судье доставалось крепко. Гномы, хотя и были без обуви, по мячу лупили от души, и он – тугой, увесистый – несколько раз вляпывал в Гвоздика и сбивал его с ног. Но судью тут же поднимали, вежливо отряхивали и просили прощения.
Матч закончился со счетом пятнадцать – пятнадцать. Правда последний гол в ворота «барракуд» показался Гвоздику малость спорным. Но, поколебавшись чуть-чуть, Гвоздик засчитал его – чтобы получилась ничья и все радовались одинаково.
И гномы радовались! Гвоздика подхватили на руки и сделали с ним круг почета мимо трибун. Зрители вопили и рукоплескали. Гвоздик чуть не оглох.
Когда Гвоздика поставили на ноги, он увидел перед собой веселого Чая-с-Лимоном. Тот широко улыбался, а из-под бороды у него… спускалась на шнурке пуговица! Та самая !
Гвоздик так удивился и обрадовался, что вскрикнул тут же без всяких размышлений:
– Эй, да это же моя пуговица!
Чай-с-Лимоном перестал улыбаться. Взялся за шнурок.
– Еще чего!
– Честное слово, моя! Она в трубу улетела, я и полез искать…
– Чаек, отдай, пожалуйста, – строго сказал Тилли-Тегус. – Нехорошо.
– Еще чего! – опять заявил Чай-с-Лимоном и сильно покраснел, а желтая борода его растопырилась. – Я ее дома нашел, в печке. Когда золу выгребал!
– Ну, вот! Она через трубу в печку и залетела!
– А печка-то чья? Моя! Есть такое правило:
Если в мой карман влетело,
То кому какое дело!
– Это нехорошее правило, Чай, – заговорили наперебой гномы. – Оно совсем даже устаревшее… Отдай сейчас же. Что господин Гвоздик про нас подумает!
Чай-с-Лимоном громко заревел, размазывая бородой слезы.
Все растерялись и примолкли. «Вот ведь какая дурацкая история…» – смущенно подумал Гвоздик. И сказал виновато:
– Если бы это обыкновенная пуговица была, я бы, конечно, подарил. Но она… очень-очень важная для меня…
– А для меня… тоже важная, – пыхтел и всхлипывал Чай-с-Лимоном. – Красивая такая… Как что найдешь, сразу отбирают… – Он вдруг перестал плакать, помигал и быстро предложил: – А давай тогда меняться! На свисток!
– Ох… мне ведь его подарили. На память… – растерялся Гвоздик. Но часы уже показывали без четверти восемь, а ровно в восемь начинался ужин. – Ладно, держи!
Под укоризненное молчание гномов сопящий Чай-с-Лимоном стащил через голову шнурок. Вцепился в свистульку и сунул Гвоздику пуговицу. Засопел сильнее и быстро затопал прочь.
– Вы уж простите его, пожалуйста, – неловко попросил Тилли-Тегус. – Он прямо совсем еще дитя…
Сперва Гвоздика провожало множество народа. Но постепенно толпа редела. А когда вместо улиц Нью-Гномборо потянулись опять штабеля грузов, провожающих осталось трое: Тилли-Тегус и оба футбольных капитана. Пришли наконец в помещение с трубами, где в потолке чернел квадратный зев шахты. Капитан «Акул» встал на четвереньки, капитан «Барракуд» забрался на него, а Тилли-Тегус подхватил Гвоздика, чтобы поставить на капитанские плечи. Оттуда можно было дотянуться до нижней скобы. В этот момент забухали по железу тяжелые ступни. Из-под коленчатой трубы поспешно вылез Чай-с-Лимоном. Отводя глаза и вытирая бородой под носом, он буркнул:
– На… раз тебе подарили… – и сунул Гвоздику свисток-ракушку.
– Спасибо! – обрадовался Гвоздик. – А я тебе пуговицу подарю! Не эту, но тоже красивую. Брошу в трубу.
– Ага… – заулыбался Чай-с-Лимоном.
– Зачем же бросать, – сказал Тилли-Тегус. – Мы надеемся, что вы еще побываете у нас в гостях.
…Подъем прошел быстро. Прямо как на лифте. Потому что Тилли-Тегус лез вслед за Гвоздиком и подсаживал его мягкой, как подушка, ладонью. Когда Гвоздик выбрался наружу, Тилли-Тегус по пояс высунулся из люка, пожал Гвоздику руку и пропал. Гвоздик опустил тяжелую крышку и оглянулся. Над спокойным океаном горел красивый разноцветно-полосатый закат.
«Ох и будет мне сегодня…» – подумал Гвоздик.
В этот миг чья-то рука ухватила его поперек живота. А потная ладонь зажала Гвоздику рот.
6. Знакомый незнакомец. – Снова о сокровищах. – Краткая беседа о педагогике. – Зубы.
Гвоздик замычал, задергал ногами и скосил глаза. И увидел, что держит его крючконосый бородатый дядька в черных очках.
Этого тощего нелюдимого пассажира Гвоздик замечал и раньше. Тот был одет в узкий клетчатый костюм, замшевые гетры с кнопками и украшенное клапанами кепи. Этакий турист-спортсмен, сверхсдержанный и ни с кем не вступающий в беседы.
«Турист» знакомым шепотом приказал:
– Тихо… Не пикать, малютка.
Он усадил обмякшего от страха Гвоздика на люк, прислонил к трубе, одной рукой уперся ему в грудь, а другой стянул с лица, как единую маску, темные очки, похожий на стручок перца нос и курчавую бородку.
– Ну-с?.. Прошу любить и жаловать. Не ожидали, мой милый?
Конечно, Гвоздик не ожидал! И теперь с перепугу даже забыл, что стоит лишь чиркнуть по пуговице…
– Что вам опять от меня надо? – в отчаянии прошептал он.
– Пуговки, мой мальчик!.. Не те медяшки, про которые твой дядюшка хитро раструбил в газетах, чтобы замести следы, а настоящие! Бриллиантовые пуговицы Джугги Ройбера!
– Да нету же их! Честное слово! – шепотом взмолился Гвоздик. – И совсем даже никогда не было! Это выдумки!
– Обманывать нехорошо, – ухмыльнулся Нус-Прошус. – Мальчиков за это наказывают… – Он вдруг ухватил Гвоздика за бока, вскинул и посадил на планшир палубного ограждения.
– Тихо… – опять велел он зловеще, потому что Гвоздик невольно вскрикнул. – Еще легкий писк – и птенчик полетит из гнездышка вниз. И никто не узнает, никого рядом нет.
За спиной Гвоздика была жуткая пустота, далеко внизу бурлила вдоль борта пенная вода. Вот ужас-то…
– Я же вам самую-самую настоящую правду говорю, – со слезами зашептал Гвоздик. – Ну, чего вы зря гоняетесь за нами?
– Зря ты упрямишься. Тебя плохо воспитали. Слушай и запоминай! Я знаю, что пуговицы у твоего дядюшки в портфеле. Ты тихонько достанешь их и принесешь мне… Конечно, ты сейчас думаешь: «Только меня господин Шпицназе отпустит, как я кинусь и подниму шум на весь пароход!..» Не поднимешь, детка. Я принял меры. Если ты не будешь держать язычок на привязи, я знаю, как быстро и незаметно отправить на тот свет и дядюшку, и твою коричневую колдунью, и тебя самого… Понял? – И Нус качнул Гвоздика назад так, что он чуть не потерял равновесие и сдержанно вскрикнул опять.
Нус-Прошус хихикнул:
– Ну, не буду, не буду… если ты станешь слушаться. Мы договорились? Завтра утром принесешь пуговки и будешь молчать об этом, как маленькая смирная рыбка. По крайней мере до того часа, как я сойду в Кейптауне. А там, ха-ха, можете меня искать… Но, конечно, сначала я сделаю то, что не успел в школе. Это моя учительская обязанность. Школьник не может вырасти полезным для общества человеком, если его ни разу как следует не выпороли…
Как ни перепуган был Гвоздик, он все же сказал удивленно:
– Вы ведь сейчас не учитель и даже не сыщик, а просто жулик!
Нус-Прошус не обиделся:
– Одно другому не мешает. Страсть к педагогике – это врожденное чувство, и стремление воспитывать детей может ощущать в себе человек любой профессии. Во мне это будет до самой смерти. И потому я считаю своим долгом… хе-хе… довести наше общее с тобой дело до конца… Ну-с, ты понял меня, любезный ученик? – Господин Шпицназе втянул сквозь зубы воздух, оскалил улыбку и близко-близко придвинул к Гвоздику лицо с бледным носом, на котором темнели рубцы от пальмы.
Это было так отвратительно! И страха не осталось, только злость. Резкая, толчком! Гвоздик, не думая, качнулся вперед и цапнул сыщика зубами за нос!
– И-и-и! – завопил Нус-Прошус и отпустил мальчишку. Но не просто отпустил – сильно толкнул от себя!
Гвоздик взмахнул руками и полетел в океан.
Восьмая часть
ГЛАВНОЕ ЖЕЛАНИЕ
1. Падение. – Предательство Кукунды. – Одиночество. – Как умирают в океане. – Паруса в ночи. – Еще один старый знакомый.
Вот тут бы опять закричать «мама!» Но у Гвоздика перехватило горло – от длинного, похожего на жуткий сон падения. Ведь летел-то он все равно что с многоэтажного дома…
К счастью, он упал головой и руками вниз, и поэтому не очень расшибся о воду. Но все же удар оглушил его. А инерция потащила вниз, в толщу воды. Очнувшись, Гвоздик задергался, закарабкался из этой соленой, давящей глухоты наверх. Вынырнул наконец. Сразу же его накрыл с головой, завертел, отбросил от парохода пенистый гребень. Гвоздик вынырнул опять.
Черный борт с многими рядами круглых, уже светящихся окон проносился мимо, как бегущая улица фантастического города. Долго, бесконечно. А Гвоздик машинально, беспомощно махал руками в глупой надежде приблизиться к этой стремительной улице, догнать, уцепиться. А горы воды опять накрывали и отшвыривали его… А потом вдруг прекратился бег этой черной стены с тысячей желтых иллюминаторов. На темнеющем небе обрисовалась высокая круглая корма, труба, задняя мачта в паутине такелажа. И «Новая Голландия» стала быстро уходить от мальчишки, которого играючи перебрасывали с вершины на вершину водяные холмы кильватерного следа…
Конечно, Гвоздик пробовал кричать. Но горло тут же забивало соленой горечью. Он кашлял, барахтался опять и наконец сообразил, что надо держаться спокойнее. Иначе – конец.
Держаться на воде он мог долго. Слава Богу, на Нукануке во время купаний с мальчишками было время научиться. Правда, сейчас мешали башмаки. Но Гвоздик, набравши воздуха и кувыркаясь, ухитрился расшнуровать их и стащить. «Прощайте, голубчики»… Он уже начал соображать и разбираться в обстановке. «Новая Голландия» быстро удалялась. След от нее стал спокойнее, водяные бугры сделались пологими и постепенно сливались с длинной, почти незаметной океанской зыбью. Когда такая волна приподнимала Гвоздика, он видел сияющий огнями и чернеющий кружевом рангоута пароход, который теперь вовсе не казался большим…
Гвоздик был уверен, что вот-вот, сию минуту на «Новой Голландии» загремят, зазвенят сигналы тревоги, разнесутся над водой усиленные рупором капитанские команды. Пароход остановится, запоют блоки спускаемых шлюпок. Потому что не бывает же так, чтобы человека бросили одного-одинешенького в океане… Ну скоро вы там?! Чего резину тянете!..
Однако «Новая Голландия» уходила все дальше, огни ее превращались в светлое, размытое в сумерках облачко, и Гвоздик понял наконец, что спасти его может только чудо…
Чудо!
Вот бестолочь-то! Как сразу не сообразил! Правду говорят, что от страха люди теряют голову… Облегченно заулыбавшись, Гвоздик перевернулся на спину. Нащупал на груди заветную пуговицу. Вот и пришло время главного желания. Что может быть главнее жизни, если тебе одиннадцать лет (да и то не полных, а без недели)?! Надо только задумать так, чтобы он, Гвоздик, не просто оказался на «Новой Голландии», а чтобы все при этом узнали про коварного Нуса и подлый сыщик наконец расплатился за все… В общем, надо сказать так: «Кукунда, сделай, чтобы кто-то видел, как Нус меня скинул, и чтобы подняли тревогу и меня сейчас подобрала шлюпка, а этого негодяя схватили и посадили в канатный ящик…»
Оттягивая удовольствие и улыбаясь, Гвоздик полежал еще в теплой воде, которая ласково баюкала мальчишку. Как Маа…
«Ох, да они же там с ума сходят от беспокойства!»
Гвоздик пальцем зачиркал по пуговице. «Интересно, в каком виде появится Кукунда? Как шар или как профессор? На лодке, на крылышках или просто поплавком на воде?»
Кукунда не появлялся никак…
Это было непостижимо! Вопреки всем волшебным правилам!
«Заснул он, что ли? Ну, я ему…»
Гвоздик тер пуговицу все сильнее, ожидая, что вот-вот раздастся знакомый хлопок воздуха и теплый имбирный запах облачком повиснет у лица…
Не было Кукунды!
Может быть, пуговица не действует потому, что мокрая? Гвоздик жарко и отчаянно подышал на нее. Стал тереть опять.
Нет…
Наверно, сигнал вызова был слышен Кукунде лишь на небольшом расстоянии, в пределах парохода. И сейчас Джон Кукунда, эсквайр, профессор Башкампудри небось развлекает фокусами ахающих дам, а о Гвоздике думать забыл!
А может быть… нет, не может… но все-таки… Вдруг это нарочно! Не стало Гвоздика – и джинн свободен от неволи! Я, мол, ничего не слышал, виноватых нет…
Гвоздик отпустил пуговицу, всхлипнул. Посмотрел сквозь мокрые ресницы вверх. Небо стало звездным. Скоро взойдет луна, а пока бесконечные созвездия выстраивали над Гвоздиком сверкающие этажи Вселенной. Их искрящийся свет лучисто вспыхивал и рассыпался среди слезинок…
Сейчас звезды не радовали, не манили Гвоздика. Они были равнодушные и чудовищно далекие…
И впервые мальчик Гвоздик ощутил, что такое безнадежное, последнее одиночество… Он отчаянно, протестующе вскрикнул. Но горло горело от морской соли, и раздался только хрип… Да и какой смысл кричать, если ты в мире совершенно один? Кому кричать? Себе? Богу? «Может, это потому случилось, что я не любил молиться и ленился ходить в церковь?.. Господи, прости и помилуй… Нет, теперь уже поздно…»
Почему-то вдруг представилось, как два его башмака медленно опускаются в толще беспросветной воды. Наверно, они уже далеко от поверхности… И сам он скоро будет вот так же… «А может, их уже с налета ухватила в зубастую пасть акула? Как башмак Боба Кривой Пятки… Нехорошо, что я ему так и не признался… Акула сцапала этот ботинок и перекусила линь…»
Сколько здесь этих чудовищ, в бесконечном океане, где до ближайшего берега, до мыса Доброй Надежды, больше тысячи миль! И в любую минуту чудовище может с маху разорвать его, Гвоздика, пополам!.. Нет, лучше уж потонуть. Но и тонуть не хочется… Боже мой, так все было хорошо! И плавания, и приключения, и клад, и друзья… И Маа… И вдруг – единым махом!.. То, что говорил Кукунда о бессмертии человеческого «я», теперь ничуть не утешало Гвоздика. Тем более что оказался Кукунда изменником и болтуном.
Гвоздик вновь протестующе забарахтался, вода забурлила вокруг… А когда он обессиленно затих, поняв, что надо привыкать к смерти, бурление воды не исчезло совсем. Отдаленное воркование струи слышалось в загустевшем воздухе… А может, в ушах шумит? Или… это режет воду акулий плавник? Акулы охотятся ночью? Гвоздик дернулся, глянул в сторону шума…
Совсем недалеко – смутно белея в свете звезд, переливаясь разноцветными каплями бортовых огоньков – двигалась на Гвоздика парусная громада. Гвоздик опять хрипло закричал, закашлял, вскидывая руки, погружаясь с головой и выскакивая снова… Но кто его услышит, кто увидит в темноте?.. Однако спасительная мысль встряхнула Гвоздика радостной надеждой: свисток-то с ним! Не потерялся!
Барахтаясь, Гвоздик выковырял ракушку из кармана. Толчком выдул из нее воду. Опять надул щеки. И резкий, печальный, очень громкий свист понесся в ночи. Еще… Еще…
Парусник, шелестя и бурля, прошел совсем рядом. И стал уходить… Что же это? Куда вы?
И вдруг часто, с резкой силой, загремел корабельный колокол, засвистела боцманская дудка. Громкий голос закричал команды. Вспыхнул белый луч, заметался по воде, ударил в Гвоздика слепящей звездой. Громада корабля с креном разворачивалась, обезветривая паруса. Но Гвоздик, полуослепший от прожектора, уже не видел этого. Он только дул, дул в маленькую раковину. И сколько времени это длилось – непонятно… Плеск весел раздался совсем рядом. Крепкие и такие надежные – до обморочного счастья надежные! – пальцы ухватили Гвоздика за матроску, за локти, за бока, вытянули из воды…
– Ваше благородие, побачьте, то ж хлопчик!..
И по-английски молодой радостный голос:
– Мальчик, ты откуда? Ты можешь говорить?
– Могу… – и закашлялся опять. – С «Новой Голландии»… Я упал…
– Навались, ребята! – И вельбот дернулся так, что Гвоздика качнуло на грудь офицеру – тот прямо поверх мокрой одежды закутывал мальчишку в свой белый китель…
На борт Гвоздика подняли на руках. Но там, на палубе, он попросил:
– Пустите, пожалуйста, я сам…
С мостика спускался офицер с окладистой русой бородой. Ярко светил фонарь.
– Нашли? Слава Создателю… Ты откуда, мальчик? Давно в воде? Как ты себя чувствуешь?..
– Господин капитан… – через силу сказал Гвоздик. – Господин Аполлон… Филип-по-вич… Вы меня не помните?.. «Долбленая тыква», в Гульстауне…
Капитан стремительно присел на корточки:
– Гвоздик!.. Чудеса твои, Господи! Тесен океан…
Над капитаном, на парусиновом обвесе мостика, чернели буквы: «KRECHET». «КРЕЧЕТЪ» – было написано на спасательном круге…
Гвоздик быстро качнулся к капитану Гущину-Безбородько, прижался к нему и заплакал…
2. На корабле спасителей. – Как Нус-Прошус выбрался с острова. – Тревога на пароходе. – Радость и праздник. – Разоблачение негодяя. – Сон…
Сначала Гвоздик попал в решительные руки веселого толстяка Петра Петровича – корабельного доктора. Тот окунул «пойманную рыбку» в горячую ванну, растер, напоил чем-то горьким и сказал наконец, что «ничего страшного, дыхание вечности еще не успело коснуться этого сорванца…» Вообще-то оно успело коснуться Гвоздика. Но сейчас он ожил и уже не чуял ни страха, ни слабости, только счастливое возбуждение.
Через полчаса он, одетый в костюм российского матроса – в подвернутых штанах и в рубахе почти до пят – сидел в командирской каюте, глотал из кружки горячее какао и, перескакивая от события к событию, рассказывал о своих приключениях.
– Каков негодяй! – воскликнул капитан Гущин-Безбородько, услыхав, как Нус-Прошус выбросил Гвоздика с парохода. – А мы-то еще помогали этому разбойнику! Ах, кабы знать!..
Оказалось, что именно «Кречет» доставил господина Шпицназе в Австралию. Российский военный клипер зашел на Нукануку через неделю после отплытия плота. А Нус, оказывается, никуда с острова не уплывал, прятался в джунглях. Он явился на клипер, поведал грустную историю, как был смыт с яхты и попал на Нукануку, как туземцы преследовали его и подвергали пыткам. И умолял забрать его с этого ужасного острова. Моряки отнеслись к рассказу «несчастного» без доверия. Туземцы были добрые люди, а этот хнычущий тип смахивал на проходимца. Однако помогать попавшим в беду – долг моряков и всех христиан. Одели, покормили, взяли беднягу на корабль. Даже денег для него собрали среди офицеров… Достигнув Австралии, «Кречет» бросил якорь сперва не в Сиднее, а в небольшом порту Грэфтоне, где были ремонтные доки. Коварный Нус от Грэфтона до Сиднея добрался, скорее всего, по суше, на почтовом дилижансе, и под чужим именем проник на «Новую Голландию»…
– Ах, кабы знать! – повторил Гущин-Безбородько. – Ну ничего, никуда он от правосудия не денется!
В дверь заглянул молодой лейтенант, который выудил Гвоздика из Индийского океана.
– Аполлон Филиппович! Мы тоже послушать хотим. Позвольте гостя в кают-компанию, а?
– Да вы его замучаете вопросами!
– Что вы! Мы деликатно, в меру… Там уже все собрались.
– Тогда и меня приглашайте.
– Милости просим!..
Тут надо заметить, что командир корабля не считал возможным появляться в кают-компании без приглашения офицеров – таков был обычай…
Гвоздика усадили в кресло, и он, тающий от безопасности, от счастья неожиданного спасения, снова и снова говорил о портфеле Ботончито, о Нукануке, о мерзком Нус-Прошусе…
«Кречет» пришел в Сидней через день после отплытия «Новой Голландии», и офицеры, конечно, читали в газетах о приключениях Гвоздика. И Аполлон Филиппович рассказывал, что знает мальчишку и что даже в свое время наградил его нынешним именем, значит, Гвоздик – все равно что его крестник. Но кто мог подумать, что события получат такое продолжение!..
Кстати, никто особенно не удивился рассказу Гвоздика о корабельных гномах. Аполлон Филиппович даже сказал, что в трюме «Кречета» тоже обитает представитель этого племени, только он очень стеснительный и редко показывается наверху…
А пока шла беседа, «Кречет», разведя в помощь парусам пары, мчался в том направлении, куда ушла «Новая Голландия». Курс-то был известен – мыс Доброй Надежды. Каждые пять минут бухала на палубе сигнальная пушка.
И наконец близко к полуночи, когда у Гвоздика совсем уже слипались глаза, в кают-компанию просунул голову матрос.
– Ваше высокоблагородие! Кажись, ихний пароход!
– Догоняем? – вскочил Аполлон Филиппович.
– Никак нет! Навстречу прут и сигналят по-всякому!
Гвоздик бросился к выходу.
– Стоп, юнга, – засмеялся капитан. – Куда ты в таком наряде? Распугаешь всех пассажиров!
Принесли высушенный и отглаженный костюм Гвоздика. Только вот башмаков не было. Зато один веселый матрос попросил:
– Ваше высокоблагородие, дозвольте подарить мальчонке мою бескозырку! Он ведь вроде бы и мой крестник. Это я его первым услыхал, а потом в луче разглядел…
«Кречетъ» – было написано на черной ленте бескозырки.
– Подари, Василий… Гвоздик, это тебе вместо прежнего берета, – сказал Аполлон Филиппович. – Теперь ты опять, как гвоздик. И гвоздик ты героический, железный, хотя и не тонешь.
…Наверное, не стоит подробно рассказывать про отчаяние дядюшки Юферса и тетушки Тонги, когда ни к ужину, ни после ужина Гвоздик не появился. Не надо терзать читательское сердце. Скажем только, что переполох нарастал, как лавина. По всем палубам, по всем закоулкам был объявлен поиск. Попробовали бы не объявить, если этого требовала герцогиня Тонга Меа-Маа… Конечно, мальчика не нашли. И безутешная Маа заявила, что паи-паи наверняка упал за борт. Немедленно полный назад! Обыскать океан!
Это, было безумие! Во-первых, как считал капитан «Новой Голландии», мальчишка шастает где-нибудь по пароходу. Заблудился или застрял… Во-вторых, если и, не дай Бог, угодил за борт, где теперь его найдешь? Да еще ночью! Сколько времени прошло! Большое, конечно, несчастье, да только что поделаешь. А разворачивать на обратный курс такую махину, жечь многие тонны лишнего угля, выбиваться из расписания! Убытков не счесть… Но тут стали возмущаться и требовать обратного курса многие пассажиры, через помощника О\’Брайена предъявили капитану ультиматум. Потому что многие знали и любили Гвоздика.
Пароход описал дугу и пошел на восток, давая долгие гудки и обшаривая темную воду прожекторами. Примерно через час показался палящий из пушки русский военный корабль. Вспышками сообщил, что… о, чудо! О, счастье!
Два судна, сияя огнями, медленно сходились в океане и наконец застопорили ход в полукабельтове друг от друга. Эту чудесную картину еще больше украшала повисшая в чистом небе круглая луна. Аполлон Филиппович Гущин-Безбородько распорядился спустить капитанский вельбот. Он сам решил сопроводить Гвоздика на «Новую Голландию». По этикету, наверно, полагалось, чтобы капитан пассажирского парохода первым посетил командира военного корабля, да уж ладно. Пока эти штатские раскачаются…
Вельбот стрелой помчался к «Новой Голландии», пересекая на зыби лунную дорогу. Матросы «Кречета» кричали вслед «ура!» Опять – уже радостным салютом – бухнула пушка. А на сверкающем плавучем городе гремел оркестр…
Гвоздик опять едва не погиб – в объятиях Маа. Едва не захлебнулся в Ниагаре ее счастливых слез. И когда он, опять чудом оставшись в живых, освободился и задышал, к нему обратился капитан «Новой Голландии»:
– Поздравляю, молодой человек. Вы сегодня родились заново и для всех нас это тоже счастливый день… Однако постарайтесь больше не падать за борт. Остановки в океане и поиски таких любителей купания не всегда кончаются удачей. И обходятся судовой компании в ха-арошенькую сумму…
Гвоздик возмущенно вскинул голову в помятой бескозырке:
– Да вы что! Думаете, я сам упал? Меня скинули!
– Кто? Что? Где этот негодяй? – раздалось вокруг.
– Вот этот негодяй! – послышался властный голос. Профессор Башкампудри прокладывал в толпе дорогу, а за ним два матроса тащили под руки тощего клетчатого господина.
– Это он! – закричал Гвоздик, и горячие слезы брызнули у него из глаз. – Он меня сбросил!..
– Я протестую! – громко завозмущался замаскированный Нус-Прошус. – Я впервые вижу этого мальчика!
– Врешь! – Гвоздик подскочил и одним движением сорвал с Нуса очки, нос и бородку. – Смотрите! У него на настоящем носу следы от моих зубов!
Все ахнули.
– Сударь, – сказал Нусу капитан «Новой Голландии». – До Кейптауна вам придется посидеть под арестом в вашей каюте. Далее – дело полиции… Эй, оркестр! Марш «Морской король» в честь мальчика и его славных спасителей!
…И было еще много всего: шума, поздравлений, возмущений по поводу вероломного Нуса и радостной музыки. «Новая Голландия» и «Кречет» разошлись наконец, сигналя и салютуя друг другу. Гвоздик долго махал бескозыркой морякам клипера. Особенно капитану Гущину-Безбородько и матросу Васе, который первым услыхал и увидел Гвоздика в океанской ночи…
Несколько раз осторожно приближался профессор Башкампудри, смотрел виновато и выжидающе. Но Гвоздик делал вид, что не замечает этого… В общем понятно, кого…
Когда Гвоздик улегся в постель, Маа села у его изголовья, а дядя Ю в ногах. И так сидели до рассвета, будто боялись, что он опять исчезнет. А ему снились ботинки. Они в толще океана опускались все ниже и беседовали: «Как хорошо! Прохладно и спокойно…» – «Наконец-то мы больше не будем сидеть на ногах этого несносного бегуна! А то ведь целый день – по палубам, по ступеням, по ржавым скобам!..» – «У меня уже дыра на подошве…» – «И у меня… Ну, ничего! Дырки нам пригодятся, они будут окошками, когда мы опустимся на дно и сделаемся домиками для рыбок». – «Я предпочел бы иметь жильцом пожилого глубоководного краба-одиночку. Спокойнее…» – «Пожалуй, вы правы…»
3. Утро. – Кукунда оправдывается. – Дядя Ю и Маа боятся. – Краткое упоминание о Нусе. – Визит профессора Башкампудри.
Конечно, после столь бурной ночи Гвоздик проснулся поздно. Однако все же раньше дядюшки и Маа… Он сразу все вспомнил. Но вчерашние приключения казались очень далекими и ненастоящими. Можно было бы подумать, что все приснилось, но на стуле поверх одежды лежала бескозырка с надписью «Кречетъ».
Гвоздик сел в постели, надел бескозырку и стал думать обо всем понемногу. Без тревог и запоздалого страха. На потолке горела солнечная искра. И Гвоздику вдруг вспомнилось другое утро – первое утро его первого плавания, когда он проснулся в дощатой каютке «Милого Дюка». Полгода прошло. А кажется – сто лет!..
Ну, сколько бы там ни прошло, а через несколько дней Гвоздику стукнет одиннадцать. Дядюшка проговорился, что пассажиры хотят устроить в этот день праздничный обед. Ахают: «Какой удивительный ребенок, просто герой!..» А какой он герой? Все приключения сами собой случались, а он только и знал, что боялся… Но с другой стороны… не каждому все-таки повезет в таком возрасте найти клад знаменитого капитана и совершить кругосветное путешествие!..
Гвоздик вдруг хихикнул: земной шар представился ему с ножками, с ручками и в шляпе – как Кукунда. Тут же Гвоздик насупился – вспомнил про измену. И в эту секунду из-за кровати резво выкатился живой шар в цилиндре.
– Чего пришел? – непримиримо сказал Гвоздик.
– Доброе утро! – легкомысленно отозвался Кукунда и приподнял цилиндр.
– Иди ты знаешь куда! Я тебя видеть не хочу. Дезертир.
– Ну уж, зачем уж так-то уж… Легкое недоразумение вышло. Завертелся, закрутился, потерял бдительность. Это я признаю и прошу, так сказать, прощения… Никак не думал, что этот проходимец выкинет тебя за борт… Тебе надо было сразу пуговицу тереть, а ты небось волынку тянул. На дальнем-то расстоянии связь не действует…
– Я еще и виноват! – возмутился Гвоздик.
– Не говорю я, что ты виноват, – забубнил Кукунда. – Ну, я виноват, что теперь делать… Но, в конце концов, я же тебя и вытащил! Разве плохо все кончилось? Наоборот! Еще одно приключение, будет что вспомнить!..
– Что ты врешь! Меня матрос Вася заметил! А ты при чем?
– А кто устроил, что «Кречет» на тебя наткнулся? Вася? Когда спохватились, что тебя нет, я сразу понял, что к чему! Рассчитал наилучший вариант спасения и самый ближний корабль пустил тебе на выручку… Очень просто!
– Куда уж проще! – совсем разозлился Гвоздик. – Не мог, что ли, сразу на «Новую Голландию» меня вернуть?
– Конечно, не мог! Это было бы волшебное чудо: перенести мальчишку по воздуху на много миль! Волшебное чудо угу могут совершать лишь по желанию своего хозяина, когда он четко и ясно требует: «Сделай вот это!» А то, что тебя моряки выловили – это чудо правдоподобное. Никто не придерется…
– Ты мне винтики против резьбы не вкручивай, – сказал Гвоздик. – Меня Вася заметил. А ты теперь примазываешься…
– Не хочешь – не верь…
– Паи-паи! – раздалось из-за двери с мощностью приглушенного пароходного гудка. – Ты уже проснулся, моя детка?
Кукунда усох и дымной струйкой втянулся в пуговицу, которая валялась на ковре у кровати. Гвоздик подумал и надел ее на шею…
Два дня Ю и Маа не спускали с Гвоздика глаз. Первый день он вообще провел в каюте. Дядюшка говорил, что неприлично, словно какому-то босяку, ходить по пароходу без башмаков. А ботинки, как мы знаем, были уже на дне и служили домиками морским жителям.
Но, разумеется, в громадном пароходном универмаге нашлась обувь для мальчика. Вежливый продавец принес в каюту десяток коробок, на выбор. И Гвоздик вместо твердых ботинок с крючками и шнурками выбрал легонькие сандалии с дырчатым узором. Тогда они только входили в моду, но вскоре стали обычной обувью для мальчишек и девчонок многих стран…
Но и в обуви дядюшка и тетушка не отпускали мальчика от себя. Наконец он взмолился:
– Ну, что со мной сделается! Ведь Шпицназе сидит под арестом!
– Эта бестия найдет выход, – опасливо сказал папаша Юферс. – Он уже много раз ускользал…
Забегая вперед, хочу сказать, что папаша Юферс оказался прав. Через несколько дней, во время стоянки в Кейптауне, Нус-Прошус непонятным образом сумел удрать из каюты и бесследно затерялся в большом городе. Ни на пути у Гвоздика, ни в нашем романе он больше не появится. Так что давайте скажем ему «прощай» и вернемся к нашим главным героям.
Скандальный разговор происходил в каюте у тетушки Тонги. Гвоздик доказывал ей и дядюшке, что Шпицназе сидит взаперти за дело. А почему он, Гвоздик, должен быть под постоянным надзором?.. Что? Опять свалится за борт? Пускай дядюшка – знаток всех удивительных морских случаев – скажет: где, когда было, чтобы в течение одного рейса какой-нибудь мальчишка дважды падал за борт посреди океана?
– От тебя всего можно ждать, – ворчал дядюшка. А Маа тяжело и огорченно охала.
Гвоздик применил последнее, не совсем достойное средство: хныкнул и начал тереть глаза.
– Паи-паи! – заволновалась тетушка Тонга. – Не плачь, моя птичка, не надрывай старой Маа сердце…
В этот момент в дверь постучали. И возник на пороге… профессор Башкампудри! Гвоздик машинально схватился за пуговицу.
Профессор очень вежливо попросил у госпожи Меа-Маа и господина Юферса позволения погулять с мальчиком. Неделю назад Гвоздик и он, профессор Башкампудри, вели увлекательную беседу о некоторых свойствах Бесконечности, и хотелось бы привести к завершению некоторые возникшие идеи.
Папаша Юферс и тетушка Тонга весьма уважали профессора и полностью доверяли ему. Разумеется, Гвоздик немедленно был отпущен, а профессор удостоен всяческих благодарностей за внимание к мальчику.
Когда вышли из каюты, профессор молча направился по пароходу в уединенный уголок под трапом. Гвоздик – следом. Странно – он чувствовал себя словно в чем-то виноватым…
4. Горькое признание Кукунды. – Когда не нужно волшебство. – Свобода – Тилли-Тегус. – Прощайте, друзья…
Здесь, под трапом, никого, конечно, не было. Гвоздик посмотрел на поручни и поежился, вспомнив, как недавно летел с них в океан… и вдруг сжался от испуга: а что, если Кукунда привел его сюда, чтобы вновь отправить за борт. И так избавиться от рабства.
Но тут же Гвоздик прогнал эту трусливую и глупую мысль.
Профессор сел на люк, поддернув на коленях изящные брюки, посадил рядом Гвоздика. Тот искоса смотрел на него и трогал языком родинку-семечко. Профессор Башкампудри поправил белоснежный тюрбан и вздохнул:
– Гвоздик… я должен признаться. Мне очень стыдно, и все-таки это необходимо. Дело в том, что угу никогда не лгут, а я соврал. И теперь мое энергетическое поле сохнет и тает от угрызений совести…
Гвоздик прищурил один глаз, а другим уже с интересом глядел на виноватого Кукунду-профессора.
– Где это ты… где это вы соврали? Когда?
– В то утро, после твоего приключения… Увы, я не направлял клипер «Кречет» к тебе. Это чудо совершилось тогда само по себе… А может быть, вмешались гномы…
– Как… вмешались?
– Они умеют переговариваться друг с другом на очень больших расстояниях, между разными кораблями. Люди тоже скоро придумают такую связь, а гномы это колдовство знают давным-давно… Возможно, услыхали, что ты пропал, и дали сигнал по всем кораблям. А гном на «Кречете» незаметно подправил руль до нужного курса… А я в ту пору был ужасно растерян и забыл все волшебство, не знал, где тебя искать…
Гвоздик почему-то смутился и не смотрел на профессора. Снял бескозырку, надел ее на колено, покрутил туда-сюда. Потом сказал:
– Ну и ладно… А заметил в воде меня все-таки Вася… Капитан Аполлон Филип-по-вич подарил ему свои серебряные часы. Я думаю, не зря…
– Не зря… А я достоин всяческого поношения, и не будет мне покоя, если ты меня не простишь… – в голосе Кукунды прорезались восточные нотки, как у муэдзина.
– Да ладно… – Гвоздик ежился, вертел на колене бескозырку и от неловкости шевелил в новых сандалиях пальцами. – Чего уж теперь… Все равно все хорошо кончилось.
– Для всех, кроме меня! – горько сказал Кукунда. – Как мне теперь смотреть в глаза другим угу? Если ты не простишь…
– Да бросьте вы, я не сержусь, – быстро и смущенно проговорил Гвоздик.
– Правда?!
– Честное моряцкое…
– Какое счастье… – выдохнул Кукунда. – Я будто родился заново! Я как совсем крошечный угу, который вылетел из цветка доисторического лотоса и смотрит ясными глазами на открывшийся ему неведомый мир… Спасибо тебе сердечное…
– Да ладно, чего там… – опять сказал Гвоздик, водя пальцем по золотым буквам на ленте.
– А теперь… – вздохнул Кукунда-профессор, – мы должны попрощаться. Чтобы я вновь не впал в соблазн современной жизни и случайно не подвел тебя. В общем, во избежание новых неприятностей… Придумывай срочно желание и кончим на этом!
– Но я не знаю… – робко сказал Гвоздик.
– Нет уж, давай, – тихо, но твердо потребовал Кукунда. – Тянуть дальше просто опасно.
– Ну, тогда… – Гвоздик поскреб в затылке и спросил нерешительно: – Может, вы сделаете, чтобы дядя Ю и Маа больше не пасли меня так… будто неразумную овечку?..
– Да это и без того скоро кончится! Зачем тратить волшебство на такие пустяки! А кроме того…
– Что?
– Не лишай радости заботиться о тебе тех, кто тебя любит.
– Какая же это радость? Они боятся так, что мучаются!
– И все равно радость… – вздохнул Кукунда. – Когда-нибудь поймешь…
– Тогда я не знаю… Ох, вот что! Сделайте, чтобы дядя Ю и Маа никогда не болели и жили долго-долго!
– Это и так будет, без колдовства. У них прекрасное здоровье. Не тревожься… Все, кого ты любишь, будут жить долго. И даже твой приятель Джекки Тимсон, которого ты забыл, но который тебя помнит и ждет…
– Вовсе я не забыл! Я ему… кокосовую маску подарю! Рожа такая смешная, из скорлупы вырезанная! Я ее специально для этого с Нукануки везу!
– И в старой школе, где ты учился четыре года, тебя помнят…
– Вот хорошо!.. Тогда, может быть… сделать так, чтобы у нас получилось все-все, как задумано? Пусть будет настоящий пароход! И чтобы там музей и…
– Вот чудак! Ты же отказался от груды золота. А теперь хочешь, чтобы все тебе на блюдечке… Пароход будет и так, без всяких чар, надо только похлопотать и поработать. А без этого какой интерес?
– Никакого… – кивнул Гвоздик.
– Все получится, как задумано, – немного устало объяснил Кукунда. – Потому что ты отыскал клад капитана Румба, а дядюшка написал свою книгу. Вы заработали свое счастье. А чтобы не потерять его, надо стараться дальше. Без этого все равно удачи не будет, и целая армия джиннов не поможет… Ну, загадывай желание! И я полечу…
– Чего вам здесь-то не живется? – с досадой сказал Гвоздик.
– Потому что как на привязи, – тихо ответил Кукунда. – И все время ждешь: вот-вот эта жизнь кончится…
Гвоздик снял пуговицу, покрутил на шнурке и кинул за борт.
– Вот и нет никакой привязи…
– Что ты сделал!!
– А что? – слегка испугался Гвоздик. – Вам разве хуже?
– Мне – замечательно! А тебе… Ты лишился волшебной возможности!
– Ну ее на фиг, – насупленно сказал Гвоздик. – Одна морока только. И мне… и вам.
– Значит, ты насовсем отпустил меня?
– Ну, вы же сами видите…
– О, Господи! – счастливо простонал Кукунда. – Вот радость-то небывалая! Ты даже не представляешь! Ведь угу становится полностью свободным только тогда, когда человек по доброй воле отпускает его!.. Теперь я могу жить вольно! Как люди!..
– И ухаживать за дамами, – тихонько ввернул Гвоздик.
– Что-что?
– Да нет, я так… Только с Маа вы уж не любезничайте слишком часто.
– Ладно, ладно… Ох, ну неужели это правда случилось? Четыреста тысяч лет ждал…
Кукунда вдруг притих, подпер щеки ладонями…
– А куда вы теперь отправитесь? – осторожно поинтересовался Гвоздик.
– Куда угодно! Я вольная птица!.. А крыша над головой и деньги для меня не проблема. Легкие чудеса я всегда могу творить без посторонних желаний… Гвоздик…
– А!
– У меня такая мысль… А что, если я поселюсь в Гульстауне? И когда у вас будет пароход, я стану выступать на нем перед гостями, фокусы показывать? Из меня получится неплохой артист, уверяю!
– Конечно! Дядя Ю будет очень рад…
– А ты? – нерешительно спросил Кукунда.
– Ну, и я…
Они посидели, помолчали. Кукунда вдруг усмехнулся:
– Вот ведь… Случилось небывалое счастье, а на душе вместо ликования какая-то печаль… Может, оттого, что я слишком долго ждал. Или оттого, что счастье это – сверх всякой меры и потому боится бурной радости…
– Может быть, – согласился Гвоздик. – А у меня вот печаль без всякого счастья. Влетит мне от дядюшки Ю…
– За что?!
– За пуговицу.
– Какая чепуха! Я сделаю тебе в точности такую же! Только не волшебную.
– Правда? Тогда, если можно, сделайте две! Я одну подарю гному, Чаю-с-Лимоном. Я обещал…
В этот момент шевельнулась под ними крышка люка, снизу постучали. Гвоздик и Кукунда вскочили. Крышка поднялась, из-под нее показалась бородатая голова в полосатом колпаке.
– Тилли-Тегус! – обрадовался Гвоздик.
– Добрый вечер, господа. Вы позволите мне посидеть немножко с вами?
– Сделайте одолжение, – сказал Кукунда. А Гвоздик помог Тилли-Тегусу выбраться из люка. При этом подумал, что надо бы сказать большое спасибо за свое спасение. Но почему-то постеснялся. И к тому же кто знает: вдруг корабельные гномы были здесь ни при чем? Неловко получится…
Все трое сели на крышку, гном посередине.
– Вы знаете, хотя мы и глубинные жители, но иногда тянет посмотреть на небо, на солнышко, – признался Тилли-Тегус.
Кукунда покивал тюрбаном. Гвоздик тоже понимающе кивнул. Помолчали.
Потом Гвоздик сказал:
– У меня скоро день рождения. Приходите на праздник, господин профессор и вы, Тилли-Тегус, ладно? И Чай-с-Лимоном пусть приходит, я приглашаю…
Гном поскреб бороду.
– Очень благодарю. Только мы не приучены к шумному людскому обществу, стесняемся. Да и выселить нас могут, чего доброго, за безбилетное проживание… Но подарок мы вам пришлем обязательно… Большую коробку с красками.
– Спасибо! Я давно о красках думаю…
И все опять замолчали. Солнце уже стало малиновым, неярким и опускалось в океан. Зажглись золотые и разноцветные ленты облаков. Такая красота… Но тем, кто смотрел сейчас на это, было немного грустно. Не одному Кукунде, а всем троим…
Согласитесь, что слегка грустно и нам с вами. Может быть, потому, что над океаном светит закат, а он – даже самый красивый – навевает печаль. А может быть, дело в том, что сейчас мы прощаемся с нашими героями. Про то, что случилось потом, пришлось бы писать другую книгу.
А книга про портфель капитана Румба – закончена.
ЭПИЛОГ
Нет, не совсем книга закончена. В морских (да и всяких других) романах принято писать эпилоги. Они для тех дотошных читателей, которым надо – ну, совершенно необходимо! – знать, что было с героями дальше.
Я в затруднении. Что было дальше, в точности я не знаю. Меня выручает лишь очень старая газета «Гульстаун миррор», попавшая ко мне совершенно случайно, в давние времена. Там на последней странице, где всякая реклама, есть объявление.
Примечания
- Большое спасибо (исп) .
- Охотников искать этот остров автор предупреждает: координаты даны условно, с большим смещением.
- Вниз от ® в зеркале.
- Привет, мальчик (исп.)
- Специфическое морское слово. Означает положение судна, когда ветер дует навстречу.
- Следует отметить, что жизнеописание капитана излагается здесь не точно, как в тетрадке, а по тексту, который потом отредактировал папаша Юферс. Кроме того, убраны старинные обороты и сделаны некоторые сокращения.
- Когда тетушку Тонгу потом просили объяснить значение такого боевого клича она стеснялась и говорила, что «это непереводимое выражение, оставшееся в нуканукском языке со старых непросвещенных времен»