Порт-Артур. Александр Степанов Часть вторая

Страница 1
Страница 2

Глава пятая

Утром седьмого июня, когда Звонарев приехал в штаб, Кондратенко протянул ему свежий, еще пахнущий типографской краской, номер местной порт-артурской газеты «Новый край».

— Наши морячки наконец-то раскачались и рискнули выйти в море, — указал генерал на одно из сообщений газеты:

ПРИКАЗ N 177 г. Порт-Артур 7 июня 1904 г.

Эскадра, окончив исправление судов, поврежденных коварным врагом еще до объявления войны, теперь выходит, по приказанию наместника, в море, чтобы помочь сухопутным боевым силам защищать Артур. С помощью бога и святого Николая-чудотворца, покровителя моряков, постараемся выполнить наш долг совести и присяги перед государем и разбить неприятеля, ослабленного гибелью на наших минах части его судов. Маленькая лодка «Бобр» показала 13 мая (во время Цзинджоуского боя) пример, что можно сделать даже при самых тяжелых обстоятельствах. Да поможет нам бог.

Контр-адмирал Витгефт

— Но ведь все корабли еще в гавани, — удивился прапорщик. — И потом, что за странная манера печатать в газетах оперативные приказы?

— Газетчики народ шустрый, везде сумеют пролезть и все пронюхать, — улыбнулся генерал, — но все же надо будет указать редактору на недопустимость такого отношения к боевым приказам.

— Кто редактирует газету?

— Полковник Артемьев. Газета ведь официальная, казенная, — пояснил Кондратенко.

— Как офицер, он сам должен понимать недопустимость таких заметок, — удивлялся Звонарен.

— Кроме того, газета проходит через две цензуры: штаба Стесселя и штаба крепости — и все же, как видите…

— Ваше превосходительство, — обратился в это время один из писарей к генералу, — из редакции пришел рассыльный, просит газету вернуть обратно. Ошибка какая-то с ней вышла.

— Что за чепуха? Позови его сюда, — распорядился Кондратенко.

Через минуту в кабинет вошел молодой человек и учтиво поклонился.

— Вы меня звали, ваше превосходительство?

— Да, объясните, пожалуйста, почему вы обратно отбираете разосланные номера газет?

— По ошибке напечатали, что эскадра сегодня выходит в море, а она не выходит. Поэтому и приказано отобрать газету обратно, — словоохотливо пояснил посланец.

— Час от часу не легче! Не хотите вводить в заблуждение своих подписчиков, заодно и японцев, которые, конечно, очень исправно получают вашу газету? — усмехнулся генерал. — Я сейчас пару слов напишу редактору. Вот, передайте ему эту записку и больше никому не рассказывайте, что эскадра не выйдет: это военный секрет.

— Весь Артур об этом знает, — оправдывался газетчик.

— Тем хуже, незачем было отбирать газету. Пусть бы все думали, что эскадра вечером, что ли, выйдет в море, — пояснил генерал. — Ну, Сергей Владимирович, поедем по фортам.

Около третьего укрепления Кондратенко и Звонарев нагнали Стесселя с его свитой — Никитиным, Водягой и Гантимуровым.

— Самотопы-то наши и впрямь вылезть из гавани собрались, — улыбнулся Стессель, здороваясь с Кондратенко. — Поддали мы им жару тогда на заседании.

— Не верь им, Анатолий Михайлович, — отозвался Никитин. — Подымят, подымят в гавани и успокоятся. На большее у них смелости не хватит.

Кондратенко рассказал об инциденте с газетой.

— Изменники, предатели! — возмущался Стессель. —

Сегодня же займусь этим.

Строящиеся укрепления издали были похожи на муравейник. Солдаты смешались с сотнями китайцев и растерянно толкались на тесном пространстве. Офицеров не было видно. Кто-то из солдат, увидя генералов, скомандовал «смирно». Стессель, приподнявшись на стременах, зычно поздоровался. Ему отвечали все сразу — и солдаты и китайцы.

— Где господа офицеры? — спросил Стессель.

— Еще не пришедши, — ответили — из толпы.

— Зачтите их фамилии, — обернулся Стессель к своим адъютантам, — всем опоздавшим офицерам — по десять суток на гауптвахте!

Генералы поежгись и начали обходить работы.

Работы по сооружению укрепления заканчивались. Назначением его являлось закрытие доступа в долину реки Лунхе. Укрепление имело вид пятиугольника с хвостиком в задней, горжевой части, было окружено рвом шириною в четырнадцать метров и глубиною в девять. По углам рва находились бетонные капониры, соединенные подземной галереей с тыловой казармой, где должен был размещаться гарнизон форта. Валы имели высоту в две с половиною сажени и толщину в двенадцать саженей. Сверху они обкладывались мешками с землею, среди которых были сделаны бойницы для стрелков, но никаких козырьков для прикрытия не было.

Посредине внутреннего двора укрепления была расположена батарея из четырех шестидюймовых пушек. Орудия стояли совершенно не защищенные, лишь спереди едва прикрытые невысоким бруствером из мешков. В бетонных траверсах между орудиями были устроены снарядные и пороховые погреба и блиндажи для орудийной прислуги. Слева виднелась броневая башня морского тина для командира батареи, тут же, несколько позади, под правым бруствером форта, была устроена прочная бетонная казарма для полуроты артиллеристов. Но ни вентиляции, ни электрического освещения в казармах не было, равно как отхожих мест и кухни. Боеприпасы предполагалось размещать тут же в казарме, так как никаких специальных складов для них не существовали.

Звонарев указал Кондратенко на все эти дефекты.

— Чушь! — услышав его, отозвался Стессель. — Это боевое укрепление, а не дворец, обойдутся и без вентиляции, не будет света, больше будут спать и набираться сил. В уборную могут ходить прямо в ров, авось до краев его не заполнят за время осады. Пищу надо подвозить с тыла. Я считаю, что форт закончен постройкой, — решил генерал.

— Нужно еще с неделю на окончательное приведение его в порядок, — возразил Кондратенко.

— Даю три дня. Сам приеду принимать укрепление. — И генерал направился к своей лошади.

В это время появился капитан Шевцов.

— Где вы были до сих пор? — накинулся на него Стессель.

— На соседнем укреплении, ваше превосходительство.

— Как только слез с лошади, вы должны были немедленно прибыть сюда! Арестовать на двадцать суток! — орал Стессель.

— Я поручил капитану в срочном порядке закончить работу на соседнем укреплении. Он уже двое суток находится там, — вступился Кондратенко.

— И все же капитан должен строго соблюдать правила воинского чинопочитания, — уже спокойно проговорил Стессель.

— В десятидневный срок окончим все работы, — доложил капитан.

— Перебросьте всех освобождающихся здесь рабочих на укрепление, чтобы окончить его в недельный срок, — распорядился Стессель. — Ну, я, Роман Исидорович, поеду к себе в штаб, — проговорил генерал.

Когда он уехал, Кондратенко ласково потрепал по плечу Шевцова.

— Не принимайте близко к сердцу, Алексей Владимирович, стессельской выходки. Ведь вы знаете, он бранчлив, но отходчив. Не вы первый, не вы последний.

— Все это так, ваше превосходительство, но всему есть предел. На войне нервы иногда сдают, и тогда в ответ на брань он может подвергнуться также оскорблению, — взволнованно отвечал Шевцов.

— Твердо убежден, что ваши нервы не сдадут и вы сохраните свою всегдашнюю выдержку и спокойствие.

— Постараюсь, ваше превосходительство! Я хотел у вас просить на сегодняшний день прапорщика Звонарева, чтобы с ним посоветоваться по вопросам укрытия наших орудий.

— Если вы ничего не имеете против, я тоже приму участие в этом совете, — любезно проговорил генерал.

— Мы будем весьма польщены, — начал было Шевцов.

— Тогда пойдем сперва на форт номер три, а потом на ваше укрепление, — решил Кондратенко, и все трое двинулись.

Уже поздно вечером, усталый и голодный, Звонарев распрощался с Кондратенко и Шевцовым и заехал на Залитерную батарею. Работы там шли полным ходом при свете прожектора. Около батареи был разведен костер, возле, которого стояла походная кухня. Тут же возились Заяц и Белоногов. Поздоровавшись и отдав им свою лошадь, прапорщик спросил:

— Поручик где?

— На батарее. Ни днем, ни ночью сам не спит и другим не дает, — жаловались солдаты.

Подойдя к месту работы, Звонарев тотчас услышал зычный голос Борейко.

— Трамбуй, черти, веселей, крепче бетон будет! Добавь тут еще два вершка. Куда, голова елова, прешь, правей бери! — доносились крики с батареи.

— Здорово, Сережа! Что давно к нам не заглядывал? Возле Вари все сидишь? Надоест это потом, когда на всю жизнь пришит к ней будешь.

— Новое придумай, Боря, да что-нибудь поинтереснее, — обиделся прапорщик.

— Ладно. Вот что, друг, мои ребята надумали тут одну штукенцию, а только я не знаю — можно это делать или нельзя. Хохлы наши, Денисенко и Гайдай, предложили в бетон класть для большей прочности железные балки и рельсы. Меня же сомнение берет — не проржавеют ли они в мокром бетоне. Денисенко, поди-ка сюда! — окликнул он проходившего мимо матроса. — Расскажи-ка прапорщику, как ты хочешь связать между собой рельсы.

— Просверлить их подошвы и взять на болты. Лебедкин первую партию уже собрал, получается вроде железной плетенки, — объяснил матрос. — И проржаветь рельса не должна, — дюже она толстая, не скоро ее ржа проест.

— Посоветуюсь с инженерами, что они скажут, — осторожно ответил прапорщик.

К ним подошел Жуковский.

— Опять наш Борис Дмитриевич по-своему хочет делать. По-моему, эти рельсы только ослабят бетон. Он будет не монолитным, а весь пронизан железом и при первом попадании станет отваливаться по кускам. Как вы считаете, Сергей Владимирович? — обратился капитан к Звонареву.

— По-моему, выдумка не дурна, но все же я спрошу инженеров. Не плохо было бы и вам так же свою батарею переделать.

— Ой, что вы! Мы и так по вашему приказанию без малого всю батарею перестроили, а тут еще новая переделка. Бог не без милости, и на этих батареях выдержим осаду, если только японцы сюда доберутся. У вас там в высших сферах ничего не слышно о Маньчжурской армии? Что Куропаткин делает? Скоро ли нас освободят от японцев? — спросил Жуковский.

— Насчет Куропаткина пока ничего не слышно.

Звонарев справился, как обстоит дело с освещением, вентиляцией и другим оборудованием.

— Все сделаем. На батареях у нас будет не хуже, чем на Электрическом Утесе. Водопровод и тот проведем. Нашли небольшой родничок, расчистили, завели его в трубу, получилось чисто и хорошо. Днем жарища, солнце палит немилосердно, а у нас под руками всегда свежая вода, и работать веселее, — хвастался Борейко. — Если бы все батареи были такие, как моя Залитерная, никогда японец не взял бы Артура; строю я ее вместе с солдатами, с ними обо всем советуюсь, и они из кожи лезут, чтобы все было покрепче да получше.

Звонарев пообещал исполнить все данные ему поручения и, сев на лошадь, тронулся в Артиллерийский городок.

На квартире он застал обед, присланный от Белых.

— Мария Фоминична предлагает нас с вами взять к себе в нахлебники, — пояснил ему Гобято. — Вернее, конечно, — вас, а меня только из приличия к вам пристегивает.

— Поэтому я решительно отказываюсь.

— Увы, я уже дал согласие и за себя и за вас и даже внес сто рублей, — улыбнулся Гобято, который заранее договорился обо всем с Варей.

Звонарев сердито вздохнул, но больше не протестовал.

Через день, когда Звонарев днем проезжал по Новому городу мимо домика Ривы, она окликнула его в окно.

— Сережа, поверните хотя бы голову в мою сторону, а то я на вас обижусь. Загордились, сил нет. Еще бы, не сегодня-завтра станете генеральским зятем! — смеялась она.

— Ривочка, хоть вы пощадите меня. Мне и так нигде не дают проходу, — взмолился Звонарев, останавливаясь у окошка.

— Слезайте-ка с лошади, поставьте ее во дворе и заходите к нам, — пригласила Рива.

Прапорщик въехал во двор, спешился, отпустил подпруги и, привязав лошадь чумбуром около сарая, весь пропыленный и пахнущий конским потом, развалистой походкой кавалериста, с плеткой в руках, вошел в комнату.

— Андрюша вас зовет, — сказала Рива из-за двери спальни.

Звонарев вошел в спальню. Акинфиев лежал на кровати.

— Что это ты валяешься среди дня? — удивился Звонарев.

— Собираюсь с силами перед походом.

— Каким походом?

— Завтра с рассветом выползаем наконец из Артура.

— Опять надуете?

— Нет, теперь уже без обмана. Вылезли бы на свет божий еще сегодня, да Зацаренный, командир «Победы», заболел желтой лихорадкой. Вместо него с «. Паллады» назначили временно Сарнавского, а на «Палладу»— с «Амура» Иванова. Пока командиры приняли свои новые корабли, прилив прошел и пришлось ждать новой высокой воды до завтрашнего утра, — пояснил Андрюша.

— Как же это так? — изумился Звонарев. — Перед самым выходом корабля в бой на него назначают нового командира? Не проще ли было заболевшего командира заменить его старшим офицером?

— Что ты! Этого никак нельзя. Вышло бы, что броненосцем командует капитан второго ранга Рухлов, а капитан первого ранга Сарнавекий — всего только крейсером. Им было бы очень обидно, — совершенно серьезно возражал Акинфиев.

— В боевой обстановке не приходится считаться с личными обидами. Старшие офицеры знают всех и вся на корабле, и их все знают, поэтому было бы рациональнее им и поручить командование кораблем в бою, раз заболел командир.

— Ты рассуждаешь по-сухопутному. У нас, моряков, такой порядок не принят.

— И очень жаль. Завтра заболеет лихорадкой или просто медвежьей болезнью еще какой-нибудь командир, и опять начнется перетасовка всех командиров на эскадре.

— У нас иначе нельзя, — пытался было еще возражать Андрюша, но сам понял несостоятельность своих возражений и замолк.

— Думаете вернуться назад в Артур или попытаетесь прорываться во Владивосток или нейтральные порты?

— Как наш Виля решит, а решит он в зависимости — какая из мозолей у него будет больше болеть: правая или левая. Я думаю, что даже сам бог не знает, что ему взбредет в голову.

— Интересно знать, кому же взбрело в голову назначить его командующим эскадрой?

— Наместнику. Но мы ждем приезда в Артур нового командующего флотом, адмирала Скрыдлова, да он застрял где-то по дороге. Совсем было уже садился в поезд, да в это время какому-то матросу в Николаеве приснилась чудотворная икона божьей матери, которая будто бы должна спасти Артур. Сообщили об этом в Питер Победоносцеву. Тот решил, что прежде чем эта икона не будет написана, освящена и поднесена Скрыдлову, ему ехать сюда нельзя. Теперь не то икону эту пишут со слов сновидца-матроса, не то возят ее по каким-то мощам для освящения, а Скрыдлов в ожидании прохлаждается в Питере.

— Витгефту, может быть, тоже что-нибудь привидится во сне, и он опять не захочет выйти в море, — усмехнулся Звонарев. — Откуда ты узнал эту историю с иконой?

— Китайцы привезли на джонках несколько номеров газеты «Чифу-Пресс», там все это рассказано. Это столь невероятная чушь, что едва ли правда.

— Раз чушь, значит, — будь спокоен, — наверное, правда. Что-что, а всякая такая галиматья у нас очень в ходу.

Вскоре Звонарев распрощался и ушел.

Пора было идти на пристань, где Андрюшу ждала шлюпка с «Севастополя». Он и Рива крепко обнялись и вместе вышли из дому. Спотыкаясь в темноте, поддерживая друг друга, они кое-как добрались до пристани. Здесь уже расхаживал по набережной, поджидая их, сам командир «Севастополя» Николай Оттович Эссен.

— Прошу извинить меня за опоздание, господин капитан первого ранга, — подошел к нему Акинфиев.

— Я сам тоже только что подгреб сюда, Андрей Михайлович, — успокоил его Эссен. — Имею честь кланяться, сударыня! — поздоровался он с Ривой.

— Так вы, Николай Оттович, думаете, что эскадра вернется обратно в Артур? — спросила Рива.

— Пути начальства неисповедимы, но угольные ямы ни на одном корабле не загружены полностью. Очевидно, во Владивосток мы не пойдем. Значит, или будем прорываться в нейтральные порты, или вернемся обратно, — ответил Эссен.

Отвалив от пристани, шлюпка исчезла в темноте.

Стессель был вне себя. Он ходил большими шагами по кабинету и потрясал только что полученной телеграммой о своем отзыве из Артура в Маньчжурскую армию.

— Вы все расшифровали верно, Виктор Александрович? — уже не в первый раз спрашивал он у Рейса.

— Ошибки быть не может, ваше превосходительство, — ответил полковник с невозмутимым видом. В противоположность своему генералу он был, как всегда, сдержан и спокоен. Его румяное, гладко выбритое лицо не выражало ни тени волнения. Серо-голубые проницательные глаза холодно смотрели на взбешенного генерала.

— «Ввиду отхода войск вверенного вам района на передовые позиции крепости, предлагается вам немедленно по получении этой телеграммы сдать командование войсками генералу Смирнову, а самому, при первой возможности, выехать из Артура, используя для этого, если понадобится, один из быстроходных крейсеров эскадры. Генерал-адъютант Куропаткин», — еще раз громко прочитал Стессель злополучную телеграмму. — Это все козни Смирнова и моряков. Они спят и во сне видят выжить меня из Артура! Но они просчитаются! Стессель без боя не сдастся! Я еще сумею свести с ними счеты. Кто, кроме вас и меня, знает содержание этой телеграммы?

— Никто, ваше превосходительство! Я лично ее расшифровал.

— Но тут ведь имеется указание, что в, копии она послана Витгефту и Смирнову.

— Обе эти копии попали тоже к нам в штаб.

— Надеюсь, вы их не отправили по назначению?

— Не считал возможным это сделать без ваших на то непосредственных указаний.

— И прекрасно. Пока задержите их, а я обдумаю, что мне следует предпринять. Через час прошу вас зайти ко мне за распоряжениями, — отпустил генерал своего начальника штаба.

Как только Рейс ушел, Стессель с телеграммой в руках направился к жене. По хмурому, расстроенному виду мужа Вера Алексеевна поняла, что произошло нечто весьма важное, и поспешила увести его в спальню, где у них всегда происходили секретные совещания.

— Что случилось? Фок отступает? Тебя подчинили морякам? Умер Куропаткин? В России беспорядки? — засыпала мужа вопросами Вера Алексеевна.

Генерал молча протянул ей телеграмму. Нацепив на нос пенсне, генеральша медленно вслух прочитала ее два раза.

— Кто о ней знает, кроме тебя, в Артуре?

— Только Рейс.

Вера Алексеевна на минуту мрачно задумалась, а потом сразу расцвела.

— А зачем тебе ее получать, Анатоль? — уже весело спросила она.

— То есть как зачем получать, коль она уже получена? — не понял генерал.

— Но она ведь могла и пропасть. Ее мог выбросить за борт по дороге лодочник, когда его начали преследовать японцы, наконец, он просто мог погибнуть сам по дороге и не доставить этой телеграммы, — пояснила генеральша.

— Ничего не понимаю. Посланец благополучно добрался до Артура и передал почту по назначению. Он вернется в Чифу к консулу Тидеману и представит ему нашу расписку в получении почты.

— Вы слишком поторопились дать ему расписку.

— Может быть. Рейс еще не рассчитался с ним?

— Надо это узнать, а затем помешать лодочнику вернуться обратно в Чифу.

— Это не в моих силах. Да и какой в этом смысл?

— Какой ты непонятливый, Анатоль: вернувшись в Чифу, он сообщит Тидеману, что телеграмма тебе доставлена, а тот — г. Куропаткину… Если же он не вернется в Чифу, то Тидеман сочтет его погибшим…

— …и пошлет другого.

— Ну, пока что — пройдет довольно много времени, и мы что-нибудь придумаем.

— Значит, лодочника, по-твоему, надо арестовать? — с трудом соображал Стессель.

— Особенно церемониться с ним не следует. Арестованный может быть потом освобожден и начнет рассказывать о своих приключениях.

— Так ты думаешь…

— Я не только думаю, но и твердо знаю, что глупее тебя в Артуре нет человека, — обозлилась Вера Алексеевна. — С посланцем я сама улажу дело, а ты вели Рейсу сейчас же уничтожить все копии с телеграммы и забыть, что он ее когда-либо получал. Понял?

— Значит, ты находишь, что ее следует скрыть?

— Слава тебе господи, сообразил-таки наконец.

— Но если Рейс разболтает?

— Он совсем не такой дурак, как ты, и прекрасно понимает, что, пока ты находишься в Артуре, ему обеспечено спокойное место начальника твоего штаба, а если власть перейдет к Смирнову, то ему немедленно придется вернуться в свой полк.

Стессель стал постепенно понимать план своей жены: телеграмму скрыть, приказать Рейсу молчать, обезвредить лодочника и ждать, что будет дальше.

— Ты задумала рискованное дело, — обернулся он к жене.

— Во-первых, если все хорошенько заранее обдумать и предусмотреть, риска нет, а во-вторых, на войне без риска не обойдешься. Вызови сегодня же в Артур Фода и устрой совещание с ним и Рейсом, я тоже на него приду, — распорядилась Вера Алексеевна.

— Хотя я и не совсем понимаю, зачем это надо сделать, но раз ты так хочешь, будь по-твоему, — смирился Стессель и направился к двери.

— Прикажи Познанскому арестовать лодочника, якобы за утерю секретных бумаг, и обвини его в том, что он их передал японцам.

— Так его за это надо будет повесить? — удивился генерал.

— Одним человеком больше или меньше — все равно, но мы избавимся от нежелательного свидетеля.

— Так бы ты мне сразу и сказала, что лодочника надо вздернуть.

— Когда ты, Анатоль, поумнеешь? — сокрушенно вздохнула генеральша.

Генерал решительными шагами направился к себе в кабинет.

Лодочник был в тот же вечер арестован и, по приговору военно-полевого суда, повешен как японский шпион.

Рейс заверил генерала в своей скромности, и Стессель несколько успокоился Полученное от моряков сообщение о выходе эскадры завтра в море окончательно вернуло начальнику укрепленного района утраченное было им душевное равновесие. А Вера Алексеевна включила в свой поминальный список новопреставленного раба божьего «имя же его ты, господи, веси».

Было еще совсем темно, когда суда эскадры поодиночке начали вытягиваться на внешний рейд. Сперва вышел караван тральщиков, за ним тронулись крейсера «Ночик»и миноносцы, позже вышли крейсера «Диана», «Аскольд»и броненосцы «Севастополь», «Полтава», «Цесаревич», «Пересвет», «Победа»и «Ретвизан». В хвосте шли крейсера «Баян»и «Паллада». К восьми часам утра выход судов, продолжавшийся больше четырех часов, был закончен, и только около полудня эскадра двинулась с внешнего рейда в море. На правом траверзе ее, равняясь по головному броненосцу, шел отряд из семи миноносцев и двух минных крейсеров.

Видимость все время была отличная, море оставалось совершенно спокойным. Японцы маячили на горизонте, не решаясь подойти к эскадре.

Лейтенант Акинфиев находился рядом с Эссеном на переднем мостике броненосца «Севастополь»и в бинокль наблюдал за происходящим в море.

Около шести часов вечера, уже перед закатом солнца, на горизонте появился японский флот, шедший на пересечение русской эскадре. На всех судах пробили боевую тревогу, подняли стеньговые флаги и, приготовившись к бою, пошли на сближение с неприятелем.

Тихоходный «Севастополь» едва поспевал за идущим впереди «Пересветом». Эссен нервничал, ругался и требовал от механиков увеличения числа оборотов.

— Не броненосец, а старая калоша, — ворчал он. — Андрей Михайлович, я попрошу вас следить за сигналами адмирала, — обернулся он к Акинфиеву.

— Есть следить за сигналами адмирала, — вытянулся лейтенант. — Разрешите отправиться на фок-марс, так как отсюда за дымом сигналы плохо видны.

Эссен разрешил, и Акинфиев с одним из сигнальщиков поспешил туда забраться. Здесь уже находился артиллерийский офицер лейтенант Диков с дальномером.

Андрюша огляделся. Солнце, близкое к закату, четко освещало безграничную водную равнину чуть взволнованного моря. На светлом фоне неба вырисовывались силуэты идущих в кильватер судов. Дым из многочисленных труб стлался по поверхности моря, вправо от эскадры, закрывая весь горизонт. Слева, на расстоянии около семидесяти кабельтовых, на параллельном курсе шла японская эскадра из восемнадцати вымпелов. Впереди виднелись крейсера «Якумо», «Асама», «Касаги», «Читосе», «Такасико»и «Ниитака», за ними двигались главные силы: броненосцы «Микаса» под флагом адмирала Того, «Асахи», «Фуджи», «Шикишима»и броненосные крейсера «Ниссин»и «Кассуга»; шествие замыкали шесть легких крейсеров. Вдали на горизонте маячили десятка два миноносцев. В это же время справа показались идущие контркурсом четыре старых броненосных крейсера с броненосцем береговой обороны «Чин-Иен» во главе и еще около десятка миноносцев. Было очевидно, что Того успел собрать к Артуру все свои силы.

— Вот так неожиданный выход в море, — возмущался Андрюша. — Три дня собирались да полдня выходили из гавани — за это время японцы из-под Владивостока могли подтянуть сюда все свои силы.

— Да, почти шестьдесят вымпелов против двадцати наших, — отозвался Диков. — Правда, у нас шесть броненосцев против их четырех, но этим и исчерпывается все наше преимущество.

— Какая у тебя дистанция? — крикнул Диков в мегафон дальномерщику в боевой рубке.

— Шестьдесят два кабельтовых.

— А у нас? — спросил он у своего дальномерщика.

— Пятьдесят девять кабельтовых.

— Что за черт! Какой же из них врет? — недоумевал артиллерийский офицер.

— Это нужно было выяснить в Артуре до выхода в море, а не сейчас! — возмутился Акинфиев. — Идем в бой и даже не знаем, какой из дальномеров испорчен, а какой нет!

— Прошу без замечаний, господин Акинфиев, — окрысился Диков.

— Ваше благородие, — доложил в это время сигнальщик. — «Цесаревич» ложится на обратный курс.

Акинфиев взглянул на головной корабль. «Цесаревич» повернул на шестнадцать румбов и лег на обратный курс. За ним последовали «Ретвизан», «Победа»и все остальные. Проходя мимо «Севастополя», «Цесаревич» поднял сигнал: «Идти за мной в Артур».

Акинфиев плюнул с досады и поспешил с докладом к Эссену. Командир ответил на сообщение бранью по адресу Витгефта.

— Завтра же отправлюсь к Стесселю и попрошу мне дать хотя бы роту в стрелковом полку, — сердито кричал он. — Быть сейчас моряком просто позорно! Отступать без единого выстрела, без малейшей попытки завязать бой! Нет, эго свыше моих сил.

Как ни возмущался Эссен, все же ему пришлось подчиниться и вместе с эскадрой возвращаться назад в Артур.

Быстро темнело. Большие неприятельские суда, без выстрела заставив вернуться русскую эскадру в Артур, стали отставать и скоро скрылись в ночной темноте. Вместо них со всех сторон появились японские миноносцы, явно готовящиеся к атаке.

С «Цесаревича» был поднят сигнал: «Крейсерам держаться на правом траверзе, миноносцам — на левом». Прибавив ход, «Аскольд», «Баян», «Паллада»и «Диана» вышли вправо от броненосцев, а «Новик» влево от них и приготовились прикрыть главные силы от минных атак с флангов.

С «Цесаревича» опять засигналили уже по-ночному — фонарями.

— Приготовиться к отбитию минной атаки, — доложил Эссену сигнальщик.

— Бить дробь-тревогу! — приказал командир.

Матросы бросились к своим местам по боевому расписанию. Акинфиев направился в кормовую башню, где он должен был находиться во время боя. Там два комендора с матросами при свете слабых электрических лампочек возились у орудий, то и дело вглядываясь в ночную тьму. Оба орудия были заряжены, в беседках лежали приготовленные к следующему выстрелу снаряды.

— Ночью, братцы, японец нам покою не даст, — обратился к матросам Акинфиев. — Придется вам находиться при орудиях, поэтому запаситесь провиантом.

— Так точно, ваше благородие. Матросский дух через еду поднимается, — ответил лейтенанту артиллерийский квартирмейстер. — Башкин и Гриценко, живо летите в камбуз, к баталеру за харчами!

Где-то впереди показался луч прожектора, и тотчас по морю пронесся гул орудийного выстрела, за ним другой, третий, и загрохотала сразу вся эскадра.

Акинфиев вышел из башни. По морю бегали многочисленные лучи прожекторов. Впереди, на левом крамболе, смутно темнел Ляотешань. С берега, навстречу эскадре, тянулись тонкие светлые ленточки крепостных прожекторов. Крейсера опять вступили в, кильватер главным силам, и только «Баян», развивая ход до предельного, обгонял эскадру, чтобы идти форзейлем, миноносцы и «Новик» составляли арьергард.

— Любуетесь боевой картиной? — подошел к Акинфиеву один из офицеров. — Не правда ли, красиво?

— Не столько любуюсь, сколько негодую, — сердито ответил Андрюша.

— Еще неизвестно, что дальше будет. Быть может, переночуем у Артура, а наутро поплывем прямо во Владивосток.

— Зачем же тогда делали сегодняшнюю прогулку?

— Чтобы поразмять и командиров и команды, а то ведь мы совсем замшели в артурской луже. Кроме того, японские миноносцы за сегодняшний день сожгут уголь, израсходуют воду и расстреляют свои мины, и им будет необходимо зайти в свои порты для пополнения. Следовательно, выдержав дневной бой с японцами, которые особенного преимущества в броненосных кораблях перед нами не имеют, мы за ночь проскочим Корейский пролив, а в Японском море нас встретят владивостокские крейсера.

— Угля у нас хватит на переход во Владивосток?

— Если понадобится, завтра с утра догрузим.

— Все это, конечно, вполне возможно, очень разумно и выполнимо, но при одном условии: чтобы эскадрой командовал не Витгефт.

— Миноносцы на левом траверзе! — крикнул один из комендоров в башне, и тотчас же оба орудия дали залп.

— Кто разрешил стрелять? Какой прицел? — кинулся Акинфиев к комендорам и, не дожидаясь ответа, побежал на командирский мостик. С броненосца раздалось еще несколько беспорядочных выстрелов.

— Прекратить огонь! Не сметь стрелять без команды! — ревел в мегафон Эссен.

Офицеры набросились на матросов и в первую голову на унтеров.

— За чем, сука, смотришь? — орал Диков в соседней башне на артиллерийского кондуктора. — Нашивки сорву!

Унтеры и кондукторы, в свою очередь, полушепотом злобно ругали матросов и угрожали им пиками и зуботычинами. Нарушенный было порядок постепенно восстановился.

Между тем эскадра, отбиваясь от наседавших на нее миноносцев, подошла уже к самому Артуру и стала вдоль берега в две линии, головой за Электрическим Утесом, а хвостом у Белого Волка. Крейсера расположились мористее броненосцев.

Мощные крепостные прожектора, расположенные на Крестовой горе и у Белого Волка, освещая эскадру с флангов, своими лучами образовали столь сильную световую преграду, что сквозь нее не мог проскочить незамеченным ни один японский миноносец. Каждый раз, когда они целыми отрядами бросались в атаку на русскую эскадру, их тотчас замечали и они попадали под сосредоточенный огонь береговых батарей и кораблей эскадры, Опасаясь потерь, японские миноносцы выпускали торпеды с большой дистанции и поспешно удалялись в море. В результате ни одна выпущенная торпеда не достигла цели, а несколько японских миноносцев выбыло из строя.

Так совместными усилиями берега и флота все вражеские атаки были полностью отбиты.

Белый всю ночь находился на сигнальной станции у моряков и отсюда руководил огнем береговых батарей. На этот раз даже Стессель, наблюдавший за боем с Золотой горы, не мог не признать пользы взаимодействия берега и флота.

Около самого места стоянки «Севастополь» чуть не Протаранил впереди идущий «Пересвет»и, избегая столкновения, выкатился из строя влево. Под ним произошел взрыв мины. Броненосец сильно вздрогнул и повалился на левый борт. Огромный столб воды обрушился на палубу.

Андрюша Акинфиев в момент взрыва был в башне, которая тотчас же наполнилась тяжелым черным дымом и острым запахом. Из патронного элеватора тоже выбросило, огонь и дым. Лейтенант потерял сознание. Увидя падающего офицера, матросы бросились было к нему на помощь, но броненосец продолжал угрожающе крениться на левый борт, и они поспешно выскочили из башни.

В это время на палубе под командой Эссена энергично развертывались работы по спасению корабля. Повреждения оказались незначительными. Спустив на воду гребные суда, матросы быстро подвели пластырь, и «Севастополь» полным ходом двинулся к берегу в бухту Белого Волна на мелководье.

Старший офицер доложил, что пробоина ниже броневого пояса, между двадцать третьим и тридцатым шпангоутами, и что, «роме того, пришлось затопить вследствие Начавшегося от взрыва пожара патронный погреб и первую угольную яму, а заодно и прилегающие коридоры.

— Водонепроницаемые переборки выдерживают напор воды? — справился Эссен.

— Их сильно выпучило, но пока что они держат.

— Все же немедленно пошлите их укрепить.

— Лейтенант Акинфиев при взрыве отравлен газами, — доложил подошедший матрос, — их унесли в каюту.

— А — Сейчас же послать туда врача, — забеспокоился Эссен. — Как это его угораздило? Никто, кроме него, кажется, не пострадал?

— Еще два матроса блюют за борт, тоже газу наглотались, но те, должно, скоро очухаются, — добавил матрос. — Лейтенант Акинфиев еще слабый после ранения на» Страшном «, они поэтому и сомлели.

Затем Эссен приказал затопить для выравнивания крена три коридора с правого борта и наблюдать за состоянием переборки у порохового погреба.

Через минуту загрохотала цепь отданного якоря, и броненосец, слегка вздрогнув, остановился.

Пока» Севастополь» справлялся с починкой своей пробоины, остальная эскадра была занята отбитием минных атак японцев.

Когда в четвертом часу утра на востоке начало светать, японцы поспешили уйти в море. Лучи прожекторов постепенно поблекли и растаяли в наступающей заре. На всех кораблях усиленно засемафорили, донося флагману о своих потерях и повреждениях. Вскоре к подорванному «Севастополю» подошло несколько портовых пароходов с мощными спасательными средствами. Прибыл и главный инженер порта Кутейников с бригадой рабочих. Водолазы немедленно осмотрели пробоину, которая оказалась площадью около четырех квадратных саженей.

— Счастливо вы отделались, Николай Оттович, — обратился Кутейников к Эссену. — Во тьме кромешной подвести пластырь под такую пробоину дело далеко не легкое. Кроме того, вы приняли на левый борт около тысячи тонн воды и легко бы могли совершить сальто-мортале килем вверх.

— Мы его избежали, затопив отсеки противоположного борта. Когда можно рассчитывать на окончательный ремонт корабля? — спросил Эссен у инженера.

— Минимум месяц, если не больше, так как вы в док не влезете, работы придется вести при помощи кессона, что требует больше времени.

— Для Витгефта и его компании это будет подходящим предлогом, чтобы еще месяц сидеть сложа руки в Артуре, — мрачно проговорил Эссен.

Около семи часов утра «Севастополь» на буксире был введен в гавань, где и ошвартовался у набережной.

Акинфиев едва добрался до квартиры Ривы и сразу слег. Врачи определили у него воспаление легких и признали положение тяжелым.

Утром десятого июня Звонарев с удивлением увидел, что эскадра почти вся вышла на внешний рейд, в гавани осталось всего два-три корабля, и те подтягивались к проходу. Сев на лошадь, он широкой рысью направился к укреплению, носившему название Большого Орлиного Гнезда. Расположено было оно на второй линии сухопутной обороны, между вторым и третьим фортами, и считалось одним из основных узлов обороны. Вздыбленная в небо, отдельно стоящая скалистая гора была увенчана сильным редутом и батареей дальнобойных шестидюймовых пушек Канэ. Естественная крепость этой позиции была так велика, что оборонительные сооружения здесь сводились лишь к постройке в скале казематов для гарнизона и пороховых погребов и насыпке стрелковых валов.

Со скалы открывался широкий вид как в сторону суши, так и на море, поэтому Орлиное Гнездо имело исключительно важное значение как передовой артиллерийский наблюдательный пункт. Учитывая это, Кондратенко уделял ему весьма большое внимание и часто бывал там. Сегодня Звонарев также должен был встретиться здесь с генералом. Подъехав к укреплению, прапорщик спешился и стал карабкаться по узенькой крутой тропинке вверх.

На Орлином Гнезде он застал много народу: кроме обычных рабочих, солдат и китайцев, занятых на работах по укреплению, сюда собралось много офицеров, служащих различных учреждений города, нортовых рабочих, внимательно наблюдавших за действиями эскадры и старавшихся угадать ее дальнейшие намерения.

— Сегодня наши морячки настоящие именинники, — проговорил Кондратенко, здороваясь с Звонаревым. — Весь Артур высыпал, чтобы поглядеть на эскадру. Сам Стессель поскакал на Золотую гору с Белым и Никитиным.

— Я, откровенно говоря, не верил, что моряки выйдут из Артура, — признался Звонарев.

— И теперь приятно разочарованы? Дай бог им встретить не всю эскадру Того, а только ее часть. Со всей вашим, конечно, не справиться, частями же, быть может, как-нибудь и одолеют.

К ним подошли несколько человек инженеров и офицеров, и начался общий разговор.

— Наши адмиралы слишком трусливы, чтобы осмелиться принять бой; поверьте, как только они увидят эскадру Того, то обменяются с ним парой выстрелов и побегут до дому. Готов пари держать! — горячился Рашевский.

— Вы, Сергей Александрович, несправедливы, — возражал Кондратенко. — Громадное превосходство японцев на море заставляет Витгефта быть осторожным и не рисковать зря, поэтому-то он и не выходит в море.

Был уже полдень, когда эскадра наконец тронулась с внешнего рейда, провожаемая тысячами самых разнообразных напутствий. Кондратенко с Звонаревым поехали на Золотую гору для свидания со Стесселем.

— Выпроводили наконец-то самотопов в море, — радостно обратился Стессель к Кондратенко. — С самого утра жду здесь, когда они наконец уйдут.

Как только эскадра скрылась за горизонтом, Стессель двинулся домой» захватив с собой и Кондратенко.

Усталый Звонарев пошел к себе отдохнуть и лег спать.

Проснувшись поздно вечером, он подошел к открытому окну.

На него пахнуло ночной прохладой и запахом гниющих морских водорослей. Весь Артур был погружен в вечернюю мглу, улицы слабо освещались молодым месяцем. Из порта доносился стук молотов и тяжелое дыхание паровых машин.

— Сергей Владимирович, ау! — окликнула Звонарева с улицы Варя. — Я уже с полчаса ожидаю, когда вы наконец проснетесь. Заходила два раза, и ваш денщик все время докладывает: «спять». Что вы ночью-то будете делать?

— Гулять, — ответил Звонарев.

— Я хочу вам показать заграничный журнал, где изображен Утес и Борейко. Закройте окно и зажгите лампу, — распоряжалась девушка.

Звонарев повиновался.

Девушка вошла, держа в руках стоику иностранных газет и иллюстрированных журналов. Тут были «Норд Чайна дейли ньюс», «Шанхай пресс», «Джапан тайме»и, кроме того, несколько американских журналов.

Варя раскрыла один из них и показала снимок Электрического Утеса. Рядом в овале был помещен портрет смеющегося Борейко.

— «Электрейшен рок энд хер коммодор кептэн Борейко», — прочитала Варя. — Видите, как вашего Медведя возвеличили: сразу и в капитаны произвели, и сделали командиром Электрического Утеса. А здесь помещены и вы. — И Варя показала группу инженеров во главе с Кондратенко, среди которых Звонарев увидел и себя.

— Так это всего неделю назад нас снимал германский военно-морской атташе капитан Гопман. — удивился прапорщик.

— Есть снимки и поновее, — лукаво улыбнулась Варя.

Перелистывая журналы, они наткнулись на фотографию Стесселя, снятого во время раздачи наград на Электрическом Утесе.

— Кто же это снимал? — недоумевал Звонарев. — Я не видел ни одного фотографа.

— Да этот противный Гантимуров. Он разъезжает по Артуру да все и всех фотографирует. И потом свои снимки за приличную цену продает иностранным журналам, — мрачно проговорил подошедший к ним Гобято. — Мало того, что у нас тут кишмя кишит японскими шпионами, им, оказывается, еще помогают личные адъютанты Стесселя.

— Если только сам Стессель не состоит на содержании у них, — добавил Звонарев.

Внезапно покой тихого артурского вечера был нарушен глухими раскатами отдаленного грома.

— Надвигается гроза, — заметила Варя. — Днем было слишком душно.

Гобято подошел к барометру и постучал по стеклу.

— Едва ли это гроза, вернее, с моря доносится гром орудийной стрельбы, — оказал он.

— В такой темноте ничего не увидишь и, во всяком случае, перепутаешь свои корабли с чужими. Нет, это, конечно, отдаленная гроза, — настаивала Варя.

— Выйдем во двор, там должны быть видны зарницы, — предложил Звонарев.

Все трое спустились на улицу и пошли к набережной в порту. В юго-восточной части неба беспрерывно сверкали не то зарницы, не то отблески выстрелов.

— Видите, я права, — указала на них Варя.

Но гулко раздавшиеся один за другим четыре выстрела тут же рассеяли всякое сомнение.

— Эскадра с боем возвращается в Артур, — догадался Гобято. — Надо сообщить сейчас же об этом Василию Федоровичу. — И они поспешили к квартире Белых. Но генерала они застали уже садившимся верхом на лошадь.

— Папа, я с тобой, — попросилась Варя.

— Только живо, — ответил Белый. — Присоединяйтесь ко мне, господа, я еду на Золотую гору, — заторопился генерал и, не дожидаясь, рысью тронул свою лошадь.

— Пойдем-ка по прохладе, Сергей Владимирович, пешком, — предложил Гобято.

Они по крутой тропинке стали напрямик подниматься на Золотую гору. Эскадры еще не было видно, но свет ее прожекторов уже ясно проступал на горизонте. По мере ее приближения канонада усиливалась. Было очевидно, что эскадра идет под защиту береговых батарей, отбиваясь от японских миноносцев.

Белый хриповатым баском громко отдавал нужные распоряжения:

— Стрелять только Белому Волку. Стрелковой батарее и Утесу на предельных прицелах, чтобы не попасть в своих!

Солдаты-телефонисты и матросы-сигнальщики торопливо начали передавать это распоряжение на батареи.

Вскоре открыла огонь батарея Электрического Утеса, за нею загрохотала Стрелковая батарея и глуше отдаленная Двадцать вторая. Весь берег ожил, гремя то сразу целыми залпами, то одиночными гулкими выстрелами. Эскадра тем временем стала на якорь под берегом.

Никогда еще с самого начала войны Артур не слыхал такой сильной канонады. Выстрелы судов и батарей сливались в один сплошной гул. Стоявшие на рейде корабли казались большими факелами. Сухопутные батареи огненными полосами проступали на темном фоне берега.

Вскоре на Золотую гору подъехал Стессель. Едва успев слезть с лошади, он во всеуслышание разразился площадной бранью по адресу Витгефта и моряков.

— Если они с рассветом не уберутся обратно в море, прикажу береговым батареям перетопить всю эту сволочь! — кричал генерал.

— Мы не знаем еще, в каком состоянии эскадра, какие потери на судах. Быть может, она настолько сильно пострадала в бою, что ей необходимо было вернуться, — пытался урезонить его Белый.

— Запросите адмирала о потерях и доложите мне, — распорядился Стессель.

Вскоре ему доложили, — что на эскадре потерь нет и только «Севастополь» случайно подорвался на мине. Это сообщение вызвало у генерала новый припадок бешеной ругани по адресу флота.

— Трусы, подлые изменники! С рассветом я пошлю Витгефту ультиматум: или немедленно уходить в море, или я обстреляю их с берега. Пусть все батареи будут готовы к этому! — приказал генерал.

Все же к утру эскадра втянулась на внутренний рейд, и корабли снова мирно задымили в артурском рейде гавани.

Возвращаясь домой вместе с Никитиным, Стессель проезжал мимо Пресного озера. Русские и китайские ребята, громко смеясь, бросали с берега камни в воду. На воде плавали какие-то разноцветные пятна, в которые мальчишки старались попасть. Никитин удивленно всматривался и никак не мог понять, что собою представляют эти движущиеся желтые, красные, голубые предметы. Наконец он подозвал к себе одного из мальчиков.

— Что вы здесь делаете? — строго спросил у него генерал.

— Лягушек надуваем.

— То есть как это надуваете? — недоумевал Никитин.

— Ловим лягушку, вставляем ей в задний проход соломинку и через нее надуваем. Затея бросаем ее в воду, она хочет нырнуть, воздух ее не пускает. Мы в них бросаем камнями, а чтобы заметнее было, красим в разные цвета, — деловито пояснил мальчик.

Генерал громко расхохотался.

— Вот если бы ты, Анатолий Михайлович, мог так же надуть наших самотопов и затем выгнать бы их в море. Авось тогда бы Витгефт осмелился вступить в бой с японцами!

И оба генерала отъехали, громко смеясь.

Вечером одиннадцатого июня к Стесселю приехали с передовых позиций Фок и начальник штаба района полковник Рейс. Друзья сидели в кабинете генерала, тут же находилась и Вера Алексеевна с неизменным рукоделием.

Стессель показал телеграмму Куропаткина об отзыве из Артура и сообщил о принятых по этому поводу мерах. Выслушав его, Фок молча походил по комнате и затем своим неприятным скрипучим голосом проговорил:

— Одной телеграммой дело, конечно, не ограничится. Тидемап будет тебя бомбардировать ими, пока не добьется извещения, что ты их получил. Конечно, с ответом торопиться не следует; чем больше пройдет времени, тем труднее тебе будет уехать отсюда: японцы подойдут к суше, а море забросают минами. Надо все же составить ответ и, в случае повторения телеграммы, сразу же послать его. Ответ я заготовлю сегодня вместе с Виктором Александровичем.

— Надо как следует продумать каждую фразу, каждое слово, — заметила Вера Алексеевна.

— Мы, конечно, его внимательно обсудим на нашем, так сказать, полусемейном совете, — с улыбкой ответил Фок. — С кем-кем, а с вами, многоуважаемая Вера Алексеевна, посоветоваться всегда полезно.

Фок и Рейс стали прощаться.

Едва они успели выйти, как перед домом Стесселя остановилась коляска и из нее вышел Эссен. Он был в парадной форме, при орденах, в белых перчатках, с палашом, в треуголке.

— Весьма рад видеть вас, Николай Оттович, — приветливо встретил его генерал, высоко ценивший общеизвестную храбрость Эссена.

— В свою очередь, спешу засвидетельствовать вашему превосходительству глубочайшее уважение, — расшаркался моряк. — Прибыл я по личному и к тому же не совсем обычному делу.

— Всегда готов оказать вам, Николай Оттович, возможное содействие, — продолжал трясти руку Эссена генерал. — Прошу садиться.

Собеседники уселись друг против друга в мягкие кресла.

— Как известно, конечно, вашему превосходительству, эскадра после короткой прогулки в море вернулась в Артур. У адмирала Витгефта не хватило мужества и решимости, чтобы вступить в бой с японцами, — начал рассказывать Эссен. — Все это привело меня к решению покинуть флот и перейти в армию, которая по-настоящему ведет войну с врагом, а не бегает от него, как наша эскадра. Я приехал просить ваше превосходительство принять меня на службу в один из стрелковых полков хотя бы ротным командиром.

Стессель порывисто встал и горячо пожал руку Эссену.

— Вы благороднейший человек, Николай Оттович. Я вполне разделяю ваше возмущение действиями адмирала Витгефта и потрясен и взволнован честностью и благородством вашего порыва. Если бы все морские начальники держались таких же взглядов, то наш флот давно главенствовал бы на море. Я буду счастлив видеть вас в числе своих подчиненных. Как только вы освободитесь от обязанностей командира броненосца, вам будет предоставлена должность сперва помощника командира полка, чтобы, вы могли приобрести известный опыт командования, а затем вы получите первый освободившийся полк.

— Я не смею рассчитывать на столь быстрое повышение по службе, ваше превосходительство; ведь я моряк.

— Храбрость и находчивость, которыми вы заслужили себе общее уважение, являются лучшим залогом успешности вашей деятельности как командира любой войсковой части.

— Я до глубины души тронут таким отношением ко мне, ваше превосходительство, — прочувствованным тоном ответил капитан и стал прощаться, но тут появилась Вера Алексеевна.

— Я все слышала, Николай Оттович, — проговорила она, здороваясь с Эссеном, — и также восхищаюсь вашим благородным поведением. Прошу в столовую на чашку чая.

Когда через час Фок и Рейс пришли к Стесселю, они застали моряка, который с горечью все еще рассказывал о всех перипетиях минувших суток

После отъезда Эссена все перешли в кабинет. Фок достал из бокового кармана сложенную вчетверо бумагу.

— Мы набросали текст ответной телеграммы Куропаткину. «Ваше высокопревосходительство Алексей Николаевич…»

— Надо вставить «высокочтимый», — перебила Вера Алексеевна.

— Можно, — ответил Фок и карандашом вставил в текст нужное слово.

— «Ваше высокопревосходительство высокочтимый Алексей Николаевич, предписание номер — там видно будет какой — я получил вчера. Предписание это меня крайне поразило, и я решаюсь высказать вам все то, что сопряжено, по моему глубокому убеждению, с немедленным его осуществлением. Меня хорошо знают, все войска…»

— Тут надо добавить: «любят меня и верят мне», — опять вставила Вера Алексеевна.

— Справедливое замечание, — согласился Рейс.

— «… меня хорошо знают все войска, любят меня и верят мне, — продолжал Фок, — мой отъезд породит общее уныние…»

— Это как сказать: Смирнов, Витгефт и компания очень даже будут обрадованы, — бросил с места Стессель.

— Зато все честные люди будут огорчены, — возразила Вера Алексеевна.

— «… породит уныние, что теперь самое опасное, и упадок духа. Я неоднократно просил наместника разрешить мне выехать к корпусу, просил и в день его последнего отъезда…»

— Он уехал так быстро, что я даже не успел с ним повидаться, — проговорил Стессель.

— Это роли не играет, — ответил Фок, продолжая чтение: — «… но он категорически мне в этом отказал. Тогда, при обстоятельствах относительно спокойных, мне можно было выехать, теперь же, в такой острый период блокады, нельзя…»

— Хорошо, — одобрила генеральша.

— «Генералы Фок, Кондратенко, Белый, Никитин, Надеин дружно и от души работают со мной…»

— По-моему, Надеина можно вычеркнуть, — заметила Вера Алексеевна, — а надо включить Виктора Александровича, — кивнула она на Рейса.

— Я поместил только генералов, — пояснил Фок, — а то надо будет перечислять всех командиров полков.

— Тогда опять добавьте: «и верят мне», — настаивала генеральша.

— «… Генералы Фок, Кондратенко, Белый, Никитин дружно и от души работают со мной и верят мне». — Фок взглянул на Веру Алексеевну, которая одобрительно кивнула ему головой.

— «… Положение мое здесь, разумеется, гораздо труднее командования в поле. Повторяю, я просил разрешения уехать, когда это было возможно без ущерба для дела. Теперь же докладываю: будет большой ущерб делу, если я уеду отсюда. Если же мой отъезд из Артура все-таки будет признан необходимым, то сочту своим долгом принять все меры к выполнению вашего распоряжения, хотя в настоящее время сообщение Артура с внешним миром с каждым днем становится все затруднительнее вследствие усиления надзора со стороны японцев за всеми выходящими от нас судами. Да хранит вас господь на славу царю и родине», — кончил Фок.

— Конец надо переделать, — не согласилась Вера Алексеевна: — «Да хранит вас господь на славу обожаемого монарха и горячо любимой родины».

Фок тут же внес предложенные изменения.

— Теперь я, с вашего разрешения, ваше превосходительство, все это зашифрую, чтобы в любой момент, когда понадобится, телеграмму можно было отправить в Чифу, — проговорил Рейс.

— Хорошо, я надеюсь, господа, на вашу скромность, — обратился Стессель к гостям.

— Само собой разумеется, — поспешили заверить генерала Фок и Рейс.

От Стесселя Эссен отправился на «Цесаревич»к Витгефту. Адмирал принял его, как всегда, с добродушной любезностью.

— Не везет вам, Николай Оттович, — посочувствовал он. — Из всей эскадры вчера пострадал только один ваш «Севастополь».

— Зато вам, ваше превосходительство, очень везет, — в тон адмиралу ответил Эссен. — Ночью без тралов стали на внешнем рейде, и только один мой «Севастополь» пострадал, а могло быть много хуже.

— Царица небесная и Николай-угодник сохранили остальные корабли, — прочувствованно проговорил Витгефт и взглянул на висевший в каюте образ Николая-чудотворца — покровителя моряков.

— Угодники — угодниками, но надо и самому обдумывать свои решения. Я вот и сейчас в толк не возьму, почему вы бежали в Артур от японской эскадры? — зло сказал Эссен.

— Нельзя было рисковать вступать в бой при почти тройном превосходстве сил противника, — пояснил адмирал.

— Я хотел вас, ваше превосходительство, спросить: долго вы еще намереваетесь сидеть в Артуре?

— Во всяком случае; до починки «Севастополя»я в море не выйду.

— Боюсь, что и после починки его тоже не выйдете.

— Будь моя воля — я вообще бы в море не выходил. В Артуре флот будет целее.

— Я прибыл к вам, чтобы заявить, что я совершенно не одобряю вашего образа действий и считаю вчерашнее поведение эскадры позорным, — одним духом выпалил Эссен.

— Это дерзость с вашей стороны! — вскипел адмирал.

— А отступление в Артур без единого выстрела с вашей стороны, по-моему, является предательством!

— Я принужден буду списать вас с эскадры, капитан Эссен, — покраснел Витгефт.

— Вот мой рапорт об этом, — протянул Эссен бумагу адмиралу.

Тот взял его дрожащими от волнения руками и начал читать.

— «Не считаю возможным дальше служить на флоте… прошу списать… намерен перейти в армию…» Вы не «вполне здоровы, Николай Оттович! Вы и армия! Лучший командир в эскадре и вдруг командует пехотной ротой! Да вас и Стессель не возьмет к себе, вы ведь знаете, как он ненавидит моряков, — растерянно бормотал Витгефт.

— Я был у него, генерал принял меня с распростертыми объятиями и пообещал назначить сперва помощником командира полка, а затем дать полк.

— Вы были у Стесселя? — выпучил от удивления глаза Витгефт. — Просили у него перевода в армию?

— Так точно, ваше превосходительство! Армия хоть не убегает от одного вида японцев и решается вступать с ними в бой, — четко проговорил Эссен.

Адмирал сразу обмяк.

— Что вы наделали, Николай Оттович! — плаксивым тоном проговорил Витгефт. — Бог вам судья, но я не заслужил на старости лет такого позора, который вы обрушили на мою голову. Вы, лучший командир в эскадре, вы, моряк до мозга костей, уходите в армию; ведь за вами потянутся если не старые командиры, то, во всяком случае, вся молодежь, начнется повальное бегство с кораблей, на радость Стесселю и Того, — совсем растерялся адмирал. — Николай Оттович, голубчик, уважьте меня, старика, возьмите свой рапорт обратно и сообщите Стесселю, что вы раздумали, — взмолился Витгефт.

— Ваше превосходительство мне гарантирует, что эскадра при первой возможности выйдет в море? — поставил вопрос ребром Эссен.

— Ну, как я вам могу это обещать! Японцы нас перетопят, а сами при этом останутся целы, — истерически крикнул Витгефт. — Прикажут — пойду, но пойду не побеждать, а умирать. Возьмите обратно ваше прошение, Николай Оттович, а я постараюсь, как только» Севастополь» будет исправлен, при первой же возможности направить вас в море.

Эссен нехотя взял свой рапорт обратно.

— И Стесселю сообщите, что пока что раздумали переходить в армию и надеетесь еще повоевать с японцами в море, — упрашивал «а прощанье адмирал.

Вскоре после ухода Эссена к Витгефту, продолжавшему тяжело вздыхать и молчаливо ерошить свои стриженные ежиком полуседые волосы, пришел его начальник штаба Матусевич. Недавно произведенный в адмиралы, эпикуреец и жуир, он всегда находился в прекрасном расположении духа.

Матусевич сразу заметил расстроенный вид адмирала.

— О чем задумались, Вильгельм Карлович, чем опечалились?

— Совсем сейчас меня вывел из равновесия Эссен. Подал рапорт о списании в экипаж! Хочет из флота переходить в армию! Насилу уговорил подождать, пока его» Севастополь» починят.

— Только-то! Стоило из-за таких пустяков огорчаться. Не беспокойтесь, покипятится и остынет.

— Он сегодня к Стесселю ходил просить о переводе в армию.

— Ну, а тот что?

— Принял его с распростертыми объятиями…

— …и стал еще сильнее ругать моряков вообще и вас в частности!

— Без этого, конечно, не обошлось. Опять кляузничать на нас начнет Куропаткину и наместнику.

— Не обращайте внимания на это, Вильгельм Карлович, брань на вороту не виснет. Помните, как в романсе: «Пускай бранят, пускай смеются, мне все равно, мне все-е-е-е ра-а-авно-о-о», — мягким баритоном пропел Матусевич. — Если бы вы слышали, как вчера этот романс пела княгиня Ливен. Чудно!

— Да вы, Николай Алексеевич, кажется, не на шутку ею увлечены? — уже начал улыбаться Витгефт.

— «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны», — продекламировал Матусевич, лихо закручивая усы.

— Смотрю я на вас, Николай Алексеевич, и завидую вам: сколько в вас бодрости и жизнерадостности, никогда-то вы не унываете.

— И вам, дорогой Вильгельм Карлович, не советую.

— Чем вы меня сегодня огорчите? — ткнул Витгефт пальцем в папку с бумагами, которую принес с собой Матусевич.

— Я раз навсегда положил за правило — никакими бумажками не огорчаться и вас не огорчать: не стоят они этого. Сегодня только одна интересная бумажонка от наместника. Вот она! — Матусевич вытащил из папки коротенькую телеграмму и подал ее Витгефту.

— «Ввиду поступающих к нам сведений о недопустимом для военачальника упадке духа у генерала Стесселя, прошу сообщить ваше откровенное мнение о пригодности его к занимаемой должности. Алексеев».

— Вот так фунт! Что же мы ответим на эту телеграмму? — задумчиво спросил Витгефт.

— Ответ, по-моему, ясен: Стессель большая сволочь, и чем скорее его уберут из Артура, тем лучше.

— Нельзя, нельзя, так будет грубо.

— Я не говорю, чтобы дословно писать так, но…

— Как бы только Стессель не пронюхал об этом, а то совсем нам житья от него не станет!

— Бог не выдаст, Стессель не съест!

— Я подумаю, как ответить, — отодвинул бумаги Витгефт.

В это время вошедший вестовой доложил, что обед подан. Оба адмирала поспешили прервать свой разговор и направились к столу.

— Вы попробуйте это токайское, Вильгельм Карлович. Так и согревает желудок. А какой букет, только понюхайте! Нектар, а не вино! Специально вчера у Чурина старший приказчик для меня отыскал в подвалах, — перевел разговор Матусевич и, понюхав вино, с чувством выпил свой бокал. Витгефт последовал его примеру, мелкими глотками попивая вино. На лице его разлилась блаженная улыбка.

— Да, вы правы, Николай Алексеевич! Редкостное вино! — И оба адмирала валили себе еще.

После обеда адмиралы разошлись по ОБОИМ каютам, в одиночку выпить по чашечке черного кофе с ликером и всхрапнуть потом с полчаса в мягком кресле.

Уже совсем стемнело, когда Витгефт проснулся. Он сладко потянулся, разминая затекшие члены, взглянул в потемневшее по-вечернему стекло иллюминатора и встал на ноги. Было около девяти часов вечера.

«Однако заспался я сегодня», — подумал адмирал и позвонил.

— Попроси ко мне адмирала Матусевича, — приказал Витгефт явившемуся на звонок матросу.

— Есть! — ответил матрос и поспешил выйти.

Матусевич явился с проектом ответа наместнику на запрос о Стесселе.

— Мы можем очень насолить Стесселю, дав ему соответствующую характеристику на запрос наместника! — злорадно хихикал Матусевич.

Витгефт несколько раз внимательно прочел текст и задумался.

— По совести говоря, Стессель плохой генерал и плохой человек! — наконец задумчиво проговорил адмирал. — Но боюсь только, что сейчас во мае сильно чувство личной обиды. Нет, отложу дело до завтра! Там будет виднее.

— Надо отвечать немедленно! Ночью «Лейтенант Бураков» уходит в Инкоу, — напомнил Матусевич.

— Очень резко, Николай Алексеевич, у вас написано! Надо мягче и объективнее, чтобы не подумали, что я свожу со Стесселем личные счеты! — заволновался Витгефт. — Лучше ответим так: «По совести считаю, что у Стесселя нет твердой уверенности, что с помощью наличных средств он сумеет отстоять Артур, быстро меняет свои убеждения и настроения под влиянием обстановки и окружающих лиц. Авторитет имеет лишь в силу старшинства. Всю надежду защиты Артура возлагает только на флот, для личного командования крепостью не пригоден. Витгефт».

Глава шестая

В теплое солнечное утро Кондратенко вместе с Рашевским и Звонаревым приехал на Залитерную батарею. Борейко встретил генерала раскатистой командой «смирно»и доложил о проводимой им работе. Осмотрев укладку рельсов в бетой, Кондратенко остался очень доволен.

— Весьма остроумно. Было бы желательно по такому сооружению произвести опытную стрельбу из шестидюймовых мортир: если свод выдержит, значит, все в порядке! Прошу об этом Василия Федоровича.

— Совершенно излишне, ваше превосходительство. Такое сооружение раза в полтора прочнее обычного бетона, — вмешался Рашевский.

— Рельсы вы откуда достали? — осведомился Кондратенко.

— Из тупиков станции. Там валяется много старых и ржавых, — ответил Борейко.

— Весьма удачная мысль пришла вам в голову, поручик, — обернулся к нему генерал.

— Не мне, ваше превосходительство, а моим солдатам.

Кондратенко серьезно посмотрел на Борейко.

— Весьма ценно ваше умение прислушиваться к советам и пожеланиям солдат, поручик, — с чувством пожал руку Борейко генерал. — К сожалению, далеко не все офицеры понимают важность внимательного отношения к мнениям нижних чинов. Покойный адмирал Макаров разделял эту точку зрения, что было весьма лестно для меня! Ваше имя и отчество?

— Борис Дмитриевич.

— Благодарю вас, Борис Дмитриевич! Не сомневаюсь, что под вашим руководством батарея будет действовать образцово! Теперь же позвольте откланяться.

Поднявшись на горку, на обратном скате которой была сооружена батарея, Кондратенко стал в бинокль рассматривать лежащие впереди укрепления: Китайскую стенку, батарею литера Б, Куропаткинокий люнет и дальше форт номер два. На всех этих укреплениях копошились люди, вдоль идущих к ним дорог медленно ползли повозки со строительными материалами; у батарей Малого Орлиного Гнезда виднелась длинная лента белых рубах матросов, влекущих за собой на громадном лафете снятые с судов морские орудия. Вдали темной грядой синели подходящие к Артуру отроги Зеленых гор, а сзади, между сопок Скалистого Кряжа, мелькала лазурная гладь артурской бухты.

— Чертовски трудный для укрепления рельефа! — сокрушался Кондратенко. — Изволь фланкировать все мертвые пространства, которые здесь имеются! Для этого надо по меньшей мере тысячу орудий, а у нас нет и пятисот! Придется на каждом участке иметь противоштурмовые взводы полевых пушек в запряжке, чтобы бросать их, куда понадобится. Заметьте себе это, Сергей Владимирович, — обернулся генерал к Звонареву. — При встрече с Белым надо будет обсудить этот вопрос.

Затем все пошли на батарею литера Б. В отличие от Залитерной она была долговременной профили и сплошь бетонная. Жуковский, увлеченный примером Борейко, снял земляное перекрытие с бетона, сколол часть его и, перекрыв слоем рельсов, сверху забетонировал, что очень укрепило оводы. Все орудия были перекрыты сверху прочными козырьками, что делало батарею мало заметной спереди.

Кроме Жуковского, на батарее оказался инженер — капитан Шевцов.

— Я, ваше превосходительство, все время ломаю себе голову над вопросами маскировки батарей и укреплений. Свеженасыпанные валы весьма сильно демаскируют укрепления, поэтому я в виде опята хочу их после трамбования полить жидкой охрой, она как раз подойдет под фон местности. Затем надо наши форты и батареи связать не воздушным телефонным проводом, а подземным. У моряков есть медный кабель для гальванических мин, думаю его использовать для этой цели.

— Изобретайте, изобретайте, Алексей Владимирович! — поощрил Кондратенко. — Если весь гарнизон крепости, от солдат до генерала, начнет думать, кат» ее лучше укрепить, то, несомненно, сделают ее неприступной: одна голова хороша, две лучше, а тысяча и совсем прекрасно!

Обойдя батарею, Кондратенко остался очень доволен всем виденным и благодарил капитана за работу. Благодарность генерала растрогала Жуковского, и он пригласил генерала почаще заглядывать к нему.

— У вас и так все идет хорошо, Николай Васильевич. Мне совсем незачем ездить сюда. У нас есть много прорех, где мое присутствие безусловно необходимо, — с улыбкой прощался генерал, садясь на лошадь.

— Удивительно милый человек, — успел шепнуть на ухо Звонареву Жуковский. — Даже как-то не верится, что он генерал!

Вскоре Кондратенко и его спутники заметили несущихся навстречу во весь карьер всадников. Впереди, низко нагнувшись к луке, скакал Белый. Он наотмашь рубил шашкой мелкий кустарник. За ним, порядочно отстав, неслась Варя, тоже воинственно размахивая казачьей шашкой Когда Белый подскакал к Кондратенко, его раскрасневшееся лицо было полно молодого оживления и задора.

— Приятно иногда немного размяться и тряхнуть стариной, — весело пояснил он, приглаживая свои растрепавшиеся длинные усы. — Что ты, Варвара, ни говори, как ни скачи, — обернулся он к подъехавшей дочери, — но все же ты — девка, и такого старого казака, как я, тебе не перегнать.

— Давай поменяемся лошадьми, так я, папа, тебя обскачу, как стоячего, — задорно предложила девушка, оправляя волосы. — Зачем только я девчонкой уродилась! — горестно вздохнула она, здороваясь.

— А что бы вы сделали, если бы были мужчиной? — спросил прапорщик.

— Прежде всего женилась бы на вас! — выпалила Варя.

Все громко расхохотались.

— Получили, Сергей Владимирович? Вперед наука — не задевайте, — заметил Кондратенко.

— Ох, я уж пять месяцев эту науку прохожу, и пока безуспешно.

— Кто же виноват в том, что вы так непонятливы?

— Видимо, таким уродился! Как сошел ваш экзамен?

— Сдала с отличием и получила аттестат фельдшерицы, с чем можете меня и поздравить!

— Теперь вы окончательно зазнаетесь и вообразите себя первым медицинским светилом в Артуре.

— Роман Исидорович, — обратилась девушка к генералу, — я выбрала в этом районе место для перевязочного пункта: у подножия Большой горы, в овраге. Можно его вам показать сейчас?

— Да вы, никак, всерьез решили взять на себя руководство медицинской частью крепости? — обернулся к ней генерал. — Ну, покажите, где ж вы наметили место?

— Вон там внизу! — ответила Варя и рысью тронулась вперед. За ней последовали все остальные. Проехав с полверсты, она остановилась.

— Тут! — показала она рукой на почти вертикальную, обрывающуюся вниз скалу.

— Место неплохое, хорошо укрытое в мертвом пространстве, имеет хорошие подступы, — осматривался вокруг Кондратенко. — Значит, все в порядке! Сергей Владимирович, составьте смету и проект, затем поезжайте к Костенко и все урегулируйте окончательно.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — отозвался Звонарев.

Варя радостно захлопала в ладоши.

На следующий день Звонарев и Варя направились к председателю порт-артурского крепостного суда генералу Костенко, который жил на даче за Плоским мысом. Денщик не сразу решился доложить генералу о прибытии гостей.

— Их превосходительство больны и даже серчают, когда их беспокоят без дела, — сомневался солдат.

Нетерпеливая Варя не стала дожидаться приглашения, вслед за солдатом ворвалась в комнату и присела перед изумленным неожиданным вторжением генералом в низком реверансе.

— Здравствуйте, крестненький! Мама прислала меня справиться о вашем здоровье. Получите настойку, она очень помогает при простуде, — затараторила девушка, протягивая встревоженному Костенко банку с лекарством.

— Здравствуй, здравствуй, стрекоза! Совсем меня оглушила своей болтовней. Спасибо Марии Фоминичне за заботы обо мне, — оживился тронутый вниманием к нему генерал. — Кто это с тобой? Прошу подождать, пока я кончу разговор с мадемуазель Белой, — обернулся он к Звонареву.

— Это адъютант Кондратенко. Мы с ним приехали по одному и тому же делу, — пояснила Варя.

— Уж не в посаженые ли отцы приглашать собираетесь? И рад бы, да не могу — болен.

— Ой, что вы, крестненький, меня конфузите! Рано мне еще о женихах думать, — смутилась Варя.

— Не скромничай, стрекоза! Ты совсем уж заневестилась. Отец с матерью глазом моргнуть не успеют, как выскочишь за такого молодца, как этот, — продолжал Костенко.

— Вы состоите председателем военно-санитарной комиссии, которая ведает выбором мест и устройством перевязочных пунктов, — начала деловой разговор Варя.

— Этими делами ведает главный крепостной врач доктор Субботин, — отнекивался генерал.

— Председателем комиссии по приказу числитесь вы, ваше превосходительство, — почтительно доложил Звонарев.

— Но я болен, простужен и никуда не выхожу, — воскликнул Костенко.

— Да на дворе теплее и лучше, чем здесь, — распахнула окно Варя. — Поедемте к нам, а по дороге мы вам покажем выбранное нами место для перевязочного пункта.

Охая и кряхтя, генерал поднялся со своего места и кликнул денщика.

— Подай пальто и калоши, — распорядился он.

— На улице страшная жара и совершенно сухо, довольно будет и плаща от пыли, — убеждала Варя.

— Тебе, стрекоза, всегда жарко в присутствии молодых людей, а я все время мерзну, — вздохнул Костенко.

Варя решительно отстранила денщика с пальто, сняла с вешалки пыльник и накинула его на плечи генерала. Звонарев подал ему фуражку, и Костенко, трижды перекрестившись на образ, двинулся к выходу.

— Чудно, чудно, — жмурился генерал на солнце. — Хорошо, что ты меня вытащила на свет божий, а то я совсем мохом оброс.

— Мы тут набросали план постройки и составили смету. Нужна ваша утверждающая подпись, — подсунула Варя генералу чертеж и смету,

— Это я рассмотрю дома.

— Нам надо поскорее, а без вашего разрешения нельзя приступать к работе.

— Кондратенко видел ваш проект?

— Видел и одобрил.

— Пусть хоть распишется в уголке. С меня этого будет достаточно.

— Вы не верите, что Кондратенко одобрил проект? — насела Варя на генерала.

— Все это на словах. Мы, судейские, знаем им цену, — решительно возражал Костенко.

Когда приехали на место, генерал уже бодро вылез из экипажа и пошел за Варей.

— Вы будете долбить скалу? Сколько времени займет эта работа? — справился Костенко, с некоторым недоверием поглядывая на скалу.

— Не больше месяца. Зато прочность сооружения будет вне сомнений и раненые будут тут в полной безопасности, — пояснил Звонарев.

После осмотра скалы поехали на обед к Белым. За едой генерал совсем уже разошелся и повеселел.

— Дочка у вас, Мария Фоминична, настоящий клад. Унаследовала от вас дар исцеления недугов. Женишка ей надо под стать — красивого и улыбчатого, чтобы они Друг на друга любовались, — совсем размяк генерал после вкусного обеда со сладкими наливками.

Вскоре подъехал Кондратенко. Варя тут же заставила его подписать проект и омету, после чего Костенко вывел своим каллиграфическим почерком: «Утверждаю».

— Теперь все в порядке и можно приступить к работе! — обратилась Варя к Звонареву. — Завтра в четыре часа я буду на месте, чтобы и вы там находились к ука — ванному времени, — распорядилась она.

— Слушаюсь, господин «фершал»! — вытянулся прапорщик.

На другой день после полудня, когда дневной жар несколько спал, Звонарев приехал на Залитерную батарею. Его встретил Борейко в одной рубахе, в веревочных лаптях на босу ногу, с подобием чалмы на голове. Под стать ему, были одеты и солдаты. Неподалеку матросы под руководством Сойманова устанавливали морскую пушку.

— Зачем пожаловал к нам, Сережа? — обратился к прапорщику Борейко.

— Мне поручена постройка перевязочного пункта в тылу у Залитерной батареи. Нужны рабочие. Я думаю, что и моря, ни не откажут нам в помощи, — обернулся прапорщик к Сойманову.

— Конечно, дело общее, вместе воевать будем, — согласился лейтенант.

Вскоре три офицера с десятком солдат и матросов стояли около намеченного для блиндажа места.

— Место похоже на преисподнюю. Тут весьма удобно будет душе отправляться к черту в лапы, — осмотрелся кругом Борейко.

— Сюда не залетит ни один снаряд: со всех сторон прикрыто. Сообщение с батареей по глубоким оврагам, — защищал Звонарев выбранное место.

— По ночам сюда черти на свадьбу собираются, — заметил Блохин, пришедший с другими солдатами.

— Это ведьмы на Лысой горе шабаш оправляют, — поправил его Мельников.

— Своей стрельбой мы их с гор-то спугнем. Они от страха сюда и забегут, — не сдавался Блохин.

В это время вдали показалась всадница, в которой узнали Варю Белую.

— Первая ведьмочка уже поторапливается сюда. И впрямь место не чистое, — усмехнулся Борейко.

Подъехав, Варя легко соскочила с лошади. Офицеры пошли ей навстречу. Им прежде всего бросились в глаза многочисленные ссадины на лице девушки, густо смазанные йодом, что придавало ее физиономии довольно зверское выражение. Борейко громко расхохотался.

— Никак, наша амазонка раскрасилась в боевые цвета! Не сдобровать тебе, Сережа.

— Вы только и умеете, что смеяться над бедной девушкой, Медведище! Нет чтобы пожалеть меня, — отозвалась Варя. — Хотя бы вы посочувствовали мне, Сергей Владимирович.

— Выражаю свое глубочайшее сочувствие, храбрейшая из храбрых амазонок, и советую на будущее время, во-первых, с лошади не падать, а во-вторых, ссадины запудривать, а не смазывать йодом. От этого ваша наружность только выиграет.

— С пудрой можно внести в ссадины инфекцию, йод же действует обеззараживающе, — докторским тоном ответила девушка. — Что же касается моей наружности, то она меня мало интересует.

— Но зато весьма волнует иссохшее от любви к вам сердце моего друга Сережи. Поэтому я из чувства дружбы, а также в целях предотвращения паники среди моих солдат, могущей возникнуть при виде столь воинственной вашей раскраски, присоединяюсь к его просьбе, — добавил Борейко.

— Придумайте что-нибудь поостроумнее, господин Медведь! — обрезала Варя.

Сойманов с удивлением наблюдал за этой перепалкой, недоумевая, кто же эта девушка, пока наконец Звонарев не представил его Варе.

— Белая! — отчетливо назвала она свою фамилию. — Приступим к делу. Здесь будет построен перевязочный пункт. Надо обсудить, как это сделать проще и скорее всего. Сергей Владимирович, ждем вашего доклада.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — шутливо вытянулся Звонарев и в коротких словах сообщил о предстоящей работе.

— Задача не из легких, но дело нужное и важное, — обратился Борейко к солдатам.

— Для перевязочного пункта лучшего места не найти, а со скалой мы справимся. Пойдем по этой трещине и разворошим всю скалу, — ответил Родионов.

— Завтра с утра назначим человек двадцать солдат и матросов и постараемся в кратчайший срок оборудовать этот пункт. Ты согласен? — обернулся Борейко к Сойманову.

— Вполне и готов всемерно помогать вам в этом деле, — ответил моряк.

Все двинулись обратно на Залитерную батарею.

В последующие дни развернулись работы по устройству перевязочного пункта. Родионов и Блохин оказались главными производителями работ.

Варя почти ежедневно появлялась здесь. Родионов и Блохин были главными советниками по всем вопросам.

— Здравствуйте, барышня, — обычно приветствовали они ее, когда она подъезжала. — У нас сегодня работа идет хорошо, да не хватает лопат и кирок.

Варя выслушивала и аккуратно все записывала, чтобы затем переговорить или с Звонаревым, или с самим Кондратенко.

Варя очень скоро познакомилась со всеми артиллеристами и моряками и не хуже офицеров знала их в лицо и по фамилиям, знала семейное положение, личные качества.

По мере сил она старалась быть им полезной, в частности, взялась отправлять письма через Чифу в Россию. Солдаты не имели возможности пользоваться официальными средствами сообщения, вроде отправки писем с миноносцами или зафрахтованными от казны китайскими джонками, ввиду дорогой цены за доставку письма, и сдавали свои письма на городскую почту, которая охотно их принимала, но никуда не отправляла. Через своего садовника Вен Фань-вея Варя установила связь с лодочниками, рисковавшими прорывать японскую блокаду с моря. Все собранные от солдат письма она упаковывала в один большой конверт и отправляла его от своего имени русскому консулу Тидеману в Чифу. Помимо этого, девушка взялась подготовить из солдат санитаров, а попутно начала обучение грамоте безграмотных и малограмотных. Почти все свое свободное время она проводила на пункте или на Залитерной батарее. Если Борейко держался в стороне от нее, то Сойманов на первых порах попытался было за ней ухаживать. Варя сперва удивилась этому, затем рассердилась и однажды, когда лейтенант хотел ее обнять в темноте, напрямик заявила ему:

— Я, Павел Михайлович, не переношу подобного отношения к себе! Мы оба только выиграем, если наши отношения станут другими.

Моряк был смущен такой отповедью и ухаживания прекратил. Когда он сообщил Борейко о происшедшем, тот только усмехнулся.

— Счастливо отделался! Мог бы получить и хорошую оплеуху. Варвара Васильевна у нас на расправу коротка! Кроме того, там место уже прочно занято Сережей Звонаревым.

— Но последнее время они почти не видятся. А когда встречаются, то только все время препираются между собой.

— Тем не менее Варя ни на кого не смотрит и никого не видит, кроме него.

— Чего, по-моему, нельзя сказать о нем!

— Тут дело темное! Похоже, что он и сам еще не знает, на ком остановить свой выбор.

В один из вечеров уже поздно на батарею приехал Кондратенко в сопровождении Звонарева. Генерал с утра был на коне, сильно устал и торопился домой, но, (проезжая мимо, вспомнил о перевязочном пункте и заехал на Залитерную Варя как раз вела при свете ручных фонарей занятия с санитарами. В темноте Кондратенко заметили не сразу, и он обошел почти всю батарею, когда его наконец узнал Блохин и скомандовал солдатам: «Смирно!» Генерал поздоровался и подошел к Варе.

— Может быть, вы мне покажете ваш перевязочный пункт? — обратился он к ней.

Около поворота к перевязочному пункту горел костер, разложенный сторожившими строительные материалы солдатами. При помощи факелов из промасленного каната они осветили всю строительную площадку. В скале были выдолблены две рядом расположенные пещеры, в каждой из которых могло поместиться до тридцати человек раненых. Рядом намечалась еще третья. Высота их достигала полутора саженей. В полу и стенах виднелись блестящие прожилки кварца и слюды. Кондратенко обошел все помещение, местами обстукал стены и сделал несколько замечаний технического характера.

— Такой каземат может выдержать бомбардировку даже двенадцатидюймовыми снарядами. Раненые будут здесь в полной безопасности! — резюмировал генерал свое мнение.

— Мы еще проведем сюда электрическое освещение, водопровод, устроим вентиляцию — и все будет готово! — радостно говорила Варя.

— Вас можно поздравить с успешным выполнением плана, — пожал девушке руку генерал.

— Я здесь ни при чем. Все рассчитал Сергей Владимирович, а сделали — они! — И девушка махнула рукой в сторону матросов и солдат. — Они все очень старались.

— Для себя, барышня, работали! — вполголоса ответил за всех Блохин.

— И на других фортах солдаты работают для себя, однако далеко не везде так хорошо, как здесь. Я давно говорил Стесселю, что к каждому форту, батарее и укреплению надо заранее прикрепить определенные части и им же поручить их оборудование. Тогда все будут кровно заинтересованы в своей работе и выиграет вся крепость в целом. Литера Б, Залитерная и этот пункт прекрасно подтверждают мою мысль. Когда думаете закончить постройку? — обернулся генерал к Звонареву.

— Дней через десять будет готово, ваше превосходительство.

Поблагодарив еще раз Варю, Кондратенко велел подать себе лошадь.

— Завтра же прикажите от моего имени саперам привести дороги сюда в полный порядок.

После этого Кондратенко уехал, оставив Звонарева на батарее.

— Видите, как хорошо все вышло! — обернулась Варя к солдатам. — Сам Кондратенко похвалил работу! — обратилась она к Звонареву.

— Нам бы, барышня, в награду выдали по полбутылочки водки, — отозвался Блохин, — все веселее на сердце станет, как выпьешь.

— Что-то я тебя, Блохин, особенно грустным и не видела. Хорошая работа тоже веселит сердце.

— Так-то оно так, но малость выпить все же не мешает!

— Спрошу у начальства, как оно велит.

Вслед за Кондратенко двинулась и Варя. Звонарев последовал за ней. В темноте приходилось ехать шагом, чтобы не покалечить лошадей на разбитой дороге.

— Я удивляюсь, Варя, вашему умению обращаться с солдатами. Вы не только не стесняетесь сами, но не стесняете и их своим присутствием.

— Я с колыбели привыкла к общению с ними: моей первой нянькой был денщик, — ответила девушка. — Раньше у нас денщики жили по семи лет и совсем входили в семью. Некоторые еще и сейчас пишут нам о себе. Особенно мама быстро сживалась с ними, женила их, крестила у них детей. Правда, что вам ваша Ривочка натянула нос после смерти Дукельского? — вдруг переменила она разговор.

— Раз она мне натянула нос, значит, она уже не моя!

— И вы продолжаете бывать у нее и мечтаете о ней?

— Да!

— Спокойной ночи, желаю вам счастья с вашей еврейкой! — насмешливо-сухо проговорила Варя и, хлестнув по лошади, скрылась в темноте, оставив Звонарева в полном недоумении.

У себя на квартире Звонарев нашел записку от Кондратенко, который его предупреждал о поездке утром вместе со Стесселем на передовые позиции. Отдав нужные распоряжения своему ординарцу, прапорщик поспешил улечься в постель.

На другой день около семи часов утра Звонарев был уже на вокзале. У перрона стоял экстренный поезд в составе одного вагона-салона и трех товарных, в которые грузили верховых лошадей для участников поездки. Около поезда прохаживались Кондратенко, начальник его штаба подполковник Науменко, полковник Рейс и личный адъютант Стесселя князь Гантимуров.

Вскоре приехали Стессель и Никитин, последним явился адъютант Никитина капитан Померанцев, за которым трое солдат несли корзины с закуской и выпивкой.

Расселись в кресла, глядя в окно. Стессель был молчалив и мрачен. Вернувшийся вчера из Инкоу миноносец «Лейтенант Бураков» привез повторный приказ об его отзыве из Артура, и теперь генерал ехал к Фоку советоваться.

— Какие новости у вас? — спросил Кондратенко, обернувшись к Рейсу.

— Получено подтверждение об отходе Штакельберга после боя у Вафангоу на север и приказ о повторном выходе флота в море для прорыва во Владивосток.

— Тэк-с! Значит, деблокада Артура откладывается на неопределенное время, раз Куропаткин пятится назад вместо продвижения вперед, — заметил Кондратенко. — Интересно, как велики силы против нас, не попробовать ли нам наступать, дабы оттянуть часть японцев на себя.

— Что вы, ваше превосходительство! Наша задача защищать Артур, а не оттягивать на себя силы. У нас и так очень мало людей, — горячо возразил Рейс.

— Если не наступать, то беспокоить почаще японцев вылазками разведчиков будет весьма полезно.

— Напрасная трата живой силы! Многого они не узнают и только понесут зря потери! — возражал полковник.

— Взаимодействие армии и крепости в том и заключается, чтобы заставить противника дробить свои силы между ними.

— Академическое рассуждение. Роман Исидорович. Своя рубашка ближе к телу. Пусть Куропаткин сам о себе заботится, — вмешался Стессель.

Пока генералы вели между собой беседу, Померанцев и Гантимуров занялись приготовлением завтрака. Появился накрытый белой скатертью стол, на котором живописно разместились закуски. Захлопали пробки, и батарея разнообразных бутылок дополнила убранство стола.

— Не кручинься, Анатолий Михайлович! Попомни мое слово, разобьем мы макак косорылых в пух и прах, и будешь ты генерал-адъютантом, а то и фельдмаршалом. Всех самотопов подчинят тебе, и они станут ходить по струнке. За нашего вождя и полководца генерала Стесселя! Урррааа! — заорал Никитин и полез целоваться со своим другом.

Потом пили за Кондратенко, Никитина, артиллеристов. Никитин поднял бокал даже за железнодорожников, но Стессель запротестовал.

— За штатскую сволочь не пью! — категорически заявил он.

Звонарев сидел в углу и наблюдал за происходящим.

— Когда же ваша свадьба, молодой человек? — обернулся к Звонареву Стессель. — Моя жена уже приготовила для Вари подарок.

— Боюсь, что никогда, ваше превосходительство.

— Фордыбачит, значит, девица. Она с норовом. Быть вам под башмаком до конца своих дней! — продолжал Стессель.

— Я не отказался бы от такого очаровательного башмачка! — вставил Гантимуров, иронически оглядывая Звонарева.

— Что ж, обручения еще не было. Можете попытать счастья, — усмехнулся Стессель.

Поезд остановился у разъезда одиннадцатой версты. В вагон тотчас же вошел Фок в сопровождении начальника своего штаба полковника Дмитриевского. Отдав Стесселю рапорт о положении дел на позиции, Фок поздоровался со всеми и занял место рядом, со Стесселем,

— Чем порадуешь, Александр Викторович? — спросил Стессель, наливая ему водки.

— Радости особой нет, во и печалиться не из-за чего! — растягивая слова, ответил Фок. — Водку мне наливаешь зря. Я ее не употребляю, поэтому предоставляю свою порцию Владимиру Николаевичу, — кивнул Фок на уже сильно подвыпившего Никитина.

— Не отказываюсь, — тотчас отозвался последний. — Известно, что немцу смерть, то русскому здорово! За ваше здоровье, господин Фик-Фок на один бок! — И Никитин демонстративно осушил свою рюмку.

Стессель нахмурился и сухо заметил Никитину:

— Пожалуй, Владимир Николаевич, тебе пора перейти к сельтерской.

— Сейчас последую твоему мудрому совету, Анатолий Михайлович. Кирилл Семенович, распорядитесь-ка там, пожалуйста, чтобы мне немецкой водички подали! — обернулся, к Померанцеву Никитин.

Стессель вышел вместе с Фоком из вагона и стал прогуливаться, вдоль поезда.

— Получил повторный приказ о выезде из Артура, — хмуро сообщил он Фоку.

— Кому известно содержание телеграммы?

— Мне и Рейсу. Морякам копии нет, только Смирнову.

— Значит, все в порядке! Пошлешь заготовленный нами ответ, и дело с концом. Смирнову, конечно, ни гугу!

— Само собой разумеется! — поддакнул Стессель.

— Зачем едет этот умник Кондратенко? Меня, что ли, учить уму-разуму?

— Хочет ознакомиться с позицией на твоем участке и заглянуть в свой Двадцать шестой полк на правом фланге.

— Он слишком много фантазирует и бог знает что воображает о себе. Надо его сократить, а в случае надобности и убрать совсем, а то со своей юношеской лихостью он натворит нам бед.

— Какой же он юноша в сорок семь лет?

— С высоты моих шестидесяти двух, конечно, ни совсем юноша!

Пока генералы разгуливали по платформе, Кондратенко подозвал к себе Дмитриевского и начал расспрашивать о положении на фронте. Науменко достал карту и попытался нанести на нее расположение частей, но тотчас же запутался: целый ряд деревень оказался не отмеченным на карте, другие были нанесены неверно, названия перепутаны.

— Не карта, а одно недоразумение! — возмущался Кондратенко. — Шесть лет владеем Квантуном и не удосужились изготовить, приличных карт! Воюешь на совершенно неизвестной местности. Что же тут удивительного, коль получается путаница!

— Путаница на карте — это еще полбеды, а в Управлении — это похуже! — заметил Науменко.

— Кто же в Артуре путает? — спросил Дмитриевский.

— Все начальники, до мере своих сил и возможностей, — отозвался Кондратенко. — Стессель отдает одни приказания, Смирнов другие, моряки третьи, я четвертые. Вполне естественно, что наши подчиненные ругают нас всех вместе.

— Поехали дальше! — приказал Стессель, появляясь в вагоне. — Что вы тут мудрите над картой, Роман Исидорович?

— Знакомлюсь с положением, дел на фронте и думаю кое-что предложить на ваше благоусмотрение, Анатолий Михайлович, — почтительно проговорил Кондратенко. — Наша задача возможно дольше задержаться на перевалах, чтобы возможно больше укрепить Артур.

— Я не собираюсь зимовать здесь! — резко вставил Фок. — Через месяц отведу свои полки в Артур.

— Правый фланг занимают части моей дивизии, и я отнюдь не собираюсь уходить отсюда раньше времени.

— Это ваше дело и меня не касается! Я уйду, а вы как хотите!

— Подобная постановка вопроса совершенно недопустима. Прошу вас, Анатолий Михайлович, объяснить это генералу Фоку.

— Я не глупее вас и ни в каких объяснениях не нуждаюсь!

— Прошу без резкостей, господа! — вмешался Стессель. — Части отойдут в Артур тогда, когда я им прикажу. Пока же надо подумать об усилении обороноспособности позиций на перевалах.

Кондратенко замолчал, а Фок начал притворно зевать. В углу в кресле похрапывал Никитин. Начальники Штабов вполголоса переговаривались между собой. Звонарев смотрел в окно.

Было около одиннадцати часов утра, когда наконец поезд добрался до разъезда девятнадцатой версты, где решено было выходить из вагонов.

Стесселя встретили генерал Надеин, полковник Ирман, Сахаров и несколько командиров полков. Генеральская овита увеличилась. Кавалькада двинулась в путь вдоль железнодорожного полотна по направлению передовых позиций, до которых оставалось еще верст пятнадцать.

Вдали слышались редкие орудийные выстрелы.

— Стреляют у Юпилазы, — указал рукой в направлении выстрелов Фок. — Чего доброго, и на нее кинутся в атаку.

Стессель ехал впереди крупной рысью, «на ходу здороваясь со встречными командами. Вдруг неожиданно слева послышались ружейные залпы. Генерал резко остановил свою огромную раскормленную кобылу.

— Это что за стрельба? — спросил он у Фока.

— За сопками начинается уже линия передовых окопов. Верно, стрелки заметили движение у японцев.

— Почему же меня ранее не предупредили, что позиция уже, близко? Я со своей свитой вылетел бы вперед и послужил бы хорошей целью для японцев! — сердито крикнул Стессель и круто повернул лошадь назад. — Где здесь лучший кругозор? Я хочу осмотреть позиции на всем протяжении, — спросил он.

— Направо так называемая Большая Сопка, оттуда видно далеко во все стороны, — поспешил к генералу Дмитриевский.

— Ведите нас туда. Поезжайте вперед, а я за, вами, — распорядился Стессель.

Полковник свернул с дороги и по узенькой тропинке двинулся к указанной вершине. По тропинке можно было ехать лишь в одиночку, и вся свита столпилась на дороге.

— Поедем вперед к позициям, — предложил Кондратенко своему начальнику штаба и Звонареву и тронулся на выстрелы. Через минуту все трое были уже на хребте, за которым шла линия русских окопов. С вершины горы открывался широкий вид во все стороны. Прямо виднелся расположенный вблизи Дальнего лагерь японцев, по дороге к городу двигались многочисленные обозы. Артиллерия бездействовала. Все говорило о малочисленности и слабости врага в этом районе, который больше готовился к обороне, чем к наступлению.

— Собрать бы кулак полка в два и ударить на Дальний, пока здесь почти пусто, а железная дорога, за отсутствием паровозов широкой колеи, еще не действует! — мечтал вслух Кондратенко. — Много шансов, что это предприятие увенчалось бы большим успехом, а особенно если с моря одновременно на Дальний ударит и флот.

— Едва ли Стессель на это согласится. Он все же считает, что против нас направлена вся японская армия, а на севере имеются лишь заслоны.

— Хороши заслоны, коль они разбили такой прекрасный корпус, как Первый Сибирский! — усмехнулся генерал. — Нам надо здесь рискнуть.

— Для этого необходимо быть смелым человеком, чего о Стесселе сказать нельзя.

— А Фок?

— Тот и еще хуже! Из упрямства будет против, раз идея наступления принадлежит вам, а не ему.

— Невесело! Но поедем дальше вдоль фронта, — решил Кондратенко.

Русские окопы шли не оплошной линией, а были расположены по возвышенностям. Промежутки между ними простреливались ружейным огнем. Батареи, в отличие от Цзинджоу, все стояли на закрытых позициях. Впереди находились лишь наблюдательные пункты. Вскоре Кондратенко подъехал к одному из них. Навстречу генералу вышел Алн-Ага Шахлинский.

— Много перед вами японцев, капитан? — спросил Кондратенко.

— Почти что вовсе нет. За неделю я видел не больше двух рот. Из артиллерии пока обнаружено только две горных пушки за тем хребтом, — доложил командир батареи.

— Как вы думаете, могло бы иметь успех наше наступление в этом районе? — спросил генерал.

— На этом участке — вполне! Мы вышли бы в тыл горы Хунисан и заставили бы японцев ее очистить, но генерал Фок будет против этого: он даже стрелять мне запрещает, считая это ненужной затеей, — жаловался капитан.

Кондратенко переглянулся со своим начальником штаба. Простившись с капитаном, он свернул в тыл и поехал по направлению видневшейся вдали группы Стесселя. По дороге, около довольно большого резервного лагеря, Звонарева окликнули. Задержав лошадь, прапорщик оглянулся и увидел Стаха Енджеевского.

— Каким ветром вас сюда занесло? — поздоровался он с Звонаревым.

В серо-зеленом костюме, в серых парусиновых сапогах, поручик почти совсем сливался с окружающей природой. Кондратенко тотчас обратил на это внимание.

— У вас прекрасно подобран цвет вашей одежды. Откуда вы достали такую материю?

— Были обычного цвета брюки и гимнастерка, а китайцы-портные перекрасили их в защитный цвет, — пояснил поручик.

— Какая это часть? — опросил генерал.

— Охотничья команда Четырнадцатого полка.

— Если бы вам предложили пошарить у японцев в тылу и обойти справа Хунисан, вы не возражали бы?

— Я об этом давно мечтаю и не раз докладывал своему командиру, но безрезультатно. Японцев перед нами так мало, что можно рискнуть и потревожить их!

— Ваша фамилия?

— Поручик Енджеевский.

— Рад с вами лично познакомиться! Отлично помню вашу телеграмму из-под Цзинджоу. Благодаря ей мне удалось уговорить Стесселя не отступать сразу в Артур, а задержаться на этом перевале. Ваше начальство вас, насколько я знаю, не особенно жалует. Хотите перейти в мою дивизию?

— Только вместе с моими охотниками.

— Прекрасный ответ для офицера! К сожалению, целиком всю вашу команду не переведешь в другой полк.

Когда Кондратенко и его спутники вернулись к группе Стесселя, они застали его сидящим за пулеметом. Несколько офицеров, собравшись вокруг генерала, усиленно щелкали фотографическими аппаратами.

Вставив пулеметную ленту, Стессель нажал на спуск, и пулемет затрещал. Генерал прошелся очередью по кустам гаоляна, но лента заклинилась.

— Можно заложить другую ленту, — услужливо предложил командир Четырнадцатого полка полковник Савицкий.

Стрелки бросились было к пулемету с новой лентой, но подъехавший Кондратенко отвлек внимание Стесселя, указав ему на частые заклинения патронов.

— На это нужно обратить самое серьезное внимание. Во время отбития штурма пулеметы незаменимы, а каждое заклинение отнимает массу драгоценного времени.

— Да, да. Это безобразие! — согласился Стессель. — В Артуре прикажу Белому специально заняться этим вопросом. — И генерал, разминая затекшие ноги, встал с пулеметного седла.

— Готова фотография: генерал Стессель на передовых позициях самолично стреляет по наступающим японцам, — шепнул на ухо Звонареву знакомый офицер.

Фок подъехал к Кондратенко.

— Любовались видами, Роман Исидорович, и критиковали передовые позиции моего участка, а заодно перемывали косточки и мне? — елейным тоном спросил он.

— Сплетнями на занимаюсь, а позиции действительно осмотрел и нашел их в плохом состоянии, — громко ответил Кондратенко.

— На участке Семенова, где расположены полки вашей дивизии, и таких окопов нет, там просто ряд заячьих нор, в которых не только под артиллерийским, но и под ружейным огнем долго не усидишь.

— Это происходит потому, что вы захватываете для своей дивизии все материалы, которые я направляю из Артура к Семенову.

— Опять вы что-то не поделили, господа? — с раздражением проговорил подъехавший Стессель. — Если бы вы знали, как это мне надоело! Из-за каждого пустяка поднимаются бесконечные ссоры!

Фок и Кондратенко молча выслушали это замечание.

— Какой леший влезет на наши позиции! Сплошные обрывы и голые скалы. Природная их сила так велика, что тратить много средств и материалов на их укрепление нет смысла. Никакие японцы никогда их не возьмут! — продолжал ораторствовать Стессель.

— Я с этим вполне согласен, — не замедлил поддакнуть Фок. — Зато генерал Кондратенко, как всегда и везде, имеет по этому вопросу свое» особое» мнение! Инженерская школа все же сказывается в нем…

— Инженеры много мудрят, еще больше крадут, но со мной не пошутишь, я им потачки не дам! — проговорил Стессель.

— Ваше превосходительство, не угодно ли вам перекусить? — расплылся в широчайшей улыбке полковник Савицкий, начальник объезжаемого участка обороны.

Стессель охотно согласился.

В большой палатке Красного Креста был накрыт стол. Толстый Савицкий, отдуваясь, занял хозяйское место во главе стола, усадив около себя Стесселя и Фока. Солдаты начали обносить обедающих закусками, застучали ножи, зазвенели рюмки.

Разговор с каждой минутой делался громче и оживленнее, начались тосты за начальствующих лиц, и обед принял характер обычной офицерской попойки. Незаметно подошел вечер. Звонарев с Гантимуровым вышли на воздух.

Вскоре из палатки вышел Кондратенко.

— Пора двигаться и дальше, а то боюсь тут застрять на ночь! Можно еще сегодня добраться до штаба Семенова, а завтра вернуться в Артур. Мы домой и верхом доедем, тут ведь недалеко.

Но Стесселю тоже надоело сидеть за столом, и он решил ехать.

— Господа! Довольно лоботрясничать! — обратился он к обедающим. — Едем дальше! Хозяину спасибо за хлеб-соль! Прикажите подать лошадей.

Вскоре значительно поредевшая кавалькада двинулась дальше. Стессель ехал не спеша. Благодушно настроенный после обеда, он милостиво здоровался со встречными офицерами и расспрашивал их о житье на позициях.

Кондратенко поднял разговор о возможности наступления на Дальний.

— Опять у вас новая идея появилась, Роман Исидорович! Вашей фантазии может позавидовать любой подпоручик! Быть может, на отдельном участке японцы и слабее нас, но в общем-то силы у них значительно больше наших. Поэтому наступление легко будет парализовано ими, и мы понесем только напрасные потери. Следовательно, нам незачем их беспокоить, раз они нас не трогают, — позевывая, ответил Стессель.

— Примерно так рассуждает и Витгефт для оправдания своей бездеятельности в Артуре!

— Моряки прячутся за наши спины, а мы ни за кого не укрываемся, а все время стоим лицом к лицу с врагом.

— Не в этом дело! Как известно, нападение — лучший способ защиты: мы сразу отвлечем внимание японцев к себе; возможно, они перебросят сюда часть сил с севера…

— Боже нас от этого упаси! Я не знаю, как мы удержимся против наличных японских частей, а вы собираетесь еще привлекать их, к нам. На это я никогда не соглашусь! — решительно отверг предложение Стессель.

— Мы этим облегчим переход в наступление Маньчжурской армии, — убеждал начальника укрепленного района Кондратенко.

— Куропаткин нас об этом не просит и этого нам делать не велит. Зачем же мы будем навязывать ему свою помощь? — возражал Стессель.

— Помогая Куропаткину, мы тем самым помогаем самим себе, ибо наилучшей помощью для нас явится деблокада Артура и восстановление сообщения с Маньчжурией. В этом и заключается взаимодействие крепости с полевой армией. Мы притягиваем на себя значительные силы врага и тем облегчаем положение армии, она же, в свою очередь, помогает нам, оттягивая силы на себя. Это азбучная истина, известная каждому молодому офицеру, — начал уже раздражаться упрямством Стесселя Роман Исидорович.

— Я же, как вам известно, являюсь генералом русской армии, которому эти, как вы выражаетесь, «азбучные истины» известны не хуже вас. И тем не менее я с вами не согласен и решительно возражаю против каких бы то ни было попыток «перейти в наступление и помочь Маньчжурской армии». Считаю вопрос исчерпанным и прекращаю бесцельное словопрение, — оборвал Стессель.

— Тогда разрешите хоть провести хороший поиск разведчиками в этом направлении?

— Это другое дело! Пошарить у японцев в тылу и вернуться назад ни, когда не вредно!

— Только пусть этим занимаются части Седьмой дивизии, а не моей, — вмешался в разговор Фок. — Я решительный противник подобных экспериментов и не допущу участия в них частей Четвертой дивизии.

— В поиске будут участвовать те части, которые назначит начальник района, — ответил Кондратенко.

— Так как инициатор дела вы, Роман Исидорович, то вам и карты в руки! В разведке будут участвовать полки вашей Седьмой дивизии и, если хотите, моряки, — обернулся Стессель к Кондратенко.

— Я просил бы придать мне еще пограничников.

— Не возражаю!

— Завтра же я сменю Двадцать шестым полком Четырнадцатый и начну подготовку к поиску. Быть может, вы найдете возможным, Александр Викторович, передать в мое распоряжение охотничью команду Четырнадцатого полка?

— Нет, не найду. Сами кашу завариваете, сами ее и расхлебывайте, а я тут ни при чем и мои солдаты тоже.

— Охотники Четырнадцатого полка хорошо знают местность в этом районе, а моим частям придется еще знакомиться с ней, на что уйдет много времени.

— Взялся за гуж, не говори, что не дюж! — усмехнулся Стессель. — Орудуйте, Роман Исидорович, своими силами и не рассчитывайте на чужую помощь.

— Попробую!

— Только помните, что за успех дела вы отвечаете целиком! — с угрозой заметил Фок.

— Я привык отвечать за свои действия.

— Тут кончается участок Четвертой дивизии, — остановил свою лошадь Фок. — Дальше район Кондратенко.

Стессель тоже остановился.

— Устал я, Роман Исидорович, и обещал жене к вечеру быть в Артуре. Вы и без меня прекрасно сумеете осмотреть позиции и внести, где нужно, необходимые исправления, поэтому я поеду обратно.

— Не смею задерживать, ваше превосходительство. Но, конечно, очень жаль, что вы не сможете взглянуть на «заячьи норы», в которых расположены мои части.

— Вы снимите несколько фотографий и потом покажете их мне и Александру Викторовичу, — мудро решил Стессель и тронулся в обратный путь вместе со своей свитой.

Кондратенко, Наумеяко и Звонарев двинулись дальше. Вскоре их встретили начальник правофлангового участка полковник Семенов, участковый инженер капитан Зедгенидзе и начальник артиллерии участка полковник Мехмандаров. Поздоровавшись с ними, генерал направился на позиции. В отличие от участка Четвертой дивизии окопы здесь были прекрасно оборудованы, имели прочные блиндажи, были хорошо применены к местности.

— И это Фок смеет называть заячьими норами! — возмущался Кондратенко.

Уже совсем в темноте Кондратенко добрался до штаба Семенова и решил здесь заночевать. Вскоре один за другим подъехали вызванные по телефону начальники боевых участков левого фланга. Кондратенко приветливо с ними здоровался и заставлял каждого подробно рассказывать о положении на участке. Затем началось совещание о возможности перехода в наступление в направлении Дальнего. Эта мысль была с энтузиазмом поддержана присутствующими.

— Только бы Фок не подвел, а мы сумеем прорвать расположение японцев, — резюмировал мнение собравшихся Семенов.

— Завтра сменим Четырнадцатый полк и попробуем выйти в тыл Хунисану, пусть они нам дадут хотя бы одного-двух проводников из охотничьей команды, — проговорил Кондратенко. — Попрошу об этом прямо Савицкого.

Записка была написана, генерал вручил ее Звонареву и велел доставить командиру Четырнадцатого полка.

— Теперь всего половина десятого. Через час вы будете у него. Можете там и остаться на ночлег, — распорядился Кондратенко.

— Я постараюсь разыскать Енджеевского и у него останусь до утра, — ответил прапорщик.

— Прекрасно. Сообщите ему о наших намерениях и спросите совета. Было бы очень хорошо, если бы он с утра повидал меня.

Через час Звонарев был уже в штабе Четырнадцатого полка. После отъезда Стесселя там продолжали пьянствовать.

Полковник, с красным лицом, без кителя, сидел за столом в палатке на своем прежнем месте. Около него собралась довольно большая компания.

Прапорщик, растолкав толпу, подошел к полковнику и протянул пакет.

Все находившиеся в палатке обернулись в сторону своего командира.

— Выступать куда-нибудь? Тревога? Японцы прорвались? — засыпали вопросами прапорщика.

— Кукиш дам я ему своих охотников! Если хочет, может брать это золотце Енджеевского. Свечку поставлю своему святителю, когда от него избавлюсь! — проговорил полковник, ознакомившись с запиской Кондратенко. — Завтра передам позицию у Хунисана Семенову, а второй батальон оттяну в тыл. Ваш же генерал может там чудить как хочет! У меня есть приказ Фока — никакой поддержки ему ни в чем не оказывать.

— Так и прикажете передать генералу Кондратенко? — поставил вопрос ребром Звонарев.

— Что вы? Еще и в самом деле вздумаете ему дословно передать все, что я говорю. Сейчас я продиктую ответ…

«Ваше превосходительство, высокоуважаемый Роман Исидорович! При всем моем искреннем желании, я, к великому моему сожалению, лишен возможности удовлетворить вашу просьбу, хотя горячо сочувствую вашему начинанию и твердо убежден в его несомненном успехе под вашим мудрым руководством. Единственно, что я могу сделать, — это откомандировать в ваше распоряжение начальника моей охотничьей команды поручика Енджеевского. Срок, командировки его не ограничиваю временем. Остаюсь вашего превосходительства преданнейший слуга Владимир Савицкий».

Взяв письмо, прапорщик вышел из палатки и отправился к месту расположения охотничьей команды. По дороге к нему присоединился Али-Ага Шахлинский, который, по поручению Ирмана, должен был объехать батареи и предупредить о предстоящем уходе с занимаемых сейчас позиций.

— Как, и артиллерия снимается с этого участка? — удивился Звонарев.

— Фок приказал убрать все орудия, а инженерам разобрать блиндажи и материалы использовать на других участках позиции.

— Короче, Кондратенко предоставляется голое место, на котором прежде всего надо будет вновь возводить укрепления.

— Весьма возможно, что японцы, заметив, что наши разбирают блиндажи, сами перейдут в наступление раньше нас.

— Надо срочно об этом предупредить генерала, — решил Звонарев и хотел было ехать назад в штаб Семенова, но капитан предложил туда заехать лично.

— Особенно не беспокойтесь. Мой командир бригады, полковник Ирман, решил правофланговые батареи вопреки приказу Фока пока оставить на месте. Я лично повидаюсь с полковником Мехмандаровым. Мы с ним старые друзья и с полслова поймем друг друга. Какие бы приказания ни отдавал Фок, батарея подполковника Лаперова, где я старшим офицером, никогда не бросит без помощи полки дивизии Кондратенко, — пылко проговорил Шахлинский. — От правофланговой батареи Романовского до штаба Двадцать шестого полка всего три-четыре версты, я за полчаса доберусь до него и передам все, что нужно. Вы же поезжайте прямо к Енджеевскому.

Стах уже спал, когда Звонарев вошел в его палатку, но будить его не пришлось: он тотчас же проснулся и, натянув сапоги, присел к столу, на котором стояла зажженная свеча. Выслушав Звонарева, он тихонько свистнул.

— Ясно, что Фок хочет подложить свинью Кондратенко. Но мы еще посмотрим, что из этого выйдет. Я, конечно, с удовольствием перейду к Семенову, а что касается моих охотников, то постепенно я их всех перетащу за собой. Денисов! — крикнул поручик, приподняв полу палатки.

— Чего изволите? — отозвался голос из темноты, и в палатку вошел коренастый стрелок с перевязанной головой.

— Надо всех больных и раненых отправить в тыл, — начал было поручик.

— Они, ваше благородие, не хотят. И здесь, говорят, переможемся.

— Я перевожусь в Двадцать шестой полк, — объявил ему поручик.

Унтер-офицер с удивлением посмотрел на поручика.

— Как же мы без вас-то будем, Евстахий Казимирович? — спросил он. — За вами мы и в огонь и в воду пойдем, потому что вас знаем, — зря людей не поведете, а новый начальник неизвестно какой еще попадется.

— Пусть, то нездоров, отправляется в госпиталь, а там просится в Двадцать шестой полк.

— Смекнул, ваше благородие! Только половина команды сразу уйдет. Много у нас легкораненых, которые в строю остались. Есть, кроме того, больные, особенно животом, ревматизмом и куриной слепотой.

— Всем сразу уходить нельзя: человек по пятнадцати в день, не больше.

— Понял! Созову взводных, мы мигом это дело обмозгуем. — И унтер скрылся из палатки.

Вскоре лагерь зашумел. Послышались споры, кому прежде идти к поручику в Двадцать шестой полк.

— Кондратенко очень хотел, чтобы вы оставили на месте часть своих людей, — напомнил Звонарев.

— Хорошо. Сразу у десятка-другого стрелков заболят животы. Они и останутся на месте, когда полк будет уходить. По прибытии же Двадцать шестого полка они чудодейственным образом все поправятся. Эту комедию мы разыграем легко. Одним словом, совсем облапошим эту жирную свинью Савицкого! — радостно проговорил Стах.

Звонарев громко зевнул, сказывалась дневная усталость.

— Ложитесь-ка вы на мою постель, Сергей Владимирович, мне сейчас не до сна. Слишком много надо сделать за ночь, — предложил Стах.

Едва Енджеевский вышел из палатки, как Звонарев, не раздеваясь, повалился на постель и тотчас уснул.

Проводив Стесселя, Фок и Сахаров направились в свой штаб, расположенный в Кумирненской импани. Лошади осторожно шли по темной дороге. Фок громко вздыхал и чертыхался, когда его конь оступался в темноте.

— Вы, верно, очень устали, ваше превосходительство? — участливо спросил Сахаров.

— Чертовски! Скорей бы эта проклятая война кончилась, сейчас же выйду в отставку и уеду куда-нибудь подальше.

— Если не секрет, то куда же вы собираетесь уехать?

— За границу! В Южную Германию. Мы, Фоки, родом из Тюрингии. Хотелось бы приобрести там дачку и пожить до конца дней на покое у себя в родном фатерланде.

— Вы заслужили полное право на спокойную старость.

— В России не умеют ценить по заслугам людей! Стессель моложе меня на семь лет, а уже метит в полные генералы, я же дальше не пойду и через год буду уволен со службы по возрастному цензу.

— Вам самим следует уже сейчас позаботиться о своей старости.

— Не от меня это зависит.

— От вас, ваше превосходительство! Войну надо кончать поскорее, ибо она в тягость русскому народу. Может быть, я пессимист, но как-то мало верю в освобождение Артура, — вздохнул Сахаров.

— Так вы считаете, что чем Артур скорее будет занят японцами, тем лучше для русских?

— Не совсем так, ваше превосходительство, но коль скоро ему суждено пасть, пусть это совершится поскорее; меньше будет человеческих жертв.

— Да, капитан, вы правы: упорное сопротивление на передовых позициях совершенно излишне, чего не хочет понять Кондратенко. Только зря проливают солдатскую кровушку.

— По-видимому, он надеется на благоприятный исход войны.

— Не такой он дурак! Просто хочет прослыть артурским героем.

— Надеюсь, Стессель не разделяет его взглядов?

— Стессель собственного мнения не имеет, это для него слишком сложно.

— Тогда пусть он усвоит мнение вашего превосходительства!

— Вы, Василий Васильевич, человек коммерческий. Хотите услугу за услугу? Я буду поддерживать у Стесселя ваше мнение об осаде… Мог бы я участвовать в вашем предприятии?

— Разрешите на ваше имя записать акции шанхайского банка тысяч на десять — пятнадцать?

— Только, чур! Договора с вами я, конечно, заключать не буду.

— Слово вашего превосходительства дороже денег!

Сахаров оживился и весело замурлыкал что-то себе под нос.

— Много вам платят японцы? — неожиданно обернулся к нему Фок.

— Мне? Японцы? За что? — похолодев от страха, воскликнул Сахаров. — Шутить изволите, ваше превосходительство! Что же касается этого купца Тифонтая, то я с трудом выжал из него три процента с чистого дохода… вообще — купцы народ коммерческий.

— А японцы — дальновидный!

— Вполне согласен с вашим превосходительством.

— Тогда все в порядке, — закончил разговор генерал.

Утром к Фоку явился полковник Дмитриевский с целым ворохом бумаг.

— Прежде всего разрешите доложить вашему превосходительству, что ваше распоряжение о снятии с позиций Четырнадцатого полка выполнено только наполовину: стрелки ушли, но разбирать блиндажи и укрытия генерал Кондратенко не разрешил.

— Савицкому надо было не спрашивать разрешения у Кондратенко, а точно выполнить мое приказание. Объявите ему выговор в приказе по дивизии.

— Генерал Кондратенко под угрозой ареста приказал все оставить на месте. Кроме того, в расположении Четырнадцатого полка появилась не то холера, не то дизентерия. В охотничьей команде сразу заболело двадцать человек, некоторые тяжело. Ввиду этого полковой врач, во избежание распространения заразы, не рекомендовал что-либо уносить с бывшего участка полка.

— Это другое дело! Пусть себе там Кондратенко на здоровье возится с эпидемией, мы вовремя убираемся отсюда.

Вскоре приехал Савицкий и стал оправдываться в невыполнении приказа начальника дивизии. Фок дал ему выговориться и затем спросил:

— Правда, что у вас обнаружилась холера?

— В охотничьей команде поручика Енджеевского. Я, кстати, откомандировал его в распоряжение Кондратенко.

— Это тот умник, который уверял под Цзинджоу, что японцы уходят на север и в нарушение подчиненности, помимо меня, прямо донес об этом Стесселю и почему-то Кондратенко?

— Он самый, ваше превосходительство. Я с удовольствием бы и совсем избавился от его присутствия в полку.

— Подайте рапорт по команде. Я поддержу ваше ходатайство перед начальником района. Заодно пусть он забирает с собой всех этих холериков и разводит заразу в Седьмой дивизии.

— Слушаюсь! Сам Енджеевский тоже является нравственной заразой для всего полка — нигилист и критикан!

— Тем больше оснований от него избавиться! Посмотрим, как Кондратенко справится со своей затеей, — злорадно проговорил Фок.

— Ваше превосходительство! — доложил генералу вошедший Ирман. — По просьбе генерала Кондратенко я оставил на месте две правофланговые батареи.

— Совершенно напрасно! Немедленно снимите их, они мне нужны на левом фланге завтра к утру.

— Но там и так уже имеется три батареи, а у Хунисана почти нет артиллерии. Там намечается наступление Двадцать шестого полка, и без артиллерийской подготовки полк понесет значительные потери…

— До Седьмой дивизии, с ее умником Кондратенко, мне нет дела! К вам она тоже не имеет никакого отношения, и вам незачем о ней беспокоиться.

Ирман в волнении поднялся во весь рост перед Фоком и задыхающимся голосом проговорил:

— Вашего распоряжения по долгу службы и чести своего мундира я исполнить не могу. Прошу освободить меня от командования бригадой!

Фок с удивлением смотрел на своего всегда дисциплинированного и выдержанного начальника артиллерии. В таком состоянии он его еще никогда не видел.

— Какой же вы горячка, Владимир Александрович! Как будто вы не совсем лишены нашей спокойной и уравновешенной германской крови. Из-за пустяков пыль поднимаете!

— Человеческие жизни для меня никогда не были пустяками.

— Я вас, полковник, больше не задерживаю, — вновь повысил голос Фок. — Если вы больны, подавайте рапорт и уезжайте в Артур, но дальнейших препирательств по поводу отданного мною приказа я не потерплю.

Ирман повернулся по-уставному и, щелкнув шпорами, вышел. Выйдя от начальника дивизии, Ирман быстро написал рапорт о болезни и подробное письмо Кондратенко. Письмо он вручил Али-Ага Шахлинскому и приказал ему тотчас же ехать к генералу.

— От вас многое зависит, Али-Ага, — напутствовал капитана Ирман.

— Не беспокойтесь, Владимир Александрович. АлиАга еще никогда никого не подводил и не предавал в жизни. Если Фок задумал подвести Седьмую дивизию под удар японцев, то это ему не удастся. Приложу все силы, чтобы расстроить его козни и помочь генералу Кондратенко. — И, вскочив на коня, Шахлинский широким галопом поскакал по дороге.

Глава седьмая

Звонарев вместе с Кондратенко обходил линию окопов, которые должен был занять Двадцать шестой Восточносибирский стрелковый полк. Генерал осматривал мелкие окопчики с небольшим земляным бруствером, едва прикрывавшим сидящего на дне человека.

— Надо удивляться ничтожности потерь в Четырнадцатом полку при таком отвратительном устройстве окопов, — раздраженно сказал он.

— Японец тут совсем не стреляет, можно хоть на бруствере сидеть, ваше превосходительство, — доложил Денисов, оказавшийся в числе «заболевших холерой и внезапно поправившихся» охотников.

— Очевидно, здесь никого нет, кроме редких цепей для наблюдения за нами, — окончательно решил Кондратенко. — Пока займемся улучшением позиции и подготовкой к глубокому поиску в тыл, который может привести и к прорыву всего японского расположения.

— Если только Фок и Стессель, не помешают, — вставил Семенов.

— Наверное, помешают, — добавил Енджеевский. — Наш начальник дивизии из кожи вылезет, чтобы напакостить вам.

Около полудня стремительно прискакал Али-Ага Шахлинский с письмом от Ирмана.

Ознакомившись с содержанием письма, генерал сделался мрачным.

— Батареям уже передано приказание об уходе? — спросил он у капитана.

— Никак нет, но от вас я еду к ним.

— Попросите обоих командиров батарей ко мне. Я лично побеседую с ними. Пока что надо хотя бы до вечера задержать здесь батареи, а затем я попрошу вас, Сергей Владимирович, махнуть отсюда прямо в Артур к Стесселю, — часа через два с половиной вы будете там. Я прошу его немедленно выслать мне из крепости пятидесятисемимиллиметровую ездящую батарею, батарею семидесятипятимиллиметровую китайских пушек и хотя бы взвод шестидюймовых полевых мортир, — всего двенадцать орудий и две мортиры. С этими силами я еще смогу обойтись. Только большая просьба, Сергей Владимирович: по дороге не мешкать. Сейчас десять утра, к завтрашнему утру батареи должны быть здесь.

Звонарев немедленно велел седлать себе лошадь.

— Моряков я прошу одновременно выслать канонерки и миноносцы к бухте Лунвантань. Пусть обстреляют берег с севера от Семафорной горы, — добавил Кондратенко, вручая прапорщику пакет.

Звонарев без особых приключений добрался до Артура и прямо с дороги направился с докладом к Стесселю.

Генерал был удивлен его появлением.

— Что там стряслось, что вас погнали с позиций прямиком в Артур? — спросил он у Звонарева.

— Когда я уезжал, все было благополучно, за исключением некоторых разногласий между генералами Фоком и Кондратенко.

— Опять началась генеральская грызня, — раздраженно проговорил Стессель и, разорвав пакет, стал читать донесение. — Я приказал Фоку убрать полк, а не батареи, кроме того, смена намечалась на завтрашний день, а не на сегодня. Тут уже, очевидно, Роман Исидорович, как всегда, поторопился. Что за человек! Ни минуты не может посидеть спокойно! — все больше раздражался Стессель. — Просимые им батареи я, конечно, вышлю, если они в Артуре. Вернее же, они стоят в резерве за дивизией Фока. Мортиры здесь — сейчас прикажу Василию Федоровичу их сегодня же двинуть на позиции. Вы и отвезете это приказание в Управление артиллерии.

— Генерал Кондратенко хотел, кроме того, просить помощи у флота, — доложил Звонарев.

— Есть и для них пакет?

— Так точно!

— Дайте его сюда, — приказал генерал и тут же вскрыл пакет.

— «Прошу оказать содействие моему наступлению на Дальний», — начал читать Стессель. — Какое это еще наступление? Кто его разрешил? — набросился он на Звонарева. — Желательно в этой операции не меньше трех-пяти судов подвижной береговой обороны, канонерок или крейсеров, при одновременном ударе всем броненосным отрядом на Дальний с моря «. Да тут намечается целая большая операция с участием всего нашего флота и без моего ведома и согласия! Я решительно запрещаю предпринимать что бы то ни было до моего разрешения! Письмо, адресованное Витгефту, я задержу у себя впредь до объяснения Кондратенко. Пока отправляйтесь к Белому и от моего имени прикажите выслать на передовые позиции взвод шестидюймовых мортир, — распорядился генерал. — Вы когда возвращаетесь обратно?

— Генерал Кондратенко приказал мне остаться в Артуре и продолжать работу на сухопутном фронте.

— Кого же мне послать к Кондратенко? Гантимуров здесь? — спросил Стессель у молчаливо наблюдавшего за происходящим Рекса.

— Еще не вернулся, ваше превосходительство.

— Придется послать Водягу. Можете идти, господин прапорщик, — отпустил генерал Звонарева.

В Управлении артиллерии раздавались сильный шум и крики, когда туда явился Звонарев. Еще издали он узнал могучий бас Борейко.

— Не соглашался и не соглашусь! — кричал поручик, стоя перед заведующим хозяйством крепостной артиллерии подполковником Бжозовеким. — Раз на складах есть приличное обмундирование, давать солдатам всякую рвань нельзя! Они тоже люди и должны быть одеты и обуты как следует!

— Это обмундирование, первого срока, оно не может быть выдано вам, — убеждал его Бжозовский.

— Люди босы, и я должен их обуть! — гремел Борейко.

— Считаю вопрос исчерпанным, прошу уйти! — обозлился заведующий хозяйством.

— Я держусь другого мнения и иду прямо к генералу. — И, широко распахнув дверь, в коридор вылетел разъяренный поручик, едва не сбив Звонарева с ног.

— Ты откуда в таком виде? — удивился он, оглядывая своего запыленного с дороги друга.

Прапорщик пояснил.

— Идем к Белому, он у себя в кабинете.

— Надо доложить через адъютанта.

— К черту всех адъютантов! — И Борейко шагнул в кабинет генерала.

Белый был чем-то занят с Тахателовым и не сразу посмотрел на вошедших. Оба офицера молча ожидали, пока генерал заговорит с ними.

— Откуда вы такой запыленный? — наконец обратился Белый к прапорщику.

Тот подал конверт от Стесселя и коротко изложил суть происшедшего.

— Жаль, что Роман Исидорович заранее нас не предупредил о своих планах, — заметил генерал.

— По-видимому, они у него возникли внезапно. Кроме того, он хочет использовать элемент неожиданности и атаковать японцев без проволочки и просит только его поддержать.

— Флот наш быстро раскачать трудно. Напрасно вы отдали Стесселю письмо, адресованное Витгефту, я сам поговорю с ним и адмиралом Лощинским. Что-нибудь да предпримем, чтобы помочь Кондратенко.

Звонарев хотел было уходить, но его задержал Тахателов расспросами о дороге, по которой должен был идти мортирный взвод. Генерал тем временем обрушился на Борейко.

— Пора прекратить ваши чудачества, поручик! Каждый день ко мне со всех сторон поступают жалобы на вас, — говорил Белый, резко отчеканивая слова. — Подполковник Бжозовский жалуется, что вы вчера самовольно захватили пятьдесят пар заготовок и отказались их вернуть. Хотя я ценю вас как боевого офицера и хорошего артиллериста, все же я решил перевести вас обратно на Электрический Утес. Пока этим и ограничусь. Заготовки же верните на склад.

— Я уже пошил из них сапоги.

— Когда же вы успели это сделать?

— Посадил всех сапожников своей роты и призанял у соседей, они мне за ночь и стачали пятьдесят пар.

— Я отдам в приказе выговор вам с переводом на Электрический Утес младшим офицером.

— На Залитерную вы кого собираетесь назначить, ваше превосходительство?

— Штабс-капитана Высоких.

— Этот подойдет! — одобрил выбор генерала Борейко.

— Я того же мнения, — иронически улыбнулся генерал и отпустил офицеров.

Через час Звонарев вместе с Белым отправился к Витгефту на» Цесаревич «. Там они застали адмиралов Лощинского, Ухтомского и Григоровича.

Белый был среди моряков своим человеком, поэтому его встретили без всяких церемоний: Матусевич дружески взял его под руку и провел к Витгефту. Эллис и Звонарев последовали за ними. Хотя официального заседания не было, но морские и сухопутные превосходительства обменялись мнениями по поводу предложения Кондратенко.

— Кроме судов отряда Михаила Федоровича, — кивнул в сторону Лощинского Витгефт, — мы ничего выделить не сможем.

— А крейсера» Аскольд «,» Диана «,» Паллада»и особенно «Баян»? — напомнил Белый.

— Они так глубоко сидят, что долго придется тралить рейд для их прохода — тогда можно будет вывести и броненосцы.

— Тем лучше! Пока Михаил Федорович со своими канонерками, миноносцами и крейсерами будет обстреливать берег, броненосцы обрушатся на Дальний, — предложил Белый.

— Дальнинский рейд сильно заминирован, и к нему близко подходить опасно. Кроме того, японцы выдвинув свой флот к Артуру, отрежут нас от него и заставят в море принять бой, что для нас совсем невыгодно.

— Побольше решительности, Вильгельм Карлович, — уговаривал адмирала Белый. — Я всегда стоял за тесное сотрудничество с флотом, думаю, что и на этот раз выражаю ту же точку зрения. Необходимо обстрелять Дальний, хотя бы с большой дистанции. Это заставит японцев обратить внимание на охрану этого порта и отвлечет часть их морских и сухопутных сил.

После долгих споров решили, что с утра в море выйдет отряд подвижной береговой обороны под флагом Лощинского в составе «Новика», трех канонерок и шести миноносцев. Крейсера же и «Ретвизан» должны быть готовыми, к выходу на помощь в случае надобности.

Дома Звонарева ждал подполковник Науменко.

— Едемте сейчас на позиции: вас вызывает Кондратенко. На ночь намечено наступление, а с рассветом флот поддержит нас с моря.

— Сейчас велю седлать, — ответил прапорщик.

— У штаба стоит экипаж Сахарова, он нас довезет.

Через четверть часа, сопровождаемые взводом казаков, они уже катили вместе с Сахаровым в экипаже по средней артурской дороге.

Звонарев, развернув карту, рассказывал начальнику штаба о предполагаемых действиях отряда Лощинского. Сахаров с большим интересом следил за его объяснениями, делая заметки у себя в записной книжке.

— Для доклада генералу Фоку, — пояснил он.

К заходу солнца они добрались до Кондратенко, который торопливо начал расспрашивать Звонарева о намерениях флота.

— Необходимо будет завтра с утра хорошенько наладить связь с моряками через Семафорную гору. Ночью наши разведчики пойдут на поиск, и если он будет удачен, то их поддержит Двадцать шестой полк, — говорил Науменко.

— Каково будет расположение полков, батареи и резервов? — поинтересовался Сахаров.

Науменко начал указывать на карте расположение частей, а капитан быстро наносил его на свою карту.

— Откуда у вас, Василий Васильевич, такая чудесная карта? — обратил внимание подполковник.

— Японская, — спокойно ответил Сахаров. — В Дальнем, купил.

— Вот бы нам такую! Наши очень плохи: все названия перевраны, дороги и деревни нанесены не там, где надо, высоты указаны неверно, — жаловался Науменко. — Нельзя ли у вас скопировать?

— Пожалуйста! После доклада Фоку пришлю вам карту для копировки, — предложил Сахаров.

— Прекрасно, будем вам очень благодарны…

Распрощавшись, Сахаров покатил дальше.

В темноте легко было сбиться с дороги, и поэтому Сахаров посадил, в свой экипаж встретившегося вскоре человека, который указывал кучеру дорогу. Когда надобность в проводнике миновала, человек слез, получив от капитана за труд двугривенный и небольшую бумажку с непонятными значками, которую он тщательно спрятал за пазуху.

Разведчики Двадцать шестого полка должны были двинуться около полуночи. Общее руководство ими было возложено на Енджеевского, и около десяти часов вечера поручик зашел в штаб за получением окончательных распоряжений. Здесь он встретился с Звонаревым, только что приехавшим из Артура.

— У вас все готово к сегодняшней ночной операции? — спросил у Стаха Кондратенко.

— Так точно, ваше превосходительство! Люди разведены в исходное положение, и им подробно объяснено задание. Я постараюсь без шума добраться до линии батареи и частных резервов, там атакую и буду ждать подхода полка, чтобы пропустить его вперед.

— Только сильно не задерживайтесь, углубляйтесь в расположение противника не дальше двух-трех верст, а то вас могут отрезать от главных сил полка, — предупреждал генерал.

— Разрешите мне отправиться с разведчиками, — обратился к генералу Звонарев.

— Вы мне нужны здесь, — отказал Кондратенко, — затем, что я отвечу Василию Федоровичу, если с вами чтонибудь случится? Он и так настаивает на вашем возвращении в артиллерию,

— Поручите мне, Роман Исидорович, держать связь с охотниками, — попросил Звонарев.

— Только, чур, зря не рисковать и аккуратно посылать донесения, — уступил наконец генерал.

Обрадованный прапорщик вышел вместе с Енджеевским.

— Раз так, то переодевайтесь! Шашку и шпоры долой! — распоряжался Стах. — Наденьте солдатскую рубаху вместо кителя, погоны мы вам нарисуем прямо на ней. Возьмите винтовку, а револьвер суньте в карман, так-то вам куда удобнее будет, чем в вашем обычном снаряжении. Вы пойдете сперва вместе со мной, а затем двинетесь самостоятельно. В помощь вам я дам своего фельдфебеля Денисова, он будет вам очень полезен. Все время внимательно следите за моими сигналами свистком: протяжный — значит, наступать или стрелять, короткий — значит, отходить и собираться ко мне. Вот и все, — учил прапорщика Енджеевский.

Вскоре оба офицера отправились к долинке за передовыми окопами, где собирались охотники.

Ночь выдалась темная, грозовая. Временами налетал шквальный ветер, под его порывами гаолян сильно шелестел; поблескивали зарницы, быстро неслись низкие тучи.

— Лучшей погоды и не придумать: за шорохом деревьев и гаоляна ничего не услышишь, а при слабых зарницах многого не разглядишь, — радовался Стах. — Позвать взводных ко мне в палатку, — распорядился он.

Вскоре в маленькой палатке собралось человек пять солдат. Енджеевский разложил карту прямо на земле и при свете электрического фонарика стал еще разъяснять солдатам, что надо делать во время поиска.

— Мой заместитель прапорщик Звонарев. — Енджеевский осветил его с головы до ног. — Запомните: я всегда в папахе, а он будет в фуражке. С прапорщиком пойдет Денисов, поняли?

— Так точно, Евстахий Казимирович, поняли! — хором ответили солдаты.

— С вами, Сергей Владимирович, пойдет третий взвод, — они у меня большие ловкачи, но увлекаться им не разрешайте! — предупреждал Енджеевский. — Пора в путь! — решил он, взглянув на часы. — С богом или чертом, с кем кому больше нравится! — пошутил Стах на прощание.

— Третьему взводу всегда чертяка ворожит, — отозвался длинноусый солдат с рябинками на лице.

— Недаром фамилия твоя Чертовский, — ответил Енджеевский. — Ваш взводный, — указал он Звонареву на говорившего.

— Расходись по местам, ребята! Я пойду прямо вперед, вы сперва за мной, а в долине свернете налево. Желаю успеха, Сергей Владимирович! — пожал он руку Звонареву и скрылся в темноте.

— Нам сюда, ваше благородие, — сказал Чертовский и повел прапорщика в сторону.

— Становись! — вполголоса скомандовал Денисов. — Выходи на дорогу, винтовки на ремень. Глазко, иди вперед, будешь держать связь с первым взводом.

Солдаты двинулись по узенькой тропинке. Когда глаза привыкли к темноте, Звонарев стал различать чуть белевшую узенькую тропинку, спускавшуюся круто вниз.

— Прошли наши окопы, — вскоре шепотом сообщил прапорщику Денисов.

Стрелки шли совсем бесшумно, только изредка шуршал, катясь под уклон, срывавшийся из-под ног камень.

Пересекли маленький ручеек в долине и вошли в гаолян.

— Сейчас справа будет японская батарея, а за ней их окопы, — прошептал унтер-офицер.

Поле стало резко подниматься вверх, и вскоре отряд вышел на вершину хребта.

Звонарев остановился с Чертовским, пропуская вперед остальных. Все было по-прежнему окутано густым мраком ночи, и отряд осторожно продвигался дальше, почти вплотную подбираясь к японскому лагерю.

— Глазко, Прядин! — шепотом позвал Денисов. — Видите часового!

— Так точно!

— Мигом снять, но без шуму! Первое и второе отделения кинутся по свистку на первые две палатки, третье и четвертое — на левое крыло, — распоряжался солдат. — Винтовку приготовьте, ваше благородие, может, стрелять придется.

Прошло несколько томительных мгновений. Японский часовой, посвистывая, продолжал расхаживать вдоль батареи. Стрелки расположились по сторонам, поближе к намеченным палаткам. Только Звонарев, Дроздов и Чертовский остались на месте.

Вдруг раздался глухой удар о землю и тихая возня. Часовой исчез, и Дроздов оглушительно засвистел. Шестьдесят человек одновременно поднялись на ноги и бросились к палаткам. Грянул выстрел, другой, кто-то дико вскрикнул, десятки фигур замелькали в темноте, сталкиваясь на бегу, падая и вновь поднимаясь. На Звонарева выбежал из темноты маленький человек в белом — по-видимому, в нижнем белье. Он быстро вскинул руки и выстрелил. Денисов мгновенно ткнул японца штыком, и тот с криком повалился на землю.

Еще два-три выстрела, и на батарее было все кончено, но справа и слева раздалась частая ружейная трескотня, послышался лошадиный топот. Звонарев с солдатами поспешил к орудиям.

— Вынимай замки! — скомандовал он стрелкам.

Вскоре все четыре замка были сняты с орудий, стрелки камнями сбивали с пушек прицельные мушки, вынимали прицелы и всячески старались привести орудия в негодность.

Со всех сторон шла усиленная ружейная перестрелка, прерываемая гулом пушечных выстрелов.

— Ваше благородие, пора назад! — подбежал Денисов. — Евстахий Казимирович до себя кличут, свистки ихние слыхать.

— Потери у нас есть? — спросил Звонарев.

— Гриднев убит да двоих легко поцарапало — вот и все, — доложил Денисов.

Все кинулись по тропинке на гору, прапорщик с Чертовским остались в хвосте. Идти пришлось по тому же гаоляну, по которому шли раньше, но теперь он вдоль и поперек простреливался ружейным огнем. Сквозь заросли гаоляна вспыхивали огоньки ружейных выстрелов, вскрикивали и валились на землю раненые.

Отряд Звонарева таял с каждой минутой, число раненых увеличивалось, а с этим и увеличивались трудности продвижения в густом гаоляне. Кое-как с трудом добрались до хребта, на котором были расположены русские окопы, но они оказались уже заняты японцами. Перестрелка шла далеко внизу у реки Лунвантань, около которой ранее были расположены резервы Семенова. Стало очевидным, что отряд был отброшен за реку. В суматохе боя связь с Енджеевским была утеряна. Звонареву пришлось принимать решение на свой страх и риск,

Собрав своих людей в небольшой укрытой лощинке, прапорщик подозвал к себе Денисова, Чертовского и еще нескольких стрелков и начал с ними советоваться, что делать дальше.

— Ума не приложим, как могло случиться, что японец сбил наш полк с позиции, — недоумевали солдаты, — не иначе, ему сообщили о нашем наступлении.

— Давайте лучше раскинем мозгами, как теперь нам добраться до своих, — остановил солдат Звонарев.

После обсуждения решили небольшими группами пробираться к реке. Одна из стрелков знал, где находится брод, другие брались провести к нему отряд.

Осторожно, под прикрытием темноты, удалось незамеченными пробраться в прибрежные камыши к нужному месту.

Кое-как, часто останавливаясь и прислушиваясь, охотники добрались до речки и спрятались в прибрежных камышах. За рекой шел бой, слышалась ружейная стрельба и орудийная канонада.

Дождавшись рассвета, Звонарев с отрядом вышел наконец в расположение русских войск и вскоре, весь мокрый и грязный, был уже в штабе Кондратенко.

— Умойтесь, почиститесь, поешьте и приходите сюда опять, — распорядился генерал, выслушав его рапорт о вылазке. — Я, отправлю вас на Семафорную гору для связи с моряками. После артиллерийской подготовки Двадцать пятый и Двадцать шестой полки перейдут в наступление.

— Слушаюсь! — отозвался прапорщик и вышел.

— Что здесь произошло ночью? — спросил Звонарев у адъютанта Четырнадцатого полка.

— Произошло то, чего меньше всего можно было ожидать. Когда Двадцать шестой полк двинулся за охотниками и уже взял японские окопы, слева во фланг и тыл ударили два японских полка, смяли его, отбросили на первоначальные позиции и на его плечах ворвались в них, едва не захватив при этом нашу артиллерию. Японское наступление удалось задержать контратакой Двадцать пятого полка уже на этом берегу реки Лунвантань. Очевидно, японцы были прекрасно осведомлены о нашем наступлении и отлично рассчитали свой удар Кроме того, Четвертая дивизия пальцем не пошевелила, чтобы нам помочь. На все просьбы Фок ответил категорическим отказом. Вызванный Кондратенко из Артура Двадцать седьмой полк с дороги был возвращен Стесселем обратно. Результат: мы сидим на восточном берегу Лунвантаньской долины и собираемся атаковать противника после артиллерийской подготовки с суши и с моря с целью вернуть свои прежние окопы. Но что из этой затеи выйдет, сейчас сказать трудно, — сообщил адъютант, пока Звонарев приводил себя в порядок.

— Где Енджеевский? — вспомнил прапорщик.

— Дважды ранен и находится на перевязочном пункте.

— Да ну! Тяжело? — заволновался Звонарев.

— По-видимому, не особенно, так как все время а сознании. Справлялся о вас.

В это время к штабу подъехал Фок в сопровождении Сахарова.

— К сожалению, Роман Исидорович, вас нельзя поздравить с успехами, — ехидно проговорил Фок, здороваясь с Кондратенко.

— В значительной степени своими неудачами я обязан вам, ваше превосходительство, — резко ответил Кондратенко.

— Вот уж, что называется, с больной головы да на здоровую! — воскликнул Фок. — Я ли вас не предупреждал против этой авантюры! Но вы меня и слушать не хотели.

— Можно подумать, что ваше превосходительство объявило о своем нейтралитете в этом бою.

— Думать, конечно, можно что угодно, но говорить подобные вещи не разрешается даже вашему превосходительству! Да чего, впрочем, можно ждать от незадачливого полководца, только что потерпевшего поражение. Имею честь кланяться!

— Редкая сволочь! — пробормотал ему вслед Кондратенко. — Евгений Николаевич, для восстановления положения на фронте мы должны рассчитывать только на свои силы, — обернулся генерал к своему начальнику штаба.

— И на помощь флота, — напомнил Науменко.

— Да, куда девался Звонарев? — вспомнил Кондратенко.

— Здесь, ваше превосходительство! — отозвался прапорщик.

— Привели себя в порядок? Поезжайте поскорее на Семафорную гору и установите связь с флотом. Как только подойдут суда, попросите немедленно открыть огонь по долине. О начале общей атаки мы вас предупредим, — распорядился генерал.

Звонарев велел подать себе лошадь и, наскоро проглотив стакан чаю, поскакал к морю. По дороге, проезжая мимо перевязочного пункта, он справился о Енджеевском.

— Я здесь! — отозвался сам поручик.

Он лежал под кустами, весь забинтованный, но бодрый.

— Как ваше самочувствие? — спросил прапорщик.

— Довольно хорошее, хотя сильно ноет левое плечо и прострелена нога, — отозвался Стах. — Что с вами-то приключилось? Я вас и не думал уже видеть в живых.

Звонарев в двух словах рассказал о себе.

— В общем, дело обернулось скверно. Мы тоже попали чуть не в окружение и едва выбрались. Откуда японцы взялись, ума не приложу! Еще днем никого не было видно, — сокрушался Стах.

— Сейчас подойдут наши суда, и после обстрела с моря мы пойдем в контратаку, — сообщил Звонарев.

— Боюсь, как бы нам не помешала опять дивизия Фока! — заметил Стах. — Ночью они вели себя предательски: артиллерия молчала, а полки только делали вид, что стреляют.

— Таков был приказ Фока.

— Расстрелять надо этого предателя и подлеца. Под Цзинджоу он предал Пятый полк, а сейчас нас, — обозлено сказал Енджеевский.

Попрощавшись с ним, Звонарев поехал дальше. Вскоре он уже был на берегу моря. Оглядев горизонт, прапорщик увидел приближавшиеся со стороны Артура корабли. Впереди шли шесть миноносцев, затем крейсера «Паллада», «Диана», «Баян»и «Новик». Шествие замыкал броненосец «Полтава». Ближе к берегу на траверзе «Баяна» держались канонерки «Отважный»и «Гремящий». «Полтава»и крейсера остановились, немного не доходя до бухты Лунвантань, а миноносцы и канонерки вошли в самую бухту.

Как только они стали на якорь, с «Отважного» отчалила шлюпка, и вскоре на берег высадился мичман, посланный для связи с сухопутными частями. Звонарев подъехал к нему и слез с лошади. Поздоровавшись, они стали подниматься на Семафорную гору, где была установлена сигнальная мачта и находился морской пост. Звонарев в бинокль начал рассматривать Лунвантаньскую долину, в восточной части которой скапливались русские резервы. Японцы с больших дистанций вели по ним редкую артиллерийскую стрельбу. В западной части, густо поросшей гаоляном, почти ничего не было видно, только местами виднелись светлые полоски наскоро сооруженных японцами окопов.

— По всему гаоляну, ваше благородие, японцев полно, — сообщил матрос, бывший на посту за старшего.

— Не мешало бы связаться с полевыми батареями, пусть они их обстреляют, — высказал мысль Звонарев.

— Артиллеристы вон за теми камушками устроили себе пункт, — указали влево матросы.

Мичман с прапорщиком направились туда и вскоре увидели полковника Мехмапдарова с несколькими офицерами. Звонарев представился ему и сообщил о возложенных на них обязанностях.

Полковник тотчас открыл огонь по гаоляну, а через десять минут все миноносцы и канонерки начали обстрел гаоляна, и японцы стали торопливо выскакивать оттуда. Полевые батареи били по ним шрапнелью, и скоро вся долина заволоклась дымом разрывов и пылью поднятой земли. Сегментные снаряды моряков хорошо ложились во фланг японцам. Противник панически бежал по всему фронту, и русские стрелковые цепи перешли в наступление. Но тут ожила ранее молчавшая артиллерия противника, обрушившаяся и на стрелковые цепи и на Семафорную гору Несколько снарядов разорвалось около группы Мехмандарова, сам полковник был легко ранен, рядом с ним убило двух артиллеристов и ранило одного из матросов. Мичман с Звонаревым поспешили перебраться к сигнальной мачте, но и здесь вскоре начали падать снаряды.

— Поднять сигнал: судам отыскивать японские батареи, обстреливать их, — распорядился мичман от имени сухопутного начальства.

На мачте взвилось несколько флагов. Едва на кораблях был принят этот сигнал, как прямым попаданием снаряда сигнальная мачта — была снесена почти до самого основания, связь с судами оборвалась.

— Нам здесь делать больше нечего, — решил мичман.

Матросы усиленно засигналили флагами, и вскоре с «Отважного» отвалила шлюпка. Приняв Звонарева и мичмана, шлюпка стрелой полетела назад. Как только она подошла к канонерке, мичман кошкой взлетел на палубу по веревочному трапу. Звонарев последовал за ним Мичман быстро объяснил своему командиру обстановку на суше. Лазарев отдал нужные приказания, и на мачте взвилась новая комбинация флагов, разобрав которую, все корабли начали стрелять по самому хребту, простреливая его продольным огнем. В ответ японские батареи принялись громить русские цепи.

— Необходимо подавить японские батареи! — заволновался Звонарев.

— Как же мы их подавим, если их ниоткуда не видать? — отвечали ему моряки.

— Надо пройти дальше вперед по берегу, чтобы были видны все тылы, — советовал прапорщик.

— Лучше бы вы, Сергей Владимирович, сами съездили на «Баян»и доложили обо всем командиру отряда крейсеров капитану первого ранга Рейценштейну, — посоветовал Лазарев

Звонарев попросил доставить его на флагманский корабль. Капитан тотчас приказал спустить на воду паровой катер и сообщить сигналами о прибытии офицера с берега

Минут через двадцать Звонарев уже поспешно подымался на палубу «Баяна». На мостике, куда провели Звонарева, находились командир «Баяна» Вирен, капитан первого ранга Рейценштейн, Сойманов и еще два-три незнакомых офицера. Сойманов представил прапорщика своему начальству. Его попросили наметить сперва на карте, куда следует стрелять, а затем указать цели на берегу. Звонареву трудно было сразу разобраться в развернувшейся перед ним картине, но помогла японская артиллерия, которая стала усиленно обстреливать передовые окопы Двадцать пятого полка и обнаружила себя блеском выстрелов и пылью.

— За этим хребтом, — показал Звонарев. — Только надо продвинуться вдоль берега.

Крейсер двинулся вперед, и вскоре стали ясно видны места расположения японских батарей. Обстрелянные с моря тяжелыми снарядами, они одна за другой замолкли. Звонарев хотел было распрощаться и съехать на берег, считая свою задачу исполненной, но Вирен его задержал.

— Хочется вам, прапорщик, или не хочется, а придется до Артура добраться на «Баяне», — заявил он. — Нам надо поскорее сниматься с якоря, ибо с моря подходит Того. — И он указал на появившиеся вдали дымки. Рейценштейн, глядя в сильную подзорную трубу, старался по силуэтам угадать японские корабли.

— «Чин-Иен», за ним «Нисснн», дальше «Кассуга», потом, никак, «Микаса» или «Яшима». Выходит, что пожаловал действительно сам адмирал Того. Пора нам трогаться в Артур. Поднять сигнал: судам следовать в Артур! — распорядился он.

Заметив движение русской эскадры, японцы открыли огонь. Вскоре около десятка тяжелых снарядов обрушилось на «Полтаву»и идущий концевым «Баян». Хотя прямых попаданий и не было, но один из снарядов близко взорвался при ударе об воду и осыпал крейсер осколками. Матрос-сигнальщик вдруг кубарем полетел с мостика на палубу, попытался встать, но упал снова. Около него быстро образовалось темное пятно крови. Фуражка Рейценштейна взвилась в воздухе и упала далеко на палубу, а сам капитан испуганно и удивленно схватился обеими руками за свою лысую голову. Вирен зажмурился и скривил такую гримасу, как будто ему засыпало глаза песком. Артиллерист лейтенант Деливрон поперхнулся на полуслове, Сойманов же с удивлением посмотрел на то место, где произошел взрыв снаряда. Звонарев усиленно отряхивал с себя воду, которая вместе с осколками долетела до костяка. Раненого подобрали. Вирен раскрыл глаза. Рейцеиштейи, несколько мгновений молчавший, вновь обрел дар слова и прежде всего облегчил свою взволнованную душу крепкой бранью.

— Думал я, что коя голова улетит вместе с фуражкой, так ударило меня воздухом. — И капитан повертел своей головой вправо и влево, как бы не веря, что она у него осталась на плечах.

— Удачный выстрел! На две-три сажени ближе — и мы не избежали бы подводной пробоины. Есть пострадавшие, кроме Федотова? — справился Вирен.

— Как будто бы нет, Роберт Николаевич, — отозвался Дели врой.

— Подбита шлюпка с левого борта, есть пробоины в задней трубке, поврежден дальномер на формарсе, — доложил старший офицер «Баяна» капитан второго ранга Любимов.

— Не оставайтесь в долгу, Виктор Карлович, — обернулся Виреи к Деливрону.

— Есть! Постараюсь добросить до «Нисеина» восьмидюймовый снаряд из носовой башни. — И лейтенант поспешно сошел с мостика, направляясь на бак. Звонарев последовал за ним.

— Разрешите мне понаблюдать вблизи стрельбу ваших орудий, — попросил он у лейтенанта.

— Пожалуйста! Пойдемте вместе в башню, — любезно предложил лейтенант.

Прапорщика поразила впервые увиденная им полная автоматизация процессов стрельбы: снаряд и заряд подавались элеватором из расположенных в глубине корабля погребов, наводка производилась электричеством, угол возвышения, соответствующий скомандованному прицелу, придавался при помощи электромотора, горизонтальная наводка достигалась путем вращения при помощи электричества всей башни в нужном направлении. Командир башни помещался в задней ее части, в выступавшем над крышей башни броневом колпаке, снабженном прорезью для наблюдения за целью. Когда обе пушки были заряжены, кондуктор доложил лейтенанту командиру башни.

— Прицел двести семьдесят! — скомандовал лейтенант со своего места. — Пли!

Оба орудия со страшным грохотом выбросили свои снаряды и, откатившись по накатникам, медленно и плавно вернулись на прежнее место. Хотя звук выстрела в башне несколько был смягчен броней, тем не менее у Звонарева долго еще потом сильно звенело в ушах. Как только орудия стали на свои места, матросы заторопились, подготовляя их к новому выстрелу.

— Одно попадание в корму, кажется, «Хашидате», второе — правее! — сообщил башенный командир.

Матросы загудели, споря, какое из орудий попало в цель.

— Это Зинченко! — утверждали номера левого орудия, показывая на своего серьезного комендора с георгиевской петличкой на груди.

— Нет, наш Дивулин! Он как раз в корму самому адмиралу Того целил, — шутливо возражали матросы правого орудия.

— Бил в ворону, а попал в корову!

— Должен был попасть в «Микасу», а попал в «Хашидате», — смеялись сторонники Зинченко. — Наш комендор прямо в «Хашидате» наводил орудие и попал.

— Оба мы в один корабль целили, а кто из нас попал, неизвестно, — серьезно сказал Зинченко.

— Пробанить орудие после стрельбы! Гавриков, проследите, — приказал лейтенант кондуктору и вышел из башни.

Звонарев последовал за ним.

— Понравилась вам наша стрельба? — спросил у прапорщика Деливрон.

— Завидую вашей технике! К сожалению, на берегу ее нет!

— Помимо техники, нужна еще и выучка.

— Я восхищался слаженностью работы орудийной прислуги: видно сознательное отношение матросов к своему делу.

Деливрон расцвел от удовольствия.

Корабли подходили к Артуру. Миноносцы проскочили уже в порт, за ними начали втягиваться крейсера. Не дожидаясь входа «Баяна»в гавань, Звонарев съехал на берег на шлюпке и направился с докладом к Белому.

На следующий день с утра прапорщик отправился в штаб Кондратенко. Там он застал только приехавшего с передовых позиций генерала. Он был сильно не в духе. Мельком поздоровавшись с Звонаревым, Кондратенко заторопился к поджидавшему его Стесселю.

— Не зря, значит, мы с Фоком были против вашей авантюры, — встретил Кондратенко начальник района.

— Моя неудача объясняется тем, что мы слишком долго собирались с духом и японцы успели подвести свои резервы, затем генерал Фок меня не поддержал.

— Нечего на других пенять. Роман Исидорович, коли вы во всем виноваты, — оборвал Стессель. — Вы сперва хотели наступать чуть ли не до Дальнего, я разрешил лишь поиск разведчиков, но и это едва не кончилось катастрофой! Сколько людей мы потеряли!

— Триста раненых, около ста убитыми.

— Короче, мы потеряли целый батальон. Нет, батенька, как хотите, но я больше этого не позволю. Я решил Фока оставить на передовых позициях, а вас как инженера использовать в крепости, и назначаю вас начальником сухопутной обороны крепости с подчинением Смирнову. Фок же будет непосредственно находиться в моем ведении.

— Слушаюсь, если ваше превосходительство находит это необходимым для пользы службы.

— Нахожу, нахожу, Роман Исидорович, и рад, что вы со мной согласны, а пока прошу ко мне на завтрак, — уже дружелюбно, проговорил Стессель.

— Я не умыт с дороги.

— Пустяки! Вера Алексеевна мигом все приведет в порядок! Кстати, она все время стоит за вас горой!

— Чрезвычайно признателен ей за неизменно дружеское отношение, — ответил Кондратенко и последовал за Стесселем из штаба. Тут он заметил поджидавшего его Звонарева.

— Какие будут приказания вашего превосходительства? — спросил прапорщик.

— Приказание будет одно, — вместо Кондратенко ответил Стессель, — идти ко мне завтракать!

Звонарев поблагодарил и пошел за начальством.

— Вы где сейчас пребываете и что делаете? — обернулся к прапорщику Стессель.

— Состоит при мне, — объяснил Кондратенко. — Принимал участие в последнем деле и чудом только уцелел.

— Вы, я вижу, настоящий чудотворец, молодой человек. Под Цзинджоу проявили чудеса храбрости, сейчас опять чудом уцелели. Построили какой-то чудесный, по словам Костенко, перевязочный пункт и, наконец, покорили сердце такой замечательной девушки, как Варя Белая, — шутил Стессель.

— Помилуй бог, нельзя же, ваше превосходительство, все объяснять чудесами, можно подумать и о проявлении ума, — проговорил Звонарев.

Вера Алексеевна встретила гостей, как всегда, очень любезно. Кондратенко поручила заботам своих денщиков, которые мгновенно привели одежду генерала в порядок и дали ему умыться.

Вскоре все уже сидели за столом. Подоспевший к завтраку Никитин не замедлил налечь на графинчик и пытался вовлечь в это дело и Звонарева, но потерпел неудачу.

Вера Алексеевна со своего места грозно поглядывала в их сторону, и Никитин конфузливо ограничился двумя-тремя рюмками.

— Как жаль, что ваш план. Роман Исидорович, не удался. Я убеждена, что, если бы все было как следует, вы добрались бы до с, ого Дальнего, — кокетничала генеральша, ласково поглядывая на Кондратенко.

— Сейчас не вышло — выйдет в другой раз, — ответил тот, с хитрой улыбкой поглядывая на Стесселя.

— И не мечтайте, Роман Исидорович. Не позволю, — отозвался начальник района. — Я и не знал, что вы такой упрямый!

— Недаром из хохлов, — поддержал Никитин.

— Успех сам идет нам в руки! Будь вчера подтянуты к месту боя Двадцать пятый и Двадцать седьмой полки, мы смяли бы японцев и сейчас завтракали бы не в Артуре, а в Дальнем, — возражал Кондратенко.

Спор был прерван приездом Фока.

Войдя в столовую, генерал, поздоровавшись, сел около Кондратенко.

— Что случилось в Артуре, что меня вызвали с позиции? — спросил он у Стесселя.

— Хотел потолковать с тобой и Романом Исидоровичем о происшедшем вчера ночью.

— Говорить тут много не о чем. Оскандалился начальник Седьмой дивизии со своим наступлением, ему и ответ за то держать, а я ни при чем.

— Слушок есть, что ваше превосходительство, из особой любви к генералу Кондратенко, предоставили ему одному пожинать лавры побед, а свои полки увели подальше от греха, — съехидничал Никитин.

— Вас считают, Александр Викторович, повинным в неудаче Седьмой дивизии, — вмешалась Вера Алексеевна.

— Кто считает? Генерал Кондратенко? Так ему другого ничего не остается делать! Все остальные люди, в здравом уме и твердой памяти, этого сказать не могут.

— Не будем спорить, Александр Викторович, о том, кто виноват, — примирительно произнес Стессель, — лучше подумаем, как избежать этого в будущем.

— Сидеть и не рыпаться, — ответил Фок, — спешно укреплять Порт-Артур и перебираться сюда с передовых позиций. Дольше середины июля я там держаться не стану.

— Нельзя допускать японцев к крепости, пока ее сухопутная оборона не закончена, — с тревогой проговорил Кондратенко.

Очевидно, желая предупредить дальнейшую пикировку, Стессель поднялся из-за стола.

Работы по сооружению сухопутных батарей велись беспрерывно днем и ночью при свете прожекторов как а будни, так и в праздники. В петров день Звонарев с раннего утра уехал на западный участок фронта, расположенный от реки Лунхе и до Голубиной бухты. Особенное значение тут имела гора Высокая, с которой открывался вид на весь Артур и внутренний рейд со стоящей на нем эскадрой. Общее руководство инженерными работами в этом районе было поручено лучшему из инженеров крепости подполковнику Сергею Александровичу Рашевскому. Когда Звонарев подъехал сюда, работа уже кипела полным ходом. Несколько десятков солдат, матросов и китайцев копошились на небольшом участке вершины горы.

Звонарев обратил внимание на то, что китайцы здесь работали с особым увлечением. Они наравне с солдатами и матросами усердно трамбовали бетон, таскали мешки с землей, рыли окопы. Работали они вперемежку с русскими под командой саперных унтер-офицеров. Но в одном месте прапорщик увидел, как группа солдат и матросов внимательно слушала указания еще не старого китайца, объяснявшего, как удобнее и легче бить траншеи в скале.

— Любуетесь на нашего Цзин Яна? — подошел изнемогающий от жары Рашевский. — Это прирожденный инженер. Прекрасно разбирается в технических вопросах, внес много ценных предложений по упрощению и облегчению земляных и бетонных работ. Его отметил сам Роман Исидорович и приказал сделать десятником. Мы опасались, что русские не станут слушаться китайца, но он сумел завоевать авторитет у солдат и матросов.

— Едва ли Стессель согласится, если узнает об этом, как бы он не счел Цзин Яна шпионом, — произнес Звонарев.

— Пока никто из начальства не обратил на это внимания. К тому же Кондратенко лично назначил Цзин Яна десятником по производству скальных работ с окладом в тридцать рублей в месяц.

— Почему в других местах китайцы работают очень неохотно, лениво, а у вас они трудятся с увлечением? — обратил внимание Звонарев.

— Прежде всего я китайцев не обижаю и не, позволяю обижать их. Затем я аккуратно каждую субботу выплачиваю им заработанные деньги, а не даю расписки с правом получения денег с русского правительства по окончании войны с Японией, как это практикуют другие инженеры. И, наконец, китайцы у меня фактически стоят на довольствии наравне с солдатами и матросами.

— Как же это можно! В крепости запасы продовольствия и так весьма ограничены, — удивился прапорщик.

— Русские солдаты и матросы не любят риса, который им полагается на довольствии, и охотно делятся с китайцами. Это их национальная еда. Горсть риса — китаец сыт на полдня. Так и помогают друг другу в работе и в жизни наши русские мужички и рабочие местному населению. Надо прямо сказать — живем с ними в ладу и дружбе.

Вскоре Звонарев вернулся в штаб Кондратенко. Выслушав его доклад о ходе работ на западном участке, генерал задумчиво пощипал бородку и сказал:

— За мое пребывание на передовых позициях работы в Артуре сильно замедлились. Инженеры занялись постройкой блиндажей в городе для себя и для своих друзей. С завтрашнего дня я сам возьмусь за инженеров и заставлю их делать то, что надо, — твердо проговорил генерал, слегка постукивая кулаком по столу.

— Почему за время вашего отсутствия так усердно работали над укреплением центральной ограды, на которой все равно долго не удержишься, а передовые позиции были оставлены без внимания? — спросил Звонарев.

— Фантазия Стесселя, вернее, Фока, ибо Стессель не додумался бы до переброски рабочих, материалов и средств на укрепление центральной ограды. Фок же действует по подсказке Сахарова, у которого всегда и везде на первом плане коммерческие расчеты, — пояснил Кондратенко.

— Какая же тут может быть коммерция?

— Очевидно, кому-то выгодно, чтобы мы занимались не тем, чем нужно.

Прапорщик слушал шагающего по кабинету генерала и не понимал его пассивного отношения к творящимся в Артуре безобразиям. Когда он высказал эту мысль вслух, Кондратенко сразу остановился.

— Такова вся наша государственная система. Артур не составляет исключения, — резко проговорил генерал.

Приход инженер-капитана Зедгенидзе прервал их разговор. Он был одним из ближайших помощников Кондратенко. Писаный красавец по наружности, он отличался необычайной скромностью в отношении женщин. Все свободное время отдавал музыке, которую в шутку называл своей единственной возлюбленной. С прибытием в Артур Кондратенко, еще до начала военных действий, Зедгенидзе сразу стал его верным сподвижником в деле укрепления Артура.

— Какие будут распоряжения вашего превосходительства? — справился, здороваясь, Зедгенидзе.

— Срочно выловить всех воров и взяточников в Артуре! — ответил с усмешкой генерал.

— Это совершенно невозможно, — улыбнулся капитан.

— Я решил немедленно прекратить все работы по укреплению центральной ограды крепости, как бессмысленные, и бросить все силы на западный участок, — проговорил Кондратенко.

— А Стессель?

— Попробую его уговорить. Смирнов со мной согласен.

— Значит, Стессель будет против.

— Злы вы на язык, Михаил Андреевич, — улыбнулся генерал.

Распределив работу между своими помощниками, Кондратенко уехал. Звонарев решил после работы заглянуть к Белым, где он давно не бывал. Дома оказалась только Мария Фоминична. Она попросила прапорщика съездить в госпиталь за Варей.

— Она уже две ночи не была дома. Берите верховых лошадей с ординарцем и обязательно вытащите ее из госпиталя. Беда моя, ни в чем она меры не знает.

Прапорщик охотно согласился. По вечерней прохладе он не торопясь добрался до госпиталя и нашел Варю в хирургическом отделении.

— Какими судьбами вы здесь, мой рыцарь без страха и упрека, — приветствовала его девушка.

— Приехал за вами. Кубань вас ожидает.

— Сейчас сдам дежурство, и поедем. — И девушка скрылась,

Через десять минут они уже ехали по направлению к Пушкинской школе.

— Заедем к учительницам, а заодно и справимся о здоровье Стаха, — предложила Варя.

Так и сделали.

В школе они застали Борейко, который принес «болящему» большую рыбину и свежий лук.

— У нас сегодня пир горой: достали на базаре ослятины, а тут еще рыба, — смеясь, сообщила Оля Селенина.

Звонарев справился о Стахе.

— Поправляется, можно надеяться на скорое выздоровление, — ответила Оля.

В это время из соседней комнаты вышла Леля и пригласила зайти к Стаху, который лежал весь перебинтованный на горе подушек.

— Меня, кажется, окончательно перевели в дивизию Кондратенко. Это явится лучшим лекарством для меня, — сообщил он.

Борейко хотел было сбегать за бутылкой вина, но Варя энергично запротестовала.

— При наличии подозрения на столбняк спиртные напитки строго воспрещаются, — докторским тоном заявила она.

— Не каркайте, господин профессор, никакого столбняка у меня не будет, — возразил Стах.

Звонарев справился, как идет жизнь на Утесе.

— Живем, как все в Артуре, слухами! То Куропаткин берет Цзинджоу и движется к Артуру. То японцы гонят его к Мукдену. Балтийская эскадра то появляется около Шанхая, то оказывается еще в Кронштадте и Либаве. Слухи и ничего достоверного, — ответил Борейко.

— Я слыхала, что нас скоро освободит Маньчжурская армия, — заметила Мария Петровна.

— Не верьте этому! — серьезно проговорил Борейко. — В скором будущем нам предстоит выдержать осаду не только с моря, но и с суши. Я слышал, что наши части уже отходят с Зеленых гор и собираются задержать противника на Волчьих горах, а от них совсем рукой подать до Артура. Если бы Куропаткин двигался к нам на выручку, то японцы тотчас потянулись бы к северу, а нас оставили в покое.

— В случае осады с суши госпитали, должно быть, перебросят на Ляотешань? — спросила Леля.

— Там их негде разместить! Кроме того, там нет воды. Да и доставка раненых в такую даль очень трудна. Половина из них умрет по дороге, — возразила Варя.

— Существующие госпитали останутся на месте, а новые будут открывать в казармах на Тигровке, на Белом волке. У нас на Утесе уже открывают лазарет, — пояснил Борейко.

— Но ведь его там всегда могут обстрелять с моря! — удивилась Варя.

— С тех пор как вы в апреле напугали японцев своим присутствием на Утесе во время бомбардировки, они не подходят к нам на пушечный выстрел. Разве что ночью иногда миноносцы рискуют подойти к берегу. Сейчас у нас совершенно спокойно. Рядом морское купанье, чистый воздух, одним словом, — форменная дача. Раненым и больным на Утесе будет гораздо спокойнее, чем здесь в городе, — объяснил поручик.

Посудачив еще об артурских делах, Звонарев и Варя стали прощаться. Было около полуночи, когда прапорщик сдал с рук на руки Варю ее матери.

— Надеюсь, ваши дела поправились и вы принесли свой должок? — без церемоний спросил Сахаров явившегося к нему Гантимурова.

— К сожалению, нет! Я пришел попросить у вас отсрочки.

— Больше не могу! Карточные долги порядочные люди выплачивают в суточный срок, а вы тянете уже две недели и не можете расплатиться.

— Где же я в осажденном городе возьму денег?

— Это не мое дело! Долг сделан, значит, его необходимо погасить.

Гантимуров взволнованно прошелся несколько раз по комнате.

— Вы на меня накидываете петлю, Василий Васильевич.

— Сами в нее лезете, дорогой мой!

— Возьмите мой портсигар, — предложил Гантимуров. — Это последняя моя наследственная драгоценность. Все, что осталось от миллионов моего отца, — усмехнулся он.

— Если не считать еще наследственного сифилиса!

Князь густо покраснел.

— Я поражаюсь зашей осведомленности…

— Это, как говорится, к слову пришлось. Я слышал, что вы думаете свататься к дочери Белого.

Взбешенный Гантимуров подлетел к сидевшему в качалке Сахарову.

— Не собираетесь ли вы довести до сведения папаши о моем недуге? Если так, то поберегитесь! Я ни перед чем не остановлюсь!

— Не волнуйтесь, я пошутил. Дело гораздо проще и лучше, чем вы думаете. Вы хорошо приняты у Стесселя. Станете почаще бывать там и сообщать мне всякие новости — политические, военные и просто сплетни. У нас в коммерции все может пригодиться.

— Только-то! Сколько вы мне за это дадите?

— Пятьдесят в месяц.

— За кого вы меня принимаете?

— Через день дам тридцать, а через два — ни копейки, ибо найду другого человека.

— Черт с вами, согласен.

— Конечно, ваши заработки очень могут повыситься, если вы сумеете достать что-либо секретное или не подлежащее оглашению.

— Но ведь у Стесселя, кроме военных секретов, никаких быть не может! Какая же тут коммерция?

— Юноша вы невинный! Разве война не коммерческое предприятие?

— Первый раз слышу о возможности та, кой постановки вопроса. Война — это проявление рыцарского духа народа.

— За рыцарями-то, мой друг, всегда стоят купцы, — поучительно проговорил Сахаров. — Поэтому, например, вопрос об обороне Артура имеет чисто коммерческий характер. Будет держаться Артур, будут высоко стоить русские ценные бумаги. Падет Артур, сразу упадут и курсы. Биржа — точнейший барометр человеческой жизни.

— Но ее ведь в Артуре нет!

— Зато есть в Шанхае, куда можно сообщать нужные сведения.

— Примите меня в долю! — попросил Гантимуров.

— Это надо заслужить, родной мой! Сперва посмотрим, на что вы годны.

— Я готов и, думаю, годен на все!

— Приятно слушать вас, молодой человек! Вы можете далеко пойти, но можете и навсегда остаться в Артуре, — с расстановкой проговорил Сахаров.

— Что-то мне последнее не улыбается! — поеживаясь, ответил Гантимуров. — Одолжите-ка мне еще сотню, Василий Васильевич.

Распрощавшись с Гантимуровым, Сахаров приказал подать экипаж и, тщательно одевшись, отправился на квартиру начальника штаба Стесселя — полковника Рейса. Денщик выскочил навстречу капитану и доложил, что полковник спит после обеда.

Сахаров хотел было уже уезжать, когда штора на одном из окон поднялась и показалась рослая фигура Рейса. Увидев гостя, он приветливо махнул рукой и пригласил зайти.

— Всегда рад вас видеть у себя, Василий Васильевич, — крепко пожал он руку капитана, — по делу и без всякого дела.

Сахаров поспешил заверить полковника в своей взаимной симпатии, пропел дифирамбы мудрому руководству Стесселя, намекнув при этом, что, конечно, последний этим всецело обязан своему начальнику штаба. Рейс слушал с любезной улыбкой и старался догадаться, что именно привело к нему удачливого градоначальника города Дальнего.

— Как ваше драгоценное здоровье, Виктор Александрович? — справился Сахаров.

— Все никак — не могу привыкнуть к теперешней нашей пище. От конины душу воротит, а говядины или курятины нигде не достанешь. Боюсь, как бы совсем не разболеться от плохого питания.

— Но у Веры Алексеевны, насколько я знаю, еще вдоволь всякой птицы и свиней.

— Дерет она за все безбожные деньги, а это мне, при моем полунищенском окладе, не по карману.

— Я думал, что она вам по знакомству делает скидку.

— Какое там! С живого и мертвого готова семь шкур содрать. До чего же до денег жадна, вы и представить себе не можете!

— Хотя я и не знал, что вы испытываете затруднения в отношении питания, но все же кое-что захватил с собой. Пошлите вашего денщика взять из экипажа.

— Премного вам благодарен, Василий Васильевич! Вы буквально спасаете меня от преждевременной смерти, — благодарно потряс руку Сахарова полковник, — С, каждым днем с едой становится все хуже, и неизвестно, скоро ли и чем кончится осада Артура.

— Конечно, никто сейчас этого знать не может, но не надо быть пророком, чтобы предсказать, что добром это не кончится, и раз нам предстоит потерпеть поражение, то желательно, чтобы это случилось возможно скорее во избежание лишних жертв.

— К сожалению, соображения гуманности далеко не всегда принимаются во внимание. Что касается вашего Стесселя, то он весьма мало об этом думает.

— В этом отношении женщины всегда бывают гораздо податливее, и, мне думается, Вера Алексеевна отнесется к такой мысли более отзывчиво.

— Вы вполне правы, Василий Васильевич, особенно если это не будет сопряжено для нее с денежным ущербом.

— Какой ущерб! Наоборот, она весьма выиграет на этом деле.

— Не секрет, каким образом?

— Играя, через меня на бирже.

Рейс с уважением посмотрел на своего собеседника.

— Чем скорее мы заключим мир с Японией, тем лучше это будет для России, — продолжал Сахаров.

— К сожалению, мы не можем повлиять на ход этих событий.

— Наоборот, пальма мира лежит у вас в кармане, дорогой Виктор Александрович.

— Каким образом?

— С переходом Артура в руки японцев война будет окончена.

— Этот вопрос будут решать дипломаты, а не мы.

— Без учета положения в Артуре он не может быть решен. От вас же зависит то или иное освещение этого вопроса.

Рейс начал кое-что понимать и кое о чем догадываться.

— Я не говорю, что войну надо прекратить сию минуту! Но надо иметь в виду и это обстоятельство, Пока же позвольте откланяться, дорогой Виктор Александрович, подумайте о нашем разговоре, — проговорил Сахаров, вставая с места.

— Думать тут нечего. Я согласен. Вы даете директивы, я же их, по возможности, провожу в жизнь.

— Итак, все будет в порядке! — усмехнулся Сахаров. — А пока я двинусь на поклон к Вере Алексеевне.

— И весьма разумно сделаете, — одобрил Рейс.

Через четверть часа капитан почтительно прикладывался к пухлой ручке Веры Алексеевны Стессель.

— Ваше поручение мною выполнено, хотя с опозданием! — говорил он, протягивая небольшой сверток.

— Какое поручение? — удивилась генеральша.

— Вам хотелось приобрести недорогие, но хорошие серьги для мадемуазель Белой, если мне память не изменяет. Вчера мне удалось найти дешево пару замечательных серег из старинного китайского золота, с большими рубинами. Извольте посмотреть — не подойдут ли они вам?

Вера Алексеевна открыла футляр. Крупные рубины, как капли свежей крови, поблескивали на темном бархате.

— Чудесно! Но едва ли девушке подойдут эти рубины, уж очень они напоминают кровь!

— Зато это на всю жизнь будет напоминать ей о том, что они подарены во время войны.

— Какой ужас эта война! Сколько она несет с собой страданий и крови. Я сегодня посетила наших бедных солдатиков в военном госпитале. Все они святые мученики. Такие ужасные раны, и ни одного стона! Врачи поражены. Только глубокая вера и христианское смирение могут дать силы для этого. Я подарила каждому из них по кипарисовому крестику и нательной иконке. Это должно облегчить их страдания, — щебетала генеральша, в умилении закатывая глаза.

— Да, война ужасная вещь! — с чувством поддержал Сахаров. — И нет большей заслуги перед человечеством, как возможно быстрая ее ликвидация. Во имя гуманности, во имя культуры, во имя спасения своей души, во имя любви к родине, — каждый, как только может, должен приложить все усилия к скорейшему окончанию войны, — патетически закончил Сахаров.

— Вы глубоко правы, Василий Васильевич! Я и не подозревала, что вы такой исключительно гуманный и чуткий человек! Разрешите в таком случае просить вас принять участие в работе нашего благотворительного общества, председательницей которого я состою.

— Весьма польщен вашим предложением и с удовольствием вношу свою скромную лепту. Позвольте вам вручить сто рублей, — протянул Сахаров деньги.

Вера Алексеевна расплылась в благодушной улыбке.

— Я сейчас выпишу вам квитанцию, — встала она.

— Ради бога, не беспокойтесь! — поспешил предупредить ее капитан. — Мне она совершенно не нужна.

— Но мне она необходима для отчетности.

— Кто же у вас осмелится спросить отчета, Вера Алексеевна? Ни в России, ни тем более в Артуре никому не придет это в голову, рее прекрасно знают, что вы постоянно прикладываете свои личные средства в дела благотворительности, что же касается формальности, то прикажите какому-нибудь чиновнику из государственного контроля оформить все как следует, — посоветовал Сахаров.

Генеральша внимательно слушала капитана и сочувственно кивала головой.

— Хотела бы я иметь такого советника, как вы!

— Всегда к вашим услугам!

— Кроме того, мне нужен еще секретарь, не могу же я одна вести всю канцелярию.

— Могу порекомендовать вам на эту должность князя Гантимурова. Человек из общества, хорошей фамилии, весьма будет вам полезен. Кроме того, это даст ему возможность заработать сотню-другую в месяц.

— Но все наши доходы в месяц не достигают этой суммы!

— Можно поднажать на наших негоциантов: прикажите только полицмейстеру, он быстро организует вам сбор средств через чинов своей полиции. Что касается меня, то обязуюсь до конца войны вносить вам по сотне в месяц.

— Вы изумительный человек, Василий Васильевич! У вас не голова, а чистый клад!

Только поздно вечером, весьма довольный собой, Сахаров наконец отбыл из квартиры Стесселя. Дома его уже ожидал служащий с мельницы Тифонтая. Он почтительно передал капитану несколько писем. Одно из них, в небольшом изящном конверте, написанное женским почерком и надушенное крепкими духами, привлекло особенное внимание Сахарова. Он быстро пробежал его глазами: «Любимый, соскучилась, пиши, жду с двадцать восьмого писем. Лида».

— Сегодня у нас какое число? — взглянул капитан на календарь.

— Четвертое июля, Василий Васильевич, — доложил служащий.

— Еще время есть, — отложил капитан письмо в сторону.

Отпустив китайца, Сахаров заперся в своем кабинете и засел за длинное письмо к Тйфонтаю, в котором сообщал о всех своих успехах.

«К указанному вами сроку русские часта будут подготовлены к отходу в Артур», — закончил он свое послание.

Тщательно зашифровав его и уничтожив подлинник, Сахаров спрятал письмо в гонкую стеклянную трубочку, которая в складках одежды какого-либо верного человека должна была добраться до адресата.

Глава восьмая

Двенадцатого июля около четырех часов дня в штаб начальника правого участка позиции на перевалах полковника Семенова прибыл генерал Кондратенко. Все радостно его встретили и всячески выражали свои симпатии опальному начальнику дивизии. Генерал, тронутый, крепко пожимал протянутые к нему руки.

— Как дела, Владимир Федорович? — обратился он к Семенову.

— Японцы молчат вот уже три недели, — ответил полковник.

Роман Исидорович вошел в фанзу, занимаемую штабом, отер лицо платком и попросил угостить его чаем а красным вином. Облокотившись на стол и помешивая ложечкой в стакана, Кондратенко чуть улыбался своей обычной, хитровато-ласковой улыбкой.

— Тринадцатое число для Артура стало роковым, — тихо говорил он. — Тринадцатого мая мы отдали Цзинджоу, тринадцатого июня потеряли Хунисан. Можно предполагать, что и грядущий день будет чреват событиями: ведь завтра у японцев начинается большой национальный праздник хризантем, длится он три дня. Наверное, они захотят порадовать своего микадо, преподнеся ему в подарок если не Артур, то его передовые позиции. Нам надо быть весьма и весьма начеку!

— Нет положения хуже оборонительного! Сиди и гадай, когда противнику вздумается наступать, — кипятился Семенов.

— Офицерский состав предупрежден о возможности завтрашнего наступления противника? — справился генерал.

— Как же, ваше превосходительство! Я приказал усилить сторожевое охранение и лично сообщил свои опасения господам офицерам. Необходимо также усилить и мои резервы.

— По моей просьбе комендант согласился дать несколько рот из запасного батальона. Но от Фока это секрет, иначе он тотчас заберет их себе.

— Не беспокойтесь, Роман Исидорович, мы умеем молчать.

Напившись чаю, Кондратенко отправился к частям, расположенным на передовых позициях и в резерве. Подъехав к ближайшему резерву, он спешился и приказал построить стрелков. Весть о прибытии «нашего» генерала, как называли его стрелки, мгновенно облетела всех, и через минуту батальон белой стеной уже вытянулся вдоль дороги. Поздоровавшись, Кондратенко стал медленно обходить фронт. Он внимательно вглядывался в загорелые, похудевшие лица солдат, которых не видел почти три недели, спрашивал, как их кормят, давно ли они мылись, много ли больных и чем больны. На все его вопросы стрелки отвечали весело и бодро.

Обойдя батальон, Кондратенко обратился к ним с речью:

— Мы отрезаны от Маньчжурской армии и России и едва ли можем надеяться на скорую помощь. За нами осталась лишь небольшая пядь земли с городом Порт-Артуром. Мы затратили миллионы народных денег и положили массу труда на его устройство. Вы работали над возведением крепостных фортов и батарей. Кроме того, в Артуре находится наша эскадра. Если японцы вплотную подойдут к крепости, то они сразу же разрушат город и крепость и попытаются захватить наш флот. Поэтому необходимо возможно дольше задержать противника здесь, на перевалах. Надо упорно оборонять свои позиции, вся родина с напряженным вниманием следит за ходом войны, за обороной Артура. Положим же все наши силы, а если понадобится, то и нашу жизнь, чтобы оправдать доверие государя и достойно поддержать славу русского оружия на Дальнем Востоке. За вас, храбрецы и герои, за царя, за нашу дорогую родину, ура!

Солдаты дружно подхватили «ура», которое, долго не смолкая, перекатывалось по зеленым Квантунским сопкам. Кондратенко несколько раз пытался остановить стрелков, но они продолжали кричать, воодушевляясь собственным криком. Когда крики утихли, из строя раздался взволнованный голос: «За нашего любимого генерала Кондратенко, ура!»— и вновь вспыхнули мощные раскаты. Строй смешался, Кондратенко подхватили на руки и понесли к лошади. Освободившись от объятий, генерал долго еще не мог уехать, окруженный плотным кольцом стрелков.

В этот вечер он успел объехать всего лишь несколько частей, и везде стрелки восторженно встречали его. Потрясенный оказанным ему в полках приемом, Кондратенко только около полуночи смог уехать в Артур.

На другой день, едва солнце начало показываться и лагерь русских стал оживать, как со стороны японцев грянул отдаленный выстрел, за ним другой и третий. Высоко в воздухе засвистели летящие снаряды, и тотчас раздалось несколько взрывов, окутавших все вокруг черным, удушливым мелинитовым дымом. Русские батареи не замедлили ответить, и вскоре по всей линии загремела учащенная канонада. Праздник хризантем начался.

Японцы энергично приступили к артиллерийской подготовке атаки. Но у Семенова все было заранее предусмотрено: стрелки, за исключением наблюдателей, отведены в прочные блиндажи, батареи тщательно замаскированы в гаоляне, резервы подтянуты, весь отряд сжался в кулак, подготовляясь к ответному удару. После двухчасовой стрельбы густые цепи японцев двинулись на штурм. Японцы шли стройно, в полном порядке, как на маневрах, поддерживаемые огнем своих батарей и эскадры с моря. Хорошо пристрелявшиеся батареи русских сметали наступающие цепи противника, но на смену тотчас являлись новые, продолжавшие двигаться вперед. Стрелки встречали их ружейными залпами и пулеметным огнем. Скоро все поле, по которому двигались наступающие, было усеяно трупами японцев.

В полдень, подведя новые полки и приведя в порядок отхлынувшие назад части, противник с особой силой обрушился на русских. Ни ружейный, ни пулеметный, ни артиллерийский огонь не могли его остановить. Все выше и выше взбирались по горе темные линии японских цепей. Казалось, еще мгновение, и они вплотную доберутся до русских позиций. Но вот крики «банзай» смешались с русским «ура», стрелки выскочили на бруствер и с винтовками наперевес ринулись на японцев. Японцы дрогнули и обратились в бегство, теряя по дороге оружие и амуницию. Удар русских был так силен и стремителен, что большинство наступавших японцев погибло под их штыками.

Настало затишье. Артиллерия с обеих сторон почти совсем замолчала, лишь изредка обмениваясь одиночными выстрелами. В это время у берега показались русские суда отряда береговой обороны и начали обстреливать японцев во фланг из Лунвантаньской бухты.

— После ужина горчица, — возмутились стрелки. — Когда японец лез, моряки прохлаждались в Артуре, а теперь развоевались в пустой след.

Было начало шестого часа вечера. После дождя чувствовалась приятная прохлада, в долинах начинал клубиться вечерний туман. Длинные, но все еще яркие лучи теперь стали падать в лицо русским, затрудняя наблюдение за местностью. Японцы, оправившиеся после отбитых атак, решили еще раз в этот день попытать счастье. Подведя к берегу тяжелые крейсера, они начали методически обстреливать русские позиции с фланга и тыла. Одновременно крупные гаубицы начали громить окопы мелинитовыми бомбами. В прозрачном воздухе то и дело вырастали черные столбы дыма взрывов снарядов. Через полчаса почти все укрытия были разрушены этой бомбардировкой, и, лишенные защиты окопных блиндажей, стрелки отошли с хребта, укрывшись в складках тылового склона. Воспользовавшись этим, японцы вновь бросились на штурм, и на этот раз им удалось водрузить свои знамена над линией русских окопов.

Но тут взвод одной из батарей, пробравшись под прикрытием гаоляна во фланг, неожиданно обстрелял на картечь скопившиеся в узкой ложбине за хребтом японские резервы. Каждый снаряд вырывал из сомкнутого строя по нескольку десятков человек. Объятые паникой, забывая о своей самурайской доблести, сыны богини Аматерасу стремительно отступили. Увидев это, стрелки по собственной инициативе ринулись на врага, засевшего в окопах. После короткой рукопашной схватки японцы бежали, попадая по дороге под уничтожающую картечь русских пушек.

— Первый день праздника хризантем остался за нами, — доносил вечером того же дня генералу Кондратенко полковник Семенов. — Мы сохранили все свои позиции и нанесли огромный урон противнику. Наши потери достигают тысячи человек. Потери же японцев в три-четыре раза больше.

Тринадцатого июля генерал Фок, разбуженный утром усиленной канонадой на правом фланге, справился, в чем дело, и, узнав, что японцы атакуют части Седьмой дивизии, приказал полкам подтянуть свои резервы к передовым-позициям и все обозы и тыловые учреждения направить в Артур. Затем он сел верхом и отправился к расположенному в резерве Четырнадцатому полку. Подъехав к солдатам, он, как всегда с бранью, поздоровался с ними. Стрелки ответили хмуро, но четко.

— Японец дурак или нет? — обратился он к ним.

— Так точно, дурак, ваше превосходительство, — хором ответили солдаты.

— А почему японец дурак?

— Потому что ходит в атаку густыми цепями, — последовал ответ давно заученной фразой.

Генерал медленно проехал вдоль фронта, брезгливо поглядывая на запыленных, грязных солдат. Толстый полковник Савицкий, задыхаясь, вприпрыжку бежал за лошадью начальника дивизии, на, что Фок не обращал никакого внимания.

В этот день против Четвертой дивизии японцы развили лишь незначительные операции: потеснили казаков у деревни Ичензы на левом фланге; атаковали выдвинутые вперед высоты, занятые охотничьими командами, и обстреляли редким артиллерийским огнем основные позиции полков.

К полудню в штаб прибыл Сахаров.

— Как идет постройка тыловых позиций на Волчьих горах? — справился у него генерал.

— Работы развернуты по всему фронту согласно точным указаниям вашего превосходительства, — ответил капитан и провел рукой по карте, указывая линию укреплений. Фок с минуту посмотрел на Сахарова и затем спросил:

— Чем объяснить, что противник так сильно атакует части Седьмой дивизии и бездействует против меня?

— Ноги, очевидно, хорошо знает, кто такой генерал Фок, — двусмысленно ответил Сахаров.

— А генерал Фок еще лучше знает, кто такой капитан Сахаров, — не меняя ни голоса, ни позы, ответил начальник дивизии.

— Я всегда и всюду покорнейший слуга вашего превосходительства, — поспешил заверить инженер.

— Пока что я в этом не сомневаюсь, — смягчился генерал. — Долго еще Семенов, по-вашему, задержится на перевале?

— От вашего превосходительства зависит поторопить его.

— Так почему же японцы так пассивны на моем участке? Не могу же я в самом деле ни с того ни с сего сняться и уйти в Артур. Мне нужны для этого веские данные, и я попрошу вас озаботиться этим.

— В таком случае разрешите мне сейчас же уехать в Артур.

— Поезжайте!

Около пяти часов вечера Сахаров прибыл в город и тотчас же отправился в штаб Седьмой дивизии, где был встречен далеко не любезно. Науменко сухо осведомился, чему он обязан присутствием капитана. Роман Исидорович поморщился при виде его и поздоровался с ним только тогда, когда Сахаров начал громко восторгаться героизмом, проявленным частями Семенова.

— Что предпринял Фок, чтобы помочь Семенову? — задал Кондратенко вопрос капитану.

— Энергичная поддержка артиллерийским и ружейным огнем… — начал было капитан.

— То-то по приказанию начальника Четвертой дивизии с левого фланга Семенова был убран в самую трудную минуту взвод мортир поручика Дударева! — перебил его Науменко и спросил в упор капитана; — Вы зачем, собственно, приехали?

— Генерал Фок хотел бы получить точную карту артурских укреплений, так как он собирается отходить на крепостные верки.

— Когда отход будет решен начальником района, тогда ему и будут указаны батареи и форты, которые предназначены для занятия частями его дивизии. До тех пор ему необходимо заботиться не о том, куда отступать, а о том, как задержаться на занимаемой позиции, — резко ответил Кондратенко.

Прибывший от Семенова офицер-ординарец отвлек внимание генерала. Он сам принял пакет, быстро его разорвал и стал читать бумагу.

— Отбито четыре штурма! Передовые позиции все за нами.

— Молодцы пограничники, отстояли Семафорную гору, несмотря на сильный огонь с моря, — бросал короткие фразы Роман Исидорович, пробегая глазами донесение Семенова. — Нужна помощь людьми, артиллерией, главное — флотом. Я сейчас же отправлюсь к Стееселю и Витгефту. Звонарев здесь? Сергей Владимирович, идемте. — И генерал вышел из штаба.

— Ну и горячка же у нас начальник дивизии! Так весь огнем и пышет, как юноша! — сказал Сахаров, глядя вслед Кондратенко.

— Поневоле здесь запорешь горячку, когда окружен субъектами вроде Фока, Витгефта и других, — пробурчал Науменко, дипломатично умалчивая о Стесселе. — Надеюсь, я вам больше не нужен, капитан?

Сахарову ничего не оставалось, как откланяться. Вечером он укатил обратно в штаб Фока.

Кондратенко застал генерала Стесселя настроенным весьма благодушно. События на передовых позициях беспокоили его мало: ведь там орудовал его верный друг Фок, на которого он привык вполне полагаться.

— Фок придумает, Фок не выдаст, Фок устроит! — любил повторять генерал всем своим подчиненным и верил этому сам.

— Зря вы волнуетесь, Роман Исидорович, — лениво проговорил Стессель, выслушав нервный доклад Кондратенко. — Отбили сегодня за день четыре атаки японцев — честь и хвала! Отобьют завтра еще столько же, если японцы сунутся. У Фока почти тихо. Следовательно, Четвертая дивизия Фока в целости и сохранности. Не вижу причин к беспокойству.

— Зато у Семенова потери до тысячи человек, а всего у него около пяти тысяч, окопы разрушены, снарядов нет, части измотаны, необходимо пополнение из Артура людьми и боевыми припасами.

— Ни одного человека и ни одного снаряда из Артура я не дам! — отрезал Стессель. — Нам сейчас здесь дорог каждый солдат.

— Я хотел выехать к отряду Семенова, — просил Кондратенко. — Разрешите мне хотя бы на ночь съездить туда, чтобы с рассветом я был в крепости.

— Зря измотаетесь только. Роман Исидорович! Нам нужна ваша неукротимая энергия, — отказал все же Стессель.

Простившись со Стесселем, Кондратенко с Звонаревым отправились на «Цесаревич». Витгефт принял их с распростертыми объятиями, рассказал о гибели миноносца «Лейтенант Бураков»и других авариях во флоте. Оба превосходительства поохали и повздыхали. Затем адмирал мягко проехался насчет Стесселя. Кондратенко еще более осторожно поддакнул ему. Чокнулись поданной марсалой, пожелали друг другу многих лет и доброго здоровья и наконец перешли к делу.

Роман Исидорович похвалил флот и его всегдашнюю готовность помочь армии. Вильгельм Карлович рассыпался в комплиментах полкам Седьмой дивизии и назвал их своими неизменными друзьями.

— Так, значит, можно надеяться, что завтра суда с рассветом появятся у Лунвантаня и весь день будут поддерживать наш правый фланг своим огнем во фланг и тыл японцам? — спросил Кондратенко.

— Сейчас же отдам об этом распоряжение Лощинскому. Для охраны канонерок и миноносцев направлю «Баяна», «Аскольда», «Цесаревича», прикажу вывести на рейд «Ретвизана»и быть готовым прийти им на помощь в случае нужды, — согласился Витгефт. — Корабли до вас доберутся не раньше десяти часов утра, пока им протралят дорогу до Лунвантаня.

— И на этом спасибо, Вильгельм Карлович, — поблагодарил Кондратенко.

Как только вопрос о времени выхода судов был решен, он тотчас стал прощаться и уехал.

— Я через час выеду к Семенову и наутро постараюсь быть обратно, — сообщил генерал Звонареву. — Поставьте об этом в известность Науменко и никого больше. Даже от Смирнова это должно быть секретом. Поняли?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил прапорщик.

Было около полуночи, когда Кондратенко в сопровождении одного ординарца прибыл в штаб Семенова. После тяжелого боевого дня все уже спали, за исключением самого начальника отряда, бодрствовавшего в своей фанзе при тусклом свете коптящей свечи.

— Роман Исидорович, — обрадовался он при виде генерала, — какими судьбами?

— Я совершил самовольную отлучку и удрал из Артура, чтобы проведать вас. Рассказывайте все по порядку.

Полковник начал подробно излагать события минувшего дня. Генерал внимательно слушал его, снимая время от времени нагар с гаснущей свечи. Лицо его хмурилось, и он грустно вздыхал, когда назывались фамилии убитых и раненых.

— Вы думаете, что с рассветом атаки возобновятся? — спросил Роман Исидорович, выслушав доклад Семенова.

— Убежден, ваше превосходительство! Перед закатом наблюдалось большое движение в тылу противника. Боюсь, как бы они еще ночью не возобновили штурма. Резервы наши подтянуты почти вплотную к передовой линии. Артиллерия с вечера все подготовила к открытию заградительного огня на важнейших участках.

— Имейте в виду, что на помощь из Артура рассчитывать нельзя. Только моряки обещали выслать суда в Лунвантаньскую бухту, — предупредил Кондратенко.

— На генерала Фока я тоже совершенно не надеюсь: он пальцем не пошевелит для того, чтобы помочь нам в случае нужды.

— Я хочу сейчас объехать позиции. Вы не беспокойтесь меня сопровождать, Владимир Федорович. Вам предстоит еще завтра тяжелый день. Ложитесь отдыхать, — распорядился Кондратенко и вышел во двор. Окликнув своего ординарца, генерал выехал к передовым позициям.

На дворе стояла тихая лунная ночь. Изредка доносился сухой треск случайного выстрела, и опять наступала тишина, только цикады усиленно звенели в прохладном ночном воздухе. Лагерь, где были расположены резервы и тыловые учреждения, был погружен в глубокий сон, и одни часовые, борясь с усталостью, медленно бродили между палаток.

Генерал в глубокой задумчивости ехал по хорошо знакомой дороге. Его крепкий вороной конь, чуть подфыркивая на ходу, мягко ступал по пыли. Вскоре встретили длинную вереницу повозок, нагруженных ранеными. В тишине ночи особенно резко звучал скрип плохо смазанных колес и стоны страдающих людей.

— Спасибо, родные, за службу. Дай вам бог скорее поправиться! — приветствовал раненых Кондратенко, подъезжая к каждой повозке.

— Рады стараться! — оживились некоторые. — Поправимся, отомстим японцам.

— Много тяжелых? — спросил генерал у подъехавшего к нему врача.

— Огромное большинство, — не надеюсь до Артура довезти в живых и половины, — шепотом ответил тот. — Легкораненые почти все вернулись в строй, иных просто не удержишь на перевязочном пункте, так и рвутся в бой.

В это время с ними поравнялась запряженная лошадью китайская рикша, в которой везли двух раненых стрелков.

— Два пограничника, — указал на них врач, — едва добрели. У одного прострелены обе ноги и задета кость, другой ранен в грудь навылет. И, представьте себе, долго отказывались от перевязки на том основании, что «есть, мол, более тяжелые».

— Фамилии?

— Одного — Ядринцев, из двадцать первой роты пограничной стражи, а другого — Сухенко, рядовой той же роты.

Кондратенко подъехал к рикше, поблагодарил раненых за службу, справился, откуда родом, и поздравил с награждением крестами.

— Рады стараться, покорнейше благодарим, ваше превосходительство! Даве думали, осилит нас япошка, ан, дело-то у него не вышло. А теперь, коль вы сюда приехали, ему и подавно супротив нас не устоять, — ответил один из них

— Я один многого сделать не могу!

— Вы один, ваше превосходительство, стоите целого полка. Кто в бою сробеет, увидит вас и застыдится, а у другого сил прибавится. Знаем, — наш генерал с нами! — растроганно проговорил другой раненый, делая ударение на слове «наш».

Простившись с ними, Кондратенко широкой рысью поехал дальше. Миновав ближние резервы, он выехал на линию окопов. Здесь сотни людей в глубоком молчании при лунном свете спешно поправляли разрушенные днем блиндажи, насыпали брустверы, откапывали засыпанные ходы сообщения.

Заметив начальника дивизии, к нему поспешно подошел руководивший работами капитан Зедгенидзе и доложил о ходе работ на участке.

— К утру надеюсь восстановить все наши основные укрепления, благо японцы нам не мешают.

— Люди откуда?

— Полковник Семенов прислал сюда всех тыловиков, музыкантов, артельщиков, хлебопеков, обозников — весь нестроевой люд, а полки отвел для отдыха в резерв, оставив здесь лишь часовых из охотников. К утру японцы найдут перед собой вновь возведенные окопы и в них хорошо отдохнувших защитников.

Проехав по линии обороны, Кондратенко везде нашел ту же картину интенсивной ночной работы под руководством инженеров Зедгенидзе, Рашевского и других. Тепло поблагодарив их за проявленную инициативу и энергию, генерал вернулся в штаб Семенова и, разбудив полковника, дал указания на завтрашний день.

Ночь кончилась, восток начинал заметно сереть. Одна за другой гасли на небе звезды. Наступил второй день праздника хризантем. Кондратенко поспешил в Артур. Но не проехал он и нескольких верст, как сзади на позициях загремела артиллерийская канонада; сперва в утреннем воздухе отдавался каждый отдельный выстрел, многократно повторяемый эхом в сопках, затем они слились в один сплошной, все нарастающий гул. Генерал сразу же насторожился и замедлил ход своей лошади: беспокойство за судьбу полков росло в нем вместе с усилением артиллерийской стрельбы. Он начал оборачиваться, прислушиваясь к звукам сражения, затем остановил лошадь и задумался: с одной стороны, он должен был немедленно вернуться в Артур, откуда уехал вопреки запрещению Стесселя, а с другой — он всей душой рвался к своим полкам, где он знал почти всех офицеров и многих солдат.

— Поедем назад, — коротко приказал он наконец ординарцу и, преодолевая усталость бессонной ночи, галопом поскакал навстречу все усиливающемуся шуму боя.

За ночь японцы подвезли большое количество тяжелых орудий и с наступлением дня начали усиленно обстреливать окопы русских. Снаряды взрывались со страшным грохотом, снося козырьки и брустверы, заваливая окопы. Вначале стрелки, укрывшиеся в тыловых блиндажах, потерь почти не несли и ожидали атаки, но подошедший с моря японский флот открыл огонь по тылам русских позиций. Блиндажи вскоре оказались уничтоженными, и тогда стрелки отошли. Заметив это, японцы бросились в атаку и захватили вершины сопок. Кондратенко подъехал как раз в это время к месту боя. Момент был опасный. Под орудийным и ружейным огнем на тыловом склоне сопок быстро отходили цепи стрелков. Генерал подскакал к ним, не обращая внимания на рвущиеся вокруг снаряды.

— Стой! Куда вы? Где офицеры? Что случилось? — замахал он руками на солдат, загораживая им дорогу.

К нему подбежал еле дышавший офицер.

— Ва… ва… ваше превосходительство! Там ужас, ужас! Держаться нельзя в этом аду! — доложил он, прикладывая дрожащую руку к козырьку.

— Вам уже послана поддержка, идет подкрепление! Стрелки, ко мне! — сложив ладони рупором, во весь голос закричал генерал.

Солдаты остановились и, сбившись в кучу, не знали, что дальше им делать… Кое-кто из них кинулся обратно на гору и стал звать за собой других.

— Ребята, за мной! — скомандовал Кондратенко и с криком «ура» поскакал на сопку. Стрелки кинулись за ним.

— Рассыпься в цепь, прячься за камни и за кусты! Приготовиться к общей атаке! Господам офицерам следить за мной! — приказал генерал.

Японцы, заметив, что русские оправились, открыли беспорядочный ружейный огонь. Пули целыми роями запели в воздухе. То там, то тут вскрикивали раненые и валились на землю убитые.

— Стрелки, умрем за родину, за нашего царя! С богом! Ура-а! — И, выхватив шашку из ножен. Кондратенко дал шпоры коню.

Воодушевленные примером, горнисты нескольких рот принялись трубить атаку и бросились за генералом. Стрелки лавиной двинулись за ним, и не прошло и нескольких минут, как японский флаг был сорван, японцы сброшены с вершины, а уцелевшие остатки их беспорядочно бежали вниз.

— Спасибо, орлы, за службу геройскую! — благодарил генерал, обходя вновь занятые окопы.

Фуражка на нем была прострелена в двух местах, лицо залито кровью. Зажимая платком рану, генерал бодро обошел всю боевую линию.

Назначив одного из офицеров комендантом горы, Кондратенко спустился вниз, где его встретил обрадованный Семенов.

— Роман Исидорович, как вы сюда попали? — попросту подошел он к генералу. — Зачем вы так рискуете собой?

— Плюнул на Артур и с дороги повернул обратно. Все равно не смогу ничего делать в крепости, пока здесь идет бой!

Вскоре Кондратенко с перевязанной головой сидел в штабе и отдавал приказания полкам своей дивизии. Стесселю была послана короткая телефонограмма, извещающая, что Кондратенко находится в отряде Семенова.

Японцам потребовалось несколько часов, чтобы привести свои части в порядок и подготовиться к новому штурму.

День выдался необычайно жаркий и томительно душный.

К полудню с моря подошли суда порт-артурской эскадры и, отогнав японцев, принялись обстреливать противника. Хотя огонь этот и не приносил особенно большого ущерба врагу, но все же весьма затруднял японцам подготовку к новым атакам.

Обозленный этими неудачами, командующий японской армией барон Ноги потребовал от адмирала Того немедленного принятия решительных мер против русских, после чего японская эскадра в составе четырех броненосцев, двух броненосных крейсеров и нескольких канонерок появилась перед Лунвантаньской бухтой. «Ретвизан»и крейсера «Диана», «Паллада», «Баян»и «Новик» вступили с ними в неравный бой, прикрывая отходящий в Артур отряд канонерок и миноносцев. С уходом русских кораблей немедленно возобновилась подготовка нового штурма.

Около пяти часов вечера, вслед за сильным артиллерийским обстрелом, японцы двинулись на штурм. Рассыпавшись в цепь, они быстро начали наступать одиннадцатью последовательными волнами на горы Высокую и Семафорную, являвшиеся ключом к позиции отряда Семенова.

— Рота, пли! — ежеминутно осипшим от команды голосом командовал подпоручик солдатам, прикрывающим доступ на вершину одной из гор. И залп следовал за залпом. Видно, как раненые японцы падали, ползли, вскакивали, пробовали бежать, опять падали и корчились в агонии. Цепь быстро растаяла, но за ней тотчас же появилась другая. В, пылу боя никто не замечал ни шрапнели, ни раненых и убитых. Залпы сменялись огнем пачками, за которым опять следовали залпы. Кругом стоял невероятный грохот и треск. Подпоручика уже никто не слушал, стрелки вели огонь сами. Махнув рукой, офицер взял винтовку убитого, лег в цепь и сам начал, стрелять в японцев. И опять японцы не выдержали и начали отступать, только несколько человек добежало до самого гребня. Один из них, совершенно ошалелый, с пылающим лицом и горящими глазами, вскочил на бруствер, крикнул:

— Здравствуй, русски!

— Прощай, японец! — ответил стрелок и пырнул его штыком.

Бсаумец опрокинулся навзничь и полетел с крутизны. Четвертая за день атака была отбита. Но число защитников таяло с каждой минутой, — осталось не больше одной трети, подпоручик давно был убит, никто и не видел, когда это произошло. Офицеров больше нет, кто командует ротой, никто не знает, но зато стрелки помнили, что где-то близко находится Кондратенко, который велел им держаться до последней крайности, и они держались, День клонился к вечеру. Солнце почти спряталось за горы. Сквозь насыщенный дымом и пылью воздух едва пробиваются слабые кроваво-красные лучи. Почти незаметные днем, взблески шрапнельных разрывов с каждой минутой становятся все ярче и ярче. На фоне темнеющего неба четко вырисовываются отливающие зеленью вершины покрытых гаоляном хребтов. На небе вспыхивают первые звездочки, предвестницы надвигающейся ночи. День догорает, но воинственный пыл японцев еще не остыл. Лишь только первые тени легли в долинах, как в них начали скопляться для новой атаки свежие, еще не бывшие в бою части. Стрелки поручили уходящим в тыл легкораненым доложить об этом самому Кондратенко. Вскоре двое из них, один с перевязанной окровавленной головой, другой с рукой на самодельной перевязи, предстали перед генералом.

— Кто у вас остался из офицеров? — справился Роман Исидорович, выслушав доклад.

— Почитай с полудня никого нет, всех побили!

— Кто же вами командует?

— Миром держимся, ваше превосходительство. Кто раненый, того с горы отпущаем. А которые целы, те сидят — подмоги ожидают. Беда только — патроны на исходе, — докладывали солдаты.

Кондратенко с нежностью смотрел на добродушные загорелые лица солдат, доверчиво глядевших на него, видимо не сознавая всего героизма совершаемого ими там, на горе, подвига.

— Я отправляюсь принять командование над теми, кто еще остался на горе, — объявил он окружающим. Дайте мне две роты из резерва.

Через минуту к штабу подошел резерв. Оба ротные командира явились за распоряжениями.

— Вы должны занять и упорно оборонять гору Высокую, — приказал генерал. — Нам надо удержать гору во что бы то ни стало, любой ценою!

— За вами, Роман Исидорович, мы пойдем в огонь и в воду, но вам нельзя рисковать собой! Правда ли, ребята? — обернулся ротный к солдатам.

— Так точно! Сами все обладим, не извольте беспокоиться, — зашумели в ответ солдаты.

— Тогда с богом! Я все же провожу вас, — решил генерал и двинулся во главе рот.

Доведя отряд до половины горы, он пропустил солдат мимо себя, напутствуя их теплыми, ласковыми словами. Гора Высокая опять была занята стрелками.

С наступлением темноты японцы подкрались и забросали русских гранатами. То здесь, то там слышался негромкий звук их взрыва, сопровождавшийся душераздирающими криками раненых. Это нападение было неожиданно. Стрелки растерялись и не знали, как защищаться. Они пытались отстреливаться, но в темноте попасть в японцев было почти невозможно, а гранаты так и сыпались со стороны засевших поблизости японцев.

Когда же японцам удалось зайти с одного из флангов и с тыла забросать русских гранатами, стрелки дрогнули и очистили вершину, засев на половине горы.

Кондратенко направил к месту прорыва последнюю резервную полуроту с двумя пулеметами и решил до утра контратаки не предпринимать.

Утомленные боем, японцы тоже не стали развивать свой успех и остановились на вершине.

На фронте наступило затишье. Взошедший месяц осветил мягким светом примолкнувшие сопки. По артурской дороге потянулись транспорты раненых вперемешку с обозами, патронными двуколками и китайскими арбами с казенным имуществом.

Семенов отводил в тыл все, что было не нужно на позициях.

Кондратенко подсчитал потери сегодняшнего дня.

— Около полутора тысяч, — докладывал ему исполняющий должность начальника штаба отряда Семенова капитан.

— Сколько же у нас осталось в строю?

— Не больше трех тысяч, считая и моряков и пограничников. Двадцать шестой полк назавтра сводим в два трехротные батальона. Двадцать пятый тоже в два батальона, плюс рота моряков и рота пограничников. Всего шестнадцать рот-полк нормального состава.

— Если нас не поддержат, то завтра мы не удержим своих позиций. Надо немедленно запросить резервы в штабе района.

— Генерал Стессель еще днем категорически отказал в этом.

— А Фок?

— Ответил бранью.

Кондратенко хотел было что-то ответить своему собеседнику, по запнулся на полуслове и, откинувшись на спинку стула, захрапел. Кликнув денщиков, Семенов бережно уложил генерала на походную койку.

Проснувшись довольно поздно, Фок по обыкновению отправился на прогулку в штаб расположенного поблизости Четырнадцатого полка. По дороге он встретил начальника штаба Дмитриевского и, выслушав его доклад о положении на фронте, справился о Сахарове и приказал отправить в Артур все обозы с ранеными, всех лишних людей, а саперов отослать к Волчьим горам.

— Разве намечается отступление? — удивился начальник штаба.

— На войне, да еще оборонительной, когда инициатива в руках противника, трудно что-либо намечать. Но необходимо обеспечить свободу действий себе заранее, а для этого нужно избавиться от всего лишнего, — объяснил Фок и отпустил Дмитриевского.

В штабе у Савицкого, справившись о потерях в полку, он обратился к полковнику с вопросом:

— Каково ваше мнение о продолжении обороны Зеленых гор?

Савицкий на минутку задумался, стараясь понять, какой ответ будет более приятен начальнику дивизии. Вспомнив часто высказываемое Фоком мнение о желательности скорейшего отхода в Артур, он после минутного раздумья ответил:

— Чем скорее отойдем, тем лучше, ваше превосходительство!.. Здесь полки только зря несут большие потери от артиллерийского огня, чем ослабляется будущий гарнизон крепости.

— Я тоже так думаю, — довольно проговорил генерал. — Я уже отдал приказ об отправке обозов и всей тыловой шушеры в крепость.

В голове Фока давно уже созрел план, который он тщательно обдумывал во всех деталях, шагая по комнате.

«Кондратенко, конечно, будет держаться до последнего, — думал Фок. — Я же отступлю, как только японцы меня атакуют. В результате отряд Семенова будет охвачен с фланга, а быть может, и с тыла, и едва ли от него много останется. Раз это случится, с Кондратенко будет покончено. Самовольно уехал из крепости да еще потерпел поражение! Такие вещи никому не прощаются! Тогда я — единственный кандидат в начальники сухопутной обороны, и все будет в моих руках»,

При этой мысли Фок улыбнулся и весело потер руки.

В тот же день, четырнадцатого июля, около пяти часов вечера, японцы наконец рискнули атаковать Тринадцатый полк Четвертой дивизии, но были отбиты с громадным уроном. Узнав об этом, Фок пришел в неистовство и, изругав площадной бранью командира полка, приказал ему отвести полк с передовых позиций, оставив на них лишь охотничью команду. Затем был вызван Дмитриевский, которому генерал под строжайшим секретом сообщил, что отряд Семенова разбит и в беспорядке отступает к Артуру.

— Я только что говорил с его штабом. Там все на месте, — возразил было подполковник, но тотчас замолчал под гневным взглядом своего начальника.

— Сведения у меня от конного ординарца. Разошлите немедленно во все части приказ об отходе.

Дмитриевский послушно откозырял и вышел. Вызвав по телефону всех командиров полков, он не замедлил им сообщить о разгроме правого фланга и предстоящем спешном отступлении дивизии на Волчьи горы. В полках поднялся переполох, еще более усилившийся, когда японцы снова атаковали некоторые участки фронта. В воздухе стало попахивать новым Цзинджоу, но тут неожиданно в дело вмешался Ирман, огнем своих батарей буквально сметавший противника, как только он показывался на хребте.

Узнав об этом, Сахаров опрометью бросился в штаб к Фоку и просил его обуздать расходившегося начальника артиллерии. Генерал разразился самой непечатной бранью по адресу идиотов, которые не понимают военной обстановки, затем не в меру ретивому начальнику артиллерии было послано категорическое приказание беречь снаряды.

Это распоряжение и приказ об отступлении Ирман принял с негодованием и немедленно поехал объясняться в штаб.

— Как отступаем? — накинулся он на Дмитриевского. — Японцы везде отбиты, снарядов осталось еще по двести выстрелов на орудие, с ними я задержу противника, по крайней мере, сутки.

— Семенов отступает, вернее, даже бежит в Артур, — начал было Дмитриевский.

— Вас кто-то ввел в заблуждение! Командир второй батареи Лаперов доносит мне с правого фланга, что там все атаки отбиты и никто не отходит…

— Приказ Стесселя…

— Почему же вы не объясните ему, что нет никаких оснований для отхода с позиций?

— Обратитесь тогда к начальнику дивизии, он вам разъяснит.

Но Фок ничего разъяснять не стал, он просто приказал немедленно отходить.

— Через полчаса жду от вас, Владимир Александрович, донесений о выполнении моего приказа, — оборвал он Ирмана.

— Кроме того, я не согласен с намеченной диспозицией расположения батарей на Волчьих горах. Мои правофланговые батареи почему-то становятся за левым флангом, и наоборот. Из-за этого они сделают лишних двадцать верст и вовремя не смогут поддержать стрелковые части, — продолжал возражать Ирман.

— Я вашего мнения не спрашиваю, полковник! Вы свободны! — кивнул головой Фок на дверь.

Взбешенный Ирман полетел на телефонную станцию и пытался связаться со Стесселем в Артуре, но связь уже была прервана, и, ничего не добившись, он отправился к своим батареям Не успело еще зайти солнце, как полки Четвертой дивизии начали отход по всему фронту, прикрываясь охотничьими командами. Заметив клубы пыли над всеми дорогами, японцы открыли по ним яростный шрапнельный огонь. Отступление все больше принимало характер бегства, и, воспользовавшись этим, японцы прорвались во фланг и тыл Двадцать пятого и Двадцать шестого полков, сразу поставив их в критическое положение.

Кондратенко был разбужен своим вестовым как раз в тот момент, когда прорвавшиеся в тыл японцы с криками «банзай» атаковали небольшую китайскою деревушку, где помещался штаб Семенова. При первых выстрелах полковник, собрав в штаб знаменитый взвод своего полка, конно-охотничью команду Двадцать пятого полка, две морских десантных пушки с десятком матросов, обозников, денщиков, наскоро организовал оборону. Противник был подпущен вплотную, а затем расстрелян в упор залпами сборного отряда. Кондратенко, выскочив из фанзы на двор, был оглушен ружейной трескотней, раздававшейся со всех сторон. Крики «банзай» смешивались с криками «ура»и перекрывались короткими выстрелами морских орудий. Пули роями летели в разные стороны. Разобрать, что происходит, в темноте было невозможно.

— Где? Что за стрельба? Где полковник Семенов? Почему меня так поздно разбудили? — забросал генерал вопросами своего вестового.

— Ховайтесь у погреб. Роман Исидорович, а то, не дай боже, еще зацепит какая пуля! — вместо ответа советовал тот, хватая Кондратенко за рукав.

За воротами на Кондратенко налетели два матроса. Генерал узнал их в темноте по белой одежде.

— Где начальник отряда? — справился он у них.

— У околицы за заборами, — ответил один из них. — Японец сразу навалился, чуть было не забрал нашего генерала, говорят, он сильно ранен.

— Кого?

— Генерала пехоцкого Кондратенкина. Стрелки страсть рассерчали за это. Насмерть бьют всех японцев и никого в плен не берут.

— Да я жив и здоров!..

Матрос недоверчиво приблизил в темноте свое лицо к Кондратенко и старательно стал разглядывать его погоны.

— Никак, и впрямь генерал! — радостно воскликнул он. — Вот солдаты-то обрадуются, что вы, ваше превосходительство, целы. Дозвольте, я вас провожу к ним. — И, не дожидаясь ответа, матрос пошел вперед. — Лети духом вперед, доложи полковнику: идет, мол, генерал целехонек, — приказал он другому матросу.

Через несколько шагов их встретил спешивший навстречу Семенов.

— Роман Исидорович, вы целы? — бросился к нему полковник. — Тут какая-то сука распустила слух, что вы ранены! Стрелки как узнали, так прямо ошалели от злости, погнали японцев, как овец.

— Что случилось-то? Почему могли попасть сюда японцы?

— Фок ушел, а нам ничего об этом не сообщил, нас и обошли. Вы бы все же побереглись, Роман Исидорович!

Но Кондратенко ничего не хотел слушать. Подойдя к цепям, он громко, во весь голос, поблагодарил солдат за заботу о нем.

— Рады стараться! Дай вам боже долгие дни! С вами мы не пропадем! — радостно понеслось ему в ответ.

Отбитые японцы быстро отступили, исчезнув в темноте. Кондратенко и Семенов вернулись в штаб. Там уже спешно наводил порядок адъютант.

— Где же Фок? — спросил генерал.

— Послан конный дозор выяснить местонахождение правого фланга Четвертой дивизии, — доложил Семенов.

— Что делается у нас на правом фланге в приморском районе?

— Начальник пограничников подполковник Бутусов доносит, что, кроме слабых атак с фронта, противник активности не проявляет.

— Конный ординарец из штаба Фока, — доложил адъютант, когда в фанзу вошел запыленный усталый стрелок и подал Кондратенко пакет.

— Почему так долго ехал? — сурово спросил его генерал.

— Ночью плутал, ваше превосходительство, и у нас в штабе мне сказали, что Седьмая дивизия идет в Артур, я думал вас по дороге перехватить, но никого не встретил, — оправдывался солдат.

— Фок с вечера еще начал отход на Волчьи горы, — сообщил Кондратенко, пробежав глазами бумагу. — Приказываю отступить в район крепости Порт-Артур, — твердо проговорил он после длительного раздумья.

Время шло, ночь была на исходе, надо было торопиться. Вскоре полки в полной тишине двинулись в дорогу, пользуясь ночным мраком.

Кондратенко со штабом выехал к одному из перекрестков, мимо которого должны были проходить все части. Здесь он в каждом полку и команде справлялся о потерях и благодарил стрелков.

Уже совсем рассветало, когда прошли последние подразделения.

— Прошу вас, Владимир Федорович, принять на себя общее начальство над походной колонной, — обернулся генерал к Семенову, — а я вернусь и объеду оставшиеся в арьергарде охотничьи команды и батарею. Они много перенесли за эти дни. Надо их особенно поблагодарить за боевую работу.

— Вас могут отрезать в темноте от главных сил, Роман Исидорович. Что я тогда доложу Стесселю? — запротестовал полковник, по Кондратенко только махнул рукой.

— Не велика будет потеря для Артура. Меня с радостью заменят кем-либо другим. Кстати, вас, Владимир Федорович, можно поздравить с наступающими именинами. Завтра пятнадцатое число. Желаю вам во всем полного успеха, — протянул руку Кондратенко.

Через минуту он уже скрылся в темноте ночи.

Объезд охотничьих команд занял довольно много времени. Особенно долго генерал задержался в охотничьей команде Двадцать шестого полка. За убылью офицеров ею временно командовал унтер-офицер Демьянов, перешедший с Енджеевским из Четырнадцатого полка. Инициативный и энергичный солдат, он всеми силами старался задержать наступающие японские части. С этой целью он предложил заложить ряд самодействующих фугасов под мостами, в дефиле на дорогах и других местах, где можно было ожидать прохождения крупных частей противника. Стрелки, в свою очередь, предложили заминировать оставляемые окопы и блиндажи.

— Где вы достанете нужное количество пироксилина? — усомнился Кондратенко, узнав об этой затее.

— В штабе бросили две двуколки пироксилина, не на чем было их вывезти. А мы шашки разобрали по рукам и теперь хотим их использовать. Есть у нас один матросик с «Баяна — Бабушкин, минер по специальности. Он нас научит, как надо ставить мины, — доложил Демьянов.

— Где он? — справился генерал.

— Легок на помине! — кивнул Демьянов на подошедшего в этот момент матроса. Гигантского роста, косая сажень в плечах, он до военной службы был борцом-тяжеловесом. Тяготясь бездействием артурской эскадры, он вызвался охотником в морской десант, приданный к дивизии Кондратенко.

Бабушкин подробно рассказал генералу, как он собирается устанавливать фугасы.

— Закопаем фугасы в землю так, чтобы не было их заметно. В темноте не больно разглядишь, где свежевыкопанная земля. Станет японец на фугас и взлетит на воздух. Нарвется рота на такое минное поле, никто целым не уйдет. Побоятся японцы дальше нас преследовать, а наши части тем временем устроятся на новых позициях, — развивал свою мысль Бабушкин.

Кондратенко сразу понял, какую пользу могут принести такие минные заграждения, и похвалил Бабушкина.

— Сами только будьте осторожны и не подорвитесь на фугасах раньше японцев, — предостерег он солдат.

— На море мы привычны к минам! Там, куда ни повернешься, сразу на нее наскочишь. Теперь на сухом пути мы устроим японцу такую же каверзу, — ответил матрос. — Если все ко правилам сделать, не поздоровится ему.

Поблагодарив солдат и матросов за проявленную инициативу, генерал пожелал им успеха и отправился догонять отряд Семенова.

Наступил третий день праздника хризантем, а русские части продолжали еще находиться на перевальных позициях. Помня упорное сопротивление русских в предыдущие дни, японцы с рассветом открыли ураганный артиллерийский огонь по их позициям. Одновременно японская эскадра начала обстреливать с моря Лунвантаньскую долину. Как ни силен был огонь японцев, но редкие цепи охотников почти не несли от него потерь. Беспрестанно перебегая с места на место и временами открывая сильный ружейный огонь, стрелки сумели ввести в заблуждение японцев, которые не заметили отхода главных сил русских. Четыре скорострельные пушки тоже, то и дело меняя позиции, временами открывали по врагу беглый огонь, что еще более путало японцев.

Только после полудня они рискнули броситься на штурм. Велико было их удивление, когда они увидели пустые окопы. Они бросились искать врага по блиндажам, и тут начали действовать заложенные ночью фугасы. То тут, то там к небу взлетали огромные столбы дыма, земли и камней, гибли десятки людей. Японцы в ужасе бросились назад. Прошло довольно много времени, пока они решились снова занять покинутые русскими окопы.

Поняв наконец, что перед ними нет противника, японцы сомкнутыми колоннами двинулись по артурской дороге. Но только головная рота вступила на первый мост, как он с грохотом взлетел на воздух, перекалечив не один десяток японских солдат. Испуганные японцы бросились в стороны и опять попадали на мины. Ежесекундно с разных сторон доносился грохот взрывов, и десятки незадачливых потомков богини Аматерасу Амиками, как любили называть себя японцы, пачками отправлялись к праотцам. Совершенно обезумевшие перед невидимой опасностью, японцы поспешили отойти в исходное положение. Выдвинув затем вперед небольшие разведывательные части, они до утра не решались двигаться по направлению к Артуру.

Между тем отряд Семенова остановился в восьми километрах от крепости и, никем не беспокоимый, простоял тут до следующего дня.

Осмотрев расположение отряда и отдав Семенову нужные распоряжения, Кондратенко поблагодарил полковника за службу и двинулся в Артур.

На Волчьих горах части Четвертой дивизии нашли позицию в виде неглубоких окопов, вырытых у подошвы хребта, без всяких блиндажей и с очень незначительным числом легких козырьков. Возможности обстрела с этой позиции были ограничены густыми зарослями гаоляна, росшего в двадцати-тридцати шагах кругом. Все это вызвало сомнение — туда ли пришли полки, куда нужно, но при тщательном обследовании окружающей местности нигде больше не было обнаружено никаких признаков укреплений. Сам строитель этого шедевра фортификационного искусства капитан Сахаров благоразумно, вместе с Фоком, заблаговременно уехал в Артур, предоставив самим частям разобраться на месте в расположении окопов. Утомленные ночным переходом, полки начали устраиваться на новом месте, поминая лихом и инженеров, строивших эти позиции, и начальство, заставившее занимать их.

После жаркого, утомительного, душного дня наступила прохладная, сырая ночь. На небе замерцали разноцветными огнями тысячи звезд. По всей линии расположения русских войск загорелись костры, которые четко указывали японцам линии обороны. Некоторые из офицеров запротестовали было, опасаясь демаскировки окопов. Но Савицкий не посчитался с этими возражениями и приказал» огней не гасить до утра «, чтобы комары и мошкара не беспокоили солдат. Японцы прекрасно воспользовались этим ориентиром и, тихонько подкравшись по гаоляну почти вплотную к русским, неожиданно кинулись в штыки. Атакованная рота Четырнадцатого полка была вся переколота, соседние же, вместо того чтобы поддержать ее, сами бросились врассыпную. Вскоре весь полк в беспорядке отступил и частично разбежался по окрестным китайским деревням.

Толстый Савицкий в одном белье вскочил на лошадь и ускакал по дороге в Артур. Неизвестно, чем бы весь этот переполох кончился, если бы не подошел из резерва батальон Тринадцатого полка и, охватив японцев с флангов, не заставил их уйти, после чего остатки Четырнадцатого полка были — водворены на свое место.

Весь следующий день шестнадцатого июля, пользуясь тем, что заросли гаоляна подводили почти вплотную к русским окопам, японцы несколько раз бросались в штыки и местами успели прочно засесть в занятых окопах. Но главные силы их, а также артиллерия, подошли лишь к вечеру.

Перед закатом солнца в тылу ненадолго появился Фок и, выяснив у полковых командиров положение дел на участке, велел держаться до конца.

Тут не выдержал даже его любимец Савицкий и громко заявил, что он за свой полк ручаться не может.

— Окопы к утру будут или совершенно пусты, или в них останется ничтожное количество солдат при нескольких офицерах, — доложил он, делая плаксивую мину на своем полном лице.

— Медвежья, что ли, болезнь напала на ваш полк при виде японцев? — усмехнулся генерал.

— Общее переутомление, много случаев дизентерии и порядочное количество легкораненых-все это снижает боеспособность полка, — жаловался Савицкий.

Карьера любого другого командира полка после такого признания была бы спета, но сегодня Фок даже был доволен таким откровенно паническим докладом. Это давало ему право доложить Стесселю, что дивизия доведена до полного истощения и дальше держаться на Волчьих горах не в состоянии.

— Конечно, всегда должно иметь в виду необходимость сохранения людей для обороны крепости, ибо главнейшей нашей задачей является упорная защита Порт-Артура, — предупредил офицеров начальник дивизии в заключение.

Это было понято как прямое указание о ненужности упорного сопротивления на Волчьих горах, и командиры полков сразу повеселели.

Весь день против дивизии Фока шел ожесточенный артиллерийский бой, заставивший ее оставить занятую линию окопов и отойти на следующий хребет. Наступившая ночь на время прекратила бой, зато с рассветом семнадцатого июля японцы обрушились на русских с удвоенной силой, и поредевшие, измотавшиеся полки дрогнули и начали отходить к Артуру; стоявший в резерве Четырнадцатый полк, вместо того чтобы прикрыть отступление, первый ринулся под защиту крепостных батарей.

Видя стремительное отступление русских, командующий японской осадной армией барон Ноги бросил в преследование все свои резервы, надеясь на плечах отходящих частей ворваться в Артур, но тут он ошибся. Находившийся при дивизии генерал Надеин собрал остатки полков и вместе с артиллерией Ирмана оказал решительный отпор противнику. Батареи одна за другой вылетали в стрелковые цепи и в упор, на картечь, расстреливали наступавших японцев. Отдельные взводы и даже отделения стрелков, зацепившись за попутную вершинку, кустарник или грудку скал и камней, надолго задерживали значительно превосходящие силы врага. Но эти разрозненные усилия, лишенные общего руководства, не могли, конечно, остановить движение противника, и к десяти часам утра семнадцатого июля остатки Четвертой дивизии отошли к эспланаде крепости.

Стессель встретил вернувшегося в Артур Кондратенко весьма сухо. Им еще накануне был заготовлен приказ об отрешении строптивого генерала от всех занимаемых должностей» за самовольную отлучку из осажденной крепости «.

Когда весть об этом дошла до штаба крепости, Смирнов, считавший Кондратенко своей опорой, всполошился и, не решаясь самостоятельно противоречить начальнику района, отправился за помощью и советом к адмиралу Витгефту. Последний предложил довести до сведения Стесселя через его начальника штаба, что в случае отстранения Кондратенко им будет отправлен специальный миноносец в нейтральный порт с донесением об этом непосредственно царю.

Перепуганный полковник Рейс поспешил к Стесселю и в весьма осторожных выражениях посвятил его а создавшееся положение.

— Плевать я хотел на всех моряков, а Смирнова завтра же смещу с должности коменданта крепости и назначу вместо нею Фока, — начал горячиться Стессель.

— Сейчас получено донесение от генерала Фока, что его дивизия сбита с перевала и, неся сильные потери, отступает к Волчьим горам.

— Во всем виноват Кондратенко. Он, наверное, вмешался в распоряжения Фока и вовремя не поддержал его! — запальчиво ответил Стессель. — Я был совершенно прав, отстраняя от командования этого хитроумного хохла, — упирался начальник района.

Видя, что генерал закусил удила и спорить с ним бесполезно, Рейс решил прибегнуть к помощи Веры Алексеевны. Он дипломатически изложил ей историю с Кондратенко и, выразил свое глубокое сожаление об излишней горячности ее супруга.

Узнав об отступлении Фока, генеральша встревожилась.

— В такие минуты отстранять от дел Кондратенко прежде всего глупо! Затем, кто же заменит его здесь? На Фока после Цзинджоу я не надеюсь. Смирнова пора посадить в сумасшедший дом за его чрезмерную ученость, Анатоль ничего в крепостях не понимает, Надеин стар, Горбатовский глуп, Церпицкий трус, — перечисляла по пальцам генералов Вера Алексеевна. — Роман же Исидорович — инженер, крепостное дело знает, ему и карты в руки! Хорошо, я переговорю об этом с мужем!

В результате бурной беседы в супружеской спальне приказ о Кондратенко был отменен, и Стессель ограничился лишь упреком по его адресу.

Получив сообщение о поспешном отходе полков Четвертой дивизии, Стессель приказал немедленно подтянуть к Артуру отряд Семенова и лично отправился ему навстречу, как всегда, в сопровождении большой свиты.

В трех верстах впереди линии фронта, на повороте старой артурской дороги, генерал остановился в ожидании подхода частей Седьмой дивизии. Среди генеральской свиты находились Никитин, Рейс, Сахаров, Гантимуров и еще человек десять штабных офицеров и просто прихлебателей, чающих получения различных благ. Кондратенко с Науменко и Звонаревым проехали навстречу отряду. Завидев своего начальника дивизии, который только что с ними провел несколько тяжелых дней на Зеленых горах, стрелки приободрились и подтянулись.

— Да здравствует наш генерал! Ура Кондратенко! — понеслось по стрелковым частям.

Роман Исидорович, весь сияющий, что-то кричал им в ответ и размахивал фуражкой.

Заняв затем место во главе колонны, Кондратенко сам повел полки мимо Стесселя. Поравнявшись с начальником района, генерал, салютуя шашкой, подъехал к нему и отдал рапорт. Звонарев и Науменко, присоединившись к свите Стесселя, наблюдали за прохождением частей отряда.

Впереди, с развернутым знаменем, дважды пробитым пулями в последних боях, шел под музыку Двадцать пятый стрелковый полк. Стройными рядами, строго выдерживая равнение, шли стрелки под бодрящие звуки оркестра. Многие из них были перевязаны, но, несмотря на это, имели бодрый вид. Взвод за взводом, рота за ротой, батальон за батальоном, выдерживая дистанцию, шли один за другим Двадцать пятый и Двадцать шестой полки, временно сведенные после боев в несколько рот. За ними двигалась артиллерия, тяжело громыхая орудиями. Впереди на вороном коне ехал заросший густейшей черной бородой, с перевязкой на голове, командир дивизиона полковник Мехмандаров. За ним тянулись длинной лентой орудийные запряжки, вороные — в первой батарее, гнедые — во второй и рыжие — в третьей. После дивизиона шла рота Квантунского флотского экипажа. Огромный матрос Бабушкин нес перед ротой большой развевающийся по ветру Андреевский флаг. Матросы двигались по-морскому — чуть вразвалку, с особой, только им присущей лихостью. Надетые набекрень фуражки с развевающимися сзади черными ленточками придавали им бравый, залихватский вид. Молоденький мичман, ведший роту, взмахнул своим палашом и подошел к Стесселю, который милостиво протянул ему руку и сказал несколько приветственных слов. Шествие замыкала сводная рота пограничников.

Стессель здоровался и благодарил части за их боевую работу. По мере того как проходили все новые ряды, он повернулся к Кондратенко и, крепко пожав ему руку, поблагодарил за блестящий вид вверенных ему стрелков и матросов.

— Можно подумать, что они идут не после боя, а с царского парада в Царском Селе! — восторгался он.

— Едва ли — их туда пустили бы с перевязанными головами и руками, — заметил в ответ Кондратенко.

— Да, там порохом пахнет только во время салюта, — согласился начальник района.

Когда весь отряд прошел, Кондратенко, официально взяв под козырек, обратился к Стесселю:

— Разрешите мне, ваше превосходительство, вместе с моими полками отправиться на помощь Четвертой дивизии.

— Прошу вас! Отныне она входит в ваше подчинение как начальника сухопутной обороны крепости — ответил Стессель.

На лицах Рейса, Сахарова и Гантимурова выразились недоумение, растерянность и досада.

— Подполковник Науменко, прапорщик Звонарев прошу вас следовать за мной, — обернулся генерал отыскивая их глазами среди свиты, и тронул свою лошадь широкой рысью.

В это время, как бы салютуя ему, с верков Артура раздался тяжелый грохот крепостных орудий.

Тесная блокада Артура началась.

Примечания

Очень хорошо! (англ.).

Данинград