Партизанской тропой Гайдара. Борис Камов

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Рассказ-поиск

Пионерам-гайдаровцам — преемникам всех свершенных и не свершенных Гайдаром дел.

(Автор)

РАЗГОВОР С ЧИТАТЕЛЕМ
Вместо предисловия

— Владик, — с любопытством спросил Толька… — А хотел бы ты быть настоящим старинным рыцарем? С мечом, со щитом, с орлом, в панцире?

— Нет, — ответил Владик. — Я хотел бы быть не старинным, со щитом и с орлом, а теперешним, со звездою и с маузером. Как, например, один человек…

Аркадий Гайдар, «Военная тайна»

Эта книга — про Аркадия Петровича на войне. А называется она так — «Партизанской тропой Гайдара» — потому, что шел я по его следам.

Шел, как бывший мальчишка, шел, как бывший тимуровец, шел по отзвукам полузабытых легенд, чтобы знать, как все было на самом деле.

Я побывал в Лепляве и Озерище, Хоцках и Калеберде, Гельмязеве и Калениках, на Германовом хуторе и хуторе Малинивщина. Названия этих сел можно отыскать только на очень подробной карте, но они будут часто встречаться в книге.

Я летал и ездил в Канев и Киев, Золотоношу и Черкассы, Гайсин и Львов, Харьков и Днепропетровск, в Ленинград и в далекий Уяр, Красноярского края.

И это были тоже тропы Гайдара, потому что я искал и находил боевых его товарищей и еще потому, что след — он остается не только на земле, он остается в памяти, он остается в сердце. А Гайдара помнили все, кто видел его хотя бы раз.

В селе Озерище на деревенском празднике мне показали издали на старого колхозника Петра Петровича Руденко. О нем говорили: он много помогал партизанам.

— Не приходил ли к вам, — спрашиваю его, — писатель Гайдар?

— Письменник?.. Нет, письменника не знаю, не встречал… А вот корреспондент один ко мне приходил. Тут, на гимнастерке, у него крест не крест, а как бы значок какой… Кормил я его. Давал с собою в лес хлеба и сала. А он меня все, бывало, утешает: «Ничего, дедушка, не журись. Скоро мы герману этому поддадим!..» Люди сказывали: корреспондента этого убили потом в Лепляве… Скажу вам, веселый был человек…

Слушая воспоминания людей, которые в дни войны знали Гайдара, стоя возле обвалившейся землянки, в которой, по преданию, он жил, роя заступом мерзлую землю в надежде отыскать документы партизанского отряда и оружие, закопанные в трудную пору, я очень жалел, что тебя нет рядом. Когда прикасаешься к неповторимому, всегда хочется, чтобы кто-то прикоснулся вместе с тобой.

Впрочем, дело поправимо. Я просто расскажу тебе все с самого-самого начала.

Я не говорю — с начала до конца, потому что конца у этого поиска еще нет.

За тридцать семь лет своей жизни Аркадий Петрович прошел немало путей и дорог. Я последовал за ним пока только по одной.

Быть может, ты, или твой друг, или просто твои сверстники пройдут по другим и дополнят мой рассказ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
«Воюю в тех же местах, где начинал воевать в гражданскую…»

ГЛАВА I. НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА

Автору «Двух капитанов» Вениамину Каверину довелось однажды повстречать моряка, который в дни Отечественной войны сражался в немецком тылу.

Моряк рассказал, что в лесах, где-то возле Курска, он натолкнулся случайно на мальчишеский партизанский отряд, который действовал под командой Аркадия Гайдара. Моряк подробно описал, как принимались в этот отряд новые бойцы, и даже привел слова грозной клятвы, которую мальчишки-партизаны повторяли вслед за своим командиром.

Но то была лишь одна из многих легенд.

Легенды эти легко возникали и порой с полной верой принимались, потому что судьба Гайдара, обстоятельства его гибели долгое время были окружены завесой тайны. И даже подлинные документы, присланные в Москву в годы Великой Отечественной войны, скорее напоминали страницы его книг с их волнующей недосказанностью.

…Летом 1942 года в большой ящик для привезенных с фронта писем (ящик стоял в вестибюле Союза писателей) кто-то положил мятый конверт.

Видно было, что конверт прибыл издалека и потерся о стенки многих карманов, прежде чем попал на улицу Воровского в Москве. Обратного адреса на нем не было.

Треугольники и письма в мятых конвертах без обратного адреса приходили каждый день, и еще одно никого не удивило, пока его не нашел и, волнуясь, тут же не вскрыл сын Гайдара — Тимур.

1 мая 1942 года

Уважаемая товарищ Гайдар!

Я пишу это письмо и не знаю, попадет ли оно Вам в руки, потому что отправляю не совсем обычной почтой и боюсь, что оно может Вас не застать в Москве.

Выполняя просьбу Вашего мужа, Гайдара Аркадия Петровича, сообщаю Вам, что он погиб от рук фашистских варваров 26 октября 1941 года. Мне трудно писать эти строки, но я обещал ему исполнить его просьбу, как будет только возможность сообщить о его смерти Вам. И вот только теперь представилась эта возможность.

Вы знаете, что Аркадий Петрович последнее время был корреспондентом Юго-Западного фронта. До последнего времени он был в Киеве. Когда образовалось окружение, то Гайдару предложили вылететь на самолете, но он отказался и остался в окружении с армией. Когда часть армии была разбита, то мы, выходя из окружения, остались в партизанском отряде в Приднепровских лесах. И однажды мы ходили по продукты на свою базу и нарвались на немецкую засаду, где и был убит тов. Гайдар Аркадий Петрович.

Его могила находится в Полтавской области, около железной дороги, которая идет с Канева на Золотоношу. Если ехать с Канева, то надо доехать до станции Леплява и затем пойти пешком до 1-го переезда в направлении Золотоноши. Там есть будка, вот около этой будки на правой стороне железной дороги, метрах в пяти от полотна, и похоронен он.

Будочник знает могилу. И если когда-нибудь Вам придется побывать там, то Вы ее найдете.

Я кончаю писать, мне трудно теперь вспомнить то, что прошло, потому что мы любили нашего Аркадия Петровича.

До свидания.

Остаюсь — лейтенант С. Абрамов.

Это письмо я передаю из временно оккупированной Украины.

Привет всем, всем, всем от товарищей-партизан, знавших его.

Мы обещались отомстить врагу за то, что они его убили, и мы отомстим так, как умел мстить тов. Гайдар. Он всегда храбро дрался и геройски погиб.

Последнее письмо от Аркадия Петровича пришло из Киева:

Воюю в тех же местах, где начинал воевать в гражданскую, — сообщал он сыну. — Знай, что все будет хорошо. Учись и не очень скучай. Может быть, мы скоро увидимся.

4 октября 1941 года в «Комсомольской правде» появился очерк Гайдара «Ракеты и гранаты». Потом долгое молчание. И вот первая весть…

Письму лейтенанта Абрамова не хотелось верить. Думалось, может, это одна из тех ошибок, тяжелых и все-таки счастливых, что случаются на войне. Писал же сам Гайдар о лихом солдате Семене Бумбараше, полковыми писарями похороненном, деревенским попом отпетом, родными скупо оплаканном, который однажды пришел и постучал в двери родного дома.

Но точное описание места гибели оставляло мало надежд.

Тем же летом и опять в Союз писателей пришла открытка от неизвестного полковника Орлова. Он сообщал, что располагает сведениями о специальном корреспонденте «Комсомольской правды» писателе Гайдаре Аркадии Петровиче, с которым пробыл значительное время, а затем расстался.

Ему тут же ответили первая жена Гайдара, Лия Лазаревна Соломянская, и Тимур.

Мои дорогие Лия и Тимур! — писал им Орлов. — Шлю привет!..

Сами понимаете, что сообщить в письме все, что было, нельзя. Уверен я, что любой из видевших и знавших Аркадия Петровича тогда, когда мы были с ним вместе, скажет Вам о нем лишь сердечное.

Для меня лично не было лучше, надежнее, исполнительнее человека в трудные минуты, чем он. Это человек исключительной честности, сердечности и отваги…

С моего разрешения, спросив моего совета, и с желанием он остался там… 18.10.41 (где, как, при каких обстоятельствах — неудобно писать).

Думаю я, что как-нибудь все ж попаду в Москву и все вам сообщу — рад буду это сделать ради памяти друга и милого человека.

Я рад сознанием того, что у меня, в моей группе, в долгие дни наших мытарств там он был Моим помощником и другом. Будем надеяться, что он жив и мы увидим его…

Ваш полковник Орлов.

Орлов расстался с Аркадием Петровичем 18 октября. А столкновение у насыпи произошло 26-го…

Когда в 1943 году на Украинский фронт уезжал писатель Алексей Глебов, близкие Гайдара попросили его навести справки.

Глебов обратился к руководству армейской разведки, и спустя несколько недель в Москву переслали копию еще одного сообщения.

Уважаемый тов. комиссар!

По просьбе встретившего меня писателя Алексея Глебова считаю долгом сообщить все, что мне известно в настоящее время о гибели писателя Аркадия Гайдара, с которым я лично тоже встречался и много беседовал в октябре 41 года.

Первый раз я его увидел числа 15 или 16 октября у батальонного комиссара Терещенко, когда Гайдару предлагали уходить с очень сильным отрядом Орлова, но он не пошел, а сказал, что он остается с партизанами. В нашей группе было только 10 человек из местного актива, а все другие были из окружения, и группой в это время командовал батальонный комиссар Попов. В конце октября, когда от нас ушло еще несколько человек и я был послан в тылы под Киев для вывода товарищей и сбора, тов. Гайдар ходил на хутор за продуктами вчетвером или втроем и был убит. С ним вместе ходил Овчаренко, политрук, который вернулся раненным и который мне рассказывал в госпитале в Горловке, что на похоронах Гайдара был комиссар и бойцы.

Захоронили труп тов. Гайдара возле железной дороги. Тов. Глебов знает где, и также можно разыскать из отряда местных людей…

Лучше всех знают точные подробности Попов и Овчаренко.

С тов. приветом.

Ст. лейтенант И. Гончаренко

28/8 — 43 г.

Больше сведений от лейтенанта С. Абрамова и старшего лейтенанта И. Гончаренко с тех пор не поступало.

Затерялись и следы полковника Орлова. В 1942 году, после выхода из окружения, он преподавал в Командной академии ВВС в Чкалове. А затем все письма и телеграммы, посланные ему, возвращались с пометкой: «Выбыл».

Когда советские войска освободили Украину, в село Леплява был направлен специальный корреспондент «Комсомольской правды» Алексей Филиппович Башкиров. От него узнали, что партизанским отрядом, бойцом которого стал Гайдар, командовал Федор Дмитриевич Горелов, первый секретарь Гельмязевского райкома партии, но Горелова, как и многих бойцов его отряда, нет в живых, что в Лепляве Гайдара помнят семьи погибших партизан Степанца и Касича, а в деревне Михайловское — вдова лесника Швайко. Сын Швайко, Володя, был своего рода ординарцем Гайдара.

Башкиров также сообщил, что Аркадий Петрович зарекомендовал себя в отряде превосходным пулеметчиком и особенно отличился в бою у лесопильного завода. Гайдар вел дневник, написал несколько лирических произведений в форме писем к сыну, но всегда носил их с собой, и они попали в руки к немцам.

Это было последнее свидетельство военных лет, и оно легло в основу всего, что писалось потом о Гайдаре, о его пребывании в партизанском отряде.

…Я перечитал все эти по-солдатски немногословные донесения и письма два десятилетия спустя, работая над биографией Гайдара, и меня оглушила вдруг лавина вопросов, которые не приходили раньше в голову.

Гайдару накануне падения Киева предлагают место в самолете. А он отказывается. Почему?

Корреспондент «Комсомольской правды», Аркадий Петрович попадает в группу полковника Орлова, летчика. При каких же обстоятельствах?

Орлов пишет: «В долгие дни наших мытарств там он был моим помощником и другом». А сколько их было, этих дней?

В чем заключалась помощь? Кстати, а что нам известно о самом полковнике Орлове, кроме того, что он полковник?

Далее. Что представлял собой партизанский отряд? Сколько в нем было бойцов? Командир отряда, говорят, убит. А кто же все-таки из его бойцов остался жив? И, наконец, самое главное: как случилось, что Гайдар погиб?..

Почему на пути трех или четырех партизан, когда они возвращались с продовольствием, оказалась засада?..

Чем дольше я думал, тем сильнее убеждался: мы почти ничего не знаем о последних месяцах жизни Гайдара, возможно, самых героических в его биографии.

В Москве мне помочь никто не мог. И я понял: надо ехать на Украину, в Лепляву.

ГЛАВА II. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Август 1962 года. Стремительно-тревожный перестук вагонных колес. Глубокое, как в самолете, кресло быстроходной «Ракеты», идущей в Канев.

Мелко дрожит алюминиевый пол. Я вдруг мысленно говорю похожей на древнего ящера «Ракете»: «Скорей, теперь как можно скорей…»

Автобус идет от Тарасовой горы, где похоронен Шевченко, к центру Канева. У площади Ленина конечная остановка. Замечаю указатель — стрелу на металлическом штоке. Она повернута острием к воротам городского парка. На стрелке черным — «К могиле А. П. Гайдара».

Вхожу в парк и медленно иду по аллее.

В вечной скорби склоненная фигура солдата — братская могила ста сорока одного парашютиста.

Еще медленнее двигаюсь дальше. Интуитивно поворачиваю направо. За ровно подстриженным кустарником — просторная площадка. Сквозь зелень кустов тускло блестит полированный камень. Еще шаг — и я вижу красновато-коричневый постамент. На нем отливающий вороненой сталью мраморный бюст: обнаженная голова, сильные плечи, обтянутые солдатской гимнастеркой с орденом.

Писали, что Гайдар покоится на самом берегу Днепра. Это не совсем точно. Памятник высится на холме. От подножия его до Днепра добрых три километра.

…Как мне объяснили, если я спущусь вниз и пойду мимо вон тех беленьких домиков к реке, то выйду к парому, который перевезет меня в Лепляву.

Но подумалось: «Не надо спешить. За двадцать с лишним лет многое могло перемениться, и неизвестно, остался ли сейчас в Лепляве кто-нибудь из тех, кто помнит Гайдара. Лучше навести сперва справки тут, в Каневе».

В каневской детской библиотеке имени Гайдара, которая помещалась в ту пору в тесном деревянном домишке, шел ремонт, и в ней никого, кроме рабочих, не было. Но мне повезло, и скоро я уже беседовал с Еленой Петровной Возной. Она показала скромную экспозицию, посвященную писателю, а потом ушла в другую комнату и вынесла сбитую из двух кусков доску. На ней ножом было вырезано:

А. П. ГАЙДАР, писатель и воин, пулеметчик партизанвiйського отряда.

Погиб в октябре 1941 г.

Над словом «октябрь» было поставлено «26».

— С могилы в Лепляве, — объяснила Елена Петровна. — Наши, когда пришли в 1943 году, доску эту для начала и прибили.

— Не знаете, помнит там кто Гайдара?

— К нам приходила недавно жена одного партизана. Рассказывала ребятам про Аркадия Петровича. А под конец даже заплакала. Фамилия ее Степанец…

«Значит, жена Степанца, о которой писал еще Башкиров, — подумал я, — по-прежнему живет в Лепляве. Вот теперь — на другой берег».

— Что скажете? — улыбаясь, спросила женщина в черном платке, половшая клубничные грядки.

— Скажу, что приехал поговорить с вами.

— Тогда пойдемте в хату.

Изба оказалась внутри очень просторной. Из прохладных сеней я попал в большую комнату с высоким потолком и широченными дубовыми лавками вдоль стен. В правом углу — внушительных размеров печь с двухэтажными, уступом, полатями. Возле печи дверь в другую комнату, поменьше. В избе тихо и чисто.

Трудно теперь даже представить, сколько партизан, сколько красноармейцев, выходивших из окружения, перебывало в этой хате. Их никто не считал. Имен никто не спрашивал: если человек попал в беду, что изменится, назови он свое имя?

Лишь немногих, кого привелось видеть часто, и запомнила Афанасия Федоровна Степанец.

Среди них — Гайдар.

— Я прожила нелегкую жизнь, — рассказывает она. — Фашисты расстреляли в Золотоноше моего мужа, расстреляли и брата моего, тоже партизана, Игната Касича. Четверых детей пришлось подымать самой. И хотя с той поры я перевидела, может быть, тысячи людей, Аркадия Петровича я вижу ясно-ясно. Как будто повстречала его только вчера. Он, бывало, сидел на лавке у окна, где теперь сидите вы. Тут он ел, тут он думал. Долго так думал.

…Темнеет. Афанасия Федоровна снимает с небольшой приступочки на печи керосиновую лампу. Осторожно протирает стекло. Комната наполняется желтоватым светом.

— При этой лампе он писал.

Я обвожу глазами комнату, где все так удивительно сохранилось: стоят те же лавки и тот же стол, висит портрет старого Тараса и горит та же лампа, что горела при Гайдаре. Нет только самого Гайдара.

Поздно вечером выходим из хаты. На синем небе блестят звезды. Из-за тучи выглядывает луна, и сразу становится светлей.

Узкий проулок выводит нас к железной дороге. Крутая тропа — на высокий гребень насыпи. И уже по шпалам движемся дальше — туда, где изогнутые дугой рельсы сливаются с лесом, темнеющим слева и справа.

У будки путевого обходчика Афанасия Федоровна останавливается и говорит:

— Здесь погиб Гайдар.

Я от неожиданности вздрагиваю и настороженно осматриваюсь, думая увидеть вечные, непреходящие следы случившейся здесь трагедии.

Но кругом спокойно покачивают ветвями сосны. Шелестят листвой осины. Трава устилает землю, а из болота доносится густое кваканье лягушек.

И если бы рядом со мной не стояла Афанасия Федоровна — живой свидетель событий, — я бы ни за что не поверил, что на этом вот месте не стало Гайдара…

Наутро я пришел сюда опять. И пока не кончилась в аппарате пленка, с давящим горьким чувством снимал и убегающие вдаль рельсы, и будку путевого обходчика, и в особенности те несколько метров плотной, усыпанной галькой земли, где произошло непоправимое.

…А пока мы возвращались, Афанасия Федоровна рассказывала мне о смелых операциях партизан, хитроумных засадах, в которых участвовал Аркадий Петрович.

В хате, чтобы не забыть, я все записал. А на другой день простился с Афанасией Федоровной.

Перед самым моим уходом она достала газету «Юный ленинец» за 27 октября 1961 года. В большой статье Т. Волынского «Последний бой», посвященной Гайдару, говорилось о семье Степанцов, об их помощи партизанам и еще о том, что в Лепляве Аркадия Петровича помнят Акулина Филипповна Ещенко и сын ее Виталий.

— Простите, я вчера разволновалась и забыла вам о них сказать. Они живут сразу за железной дорогой, — объяснила Афанасия Федоровна.

Акулину Филипповну я не застал. Она уехала рано утром на дальнее поле. А Виталий, сказали мне, вот-вот должен прийти. Я прождал его часа три и двинулся к переправе.

Возвращаясь по сыпучему песку к парому, я еще не знал, много или мало увожу новых сведений о Гайдаре. Об этом я просто не думал. А думал о том, что вот узнал от живого свидетеля подробности подвига и гибели Гайдара и побывал в Лепляве, о которой впервые услышал еще мальчишкой.

Я чувствовал себя человеком, который с детства мечтал о путешествии в неведомые дальние страны и наконец попал в одну такую страну.

Она мало походила на ту, я себе ее представлял, была обыденней и суровей. Но в этой суровой обыденности заключалось для меня что-то волнующее и загадочное. И пока я шел до Днепра, мне все казалось: даже придорожный куст и тот хранит, наверное, какую-нибудь тайну.

В Киеве мне предстояло пробыть еще неделю. Лето в тот год выдалось отличное. Каждый день можно было загорать на пляже и купаться в Днепре. Но дня через три мной овладело беспокойство.

Я постоянно ловил себя на мысли, что совершил ошибку, так быстро уехав из Леплявы. Меня не покидало ощущение вины за то, что, прикоснувшись к большой какой-то тайне, я просто походил вокруг нее.

Проснувшись однажды посреди ночи, решил — еду обратно.

Было воскресенье. Акулина Филипповна и Виталий оказались дома.

— Вы насчет Гайдара приехали, из самой Москвы? — переспросила меня женщина. И вдруг навзрыд, причитая, заплакала: — Аркадий Петрович!.. Человек-то какой был!.. Бывало, все говорит: «Не дадимся подлецам в руки!.. Не они здесь хозяева».

И пока Акулина Филипповна рассказывает, слезы не просыхают на ее глазах.

— Сколько помню, всегда он был веселый, шутил, и еще — не мог спокойно видеть моего сына. Как войдет в хату, сразу схватит его, расцелует скристь и все спрашивает: «Что, Виталька, поедем к Тимуру? Поедем?»

Виталий, высокий, сильный, сидит здесь же, слушает рассказ матери и грустно улыбается, изредка вставляя несколько слов.

Я торопливо записываю. Мне ясно, что это еще одна неизвестная страница партизанской биографии Гайдара, который оставил память о себе и в этом доме. И я вдруг понимаю: сколько бы ни отыскалось теперь людей, знавших Аркадия Петровича, каждый расскажет что-нибудь новое. И потому надо искать.

…В райцентр Гельмязево, расположенный в двадцати километрах от Леплявы, приезжаю с Афанасией Федоровной. Она еще в первую нашу встречу, перечисляя партизан, назвала Ивана Сергеевича Тютюнника.

Зная трагическую судьбу большинства бойцов, я уже собирался в своем списке живых и мертвых и против этой фамилии поставить скорбный знак, но Афанасия Федоровна поспешно добавила:

— Тютюнник жив…

Иван Сергеевич, бывший начальник штаба отряда, бывший председатель Гельмязевского райисполкома, а ныне пенсионер, ведет нас в прохладную, по-городскому обставленную комнату. Достает папку с завязочками, в которой у него хранятся документы.

От него я узнаю историю возникновения отряда, созданного по указанию Полтавского обкома партии.

Командиром отряда стал секретарь Гельмязевского райкома Федор Дмитриевич Горелов, комиссаром — председатель колхоза в селе Гладковщина Мойсей Иванович Ильяшенко, а начальником штаба — он, Тютюнник, в ту пору председатель райисполкома.

Ивану Сергеевичу отлично запомнился день, когда в лагере появился Гайдар.

— Было с ним в тот раз человек семь или восемь, — вспоминает Тютюнник. — В том числе старший политрук Белоконев, батальонный комиссар Захар Максимович Бугаев… Нет, простите, Бугаев пришел дня на три раньше… Между прочим, Захар Максимович прислал недавно в райком письмо. Адрес его можно узнать. Командовал группой полковник Орлов. Летчик. Имени его не знаю. Мы ведь все тогда больше по фамилии… Орлова и других командиров, кто был с ним, проводили в лагерь, накормили, дали переодеться. Началась беседа. Старший политрук Белоконев, помню, говорит:

«Мы к вам, собственно, ненадолго. Побудем немного и начнем пробираться на Большую землю».

«Я никуда отсюда не пойду, — ответил ему Гайдар. — Я буду жить в семье этих патриотов…» (Я привожу вам подлинные слова Аркадия Петровича.)

…По совету Тютюнника захожу к Ефросинье Лаврентьевне Свистуновой — жене Горелова. Войну она провела в эвакуации, но когда вернулась, обошла окрестные села, выясняя подробности гибели мужа.

Ефросинья Лаврентьевна дает мне с собой две фотографии Горелова. Я обещаю, пересняв, прислать обратно.

Возвращаемся на райкомовском «газике». Небо затянуло. Вот-вот хлынет дождь. Паром уже не ходит. Поздно. А на рассвете отплывает моя «Ракета». Афанасия Федоровна просит шофера заехать к знакомому деду, у которого есть моторная лодка.

Дед выходит через полчаса, ругаясь и не глядя в мою сторону. Я ему сочувствую — дует пронизывающий ветер. И пока моторка, высоко подняв нос, взлетает с волны на волну, старик не перестает неизвестно кому жаловаться, что его, с больными-то ногами, согнали в такую погоду с горячей печки.

Лодка мягко ударяется о берег. Выскакиваю из нее на песок и от души благодарю деда.

— Чуешь, хлопец, — перебивает он меня, — не скажи Феня Степанец, що ты корреспондент и сбираешь росповеди за того письменника, що вбит под Леплявом, — не повез бы ни за якие гроши. Правда, сам я цего письменника не бачил, брехать не буду. И книг его тоже не читал. Но сказывали: хороша была людына. И уважение, хлопец, я не тебе — ему сделал.

…О поездке в Лепляву я рассказал по радио. Стали приходить письма. На стол к Лидии Сергеевне Виноградской, редактору передачи, они ложились толстыми пачками. В них назывались новые имена и новые адреса — нити для дальнейшего поиска.

Я тут же начал писать по этим адресам. Наступила мучительная пора ожиданий ответа.

И вот первое письмо — от Захара Максимовича Бугаева… Потом еще и еще…

Безмолвная картотека имен и старых, пяти — десятилетней давности, адресов словно оживала. За фамилией, часто без имени, без отчества, вдруг вставал человек — со своим характером, своей героической и трудной судьбой, своим пониманием Гайдара. Сложность судеб этих людей придавала особую весомость тому, что они могли сообщить.

Более тридцати человек, более тридцати биографий, сотни страниц присланных ими воспоминаний и писем о Гайдаре — таков был неожиданный, ошеломляющий итог.

Но одних писем было уже мало. И тогда, положив в рюкзак портативный магнитофон, я снова отправился на Украину, чтобы всех повидать, со всеми побеседовать.

Из этой поездки я привез необычную летопись. Только старинные летописи составлялись мягкими гусиными перьями на плотном пергаменте, а эта была незримо начертана миниатюрным электромагнитом на гибкой пластмассовой ленте. Чтобы прослушать без перерыва все записи, не хватило бы и двух суток.

Теперь нам подробно известны важнейшие события последних, ныне уже легендарных 127 дней жизни Гайдара — с 22 июня по 26 октября 1941 года.

ГЛАВА III. «В ТОТ ДЕНЬ»

Тот год и день, когда напряженную тишину тысячеверстной западной границы разорвут первые залпы вражеских батарей, когда… вздрогнет миллионами сердец и загудит тысячами встревоженных фабричных гудков оторванный от мирного труда великий Советский Союз, — этот год и день и час не отмечен еще черной каемкой ни в одном из календарей земного шара. Но год этот будет, день возникнет и час придет.

Аркадий Гайдар, «В тот день», газета «Волна», 2 марта 1929 года

— Знаешь… война! — встретил Гайдар жену.

Дора Матвеевна уронила охапку цветов, только что купленных на Арбате. Аркадий Петрович помог их собрать и пошел звонить по телефону друзьям — Фраерману и Паустовскому.

В то воскресное утро Аркадий Петрович не ждал этого сообщения, как не ждал его никто.

Набранные и сверстанные с вечера, газеты вышли 22 июня с будничными, спокойными заголовками.

Тем не менее, при всей внезапности случившегося, Гайдар к этой внезапности был готов.

Семнадцать лет назад он простился с Красной Армией, но в душе остался военным. Среди его настольных книг были труды немецких военных теоретиков, в первую очередь Клаузевица. И Аркадий Петрович глубже и острее многих понимал смысл происходящего в мире.

Прочел газеты… — сообщал Гайдар в одном письме. — События кругом надвигаются величественные и грозные. Нужно как можно скорее и больше накопить здоровья, знаний и сил. [1]

И в его дневниках последних лет немало строк, полных тягостных раздумий.

Июнь 1939 года: Тревожно на свете, и добром дело, видать, не кончится.

Декабрь 1940-го: На земле — все то же. Англичане и немцы сильно бомбят города.

И в канун 1941-го: На земле тревожно, но в новый год я вступаю твердым, нерастерявшимся.

Тревога за судьбы мира… Тревога за судьбу страны… В книгах Гайдара она звучала прежде всего озабоченностью за судьбу детей.

Вот почему перед самой войной рождается сценарий, а потом и повесть «Тимур и его команда» — книга о том, что делать ребятам, если отцы уйдут на фронт.

Повесть дописана. По сценарию поставлен фильм. Вокруг еще идут нелепые споры: бывают такие ребята, как Тимур, или не бывают, а Гайдар уже захвачен новым замыслом.

Только что (в первом варианте), — сообщает он в газетной заметке, — я закончил сценарий фильма «Комендант снежной крепости»… Тимур во время войны настоящей (имелась в виду война с белофиннами. — Б. К.) готовится сам и готовит своих товарищей к войне будущей. [2]

В «Коменданте снежной крепости» была такая сцена:

«— С сегодняшнего числа часовые у крепости будут сменяться через час, днем и ночью.

— Но… если которых дома не пустят?

— Мы подберем таких, которых всегда пустят».

И дома действительно отпускали, потому что были уже «не те времена».

Стоять на посту днем и ночью значило выполнять приказ. Стоять на часах, не боясь ни мороза, ни ветра, ни тьмы, значило закаляться телом и духом. Условия игры оказывались предельно приближенными к реальным условиям.

Когда все мальчишки хотели быть Тимурами, а девочки — походить на Женю, когда каждый день создавались десятки команд, писатель сидел за своим рабочим столом и снова думал. Он думал, что движение тимуровцев — это хорошо, что через месяц-другой их может стать в два-три раза больше…

Но все новое и увлекательное рано или поздно становится привычным и даже скучным. То же может случиться и с игрой в команды, причем как раз тогда, когда помощь ребят будет всего нужней. И потому надо им объяснить, что игра в тимуровцев только похожа на игру, а если вникнуть — огромной важности дело, ребячий фронт, с которого нельзя малодушно бежать только потому, что тебе надоело или перестало нравиться…

…За работой над киносценарием «Клятва Тимура», фильм по которому должен был ставить режиссер Лев Кулешов, и застала Гайдара война.

ГЛАВА IV. «ТОВ. ГАЙДАР (ГОЛИКОВ) В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ВПОЛНЕ ЗДОРОВЫМ»

…Ранен в ногу (левую), контужен в голову… возле местечка на реке Улла, дек. 6. 1919 г.

Краткая записка о службе командира 58 отдельного полка по борьбе с бандитизмом Голикова Аркадия Петровича

Когда киностудия «Союздетфильм» приступила к постановке «Клятвы Тимура», возникло неожиданное препятствие. Ребята, которые снимались в «Тимуре и его команде», были эвакуированы из Москвы. Чтобы их вернуть, требовалось специальное разрешение.

Аркадий Петрович пишет письмо военному коменданту города генерал-майору Ревякину:

Уважаемый товарищ Ревякин!

Я — писатель — автор книг «Школа», «Военная тайна», «Тимур и его команда» и ряда других.

По повести и кинофильму «Тимур и его команда» возникло большое пионерское движение помощи семьям ушедших на фронт бойцов Красной Армии.

Десятки тысяч детей уже принимали в этом благородном деле самое горячее участие.

Сейчас мною закончен, и фабрика «Союздетфильм» приступает к съемке второго оборонного кинофильма «Клятва Тимура». Это о том, что должны делать и чем могут помочь взрослым дети во время нынешней Отечественной войны.

Для этого нам необходимы четверо московских ребят, игравших в первой картине главные роли…

Они эвакуированы сейчас в Уфу. Прошу Вашего разрешения на их возвращение в Москву, так как без них эта оборонная кинокартина снята быть не может.

С товарищеским приветом: Арк. Гайдар.

14 июля 1941 г. [3]

Но вернуть юных актеров не удалось. Будь то взрослые — другое дело, а насчет детей приказ был строг — вывезти всех из Москвы.

«Клятва Тимура» — это было единственное, что еще удерживало Гайдара в столице. Когда же постановка фильма сорвалась, Аркадий Петрович решил, что делать ему в Москве нечего.

Это не значит, что Гайдар до сих пор ничего не предпринимал. Чуть ли не на следующий день после объявления войны был он уже в военкомате. С военного учета его, правда, несколько лет назад сняли. Контузия, полученная в 1919 году, когда Аркадия Петровича ранило и сбросило с лошади, контузия, обернувшаяся впоследствии неизлечимой мучительной болезнью, освобождала его от военной службы.

Все же Гайдар надеялся, что теперь, когда началась война и нужны опытные командиры, никто не станет придавать значение его болезни.

Но военком, посмотрев бумаги, утомленно сказал, что отлично понимает Гайдара. Он бы и сам бросил всю канцелярщину, да нельзя. И еще он говорил, что подросло новое поколение, и оно отлично выполнит свой долг на передовой, а писателю, с его авторитетом, его опытом, найдется работа везде…

Аркадий Петрович ушел обиженным… А теперь с еще большим упорством он стал добиваться отправки на фронт, прося содействия то в ЦК комсомола, то в редакции Центрального радио, но везде ему отказывали.

Гайдар снова идет в Оборонную комиссию Союза советских писателей, тем более что состав ее изменился. Люди, которые еще недавно здесь работали, ушли на войну.

Конечно, в комиссии тоже обратили внимание на его документы. Но Аркадий Петрович сказал, да это было и видно, что выданы они ему давно. С той поры он поправился, чувствует себя вполне здоровым (глядя на него, в это легко было поверить). И просит только об одном — чтобы его переосвидетельствовали.

Аркадий Петрович с такой настойчивостью просил в сущности о столь малом, что ему наконец отпечатали ходатайство.

Тов. Гайдар (Голиков) Аркадий Петрович, — говорилось в полученной им бумаге, — орденоносец, талантливый писатель, активный участник гражданской войны, бывший командир полка, освобожденный от военного учета по болезни, в настоящее время чувствует себя вполне здоровым и хочет быть использованным в действующей армии.

Партбюро и Оборонная комиссия Союза советских писателей поддерживает просьбу т. Гайдара (Голикова) о направлении его в медицинскую комиссию на переосвидетельствование.

Начальник третьей части Красногвардейского райвоенкомата интендант второго ранга Самборский, у которого Аркадий Петрович бывал уже не раз, прочитав ходатайство, понимающе улыбнулся и, ни слова не говоря, дал Гайдару направление на комиссию, крепко пожав на прощание руку.

Бывалый командир, повидавший на своем веку всяких людей, Самборский уважал упорство и нелицемерное мужество.

На комиссии Аркадий Петрович уже не настаивал, чтобы его взяли в строевую службу, понимая, что не возьмут. И когда утомленные, издерганные врачи, начиная сердиться, что писатель отнимает у них попусту время, спросили, что, собственно говоря, ему нужно, Гайдар невозмутимо ответил: ему хотелось бы знать, не помешает ли старая контузия его литературной работе.

Врачи, переглянувшись, ответили: разумеется, нет. Тогда Аркадий Петрович попросил разрешения поехать в действующую армию журналистом. Возразить было нечего, и разрешение он получил.

В Генеральном штабе ему выписали пропуск на фронт, а в редакции «Комсомольской правды» отпечатали удостоверение:

Дано писателю тов. Гайдару Аркадию Петровичу в том, что он командируется в Действующую Красную Армию Юго-Западного направления в качестве военного корреспондента газеты «Комсомольская правда»…

Все документы были готовы. Дорога на фронт была открыта.

Правда, Гайдара не аттестовали. В то время как его товарищи-писатели получили кто одну, кто две шпалы и стали капитанами и майорами, Аркадий Петрович оставался с пустыми петлицами. Но это была уже мелочь. И Гайдар был доволен, как может быть доволен человек, который долго стремился к цели и наконец достиг ее.

Перед самым уходом из редакции «Комсомольской правды» Гайдара встретил фотокорреспондент Сергей Васин и сказал, что хочет сфотографировать его. Аркадий Петрович согласился. И Васин сделал последний «штатский» снимок писателя. Гайдар выглядит на нем вдохновенным и сильным.

…В дни, когда Аркадий Петрович просился на фронт, а его не брали, он зашел к своему другу Ивану Игнатьевичу Халтурину.

Тот жил в писательском доме в Лаврушинском переулке, напротив Третьяковской галереи.

— Аркадий, — спросил его Иван Игнатьевич, — зачем тебе непременно сейчас ехать на фронт?

Гайдар посмотрел на него. Помолчал. Подошел к широко распахнутому окну, из которого открывался вид на Замоскворечье. За несколькими рядами домов виднелся кинотеатр «Ударник». На фронтоне его висел рисованный щит, изображавший мальчика и девочку в пионерских галстуках. Там шел фильм «Тимур и его команда».

— Видишь? — спросил Аркадий Петрович, показывая на щит. — Вот я сейчас пойду от тебя мимо «Ударника» и почти наверняка встречу ребят, которые смотрели фильм. И они могут спросить меня: «Аркадий Петрович, почему в своих книгах, которые мы прочли, и в этом вот фильме вы учили нас быть готовыми к борьбе с врагом в любую минуту. А сейчас, когда такая минута, такой час пришел, сами вы здесь, в тылу?»

…Начались сборы. В большом магазине на Арбате Аркадий Петрович купил вещевой мешок с карманами, полевую сумку, бинокль, фляжку и много других необходимых в походе вещей.

Теперь можно было ехать.

В последний вечер, сидя в кругу близких друзей в маленькой уютной квартире Фраерманов за тем самым столом, «за которым бывало читано им столько новых страниц, столько высказано было заветных мыслей, столько начертано исполненных и неисполненных планов, — в этот последний прощальный вечер он тоже говорил о книгах.

Он не жаловался на то, что мало сделал в жизни… Он говорил о том, что если останется жив, то напишет еще много книг, о которых советские люди будут судить неплохо. Он чувствовал в себе силу».[4]

ГЛАВА V. ПО ВОЕННОЙ ДОРОГЕ

Никогда не упускайте возможности вернуться на те маршруты, которые глубоко запали в ваше сердце.

В. А. Арсеньев

21 июля Гайдар уезжал. Огромный состав — без гудка, без сигнала — дернулся и медленно, очень медленно, чтобы все отъезжающие успели прыгнуть в вагоны, пошел вдоль платформы. Высунувшись из окна почти до пояса, Аркадий Петрович долго махал Доре Матвеевне и Жене. Тимура на вокзале не было. Он к тому времени уехал в Чистополь.

В первые дни войны Тимур приехал к отцу в Болшево. Гайдар заканчивал с Кулешовым сценарий. По загадочно-взволнованному виду сына Аркадий Петрович понял, что прибыл он неспроста, но расспрашивать не стал, ожидая, пока Тимур все скажет сам.

И Тимур сказал: он решил ехать на фронт. И посмотрел на отца, не сомневаясь, что отец обрадуется и похвалит.

— Подожди… не спеши, — с неожиданной печалью ответил Гайдар.

— Ты, папка, хи-итрый, — заволновался сын, — когда тебе в гражданскую было пятнадцать, ты уже ротой командовал, а когда мне скоро будет пятнадцать, — то «подожди, не спеши».

— Этой войны, Тимурка, всем досыта хватит… И до тебя еще очередь дойдет… Навоюешься…

…Вопреки ожиданиям поезд не стал набирать скорость, а неторопливо пополз, постукивая колесами, пока вовсе не остановился и не пошел назад, на запасной путь, где и простоял до позднего вечера, пропуская товарные.

А когда уже совсем стемнело и настала пора, судя по обещаниям начальника эшелона, трогаться, завыли сирены. Вторя им, отрывисто, оглушающе, со всех сторон загудели паровозы. В небе заметались, то скрещиваясь, то расходясь, лучи прожекторов. Над самыми домами пронеслись истребители. Где-то совсем близко забили скорострельные зенитки. Звук у них был такой, словно по крыше стучали чем-то железным.

Это был первый налет фашистской авиации на Москву. Лишь на другой день стало известно, что самолетам не удалось прорваться к столице. Но для Гайдара и для всех, кто ехал с ним, налет был первой встречей с врагом.

Прозвучал отбой. Аркадий Петрович лег на свою полку и уснул. А когда проснулся, поезд шел уже украинскими степями. Белые хаты, желтеющая рожь, золотистые подсолнухи — от всего веяло таким покоем, что минувшая ночь казалась сном. Но покой был обманчив, и мирные хаты с подсолнухами могли стать декорацией любых неожиданных событий, как то бывало уже не раз.

Очень ранней весной 1919 года пятнадцатилетний Аркаша Голиков, слушатель первого взвода первой роты Командных курсов Красной Армии, ехал по той же дороге. Рядом с ним, у открытых дверей теплушки, сидели новые его товарищи, чуть старше по возрасту, чем он.

В вагоне громоздились ящики, связки книг, узлы — имущество курсов, которые специальным приказом Главкома переводились из новой столицы — Москвы — в Киев.

Время от времени кто-нибудь запевал курсантскую песню, и тогда, поддержанный десятками голосов, далеко разносился ее припев:

Прощайте, матери, отцы,
Прощайте, жены, дети!
Мы победим, народ за нас.
Да здравствуют Советы!

Не доезжая Конотопа сделали остановку. Старому локомотиву понадобился мелкий ремонт, и потому пришлось пропустить товарный.

Наконец тронулись. Но паровоз, едва набрав скорость, тревожно загудел и стал тормозить. На путях, размахивая красным флагом, стоял человек. Когда к нему подбежали, он испуганно, скороговоркой объяснил:

«Впереди, в пяти верстах, крушение… Товарный разбился…»

Взводные тут же раздали боевые патроны. На тесной паровозной площадке, под фонарями, поставили пулемет. Двери теплушек распахнули настежь. Эшелон бесшумно двинулся.

Аркадий лежал на верхних нарах и всматривался в проплывающий лес, пока впереди не задымила, не зачернела какая-то бесформенная масса. Это были обломки пущенного под откос эшелона.

«— Ведь крушение-то предназначалось нам», — озабоченно произнес кто-то.

Аркадий вздрогнул.

Сколько раз потом смерть проходила так же вот рядом…

Но этой встречи с ней и внезапной догадки: «А ведь крушение готовилось нам», не забыл — рассказал «В днях поражений и побед».

Теперь Гайдар снова направлялся на фронт, в Киев.

Сразу за Конотопом поезд остановился на маленькой станции. Она походила на многие другие: водонапорная башня, два прямых старых тополя, низкий кирпичный вокзал. И запомнилась Гайдару разговором с двумя мальчишками. Они прибежали из соседней деревни. У каждого была кошелка с ягодами.

— Почем смородина? — спросил их лейтенант.

Старший ответил:

— С вас денег не берем, товарищ командир.

Мальчишка добросовестно наполнил стакан верхом, так что смородина просыпалась на горячую пыль между шпал. Он опрокинул стакан в подставленный котелок, задрал голову и, прислушиваясь к далекому гулу, объявил:

— «Хенкель» гудит… Ух!.. Ух! Задохнулся…

Замелькали пригороды Киева.

И вот описанная в «Судьбе барабанщика» панорама города.

Сколько ни доводилось Аркадию Петровичу тут бывать, он всегда с волнением ждал появления стремительно несущейся навстречу широкой лазурной реки с ее запахом смолы, рыбы, водорослей, с ее крикливыми белогрудыми чайками, с ее высоким цветущим берегом, что крутым зеленым обрывом спускается к воде.

А на том обрыве, как в детстве читанной сказке, громоздились белые здания — дворцы, башни, светлые, величавые. И пока поезд шел по легкому мосту, они неторопливо разворачивались, сверкая голубым стеклом, серебром и золотом.

Каждая встреча с этим городом была встречей с юностью. Каждый приезд будил в памяти картины далекой тревожной молодости. Сколько раз прямо с поезда он садился в машину и ехал на бывшее Кадетское шоссе, к огромному трехэтажному зданию бывшего кадетского корпуса, где в 1919 году помещались Командные курсы Красной Армии, чтобы просто постоять возле стен, потрогать рукой их шершавую кладку.

Что ни говори, а его сознательная военная биография начиналась отсюда.

И когда еще в Москве, в Генеральном штабе, Аркадия Петровича спросили:

— Фронт какого направления, товарищ Гайдар, вы предпочли бы избрать?

Аркадий Петрович, не колеблясь, ответил:

— Юго-Западный, товарищ полковник, Киев.

ГЛАВА VI. ГОСТИНИЦА

С вокзала Гайдар направился на улицу Карла Маркса, в гостиницу «Континенталь».

Это было старинное здание с роскошным внутренним убранством, которое сохранилось еще с дореволюционных времен. В «Континентале», приезжая в Россию, любил останавливаться иранский шах. И часто в качестве музейного экспоната посетителям показывали номер, где он жил.

С первых дней войны гостиница стала штабом военных корреспондентов Юго-Западного фронта. Круглые сутки спускались и поднимались по лестницам, спешили по коридорам военные, обвешанные фотоаппаратами, кинокамерами или битком набитыми планшетами и сумками. Из карманов гимнастерок, как газыри на черкесках, выглядывали колпачки авторучек. Из полуотворенных дверей номеров доносился треск пишущих машинок. А из комнат, где помещался узел связи, раздавались громкие, всякий раз новые голоса. Это журналисты по междугородному телефону диктовали свои информации и очерки в Москву.

Здесь собрались фоторепортеры, кинооператоры, художники, корреспонденты газет, журналов, радио.

Жизнь в «Континентале» не замирала ни на час. А к вечеру она становилась еще напряженней. С передовой, которая была недалеко, возвращались в свои номера постоянные их обитатели.

Круглые сутки по всем коридорам слышался один и тот же негромкий металлический перезвон. Это звенели неправдоподобно большими связками ключей дежурные. Половина персонала гостиницы ушла на фронт или эвакуировалась. И дежурные уже не могли, как прежде, сидеть за своими столиками. Они носили с собой ключи от всех номеров, то открывая, то закрывая комнаты…

Сюда-то и приехал Аркадий Петрович. Его поместили в небольшом номере. Оставив мешок, сумку, бинокль, Гайдар пошел знакомиться с обстановкой.

Он отыскал Бориса Абрамовича Абрамова, корреспондента «Красной звезды», который был кем-то вроде старшины этого огромного журналистского цеха.

Несколько минут побеседовали. Договорились, что в самое ближайшее время поедут вместе на передовую, тем более, что у Абрамова была легковая машина, а у Гайдара ее пока не было.

ГЛАВА VII. В СВОЕМ БАТАЛЬОНЕ
МАЙОР ГАВИЛЕВСКИЙ

Майор Гавилевский, командир 306-го полка, был занят. Он то вызывал офицеров связи, то выслушивал донесения, то снимал трубку полевого телефона. Строгая озабоченность лица, уверенная неторопливость движений делали его похожим на шахматиста, который, глядя на доску, пытается разгадать, какую из бесчисленных комбинаций задумал его противник.

Было видно, что майору сейчас ни до кого, а тем более не до журналистов. И Гайдар, который надеялся переждать, пока Гавилевский освободится, понял, что это бесполезно, и молча положил перед ним свое удостоверение.

Не отрываясь от телефона, командир полка пробежал удостоверение глазами, закончил разговор и неожиданно улыбнулся:

— Писатель Гайдар! Как же, как же, читал, а Игорь мой вас просто обожает, — и, выйдя из-за стола, поздоровался с Аркадием Петровичем и со всеми, кто с ним был.

Гайдар попросился в батальон. Гавилевский помолчал.

— Пошлю-ка я вас во второй, к Прудникову… Что за батальон? — Майор усмехнулся. — Если бы все воевали так, быть бы нам сейчас где-нибудь под Кенигсбергом…

Зазвонил телефон. Гавилевский снял трубку. Выслушал. Ответил и продолжал:

— Двадцать второго июня Прудников стоял со своим батальоном на границе, у реки Буг. Есть там такое село — Бережаны. На рассвете с того берега вдруг забили пушки. Били долго, точно, с близкого расстояния… И снаряды ложились, как по линеечке, один к одному… Я, правда, там не был, но… представляю.

А потом пошли танки. Штук двадцать. На танках и за ними пехота. А там уже подкатывают мотоциклисты. Одним словом, все идет, как у них за год или полтора до этого было задумано.

А батальон Прудникова, еще по нормам мирного времени укомплектованный, батальон, от которого, они думали, после артподготовки и следа не осталось, — батальон этот берет и всю эту лавину — с их танками и мотоциклами — отбрасывает назад, за линию границы! — Гавилевский остановился и потеплевшими от волнения и гордости глазами оглядел гостей, желая увидеть, какое это произвело впечатление.

Но ведь у тех приказ Гитлера, — продолжал майор, — границу перейти, и они наступают снова, и Прудников со своими хлопцами отбрасывает их опять.

И это продолжается целый день…

Вечер. Немцы напуганы. Ждут рассвета. Наступает тишина. И тогда становится слышно: где-то идет ожесточенная стрельба. Скорей всего на заставе. Километрах в трех.

Прудников оставляет в окопах нескольких бойцов — на всякий случай, потому что ночью немцы все равно не сунутся, побоятся. Снимает бесшумно весь батальон, стремительным броском они оказываются возле заставы, с криком «ура», чтобы осажденные поняли — идут свои, ударяют с тыла по немцам. Уничтожают их, спасают пограничников, человек тридцать, и уводят их с собой.

А на рассвете все начинается сначала… Только двадцать четвертого мы приказали Прудникову отойти к Ковелю, боялись, что его окружат и мы потеряем батальон…

Гавилевский быстро крутит ручку полевого телефона. Называет позывной.

— К тебе журналисты сейчас придут, — говорит он в трубку. — И писатель с ними один… Фамилию он тебе сам скажет… Только смотри… Я тоже думаю, что понимаешь…

ЖИВОЙ ГЕРОЙ ГАЙДАРА

Что произошло после звонка Гавилевского, я узнал неожиданно и недавно. В редакции Центральной студии телевидения мне передали письмо от пионеров-гайдаровцев из 21-й тамбовской школы и попросили на него ответить.

Оказалось, что ребята со своей учительницей Валентиной Ивановной Сухоцкой создали в школе музей Гайдара: ведь Аркадий Петрович воевал на Тамбовщине во время антоновского мятежа.

Четвероклассники отыскали немало людей, которые знали Аркадия Петровича, среди них — комбата Ивана Николаевича Прудникова. О нем Гайдар писал в очерке «У переправы»: «Это самый лучший и смелый комбат самого лучшего полка всей дивизии».

Получив от ребят адрес Прудникова, я удивился, как, наверное, удивился бы, узнав, что жив Борис Голиков, что можно повидать Сергея Ганина или позвонить по телефону Натке Шегаловой.

Но ошибки не было.

Я действительно бывший командир 2-го батальона 306-го стрелкового полка 62-й стрелковой дивизии, — ответил мне Иван Николаевич. — В районе Новоград-Волынска, Коростеля и Малина мне неоднократно приходилось встречаться с Аркадием Петровичем и участвовать с ним в боях. В очерке «У переправы» Гайдар описал все то, что он видел, находясь вместе со мной на КП батальона.

Рад буду видеть вас у себя, и тогда поговорим обо всем подробно.

С уважением — Прудников.

…Иван Николаевич, вопреки моим ожиданиям, оказался сравнительно молодым для заслуженного и опытного командира, каким я его себе представлял. Невысокий, широкоплечий, он выглядел крепким и сильным. И, только приметив шрам на голове, тяжеловатость походки и не полную послушность руки, я понял, что война не прошла для него бесследно. Но чертики в глазах да мягкая улыбка говорили о характере веселом и добром.

— Мало осталось нас, видевших Гайдара в сорок первом, — говорит Иван Николаевич. — Командир полка Петр Саввич Гавилевский стал генерал-майором, но он умер год назад. Начальник штаба мой, Шульгин, помните по очерку? У него еще осколком, как бритвой, срезало голенище? Он жил тут, в Киеве. Тоже нет… Интересно, где Цолак Купалян, секретарь полкового комитета комсомола? Он бы вам, наверно, многое рассказал. Мы с женой — Клава, помнишь? — встречали его после войны. Он юрист. А где живет, не знаю…[5] Я вам сейчас что-то покажу, — говорит Прудников.

Он достает пухлую папку, раскрывает ее и бережно кладет на стол газетную вырезку. Она пожелтела, стерлась на сгибах. «У переправы», — прочел я заголовок.

— Из той самой «Комсомольской правды», от восьмого августа, — объясняет Прудников. — Я возил ее всюду с собой. И теперь вот храню.

Я осторожно беру уже ветхий кусок газеты. Долго держу на ладонях, и мне становится радостно, что вот в руках у меня очерк, вырезанный из той самой «Комсомолки», и рядом стоит герой очерка — живой герой Гайдара.

«А ПИСАТЕЛЬ-ТО В НАШЕМ ДЕЛЕ ЧЕЛОВЕК ГРАМОТНЫЙ»

— Надо ждать гостей, — кладя трубку, сказал Прудников своему начальнику штаба Шульгину.

Гости появились, когда начинало темнеть. Несмотря на внушительные знаки различия, держались они чуть скованно. Сопровождал их высокий красноармеец в новой гимнастерке, с орденом «Знак почета».

Стали знакомиться. Когда очередь дошла до красноармейца с орденом, представился:

— Корреспондент «Комсомольской правды» Гайдар.

— Буду рад, товарищи, — сказал Прудников, — если вам доведется узнать в нашем батальоне что-нибудь интересное.

Журналисты, которые приехали с Аркадием Петровичем, разошлись побеседовать с бойцами, благо на участке наступило затишье и бойцы были свободны. А Гайдар остался на командном пункте.

Он спросил: почему была выбрана эта позиция, сколько батальону требуется времени, чтобы окопаться, как старший лейтенант оценивает боеспособность немецкой пехоты?..

По тому, как Гайдар обдуманно и точно ставил вопросы, по тому, как подолгу молчал, выслушав ответ, видимо сопоставляя его с другими известными ему фактами, комбат понял, что Аркадий Петрович мучительно пытается решить что-то для самого себя.

— Ладно, — произнес вдруг Гайдар, расстегивая сумку и доставая наполовину исписанную тетрадь в черном клеенчатом переплете, — расскажите мне лучше, товарищ старший лейтенант, о своих людях.

И пока Прудников называл фамилии, коротко перечисляя, кто и в каком деле отличился, Гайдар писал, изредка переспрашивая и прося подробнее остановиться на деталях той или иной операции.

Дверь отворилась. Вошел командир взвода разведки Бобошко и доложил, что взвод к выполнению задания готов.

Комбат объяснил, что разведчики идут за «языком».

— Товарищ старший лейтенант, — пристально глядя комбату в глаза, произнес Гайдар, — позвольте вместе с ними.

Прудников растерялся.

Журналисты приходили к нему и раньше. Побеседуют с красноармейцами, с ним, Прудниковым. Если бой, посидят, переждут, и ни один, куда не положено, не просился. К тому же опять только что звонил Гавилевский и напомнил: «Упаси бог, что случится».

И старший лейтенант решил объяснить:

— Стоит ли рисковать собой, товарищ писатель? Ведь это, знаете ли, идти прямо в пасть к врагу… Лучше оставайтесь у нас ночевать. Мы вас накормим, уложим. Выспитесь, отдохнете. А утром взвод придет, бойцы, как есть, все расскажут. И тогда вы, сколько хотите, пишите. Сколько надо, популяризируйте…

— Я могу писать только о том, что сам видел, сам испытал, — ответил Гайдар таким голосом, словно ему в сотый раз приходилось объяснять одно и то же. — Если же я стану отсиживаться в штабах и отлеживаться в землянках в три наката, толку от меня будет мало.

— Что ж, — произнес комбат, сраженный убедительной простотой довода. — Раз вы считаете, что так надо, пусть так и будет. Но идти вам придется на общих основаниях. Так что сдайте, пожалуйста, начальнику штаба все бумаги, какие у вас с собой, документы и орден…

Разведчикам, их отправлялось человек пятнадцать, было сказано, что с ними идет писатель, и велено беречь его пуще глаза, чего бы это ни стоило.

Гайдар поздоровался с бойцами. Он был так же одет, как и два часа назад, только вместо полевой сумки у него через плечо висел планшет с картой, взятой у Прудникова.

Бобошко объяснил задачу. Аркадий Петрович проверил по карте маршрут, и разведчики тронулись.

Через полкилометра бойцы оказались возле нашего сторожевого охранения. И пока Бобошко договаривался о пароле на обратном пути, бойцы, забравшись в окопчик, закурили по последней.

Разведка движется по лесной дороге. Два человека впереди. Два — слева, два — справа. Остальные гуськом. «Через каждые 10 минут, без часов, без команды, по чутью, разведка останавливается. Упершись прикладами в землю, опустившись на колени, затаив дыхание, люди напряженно вслушиваются в ночные шорохи и звуки».

Впереди просвет. Мелькнул огонек. Донесся неясный шум.

— Где-то поблизости должно быть боевое охранение немцев, — шепчет Гайдар командиру взвода.

Бобошко кивает: он понял. Он подзывает рукой старшего сержанта и тоже ему что-то шепчет. Разведчики по двое расходятся. И хотя все они рядом, их не видно, и не слышно.

С Бобошко возле тропы остается Гайдар.

…Взвод вернулся под утро. Бойцы привели немецкого унтер-офицера, у которого нашлась великолепная карта, и принесли тяжело раненного Бобошко.

…Поначалу все проходило на редкость удачно. Унтера взяли бесшумно, но гитлеровцы быстро хватились его и бросились в лес, стреляя вдогонку. Шальная пуля угодила в командира.

Аркадий Петрович вернулся усталым. Он почти всю дорогу нес Бобошко. Новая гимнастерка его и галифе были запачканы землей. Ему, как и всем, пришлось много ползти.

Когда Гайдар, умывшись и приведя себя в порядок, открыл дверь в штабную избу, там допрашивали пленного. Унтер вел себя нагло.

— Он говорит, — испуганно произнес лейтенант-переводчик, — что мы можем сколько угодно цепляться за Киев. Только объединенные силы Германии и ее союзников уже заняли Москву.

Гайдар засмеялся:

— Смотрите, Иван Николаевич, что геббельсовская пропаганда делает: ведь врет, знает, что врет, но врет убежденно…

Пленного увели в штаб полка. Гайдар получил обратно сумку и документы. Расстегнув гимнастерку, стал привинчивать орден.

— Ну вот, теперь мне есть о чем писать, — произнес он.

А когда Аркадий Петрович вышел, старший сержант, замещавший теперь Бобошко, удивленно сказал:

— А писатель-то в нашем деле человек грамотный. Это он подсказал, где у немцев боевое охранение и где нужно брать «языка». Там и взяли.

БОЙ ЗА ДЕРЕВНЮ А.

Прошло уже полтора месяца, как я был в отряде, а я еще не участвовал ни в одном настоящем бою.

Аркадий Гайдар, «Школа»

«Наш батальон вступал в село.

Пыль походных колонн, песок, разметанный взрывами снарядов, пепел сожженных немцами хат густым налетом покрывали шершавые листья кукурузы и спелые несобранные вишни.

Застигнутая врасплох немецкая батарея второпях ударила с пригорка по головной заставе зажигательными снарядами.

Огненные змеи с шипением пронеслись мимо. И тотчас же бледным, прозрачным на солнце пламенем вспыхнула соломенная кровля пустого колхозного сарая».

Командир батальона Прудников находился за старым сеновалом. Он уже приказывал четвертой роте броском занять боевой рубеж, пятой — поддержать четвертую, а шестой — усилить фланг и держаться к локтю пятой.

Гайдар был рядом с Прудниковым. Так уж повелось, что, приезжая в полк, Аркадий Петрович шел не к Гавилевскому, а прямо во второй батальон, где он уже многих знал и где его знали тоже.

В то утро, когда был взят «язык», бойцы много и уважительно говорили: «Писатель, а не побоялся пойти в разведку, хотя его свободно вместо Бобошко могло ранить, а то и просто убить». Но красноармейцы еще больше удивились, когда днем с одной из рот Гайдар поднялся в атаку.

И когда только что начавшийся бой застал Аркадия Петровича на КП, он не стал искать шестую роту, которую считал своей, а расположился рядом с комбатом, понимая, что недаром ведь с этим насмешливо-спокойным в любой ситуации человеком связывает солдатская молва легендарную уже на фронте непобедимость второго батальона.

С доброй завистью старого военного наблюдал он за быстрыми и четкими распоряжениями Прудникова, видя и понимая, как много изменилось в армии за минувшие двадцать с лишним лет. Прежде командир, бывало, мог послать своих бойцов в бой, мог подбросить им подкрепление. В остальном они были неуправляемы: каждый действовал сам — до победы или поражения.

Сидя на земле, за ветхими стенами сарая, где фашистские наблюдатели не могли его видеть, Прудников через своего ординарца Кудряшова и связных отдавал приказания разведчикам, пулеметчикам, минометчикам, взводам связи и артиллерии.

Отсюда, с холма, где стоял сарай, сначала невооруженным глазом, а потом и в бинокль, Гайдару было видно, как бойцы поползли по пшенице, гречихе, головой в песок, лицом по траве, по земле, по сырому торфяному болоту. Они сливаются с землей, их скрывает пшеница.

Не видно ни наших, ни немцев. И только все сильнее и ближе становится грохот. И всякому непосвященному могло бы показаться, что в происходящих событиях никакого осмысленного порядка нет и быть не может.

Но недаром так спокоен комбат. Недаром через равные промежутки времени выглядывает он из-под трухлявого угла сарая, уверенно ожидая чего-то.

Вот справа, в лощине, сложили тяжелые свои ящики минометчики.

А через минуту уже смотрит в небо короткая стальная труба. Словно играя, перекатывается с боку на бок, вниз, с холма, комсомолец Сергиенко. За ним тянется тонкий провод от КП батальона в сторону ушедшей вперед роты. И уже видно, как бойцы, поднявшись в полный рост, врываются на окраину села Андреевичи.

Вероятно, фашистские наблюдатели приметили блеск оптических стекол за углом сарая. Мины рвутся все ближе и ближе. И вдруг показалось, что старый сеновал подпрыгнул и в следующее мгновение обрушился на тех, кто прятался за его дряхлыми стенами.

Гайдар и Прудников прижались к завалинке, и бревна, щепки, осколки пронеслись над головой. Только несколько обломков больно ударили по спинам, по ногам.

Но не успели Гайдар и Прудников стряхнуть с себя солому и труху, как услышали испуганный голос начштаба Шульгина.

— Где комбат?.. Комбата не видели? Он только что был там, за сараем!..

На лице Шульгина тревога. И опасение за жизнь Прудникова мешает ему заметить комизм случившегося с ним самим: осколком той же мины, как бритвой, Шульгину срезало голенище сапога, не задев ногу.

Аркадий Петрович, увидев начштаба, хохочет: он вдруг вспомнил, что в таких вот опорках, без голенищ, ходили в Нижнем Новгороде босяки.

Наконец Шульгин видит комбата, который появляется из огня и дыма живой и невредимый с биноклем на шее и пистолетом в руке. Начальник штаба докладывает, что немцы из Андреевичей выбиты, но комбат понимает это и сам.

— Переходим к обороне, — приказывает он. — Дайте мне связь с артиллерией. Ротам прочно окопаться.

Прудников приглашает Гайдара осмотреть село.

У крайней хаты на земле валяется немец. Он лежит вверх лицом. В правой откинутой руке винтовка. Рядом, на ребре, валяется каска. Тут же подбитый грузовик. Бак его продырявлен, и разносится непривычный запах синтетического бензина.

Входят в дом. Он пуст. Но по всему видно — тут стояли фашисты. На полу — перина и две подушки. На белой наволочке четкий след сапога. Особенно хорошо отпечатался каблук. Новый, несношенный, с ровными дырочками. На чисто выскобленном столе — немытые тарелки. В углу — раскрытый сундук. В нем все перевернуто.

Гайдар постоял, еще раз оглядел разоренный дом и вышел. Прудников приметил в его лице выражение брезгливости и гнева.

Фашисты опомнились только на рассвете. По нашим окопам снова ударили минометы. Комбат снимает трубку, что-то шепчет, и в сторону фашистов бьет наша артиллерия. Тогда вступают и немецкие пушки. Начинается артиллерийско-минометная дуэль.

Внезапно огонь гитлеровцев ослабевает и вовсе прекращается. Будто прислушиваясь, реже бьют и наши пушки. Вот замолчали и они. Наступает пугающая своей непривычностью тишина.

Все понимают: сейчас что-то произойдет.

Аркадий Петрович переводит взгляд с командира на черную полосу немецких окопов, ожидая того мгновения, когда

Прудников, в доли секунды оценив обстановку, отдаст первое свое распоряжение.

Тишину прорезает резкий звук фанфар. Немецкие трубачи слаженно выводят сигнал — торжественный и зловещий.

Под рукой Прудникова гудит телефон. Это майор Гавилевский.

— Что у тебя там? — с тревогой спрашивает майор.

Комбат, сжав в усмешке чуть оттопыренные губы, отвечает:

— Все в порядке, товарищ командир. Начинается музыка. Сейчас и я впишу пулеметами свою гамму.

Над окопами немцев один за другим возникают движущиеся барьеры. Гитлеровцы идут в полный рост. По желтому полю, под звуки фанфар, без единого выстрела движутся фигуры в черных эсэсовских мундирах. Но в черных мундирах под палящим солнцем жарко, и солдаты идут, засучив до локтей рукава, держа прямо перед собой угрожающе немые автоматы.

Бой — не парад и поле — не плац, но эсэсовцы старательно вышагивают вихляющим парадным шагом: шаг левой — носок влево, шаг правой — носок вправо, шаг левой, шаг правой, шаг левой…

И когда вдруг смолкают фанфары, в воздухе тяжело повисает почти ровный ритм марширующих тяжелых сапог.

Прудников, прильнув к биноклю, обводит взглядом первую шеренгу.

Ироническая улыбка не сходит с его губ, и он молча протягивает Аркадию Петровичу свой «цейс».

Шеренги заколыхались перед самыми глазами Гайдара. В перекрестье стекол отчетливо проступили бесшабашно-пьяные от шнапса лица с блудливой ухмылкой трактирных буянов. (Разведчики недавно принесли несколько бутылок немецкого шнапса. На этикетке стояло: «Особого назначения». Срочно послали в лабораторию на экспертизу. Выяснилось: в бутылки подмешаны одурманивающие вещества.)

Продолжалась психическая атака — шествие полубезумных от водки «особого назначения» солдат.

Красноармейцы настороженно замерли. Двести пятьдесят метров…

Эсэсовец, который шел в середине первой шеренги с автоматом на шее и кривой казацкой саблей в руке, зажал саблю под мышкой и на ходу закурил. Он демонстрировал свое презрение — к русским и к смерти.

Двести метров.

Гайдар наконец опустил бинокль, достал из сапога запасную обойму к немецкому автомату и оттянул затвор.

Сто… Еще немножко… Ну еще… Еще… Ну-у!..

— Огонь!

Команда слилась с оглушающим залпом и длинными пулеметными очередями. Фашисты, не сбавляя, но и не ускоряя шага, стали бить из автоматов. Затем передняя цепь, продолжая стрелять, стала пятиться. И в это время командир шестой роты, встав в полный рост, крикнул «За мной!» и еще что-то.

Прудников не заметил того мгновения, когда Гайдар вместе с бойцами выскочил из окопа. Он только увидел, как Аркадий Петрович, державший в руках автомат, вдруг швырнул его куда-то вперед, поднял с земли оброненную красноармейцем винтовку, и потом его заслонили бойцы.

…Вечером, после контратаки, Прудников сидел в просторной избе в селе Чиповичи. Тут же за столом были Гайдар, Шульгин, командир хозяйственного взвода Тейслер и еще несколько человек.

Хозяйка поставила на стол две кринки молока, миску сметаны и большую миску вареников с творогом и вишней, которые все время подсыпала из чугунка.

Говорили о сегодняшнем бое, по общему мнению, очень удачном, потому что батальон, перебив не менее роты эсэсовцев, неожиданно вырвался вперед и укрепился на новых позициях.

— А вот скажите, товарищ Гайдар, — спросил ординарец Кудряшов, — откуда у вас такая, знаете ли, боевитость, что ли? Хлопцы рассказывают, здорово в бою у вас получается.

Аркадий Петрович отложил в сторону вилку, словно была она неуместна при таком серьезном разговоре.

— Дело в том, Кудряшов, что воевать мне здесь не впервой. В 1919 году, в этих же местах и тоже летом, проходил петлюровский фронт. Здесь дралась наша бригада курсантов.

ГОЛИКОВ ИЗ «ЖЕЛЕЗНОЙ»

Откуда я родом? Я родом из детства. Я родом из детства, как бывают родом из какой-то страны.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Военный летчик»

Август 1919-го. Красные с боями оставляют Украину. Окруженный со всех сторон, держится только Киев. На помощь к нему спешат командные курсы — Харьковские, Полтавские, Сумские, Екатеринославские, Черкасские. Создается прославленная впоследствии «Железная бригада» курсантов.

Но в огромном трехэтажном здании Киевских курсов еще идут занятия. До производства старшего класса в красные командиры остается уже недолго.

Курсант Голиков ночами просиживает над учебниками и записями, понимая, что впереди опять бои и тогда уже будет не до учебы.

Однако Петлюра внезапным ударом продвигается за Фастов. Теперь он под самым Киевом…

Прискакал связной. Ни на кого не глядя, пробежал мимо часового к начальнику курсов, передал ему засургученный пакет, сунул в карман расписку, прыгнул в седло и умчался.

В пакете приказ: сегодня же произвести выпуск старших классов, а к утру выступить всем на фронт.

У каждого человека случаются такие события, когда он вдруг понимает: все, что было раньше, — пустяки. А настоящее в жизни только начинается. Таким событием для Аркадия Голикова был вечер 23 августа 1919 года.

Сто пятьдесят старшекурсников, одетых в только что полученную форму, выстроились во внутреннем дворе, на плацу, где уже стоял оркестр.

Появился начальник курсов: как всегда, начищенные сапоги, выутюженная гимнастерка. Только вместо маленького браунинга тяжелая шашка с золоченым эфесом и маузер в деревянной кобуре.

Приняв рапорт, он не произнес, как ожидали, речи — все было ясно и так, — а, расстегнув планшет, достал белый листок. Это было торжественное обещание. Начальник курсов спокойно и громко прочитал его, а сто пятьдесят человек слово в слово повторили.

Когда все курсанты получили выпускное свидетельство, украшенное пятиконечной звездой, и отзвучал «Интернационал», на плацу появилась открытая машина наркома по военным делам Украины Подвойского.

Нарком вышел из кабины. За ним — адъютант.

— Товарищи бывшие курсанты, — сказал нарком, — Поздравляю вас с почетным революционным званием красного командира! Здесь, в Киеве, вы прошли не только курс теоретических наук. Вы прошли школу борьбы с контрреволюцией. Благодарю вас за вашу геройскую работу!..

Стоявшие на плацу понимали: сегодня выпускное свидетельство ровно ничего для них не меняло. Они уходили в бой рядовыми. Все, кроме Яши Оксюза, самого среди них находчивого и дерзкого, назначенного командиром шестой их роты.

Оксюз был другом Аркадия, и Голиков гордился этим назначением.

Стоявшие на плацу понимали: завтрашний бой разом изменит счет. И многие из них, произведенные сегодня в командиры, так никогда и не поведут в бой свои роты, свои полки.

И нарком, словно зная, о чем они думают сейчас, вдруг сказал:

— Вы отправляетесь в тяжелые битвы. Многие из вас никогда не вернутся из грядущих боев. Так пусть же в память тех, кто не вернется, кому предстоит великая честь умереть за Революцию, оркестр сыграет «Похоронный марш».

Оркестр заиграл.

Мурашки побежали по спинам. Никому не хотелось умирать. Ни завтра, ни через год. Но похоронный марш как бы оторвал всех от страха, дал силу перешагнуть через него. И никто уже не думал о смерти.

…Рассвет застал шестую роту километрах в тридцати от Киева, близ станции Боярка. Из-за домов медленно поднималось солнце.

Сведения, накануне доставленные разведкой, успокаивали, и Оксюз, назначив часовых, велел остальным разойтись по хатам и отдохнуть, справедливо полагая, что другой такой случай представится не скоро.

Под утро ударил взрыв.

Курсанты выбежали на улицу. Впереди всех, с маузером в руке, командир роты. Он бежал туда, где слышалась перестрелка, но уже и отсюда было видно, в чем дело: на окраине села появились белые.

То ли заснул под утро часовой, то ли на него внезапно напали, а он все-таки успел взорвать гранату, никто не знал, и получилось неладно, и нужно было исправлять ошибку часового.

Яша Оксюз споткнулся и, вытянув руки, упал. Голиков подбежал к нему, перевернул.

Яша задыхался.

Гимнастерка на груди его быстро намокала.

— Беги, — с трудом сказал он Голикову и махнул рукой.

Аркадий схватил с земли свою винтовку, высоко поднял ее над головой и громко — так он еще никогда в жизни не кричал — крикнул:

— Слушай мою команду, — вперед, за нашего Яшку!

Курсанты выбили белых из села. И Аркадий вернулся на

то место, где он оставил друга. «Уже розоватая пена дымилась на его запекшихся губах, и он говорил уже что-то не совсем складное и для других непонятное». И что бы он там ни бормотал, Аркадий знал и понимал, что он хочет и «торопится сказать, чтобы били они белых и сегодня, и завтра, и до самой смерти, проверяли на заре полевые караулы, что письмо к жене-девчонке у него лежит», да Аркадий и сам его видит — торчит из кармана защитного френча. «И в том письме, конечно, все те же ей слова: прощай, мол, и помни! Но нет силы, которая сломала бы советскую власть ни сегодня, ни завтра. И это все».

Командиром шестой роты был назначен Аркадий Голиков, который в трудную минуту боя увлек бойцов за собой.

И, снова вспоминая этот день, Гайдар записывает 30 ноября 1940 года в своем дневнике:

«Оксюз Яшка — убит при мне, я его заменил. 27 авг. 1919 г., ст. Боярка».

СЮРПРИЗ

Гайдар с Прудниковым еще завтракали, когда в избе появился командир хозяйственного взвода Тейслер.

— Товарищ старший лейтенант, — произнес Тейслер, — позвольте обратиться к товарищу писателю.

У Прудникова от удивления брови полезли на лоб. Чем-чем, а верностью параграфам устава Тейслер никогда не блистал.

— Обращайтесь.

— Товарищ Гайдар, — сказал командир хозвзвода, — у меня для вас есть подарок…

— Подарок? — удивился теперь уже Аркадий Петрович.

— Ну, не подарок, а, так сказать, сюрприз… И для вас, Иван Николаевич, тоже, — поспешно добавил Тейслер.

Комбат и писатель отодвинули тарелки с недоеденной жареной картошкой и, заинтригованные, вышли из-за стола.

Тейслер повел их к амбару. Оттуда слышалось нетерпеливое фырканье, похрустывание травы и доносился сразу повеявший далеким детством волнующий звон уздечек.

За сараем стояли два великолепных оседланных коня.

— Это вам, товарищ Гайдар, и Ивану Николаевичу, выбирайте любого, — произнес Тейслер.

Гайдар даже растерялся:

— Почему же, собственно, я? Пусть сначала комбат.

— Нет, вы — наш гость, — твердо сказал Тейслер.

Аркадий Петрович отвязал тонконогого, в белых носочках, вставил ногу в стремя, быстро, но немного грузно опустился в седло, повел поводом. И в следующее мгновение тонконогий плавно взял с места, и вот уже Гайдар мчится по недавно скошенному полю.

Было что-то захватывающее в том, как, слившись воедино, летели по зеленому лугу эти двое — конь и всадник.

Раскрасневшийся, возбужденный, в потемневшей разом гимнастерке, Гайдар остановил коня на полном скаку у самого сарая и легко, неожиданно легко, спрыгнул на землю.

— Отличный конь, отличный, — переводя дыхание, сказал он и, протянув Тейслеру обе руки, добавил: — Спасибо, друг. Давно не ездил я уже верхом.

С тех пор бойцы часто видели двух всадников — Гайдара и Прудникова.

ГАЙДАР СПАСАЕТ КОМБАТА

Тяжелое дело — спасая человека, бежать через чужой угрюмый лес… без дорог, без тропинок…

Аркадий Гайдар, «Дым в лесу»

Днем разведка донесла, что все дороги перерезаны. Батальон в кольце.

Часа два назад из Киева, без всяких осложнений, приехал Гайдар, и вот на тебе. Еще никогда положение не было таким серьезным. Помощи ждать было неоткуда. Оставался один только выход — прорываться.

План стал известен каждому бойцу. Много объяснять не приходилось.

Еще раз выслали разведку, выбрали направление удара. Дождались темноты.

Бесшумно снялся с места конный взвод. Весь батальон двинулся за ним. Когда до немецких окопов осталось несколько сот метров, кавалеристы с шашками наголо ринулись в атаку. По фашистам ударили автоматы. В шестой роте шел Гайдар.

Конный взвод уже был по ту сторону немецкой обороны, когда сбоку застучали пулеметы, захлопали и рассыпались в воздухе ракеты и с жутким кошачьим визгом понеслись над головами мины.

Но главное было сделано: оборона гитлеровцев прорвана и батальон уходил из кольца. Еще несколько минут, окопы окажутся позади, и тогда уже весь батальон рассыплется, растворится в высокой траве, в мелком кустарнике, а за кустарником лес… Совсем близко завизжала мина. Гайдар с разбегу бросился на землю. Мина ударила рядом, обдав его теплым воздухом и обсыпав землей. Аркадий Петрович вскочил, поднял автомат и машинально глянул, где комбат.

Прудников, раскинув руки, недвижно лежал на спине. Гайдар бросился к нему. Осторожно вынув из-под его головы каску, быстро ощупал лицо, голову, провел рукой по гимнастерке. Ни острых краев осколков, ни липкой влаги.

— Иван Николаевич, — позвал Гайдар и потряс его за плечи. — Иван Николаевич!..

Рядом возник ординарец Кудряшов.

— Что с ним? — испуганно спросил он.

— Ничего страшного. Кажется, контузия. Понесли.

Гайдар подхватил комбата под мышки, Кудряшов — за ноги. Но при свете ракет немцы сразу их приметили, и мины стали рваться рядом.

Прибавили шагу, но быстро нести комбата по неровному полю оказалось неудобно. То Кудряшов, то Гайдар оступались, и тогда Прудников от боли вздрагивал и почти вырывался из рук, и стоило больших усилий его не уронить.

— Опусти, — сказал Гайдар Кудряшову.

— Зачем?

— Опусти, если велят.

Прудникова положили на землю.

Кругом рвались мины.

— А ну-ка помоги мне взять его на спину, — сказал Гайдар.

— Вы знаете, сколько в нем весу?!

— Давай!!!

Аркадий Петрович с трудом поднялся, поправил тяжелую свою ношу и быстрым шагом двинулся к спасительным кустам, до которых оставалось метров двести.

Кудряшов с двумя автоматами — один на плече, другой на изготовку — шел сзади

А мины рвались всё ближе, ближе…

Светало, когда Прудников очнулся.

Он лежал на земле. Над ним простер свои ветви могучий дуб. В голове шумело, и что-то давило на уши, словно их закрывали рукой.

Комбат с трудом повернул голову и похолодел. Метрах в пяти от него стояли двое в пятнистых немецких плащ- палатках и о чем-то говорили. О чем, Прудников не слышал.

«В плену!» — мелькнула жуткая мысль.

Он машинально схватился за кобуру. К его удивлению, пистолет был на месте. Комбат с трудом вытащил «ТТ», навел на высокого, что был совсем близко. Но… поторопился и не взвел затвор.

И в то мгновение, когда Прудников бессильными пальцами пытался оттянуть затвор, а затвор не поддавался, высокий повернул голову, кинулся навстречу, прижал руку с пистолетом к земле и голосом Гайдара сказал:

— Не надо, Ваня, не стреляй. Здесь и без тебя много стреляют…

* * *

— Такая вот приключилась со мной штука, — смущенно рассказывал Прудников, — Аркадий Петрович вынес меня с поля боя, спас мне жизнь. А я его в этой плащ-палатке, да еще в лесу, принял бог весть за кого…

И чуть не убил.

* * *

Когда Прудников доложил Гавилевскому, что батальон с малыми потерями вырвался из окружения, майор расцеловал его.

— А мы-то вас уже похоронили, — признался командир полка.

Гайдара с того дня Прудников больше не видел.

Второго августа Ивана Николаевича тяжело ранило. И его увезли в госпиталь.

А спустя неделю в палату принесли «Комсомольскую правду».

— На вот, Прудников, тут про тебя написано. Гайдар какой-то написал. Здорово получилось.

— «Наш батальон вступал в село», — прочел Иван Николаевич. — Наш батальон…

В глазах у Прудникова вдруг все поплыло. Так бывает, когда стекла окон начинает заливать дождь…

ГЛАВА VIII. ВЕЧЕР В «КОНТИНЕНТАЛЕ»

…И я задумался о Толстом и о том огромном преимуществе, которое дает писателю военный опыт.

Эрнест Хемингуэй, «Зеленые холмы Африки»

У Крещатика попутный грузовик затормозил. Гайдар, придерживая сумку, прыгнул через борт. Ему подали его автомат. Он крикнул: «Спасибо!» — помахал рукой, и машина тронулась.

Аркадий Петрович уже два дня не был в Киеве, и ему захотелось прогуляться по центру.

Здесь продолжали ходить троллейбусы и автобусы, дворники поутру и в полдень поливали из брандспойтов тротуары, мостовые и клумбы.

На первом этаже Центрального универмага Гайдар купил какие-то мелочи и направился в гостиницу.

Пока дежурная искала ключ, чтобы открыть номер, пока он брился, принимал душ, переодевался, по всем этажам разнеслась весть: с передовой вернулся Гайдар.

Директор гостиницы специально прислал сказать, что в ресторане его ждет ужин. Правда, ничего особенного. С продуктами стало трудно. Но сыт будет, и кусок вареного мяса с мозговой косточкой найдется тоже.

Выйти из номера Аркадий Петрович не успел. К нему набилось полным-полно народу. Все ждали новостей.

Не то чтобы товарищи не бывали на передовой. Просто так повелось: лучше Гайдара никто не мог объяснить ни сложностей, возникших на фронте, ни перемен за последние дни.

Развернули карту, и Аркадий Петрович, с толстым карандашом в руке, коротко и точно, как перед боем, говорил: где теперь наша линия обороны, сколько дивизий дополнительно брошено Гитлером сюда, под Киев, из них — моторизованных, в чем преимущества и недостатки создаваемой нами линии укреплений и насколько эффективны новые средства борьбы с немецкими танками.

Его спрашивали. Он отвечал, и ни один вопрос не заставал его врасплох, словно он вернулся не с передовой, а из штаба фронта, где получил исчерпывающие сведения от самого генерал-полковника Кирпоноса.

Но бывало, чего-нибудь не знал и тогда говорил: «Этого я не знаю». И даже такой ответ выслушивался с уважением. В самом деле, откуда же одному человеку все знать?..

…Поздний вечер. В ресторане давно остыл приготовленный для Гайдара ужин, а в номере продолжается разговор.

Когда все ушли, Аркадий Петрович потушил свет, поднял штору и распахнул окно. Посмотрел на притихший, без единого огня, город и снова опустил штору.

Но спать не лег, а положил на стол свою сумку, достал стопку хорошей бумаги и сел писать.

Часа в два ночи Гайдар зашел на узел связи. Две девушки крепко спали. А две другие дежурили, продолжая выстукивать что-то на телеграфном аппарате.

Поздоровался. Ему кивком ответили: телеграммы уходили в Москву. Когда одна из девушек освободилась и оглянулась, она увидела, что на столе, в ряд, стоят четыре флакона «Кармен».

— Ой, какая прелесть!.. Где вы их достали? — воскликнула она.

— Нам сегодня в батальоне духи выдавали сухим пайком, — отшутился Гайдар.

Обе девушки засмеялись так, как умеют смеяться только украинки. И, конечно, разбудили подруг. Те быстро поняли, отчего переполох. Открыли флакон, и Валя влажной от духов рукой провела по вискам Аркадия Петровича. Он покорно наклонил голову, как бы готовый перенести и не такое испытание. И все снова засмеялись.

Гайдар с грустью посмотрел на девчат, которые давно уже сделали его поверенным своих прозрачных тайн.

Им бы читать под каштанами стихи, купаться в Днепре, загорать на пляже, играть дотемна в волейбол, а они по пятнадцать-шестнадцать часов просиживают у своих аппаратов. По трое суток не бывают на улице. Когда им говорят: «Так нельзя», — привычно и устало отвечают:

— В окопах трудней.

И потому, возвращаясь в гостиницу, он всегда приносил с собой цветы из оранжереи, или выпрошенный на какой-нибудь базе шоколадный набор, за который бывало уплачено втридорога, или вот, как сегодня, так удачно подвернувшиеся духи.

И, глядя на детски искреннее их веселье по поводу всех этих пустяков, он был рад, что доставил своим приходом несколько безоблачных минут.

Выждав, пока они угомонились, спросил:

— Москву, девочки, дать можете?

— «Комсомолку»?

— Да.

— Линия занята. Отдыхайте. Освободится — сразу разбудим. Вы в том же номере?

— В том же.

— Спокойной вам ночи…

Гайдар отправился к себе. На передовой приходилось спать где угодно: в брошенных, тоскливых хатах, добротно сделанных, пахнувших погребом землянках, а то и прямо в окопах.

Знакомый фотограф однажды снял его спящим в глубокой траншее: пилотка на глаза, руки на груди, наган на поясе. Получилось жутко, как в могиле.

И теперь просто не верилось, что можно раздеться и поспать на чистом белье, положив голову не на жесткую сумку, от которой потом ныли затылок и шея, а на белоснежную мягкую подушку.

Часа через полтора в дверь его комнаты тихо постучали:

— Аркадий Петрович… Аркадий Петрович….

Гайдар приоткрыл не видящие со сна глаза, натянул одеяло на уши и заснул было опять.

— Аркадий Петрович… Вставайте… на проводе Москва.

Гайдар вздрогнул, сбросил с головы одеяло.

— Москва?! Спасибо… Иду.

Гимнастерка, галифе, сапоги — на все это по выработанной годами привычке требовались секунды. Ополоснув лицо под краном, затянул ремень с широкой командирской пряжкой. Взял со стола заранее приготовленные листки и вышел.

…В аппаратной, сев верхом на стул и прижав трубку плечом, готовый диктовать, он долго слушал, как переговаривались киевские и московские телефонистки, вызывая редакцию «Комсомольской правды».

Продолжалась обычная работа.

Отдохнувшее за ночь солнце заливало ярким светом пробуждающийся город.

ГЛАВА IX. ПРИЕЗД В МОСКВУ

В тот же день по вызову редакции Аркадий Петрович выехал для отчета в Москву. Сам по себе вызов был нелепостью: шла война и с отчетом можно было подождать. Но здесь еще действовала раздражающая инерция мирного времени.

И все-таки Гайдар был доволен, что побывает дома. Как и все там, на передовой, он очень по дому тосковал.

В квартиру Аркадий Петрович ввалился без шинели, без бинокля и многих других вещей, потому что эшелон его разбомбило и добираться пришлось уже в другом вагоне и в другом поезде. Но выглядел Гайдар бодрым, загорелым, как бы сразу помолодевшим.

Однажды утром Аркадий Петрович появился в Детиздате. Медленно оглядывая знакомые стены и двери, словно удивляясь, что вот он опять здесь, прошел по длинному коридору, раскланиваясь со всеми, кто ему встречался, а потом осторожно, от этого он тоже отвык, постучался в кабинет к главному редактору Григорию Самойловичу Куклису.

Григорий Самойлович радостно поднялся из-за стола и долго, молча разглядывал Гайдара, который вернулся «оттуда».

Аркадий Петрович и прежде ходил в кавалерийской длиннополой шинели и солдатской гимнастерке, что не мешало ему быть веселым шутником и во время серьезного разговора достать вдруг из-за пазухи ужа, которого все, конечно, принимали за гадюку.

Но теперь Гайдар был как-то грустно-серьезен и в своей выутюженной не новой гимнастерке и зеркально начищенных сапогах больше чем когда-либо походил на кадрового командира.

Аркадий Петрович с готовностью, но сдержанно отвечал на вопросы, и, хотя, казалось, поддерживал беседу, заметно было, что думает он о чем-то своем.

Куклис кому-то позвонил и вошел редактор Борис Исаакович Камир.

Издательство приступило в это время к выпуску «Военной библиотеки школьника». Теперь как раз готовился сборник «Советским детям» — слово наших писателей о войне. Согласие участвовать в сборнике уже дали Илья Эренбург и Алексей Толстой.

Обо всем этом Камир и сказал Гайдару.

— Вы хотите, чтобы я написал тоже? — спросил Гайдар и замолчал.

Он не спешил с ответом.

— Они приходят к нам и не знают, чем им заняться, — произнес он вдруг. — Они хотят бить врага. Они отважны. Но не владеют винтовкой. Не умеют бросить гранату. Не знают, как стрелять из миномета. Смотришь — молодой, крепкий парень. А он ждет, пока ему объяснят, как забраться в блиндаж. Да что там, — он даже не знает, как поставить винтовочный прицел. Всему этому надо учить. Учить до того, как он попадет на фронт. Потому что в окопе учить чаще всего бывает уже поздно. Здесь и должна помочь книга. Должна помочь ваша «Военная библиотека школьника».

Позавчера я был на радио, — продолжал он. — Там меня записали на пленку и попросили, чтобы я до отъезда выступил у них еще.[6] Текст я подготовил, но боюсь, что выступить еще раз уже не успею и прочитать перед микрофоном им уже придется самим. Вот этот материал вам для сборника, верно, подошел бы. И я мог бы вам его дать.

Гайдар расстегнул карман и достал несколько сложенных страниц.

Это был его очерк «Берись за оружие, комсомольское племя».

«…Комсомолец, школьник, пионер, юный патриот, война еще только начинается, и знай, что ты еще нужен будешь в бою, — писал Гайдар. — Приходи к нам на помощь не только смелым, но и умелым. Приходи к нам таким, чтобы ты сразу, вот тут же рядом, быстро отрыл себе надежный окоп, хлопнул по рыхлой груде земли лопатой, обмял ладонью ямку для патронов, закрыл от песка лопухом гранату, метнул глазом — поставил прицел. Потом закурил и сказал: «Здравствуйте все, кто есть слева и справа».

Поняв, что ты начал не с того, чтобы сразу просить помощи, что тебе не нужно ни военных нянек, ни мамок, тебя полюбят и слева и справа».

30 августа Аркадий Петрович снова уезжал. Его снова провожали. Выглядел он на этот раз грустным-грустным. И долго махал из окна…

ГЛАВА X. ШОФЕР ГАЙДАРА

В редакцию Центрального радио пришло письмо: «Москва. Детское вещание. Автору передачи «Партизанской тропой Гайдара» журналисту товарищу Кам…» Смотрю обратный адрес: Киев, Ал. Ольхович.

Я слышал по радио Ваше выступление о работе Аркадия Гайдара во время войны, — говорилось в письме, — и о тех, кто остался в живых… Вам близко знаком, наверно, Миша Котов, корреспондент, он же живет в Москве, а также с ним был Володя, не помню его фамилию, тоже из бригады «Комсомольской правды».

Но все разъехались… [незадолго до падения Киева. — Б. К.], а я остался с Гайдаром вдвоем.

Потом и нам с ним пришлось уехать из Киева (был на машине с нами еще один журналист), попали в окружение в г. Борисполе и там потерялись.

Я шофер машины, которая обслуживала военных корреспондентов… До сих пор остался у меня документ.

Извините за небрежность. Пишу в поезде, на ходу.

Потом я узнал, что Ольхович услышал самый конец передачи в вагоне. Радио неожиданно испортилось. Передача прервалась на полуслове. Словом этим оказалась фамилия. И потому Александр Куприянович так и написал: «Журналисту товарищу Кам…»

* * *

В маленькой квартире на одной из улиц Киева меня встретил невысокий крепкий человек с добрым, улыбающимся лицом.

На этажерке в комнате Ольховича замечаю красную продолговатую коробочку. В таких обычно хранят ордена. Александр Куприянович, уловив мой взгляд, ставит коробочку на стол и раскрывает ее. В ней блестит незнакомый орден.

— Большая партизанская звезда. Недавно сюда приезжал военный атташе Чехословацкой Социалистической Республики и вручил нам, пятерым участникам партизанского движения в Словакии, — объяснил Александр Куприянович. — Я был командиром взвода разведки в соединении партизанских отрядов имени Суворова.

Оказывается, расставшись с Гайдаром, Ольхович вскоре был схвачен немцами, отправлен на работы в Польшу, откуда бежал в Словакию…

Ольхович с улыбкой рассказывает такие удивительные вещи, что, если бы на столе передо мной не лежали свитки грамот за подписью президента Чехословацкой Республики о награждении его двумя медалями «За храбрость» и если бы я сам только что не прочел отпечатанной на машинке характеристики, заверенной командиром отряда, майором Красной Армии Героем Советского Союза Д. М. Резутой, где все это подтверждалось, я бы, верно, многому просто не поверил.

Александр Куприянович бережно кладет на стол еще один документ: пропуск, выданный Ольховичу (в документе ошибочно написано «Олхонович»), водителю грузовой машины «77-44», «наряженной в распоряжение редакции «Комсомольской правды». Цель выхода — поездки бригады военных корреспондентов на позиции фронта».

— Почти все документы пришлось уничтожить. А эту бумажку сохранил, — говорит Александр Куприянович. — Я спрятал ее дома в ножке обеденного стола.

ГЛАВА XI. ГРУЗОВИК «77-44»

Эта полуторка стала потом темой бесчисленных шуток. У всех журналистов «Континенталя» были «эмки», неповоротливые «ЗИСы», на худой конец, старые, но легкие «газики» с брезентовым верхом. Кто-то разъезжал даже в трофейном «оппеле». А корреспонденты «Комсомольской правды», отправляясь к линии фронта, или в штаб, или в редакцию газеты «Красная Армия», забирались в полуторку.

А смеяться, собственно, было не над чем: таков был заранее обдуманный выбор.

У Софийского собора, где находилось что-то вроде диспетчерского пункта, Аркадий Петрович приметил полуторку. Она пришла откуда-то издалека. Водитель ее, молодой еще парень, лет двадцати пяти или даже меньше, о чем-то просил интенданта, ведавшего маршрутами. А интендант только отмахивался.

Гайдар подошел к шоферу. Спросил, в чем дело. Тот обиженно объяснил, что его прикомандировали к военной комендатуре для перевозки семей командиров. Он вернулся из рейса. А что делать дальше, не знает.

— А как машина? — спросил Гайдар.

— Ничего. На ходу.

— Тогда поедемте с нами.

— Пожалуйста. Только куда?

— На позиции. Нас тут несколько человек. Мы — военные корреспонденты.

— Так далеко меня не отпустят. Я ж тут приписанный…

— Не волнуйтесь, — ответил Гайдар. — Вас как зовут?

— Саша.

— А фамилия?

— Ольхович.

— Вот что, Саша Ольхович, подождите немного. Я сейчас.

Гайдар показал интенданту какие-то бумаги. И пока шоферу выписывали пропуск и заполняли путевой лист, Аркадий Петрович быстро зашагал к трехтонке, покрытой брезентом, которая подкатила к собору. Или Аркадий Петрович догадался, или заранее знал, но, подойдя к машине, он встал на колесо и приподнял брезент.

Машина была доверху наполнена оружием: винтовками, карабинами, даже обрезами, револьверами и пистолетами. Гайдар стал рыться в кузове, отбрасывая в сторону то, что ему не подходило или не нравилось, пока не вытащил кобуру с наганом. Наган был заряжен. В кобуре имелись запасные патроны. Аркадий Петрович довольный соскочил с колеса.

— Теперь поехали, — сказал он Саше.

— Может, вам, как журналистам, — усомнился Ольхович, — неудобно на грузовике? Так можно и легковушку найти.

— Грузовик лучше. И бензину лишний бочонок можно взять. И рюкзак какой. А понадобится — так и пулемет, — ответил Аркадий Петрович и сел в кабину.

— Куда поедем? — поинтересовался Ольхович.

— В «Континенталь». Знаете?

— Конечно, — усмехнулся водитель.

Машину поставили во дворе гостиницы.

— Где вы, Саша, живете?

— Недалеко отсюда: Круглоуниверситетская, 15.

— Очень хорошо, — ответил Гайдар. — Сможете отдыхать дома. Если случится что особенное, тогда уж вам придется ночевать в «Континентале». А сейчас идите домой.

Так у корреспондентов «Комсомольской правды» появилась своя машина — полуторка «77-44».

ГЛАВА XII. ГАЙДАР И ДЕТИ
БЕЙ И НЕ БОЙСЯ!

— Идем с нами, Санька,— говорит Светлана. — Не бойся. Нам по дороге, и мы за тебя заступимся.

Аркадий Гайдар, «Голубая чашка»

Теперь, когда появилась машина, работать стало веселей. Собственно, до передовой было не так уж далеко, несколько километров.

Но пока дойдешь, пока отыщешь кого надо, пока расспросишь и запишешь — уже вечер. Либо оставайся ночевать, либо — опять пешком — возвращайся обратно. Хорошо, если тебя захватит попутная.

К тому же пешком или на трамвае (на передовую ездили и на трамвае) можно добраться только до ближайшей линии обороны. А вся она — на десятки километров. Поспей всюду попробуй.

А тут Саша завел мотор, проверил, сколько бензина в баке и в подобранном на дороге бочонке, и езжай хоть в Бровары, хоть в Харьков.

И на этот раз Аркадий Петрович направлялся к передовой.

По обыкновению, он сидел в кабине. Вдоль шоссе чернели искалеченные, перевернутые взрывом машины. Саша, крутя баранку влево и вправо, объезжал наспех засыпанные саперами, а то и самими водителями воронки.

Дорога эта немецким бомбардировщикам была хорошо знакома.

День был солнечный. Небо от самолетов пока чистое. Гайдар время от времени высовывался из окна, но ничего подозрительного не замечал, и Ольхович уверенно обгонял тяжело груженные полуторки и трехтонки.

— Саша, тормози! — внезапно крикнул Гайдар.

Тяжело зашуршали по гравию скаты. Аркадий Петрович открыл дверцу и выскочил из кабины.

Ольхович испуганно глянул сначала в небо, потом в ту сторону, куда побежал Гайдар.

Тут лишь Саша заметил: близ дороги дерутся двое мальчишек.

Один был длинный. Другой — в синей майке — на голову ниже. С кривой улыбочкой, неторопливо выбирая, куда побольней, длинный лупил маленького, с любопытством наблюдая, как тот вздрагивает от каждого точно рассчитанного удара.

Во всей фигуре малыша в синей майке сквозило давнишнее бессильное горе.

Он бы мог убежать, но бежать ему, наверное, было стыдно.

И он только защищался, пытаясь отводить безжалостные кулаки и нервно закрывая то лицо, то грудь, то живот руками…

Услышав топот, мальчишки обернулись: военный бежал к ним.

Длинный поначалу оторопел, потом повернулся, припустил вдоль палисадника и скрылся.

А второй, поняв, что это помощь, заплакал:

— Дяденька, догоните его. Что он все время ко мне лезет, — и заплакал еще сильней. Горько-горько…

Аркадий Петрович растерялся. Ловить длинного совсем не входило в его планы. На дороге ждала машина, а между тем мальчишке надо было помочь.

— Вот что, — произнес Гайдар. — Я за ним не побегу… Не могу. Меня ждут. — И он показал на полуторку, дверца которой оставалась открытой. — И потом, что же получится: он дал тебе, я дам ему. Потом я уеду, он опять даст тебе. Лучше договоримся так: ты быстрей расти, становись сильным. И тогда ты дашь ему сам. А главное — не бойся. Он же трус. Когда он тебя бил, ты же не побежал?

— Не побежал.

— А он, хотя его никто не бил, побежал… А труса чего же бояться?

Мальчишка хлюпнул носом, насухо вытер глаза рукой и сказал:

— Я, дяденька, ему дам! Ей-богу, дам! Да так дам, что он уже никогда не полезет к тем, которые слабже!..

БОСОТА

У нас много найдется таких смелых ребят.

Аркадий Гайдар, «Воспитание мужества»

Машина свернула к Голосеевскому лесу. На окраине полуторку остановил патруль. Проверил документы. Лейтенант, уважительно беря под козырек, объяснил, что дальше ехать нельзя, немцы очень близко, а пройти немного вперед еще можно.

Сбоку от дороги, в кустарнике, было полно военных с голубыми петлицами. Здесь стояли десантники полковника Родимцева.

А возле замаскированной ветками палатки, скорее похожей на шалаш, бегали двое мальчишек.

Гайдар, завидя их, от удивления даже остановился. Было им лет по пятнадцати, носились они босиком и в невероятных лохмотьях. На одном были латаные штаны и пиджак с распоровшимся у плеча рукавом. На другом — телогрейка, из которой лезла грязная вата.

Давно не стриженные, мальчишки заросли, и видно было, что они давно не мыты.

Так выглядели потерявшие дом и близких беспризорники, которых Гайдар часто встречал на дорогах гражданской войны и позднее, в двадцатые годы. Он много писал о них в ту пору.

— Что это за… босота? — спросил Аркадий Петрович у проходившего мимо капитана.

Капитан подозрительно посмотрел на Гайдара, но, увидев изумленное лицо и орден на гимнастерке, улыбнулся и доверительно объяснил:

— Это не босота. Это наши разведчики… Они только что вернулись с задания… Кажется, уходят снова.

Гайдар подошел к одному. И тот спокойно стал рассказывать, откуда они с товарищем пришли, что видели, какие фашисты вблизи.

Мальчик рассказывал ровным голосом, неподвижно глядя перед собой. Только на лбу у него собирались морщины, а у переносицы пролегли две отчетливые складки.

И странно было видеть эти складки, эти морщины на детском лице.

— А ты не боишься? — спросил Гайдар.

— А чего бояться?

— Что немцы такие, а тебя опять посылают?..

Парень усмехнулся:

— Я там был. Я еще раз двадцать туда-обратно пойду. Я буду ходить, сколько велят… Оружия только брать с собой не разрешают. И подбирать тоже… Боятся, что засыплемся, если с оружием. А то бы… — Парень замолчал.

— Когда ты в следующий раз вернешься, я обязательно постараюсь тебя встретить, — пообещал Гайдар.

Сев на свое место в кабину, Аркадий Петрович долго писал, а потом сказал водителю:

— Поехали, Саша.

ВОЕННАЯ ТАЙНА

На передовую, к реке Ирпень, Гайдар отправился с кинооператором Абрамом Наумовичем Козаковым. Помятая «эмка» с прошитой пулеметной очередью крышей катила по Житомирскому шоссе.

Дорогу внезапно преградил противотанковый завал. «Эмка» свернула в лес. Здесь начиналась линия обороны.

В командирской землянке, где Аркадий Петрович уже бывал, шел невеселый разговор. Знакомый Гайдару начальник штаба, седой, с медалью «XX лет РККА», объяснял молодому капитану с перевязанной головой, что час назад опять звонили из дивизии. Требовали точных сведений о противнике. А разведчики, которые только на рассвете вернулись, сообщили очень мало.

Или им чертовски не везло. Или по неумению, только натыкались они всюду на дозоры. Потеряли двух человек. Одного особенно жалко: прекрасный пулеметчик. А проникнуть в глубь немецкой обороны так и не удалось.

— Найти бы кого с того берега. Но некого. Тут уж спрашивали, — произнес начальник штаба.

— А если… Сашу с Мариной? — осторожно спросил капитан.

Это были брат и сестра. Часовые в темноте их чуть не постреляли, когда они пытались вброд перейти на другой, уже немецкий берег, где у них оставался дом.

Задержанных привели к командиру. Он приказал накормить и немедленно отправить в тыл. Но ребята — дуэтом — так расплакались: мамка в пяти километрах отсюда, а их куда-то отсылают, — что командир сжалился. Он вспомнил своих детей. И отменил приказ.

Так они и жили, эти двое, у самой линии обороны, в ожидании, пока разведчики отведут их, как обещали, домой. Но разведчики брать ребят с собой не спешили, возвращались по утрам хмурые, и с каждым разом становилось их все меньше.

— Детишек, говоришь? — переспросил начальник штаба, — Конечно, всякие стежки-дорожки они знают. И родни, говорят, в каждой деревне у них полно. Но ты представь только — риск тут какой: все ж таки дети… Да и справятся ли?..

— Вот и я не знаю, справятся ли… — задумчиво произнес капитан. — А хорошо бы!.. Глядишь, а у нас были б свои люди на том берегу.

— А вы что скажете, Аркадий Петрович? — обратился начальник штаба к Гайдару, который внимательно прислушивался к разговору. — Это ведь, кажется, по вашей части?

— Думаю, могут, — ответил Гайдар. — Видел я тут недавно двух мальчишек. Правда, постарше. Они пробрались в село, где стояла немецкая часть, испортили несколько мотоциклов, вынули замки у пулеметов на колясках. Перерезали телефонный кабель. И сведения принесли такие, что немцы потеряли потом целый батальон… А вашим ребятам замки вынимать ведь не надо…

В землянку Марина и Саша вошли настороженные, понимая, что пригласили их неспроста.

— Домой возвращаться… не передумали? — спросил их капитан.

Дети замотали головами. Не передумали.

— А заодно помочь нам… не возьметесь?.. Вот писатель, товарищ Гайдар, говорит: на вас можно положиться.

Девочка, быстро взглянув на Аркадия Петровича, сразу согласилась.

Брат ее, он был меньше, помедлил и кивнул.

— Я пойду с вами, — пообещал Гайдар.

Марина обрадованно переспросила:

— Нет, правда?

А Саша снова кивнул.

До вечера оставалось много времени. Аркадий Петрович устроился с ребятами под деревом. Он еще раз объяснил, в чем будет состоять задание, а потом прутиком на земле показал, как обозначать в донесениях танки, пулеметы, пушки и как рисовать планы.

Стемнело, когда десять разведчиков спустились к броду. Гайдар и Саша с Мариной шли с ними. На плече Аркадия Петровича висел трофейный автомат, добытый накануне. Получилось это так. Гайдар с товарищами, тоже корреспондентами, приехал в Малин, в батальон Прудникова.

А батальон вел бой. Все остались возле машины. А Гайдар сказал:

— Я пойду.

Ждали его долго.

Потом он появился: бледный, весь в пыли, новые брюки на коленях до тела протерты.

— Я уж думал, буду на том свете, — с горькой усмешкой произнес он, усаживаясь на землю и кладя рядом немецкий автомат.

— Ничего себе, — засмеялся один из корреспондентов, — из-за автомата в такое пекло лезть.

— А вот мы вернемся в «Континенталь», и я посмотрю, — озорно сказал вдруг Гайдар, — у кого еще из журналистов такой автомат есть. А у меня есть.

Теперь его трофей был как нельзя кстати.

Подвесив на шею патронташи, держа над головой винтовки и гранаты, бойцы двинулись к другому берегу. За ними — Марина. Замыкали цепь Гайдар и Саша.

На немецкой стороне вспыхивали ракеты. Изредка доносились очереди. Саша ступил в воду. Затем выскочил и замер.

— Ты чего? — шепотом спросил Аркадий Петрович.

— Ни-чего! — с трудом ответил мальчик. Голос его дрожал, и слышно было, как стучали зубы, хотя вечер был теплый, даже душный.

Гайдар тихонько толкнул мальчика к реке. Разведчики уже перешли. Марина тоже, но Саша не двинулся с места.

— Боишься?

Мальчик ничего не ответил.

— Давай перенесу.

— Я умею плавать.

— Тем более нечего бояться. — Гайдар быстро снял с плеча и повесил ему на шею автомат.

Мальчик удивленно посмотрел на Аркадия Петровича и, высоко поднимая ноги, зашагал по воде.

На середине Гайдар все-таки взял его на руки и опустил у самого берега. Разведчики уже нервничали.

Неприметными тропинками ребята провели бойцов к своей деревне. По дороге условились, где будет тайник. Прощаясь, Аркадий Петрович обнял Марину, а Саше ласково поерошил волосы. Мальчик улыбнулся. Страх уже проходил.

Теперь каждый вечер пробирались разведчики на другой берег. Они приносили тетрадные страницы с неумелыми планами и перечнем: сколько и где стоит машин, в каком месте замаскированы пушки. Все совпадало.

О ночном этом рейде в тыл врага Гайдар написал потом очерк «Ракеты и гранаты». Только о Саше и Марине он не писал.

Это была военная тайна.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СКАЗКИ

Поздно вечером Гайдар с Козаковым возвращались в Киев. В стороне от дороги, возле распряженных телег, у костра, они приметили беженцев-колхозников. Люди недвижно сидели на земле и смотрели в огонь, который отбрасывал красноватый свет.

Любой шальной немецкий самолет, пролетая, мог кинуть в этот круг огня бомбу или ударить из пушек. Испугавшись этого, Гайдар попросил остановить машину и подошел к колхозникам.

Он умело и быстро замаскировал костер, чтобы не так был приметен, а потом удобно устроился на траве. Козаков расположился рядом.

Перед гостями молча поставили ведро вспененного молока и две кружки: колхозники гнали стадо.

Абрам Наумович вернулся к «эмке» и принес большой белый каравай: его дали в дорогу красноармейцы. Гайдар достал из полевой сумки «Комсомольскую правду», аккуратно расправил, расстелил на земле, нарезал складным ножом хлеб и положил его у ведра на газету.

По темному небу шарили прожекторы. Далекий горизонт на мгновение ярко краснел и потухал. Отдаленным громом доносилось эхо залпов и разрывов, перебиваемое близким позвякиванием колокольчиков.

После первой выпитой кружки — кружки были большие, сразу не выпьешь — Гайдар с Козаковым уже знали по именам всех, кто сидел с ними у костра: и деда Захария, и безногого — попал в детстве под поезд — Митрофана Ильича, и бабу Матрену, что была бригадиром, а теперь ведала всем горьким беженским хозяйством, и молодых женщин, всего неделю назад отправивших на войну своих мужей, и мальчишек.

Мальчишки сидели степенные, важные: остались за мужиков. На всех были лучшие, чтобы не бросать, отцовские пиджаки и сапоги.

И хотя знакомство состоялось, разговор не получался. Люди сидели, обессиленные дневным переходом и подавленные тем, что лишились сразу всего, а теперь идут неизвестно куда, и никто не знает, сколько еще так идти.

Аркадий Петрович долго молча сидел у огня. Потом, глянув куда-то поверх голов, в сторону вспыхивающих зарниц, вполголоса, словно пересказывая старую боевую песню, произнес:

— В те дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране война, жил да был Мальчиш-Кибальчиш, — по памяти, вслух читал он свою «Сказку о Военной Тайне», сказку о покое, царившем над землей, о воздухе, внезапно запахшем «то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов», о беде, которая пришла, «откуда не ждали», о ржи, которую отцы густо сеяли, а убирать уже сыновьям придется, о «горящих за горами зорях от зарева дымных пожаров», о мужественной смерти настоящих людей, о гибели бесстрашного Мальчиша, преданного Плохишем.

Написана сказка была десять лет назад, на Дальнем Востоке. Но сейчас, в поле у дороги, при свете гаснущего костра, казалось: Аркадий Петрович рассказывает о том, что произошло у всех на глазах, что все они только что пережили.

И потому, когда он кончил, воцарилась уважительная тишина. Только баба Матрена, не в силах остановиться, продолжала тихонько плакать, вытирая глаза и морщинистые щеки концами накрахмаленного головного платка.

— Германа цего, буржуина, как правильно вы сказали, — произнес дед Захарий, — мы, понятное дело, одолеем. И хаты, и дворы, какие у нас там чи сгорели, чи що, живы будем — новые построим. Не это обидно.

А то я вам, добрый человек, скажу, обидно, что каждую вот такую жменьку, — старик вырвал с корнем пук травы, — обратно отвоевывать придется.

А ведь это значит не худобой[7] какой — кровью людской за родную нашу землю платить будем. Это ж понять надо, как обидно.

Так что вы Матрену нашу, что плачет, извините. Это она по бабьей своей слабости. А что погостювали с нами и за рассказ ваш душевный от бригады всей, от общества спасибо. — Старик встал, подошел к Гайдару и пожал ему руку. — И вам, гражданин, спасибо тоже, — обратился он к Козакову.

— А я не согласен с концом вашей сказки, — произнес вдруг Алеша, парнишка лет четырнадцати, в новых хромовых сапогах, которые были ему велики, и в синем бостоновом костюме с закатанными рукавами.

— Как ты смеешь, Лешка, взрослому человеку такое говорить? — обиделся дед Захарий, а женщины неодобрительно посмотрели в сторону парня.

— Не надо, пусть скажет, — остановил деда Гайдар. — Что же тебе, Алешка, не понравилось?

— Лучше б вы написали так, — Алеша поднялся с земли и быстро заговорил, опасаясь, что его снова перебьют, — лучше б так: ринулась в бой Красная Армия, выручила она Мальчиша-Кибальчиша. Обнял его перед всем строем за храбрость самый большой командир. Обнял, сел на коня и уехал.

А Мальчиш вернулся домой: тихо на широких полях, на зеленых лугах, где рожь росла, где гречиха цвела… И нет ни отца, ни брата. Грустно ему стало одному дома. И отправился тогда он в город, поступил в ремесленное училище.

Выдали ему там форму, и фуражку с молоточками выдали тоже. Учится он там со всеми, и никто не знает, кто он такой. И сам он тоже не знает, что наградили его орденом, ищут, ищут, а найти не могут. Он ведь, уходя в город, никому ничего не сказал. А когда не нашли, то прикололи этот орден на знамя комсомола…

Вот какой бы я написал конец, — очень тихо, вдруг смутившись, произнес Алеша.

Гайдар посадил мальчишку рядом. Обнял его за плечи. Леша сидел взъерошенный, возбужденный только что произнесенной речью и уважением, оказанным ему при всех настоящим писателем.

— Многим кажется, — вздохнув, сказал Гайдар, — что писатель волен распоряжаться судьбами своих героев, как ему вздумается. И ошибаются, потому что люди в книгах должны поступать так, как они поступили бы в жизни. И случаться с ними должно то же, что случается в жизни. Иначе они перестанут быть живыми и в них никто не поверит.

Я понимаю, тебе хочется, чтобы Мальчиш остался жив. Скажу тебе, Леша, как другу: мне, когда я писал, тоже очень хотелось… Но если бы я приделал счастливый конец, ребята, которые прочли бы сказку, мне бы этой неправды не простили. И ты бы, верно, не простил тоже.

Мальчиш погиб. Но погиб героем. Он погиб за Родину. Пусть его смерть будет примером для живых…

КАК ГАЙДАР КРАСНОАРМЕЙЦЕВ ЧАЕМ НАПОИЛ

Аркадий Петрович зашел в редакцию газеты «Красная Армия», которая издавалась для войск Юго-Западного фронта. Находилась она в подвальном помещении, недалеко от Лавры.

В одной из комнат за столом сидел широкоплечий, всегда издали приметный поэт Александр Ильич Безыменский. Увидев Гайдара, он стремительно поднялся. Радостно обнялись.

— Очень хорошо, Аркадий, что мы с тобой увиделись. Я давно хотел рассказать тебе одну вещь, — начал Александр Ильич, по привычке закуривая. — Едем мы в теплушке в штаб фронта… Мы — это: Крымов, Розенфельд, Аврущенко и я. Добираемся до Проскурова. В дороге нас, как и положено, бомбят. А тут вся станция забита товарными, и состав наш застревает, и когда выберемся, никому на свете не известно.

— Знаю, проезжал, — кивнул Аркадий Петрович.

— И вот я обращаю внимание, что между составами снует целая армия мальчишек. Сколько их там было — сто или триста, — я не берусь тебе сказать.

Они пробегали мимо нашего эшелона, пролезали под колесами. И не какие-нибудь там бездельники. Нет. А видно, что они заняты. Куда-то спешат. На что-то сердятся.

Бежит один — потный, в футболке, с галстуком. Подзываю его.

— Слушай, говорю, друг. Вас очень много здесь, мальчиков. А знаете ли вы, кто такой Гайдар?

— А как же, — отвечает он мне, — мы же тимуровцы.

— А что же вы, тимуровцы, делаете?

— Да вот кому что надо: если вещи перенести — вещи перенесем. В медпункт проводить — в медпункт проводим. А если объяснить что — объясним: и где военный комендант, и как к диспетчеру пройти…

— Молодцы, — говорю я ему. — Только почему же вы не обратили внимания, что здесь, на станции, нет кипятка? Ведь для солдата кипяток — первое дело. Солдат может обойтись без чего угодно, но без табака и кипятка он обойтись не может.

— Понимаю, — отвечает он мне. Отдает салют и бежит. И вижу, он уже собирает ребят и что-то им объясняет.

В Тернополь не попали. Сам понимаешь. (Гайдар кивнул.) Вернулись обратно в Проскуров. И что же ты думаешь?.. Куда ни посмотрю, везде бойцы, кто в чем, несут кипяток.

— Где, спрашиваю, брали?

— Да вон там, говорят. И там тоже. Одним словом, везде.

Так ты, Аркадий, в Проскурове всех горячим чаем напоил. И когда я увидел все это, — закончил Безыменский, — то решил: непременно расскажу другу моему, золотому человеку Аркаше.

«РАДИ ТАКИХ МИНУТ СТОИТ ЖИТЬ»

— А тут я приезжаю в Киев, — продолжал Александр Ильич, когда они вышли из редакции. — Жара сумасшедшая. Только-только до «Континенталя» добежать и под холодный душ там залезть.

Вижу — целая улица забита машинами и повозками. И всё раненые. Представляешь?.. Где-то образовалась пробка. Раненые оказались на самом солнцепеке, и отовсюду:

— Доктор, пить!..

От машины к машине, от повозки к повозке мечутся врачи, санитары с фляжками… Но что они, несколько человек, могут поделать, если от жажды изнемогают сотни и ко всем сразу не поспеть? Что?

И вдруг:

— Дяденьки! Кому водички? Дяденьки раненые, кому водички холодненькой испить?!

Гляжу — из переулков, из ворот, из подъездов несется мальчишня с ведрами, чайниками, с суповыми кастрюлями на веревочках, молочными бутылками. Они рассыпаются вдоль всей колонны и поят раненых свежей, из-под крана, водой.

И бойцы, потные, измученные, с повязками, лубками, иные даже голову не могут поднять, возвращают ребятам кружки и говорят им, брат Аркадий, такие слова…

От волнения Безыменский остановился и повернулся к Гайдару.

Глаза у Аркадия Петровича блестели. То ли очень ярко светило солнце. То ли еще отчего.

— Что же было дальше? — спросил Гайдар.

— А дальше я подозвал двух мальчишек с пустыми ведрами. Они мне объяснили, что в Киеве действует целая тимуровская организация.

И тогда я им сказал, что знаком с тобой, и обнадежил: если Гайдар появится в Киеве, то непременно с вами встретится. Взял у них адрес. Дал им свой. И велел, чтобы они ко мне наведывались.

— Это ты хорошо сделал, — сказал Аркадий Петрович. — С такими ребятами нужно встретиться.

Вечером двое связных постучали к Безыменскому.

— Не приехал? — безнадежно спросили они прямо с порога.

— Приехал! Приехал! — ответил Александр Ильич.

…Возвратясь из батальона Прудникова в гостиницу (вместе с батальоном Гайдар попал в окружение и лишь часа три назад, прорвав немецкую оборону, им удалось выйти к своим), Аркадий Петрович обнаружил, что у дверей его номера сидят какие-то мальчишки.

Заметив его в коридоре, они встревоженно пошептались, затем бросились ему навстречу и, перебивая от волнения друг друга, стали объяснять, что прислала их городская тимуровская команда и что все ребята очень-преочень хотят с ним встретиться…

— И товарищ Безыменский обещал, что вы с нами встретитесь, — на всякий случай сказал старший.

— Хорошо, — ответил Гайдар, всем по очереди на прощание пожимая руки, — мы с Александром Ильичом непременно у вас будем.

…Тимуровцы ждали писателей в пустом вестибюле кинотеатра «Смена», где был их штаб.

В огромном зале с натертыми полами и тяжелыми гардинами на окнах собралось человек пятьдесят.

— Нас мало сегодня, — сказал, извиняясь, Норик Гарцуненко — Тимур отряда. — Все в разгоне. Много очень работы. А утром получили еще особое задание от истребительного батальона… Конечно, ребята, которые посланы в наряд, будут жалеть… Но вы не думайте — мы им все расскажем…

— Еще как расскажем, — эхом подтвердили его товарищи.

Начали рассаживаться. Стулья были поставлены полукругом. И два — для гостей — отдельно.

Все это время ребята не сводили глаз с Гайдара — с его лица, ордена, трофейного, дулом вниз, автомата на плече.

Один мальчуган не удержался и осторожно, когда Аркадий Петрович проходил мимо, провел по его рукаву ладошкой.

Гайдар с начала встречи не проронил почти ни слова. Он был растроган не меньше ребят.

Наконец расселись. И в наступившей тишине отчетливо было слышно, как негромко звякнул, задев о пряжку сумки, автомат Аркадия Петровича, когда он стал снимать его, чтобы повесить на спинку стула.

Гайдар заговорил. Начал он, по обыкновению, немножко издалека — с того, что вот когда он писал повесть «Тимур и его команда», то в глубине души, конечно, надеялся: многие ребята, прочитав книгу, наверное, тоже захотят, чтобы и у них были свои команды. И все-таки он не думал, что они, тимуровцы, в первые же недели войны успеют столько сделать. И он не только рад — он горд сегодняшней встречей.

Пионеры, поначалу стеснявшиеся в его присутствии, радостно заерзали на стульях — это ведь не каждый день бывает, что тебя похвалит сам Гайдар.

— Когда ваши связные ждали меня в гостинице, — продолжал Аркадий Петрович, — я как раз только что вернулся с передовой. Я видел, как героически сражаются, защищая прекрасный ваш город, ваши отцы, ваши братья.

Но в свободную минуту, если такая выдается, они очень много думают и беспокоятся о своем доме, о своих семьях. И надо, чтобы вы за многими неотложными своими обязанностями и делами не позабыли, что забота о семьях ложится и на вас. И что от вашей заботы зависит спокойствие и уверенность бойцов там, в окопе.

А теперь рассказывайте, как вы тут, — закончил Аркадий Петрович.

Ребята переглянулись. Вскочили с мест. И заговорили все разом. Минуты две стоял такой гвалт, какой бывает в лагере, на реке, если целый отряд пускают сразу в воду.

Аркадий Петрович, слабея от смеха, замахал руками:

— По очереди, по очереди!..

Ребята поняли. Остановились. Тоже рассмеялись. И стали рассказывать по очереди.

Они говорили, что у них целых четыре звена. Первое как раз для помощи семьям красноармейцев и командиров, так что Аркадий Петрович может не беспокоиться — и звезды к заборам прибиты, и за малышами присмотр есть: целый тимуровский детский сад у них при штабе теперь имеется, и переписка с товарищами фронтовиками налажена.

Второе звено собирает деньги в фонд обороны (уже сдали в сберкассу тысячу рублей), металлический лом и подарки для бойцов, которые на передовой и которые раненые.

Третье — это разведка. Раньше командиром звена был Норик Гарцуненко. Потом его выбрали Тимуром. И звеном теперь командует Шуня Коган.

Последнее, четвертое, занимается школами, больницами, жилыми домами. Наших ребят все управхозы боятся. Особенно если на чердаках у них всякий хлам и мусор…

— А мы трех шпиёнов поймали, — не удержался мальчуган, тот самый, который незаметно гладил Гайдара по рукаву. — Одного фотографа. Тетку одну, которая с палочкой ходила и все притворялась, что слепая. И парня. Здорового. Почти дяденьку… А его прямо вот здесь, в кино поймали…

— Как же ты узнал, что они шпионы? — удивился Гайдар, поворачиваясь к мальчугану.

— Это не я, — печально вздохнул мальчуган. — Это вот они. — И он показал на старших ребят.

— Пусть Норик расскажет. Норик, расскажи… — подсказали с мест.

Норик поднялся. Было ему лет шестнадцать. И теперь, когда волнение первых минут встречи прошло, худощавое лицо его глядело спокойно и даже чуть сурово.

— Дежурили мы тут в кинотеатре, — начал он, — чтоб ребята хорошо себя вели, ногами во время сеанса не топали, семечки не грызли и малышей не обижали. А то хоть сейчас и война, а все равно многие не понимают и нарушают дисциплину.

Вижу — сидит в пятнадцатом ряду большой уже парень, настоящий битюг. А на голове у него фуражка без козырька. Как у нищего.

На втором сеансе — опять сидит.

Я понимаю, показывали бы «Чапаева» или «Мы — из Кронштадта». А то «Конек-горбунок». Чего, думаю, он там не видел? Как Иванушка-дурачок в кипящее молоко вниз головой ныряет?..

Тимуровцы засмеялись. Им нравилось, что командир хорошо рассказывает.

— Велел дежурным из третьего звена последить за ним. Прибегают — на экран, говорят, во время картины он даже и не глядит. На дверь все глядит.

Перед четвертым сеансом подошли к нему ребята и будто невзначай спросили:

— Ты, парень, откуда? Приезжий, что ли?

— А вам что за дело? — огрызнулся он и пересел на другой ряд.

Снова начался фильм. Как у нас было условлено, подкрался незаметно к нему Коля — а он немецкий знает дай бог — и на чистейшем шпрехен зи дойч шепчет этому, в фуражечке:

— Берегись, они тебя подозревают, — и бросается к двери, будто за ним гонятся.

Парень как рванет за ним…

— Тут вы его и схватили? — не удержался Гайдар.

— Нет, — смутился Норик, — упустили… Мы у дверей поставили ребят… Думали, он один — нас много. А он, оказывается, в гестаповской школе учился. Для шпионов. И он ребят наших расшвырял — и на улицу… Приемы у него такие специальные… Как джиу-джитсу. Здорово у него, гада, это получилось… Мы оглянуться не успели, а он уже выбежал. Мы за ним. Убежать-то, думаем, не убежит. А вот схватить его как?.. И только он выскочил на улицу — налетел на лейтенанта (тот шел по Крещатику). А лейтенант как увидел его, так прямо от удивления закричал:

«Ты опять здесь?!»

Оказывается, его красноармейцы еще возле передовой задерживали. Но он плакал, и его жалели, отпускали.

А теперь в истребительном батальоне его обыскали. И фуражечку его осмотрели. Козырек, оказывается, был нарочно внутрь загнут, и на нем все секретные сведения записаны…

— А «слепая», про которую хлопчик говорил? — поинтересовался Безыменский.

— Она стояла прямо в центре, на перекрестке двух улиц, и торговала карандашами… Карандашей этих и в магазинах полно… Ну, думали люди, может, раз она слепая, то ей на жизнь теперь не хватает, а красноармеец какой — ему, положим, некогда по магазинам ходить, — он возьмет и купит.

Только заметили ребята — район-то наш, — что сегодня у нее в руках два карандаша, завтра — три, а еще через день — четыре. А главное, меняются сочетания цветов…

Послал я Володю последить. Вернулся он мокрый до нитки. Дождь лил, а он все шел за ней, пока не узнал, где живет. Эта «слепая», только отошла она от угла, оглянулась по сторонам, «прозрела» и так зашагала по улицам, что он едва за ней поспевал…

— Фотографа мы возле Ботанического сада приметили, — рассказывал Алик. — Он будто бы снимает дом, а на самом деле объектив у него назад повернут, и он то, что за спиной у него, снимает. Мы говорим ему: «Вы зачем, это, дяденька, военный объект снимаете?» А он… Одним словом, откупиться хотел… Деньги совал. У него все сотнями… Угощение сулил. «Я, говорит, вас всех досыта шоколадом и пирожными накормлю. И домой еще дам…» Но мы его все равно доставили… Нам его фашистского шоколада не надо. Да и отравленный у него, наверно. Отец вон с фронта пишет, чтобы я ничего с земли не подымал. Немцы всякую отраву подбрасывают.

…Аркадий Петрович о многом спрашивал. Тут же что-то советовал. Снова спрашивал. И Безыменскому, который тихо, на цыпочках, отошел к распахнутому окну, чтобы покурить, и глянул со стороны на необычное это совещание, подумалось, что здесь собрались товарищи-единомышленники.

Часа через полтора писатели вышли на улицу. Аркадий Петрович, о чем-то думая, молчал. Затем негромко, вполголоса, произнес:

— Ну, Саша, друг, спасибо тебе. Я не знаю ничего светлее тех минут, когда неожиданно видишь, что успел что-то сделать на земле, что ребятня, которая выросла совсем в другое время, понимает величие того дела, которому мы отдали лучшие годы.

Ради таких минут стоило каторжно работать. Ради таких минут стоит жить.

* * *

9 августа в республиканской газете «Советская Украина» (она выходила в Киеве) под общим заголовком «Тысячи тимуровцев помогают своей стране одержать победу над подлым и хищным врагом» была напечатана целая полоса, посвященная деятельности героев-пионеров.

Здесь же были помещены «Странички из дневника» Норика Гарцуненко.

5 августа,— писал Норик. — Большая радость. Вся команда взволнована. На линейку пришел писатель Аркадий Гайдар — автор «Тимура и его команды». Он только что вернулся с фронта. У него есть трофейный немецкий автомат. Как я ему завидую.

В «Пионерской правде» печатается «Клятва Тимура». Это и о нас.

А рядом газета поместила обращение самого Гайдара.

Ребята!

Прошло меньше года с тех пор, как мною была написана повесть «Тимур и его команда».

Злобный враг напал на нашу страну. На тысячеверстном фронте героически сражается горячо любимая Красная Армия. Новые трудные задачи встали перед нашей страной, перед нашим народом. Все усилия народа направлены для помощи Красной Армии, для достижения основной задачи — разгрома врага.

Ребята, пионеры, славные тимуровцы! Окружите еще большим вниманием и заботой семьи бойцов, ушедших на фронт. У вас у всех ловкие руки, зоркие глаза, быстрые ноги и умные головы. Работайте безустанно, помогая старшим. Выполняйте их поручения безоговорочно, безотказно и точно. Поднимайте на смех и окружайте презрением белоручек, лодырей и хулиганов, которые в этот час остались в стороне, болтаются без работы и мешают нашему общему священному делу.

Мчитесь стрелой, ползите змеей, летите птицей, предупреждая старших о появлении врагов — диверсантов, неприятельских разведчиков и парашютистов.

Если кому случится столкнуться с врагом — молчите или обманывайте его, показывайте ему не те, что надо, дороги. Следите за вражескими проходящими частями, смотрите: куда они пошли? какое у них оружие?

Родина о вас позаботилась, она вас учила, воспитывала, ласкала и часто даже баловала.

Пришел час доказать и вам, что вы ее бережете и любите. Не верьте шептунам, трусам и паникерам.

Что бы то ни было — нет и не может быть такой силы, которая сломала бы мощь нашего великого свободного народа. Победа обязательно будет за нами.

Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хороший час, после радостной мирной работы вы будете с гордостью вспоминать об этих грозных днях, когда вы не сидели сложа руки, а чем могли помогали своей стране одержать победу над хищным и подлым врагом.

Арк. Гайдар

ГЛАВА XIII. ПОЕДИНОК НА КРЕЩАТИКЕ

Из рассказов бывшего фронтового оператора Абрама Наумовича Козакова

Возвращались мы с Гайдаром из госпиталя. По радио только что передали отбой воздушной тревоги, и мы возвращались в «Континенталь» на моей «эмке».

Не знаю, как Гайдар, а я ехал домой, то есть в гостиницу, очень довольный. Дело в том, что ездить нам с ним было не впервой: мы бывали и на позициях, и в штабах, где его, кстати, хорошо очень знали — и по книгам, и так.

Попадая всякий раз на передовую, я снимал и бойцов, и командиров, и технику, и линию укреплений (разумеется, что было можно), а снять Гайдара не удалось ни разу.

Он просто не позволял: отводил рукой аппарат и говорил одну и ту же фразу: «Нечего тратить на меня пленку — ее и так у тебя мало…»

И никакие мои рассуждения, что он такой же защитник Киева, как и другие, на него не действовали, а тут я его просто перехитрил.

Мы приехали с ним в госпиталь, и Гайдар стал беседовать с выздоравливающими бойцами. Аркадий Петрович каждого спросил, кто он, откуда, при каких обстоятельствах его задело (он не говорил «ранило» — именно «задело»), рассказал, как первый раз (он был тогда еще совсем мальчишкой) «задело» и его, да так «задело», что он слетел с лошади, и хотя случалось ему падать с лошади и до этого, тут он упал неудачно, а что упал он неудачно, обнаружилось много позже…

Бойцы слушали его внимательно. Во время разговора подошли тимуровцы. Девочки принесли цветы. У них, я догадался, была подготовлена художественная программа, но никто, конечно, не прерывал беседы. Просто ребята плотным кольцом окружили Гайдара и выздоравливающих и стали слушать тоже.

Пользуясь удобным моментом, я вынул из футляра камеру и нажал спуск.

Я отснял уже несколько планов: Гайдар — крупно; Гайдар в окружении ребят и раненых; ребята и раненые внимательно слушают Гайдара, когда завыли сирены.

Я боялся, что другой такой возможности снять Аркадия Петровича мне уже не представится, и хотел на всякий случай сделать еще один-два дубля, тем более что никто не трогался с места. И даже медсестры, которые выбежали, чтобы помочь раненым, остановились в небольшом отдалении, выжидая, пока я закончу.

Но Гайдар движением руки велел убрать аппарат, потому что раненым нужно было в укрытие. И ребятам тоже.

И теперь, когда мы ехали в «эмке», я думал, что и раньше, на передовой, нужно было сделать то же самое — снять его незаметно, и все; и еще я думал, что излишняя деликатность в нашей профессии порою просто вредит делу.

У площади Калинина водитель сказал, что ему надо подскочить к Софийскому собору заправиться.

Нам с Гайдаром в ту сторону ехать не захотелось, и мы пошли по Крещатику пешком, благо тут уже было близко.

На Крещатике шла почти довоенная жизнь: катили автобусы и даже троллейбусы, из магазинов и центрального универмага выходили покупатели и вообще на улице было полно всякой публики. Повсюду висели рекламы старых, давно полюбившихся фильмов, которые снова выпустили на экраны.

И только плакаты «Болтун — находка для врага», да закрытые мешками с песком окна первых этажей, да зашитые досками витрины и заклеенные беленькими бумажками стекла, да еще непрерывный гул артиллерийской канонады напоминали о том, что передовая рядом…

Мы уже находились недалеко от улицы Карла Маркса, когда заметили, что люди впереди нас почему-то стали испуганно пятиться и вдруг кинулись врассыпную: кто через дорогу, кто в ближайшее парадное, а какая-то женщина чуть не сбила Гайдара с ног.

Сколько-то времени в этой панике и суете, сопровождавшейся криками, вообще ничего нельзя было разобрать, пока тротуар перед нами немного не расчистился и мы не поняли всё сами.

Метрах в двадцати пяти от нас, качаясь и едва удерживаясь на ногах, стоял молодой парень-сержант и сжимал в руке наган.

Сержант наводил наган то на одного, то на другого прохожего и весело хохотал, даже слегка приседая от смеха, когда видел, что люди пугаются и бегут куда попало, и крикнул даже двум или трем вдогонку: «Улю-лю-лю!..»

Если кто на бегу оборачивался, пьяный тут же делал зверское лицо и вскидывал наган, словно собираясь стрелять, а когда вокруг него образовалась наконец пустота, с довольным видом огляделся.

Сзади, и слева, и справа от него не было ни души. Только на другой стороне улицы, будто на пожаре, стояли люди, которым хотелось посмотреть, что будет дальше.

Были среди них и военные.

Одни, возможно, здесь, в Киеве, служили, другие, наверно, прибыли на два-три часа сюда, в тыл, с передовой (все-таки по сравнению с передовой Киев был глубоким тылом).

Эти люди, особенно которые с передовой, каждый день видели смерть, в город приехали по делам или чтобы немного отдохнуть, и никому, поверьте, никому не хотелось рисковать собой, чтобы здесь, на Крещатике, где еще ходят троллейбусы и висят рекламы любимых кинокартин, умереть от пьяной пули.

Я почему знаю — мне тоже не хотелось.

И я так думаю, что и Гайдару не хотелось.

Но, когда мы остались на тротуаре вдвоем и нам уже некуда деваться и поздно бежать, Гайдар пошел этому сержанту навстречу.

У Гайдара тоже был револьвер, если не ошибаюсь, немецкий парабеллум, но он пошел навстречу пьяному прогулочным, спокойным шагом, не думая даже доставать оружие из кобуры, потому что, если бы сержант заметил, что Гайдар прикасается к кобуре, сержант мог бы выстрелить первым и опередить его было бы невозможно.

И Гайдару в этом положении оставалось одно — идти навстречу.

И он неторопливо шел.

Пьяный заметил, что Гайдар идет ему навстречу и недовольно нахмурился.

Он выставил левую руку локтем вперед, положил на нее, как артист Абрикосов в картине «Высокая награда», свой наган и стал водить длинным стволом, целясь Гайдару прямо в голову.

Вокруг все замерло.

Мне, например, теперь кажется, что на Крещатике остановилось движение. Во всяком случае, стало необыкновенно тихо, потому что любой шум или просто звук мог спугнуть пьяного и раздался бы выстрел, которого все так боялись и против воли своей ждали.

Оставалось метров десять.

Гайдар продолжал идти — все так же прямо, все так же спокойно.

— Не подходи!.. Застрелю!.. — крикнул пьяный. Он почему-то начинал нервничать.

Гайдар молча продолжал идти. В воздухе стоял только мягкий стук его каблуков, как будто была ночь и кто-то возвращался домой пустынной улицей.

Сержант уже не улыбался. Он напряженно, исподлобья смотрел на Гайдара, — возможно, по-хмельному обидевшись, что нашелся человек, который его не испугался.

Сержант уже не паясничал. Он вытянул руку с наганом прямо перед собой.

— Не подходи!.. — крикнул он с угрозой.

Я видел теперь только спину Гайдара. Она была прямой, словно ему ровным счетом ничто не угрожало, и он продолжал идти, и только на его поясе сзади вздрагивала при каждом шаге темная, застегнутая на ремешок трофейная кобура.

Между ними оставалось метра четыре, когда Гайдар слегка пригнулся, прыгнул вперед и сильным ударом справа вышиб из руки сержанта наган, который тут же шлепнулся на асфальт.

Сержант потерял равновесие и, закачавшись, сел на панель.

Гайдар сделал несколько шагов, нагнулся, поднял наган, положил его к себе в карман галифе и пошел дальше, к гостинице.

И пока сержант, бранясь, пытался подняться, я нагнал Гайдара.

Лицо у него было совершенно белым, и он часто, как после долгого бега, дышал.

Отовсюду, будто кончилась тревога, стали появляться люди, но к нам они приблизиться боялись, и поэтому вокруг нас еще некоторое время сохранялась пустота.

Сзади послышались неровные, спотыкающиеся шаги.

Наклонив корпус вперед и петляя из стороны в сторону, за нами бежал сержант.

— Эй ты, не балуй, отдай пушку!.. — крикнул он Гайдару.

Гайдар не повернул головы.

Сержант обошел его с правой стороны — приблизиться совсем он, видимо, не решался.

— Послушай, товарищ, отдай!..

За потерю оружия, да еще при таких обстоятельствах, полагался трибунал и штрафная рота.

Мы свернули с Гайдаром на улицу Карла Маркса.

— Как человека тебя прошу!.. — неслось за нашей спиной.

Голос делался все неувереннее и тише. Он уже не грозил и даже не просил — он упрашивал.

Гайдар не оборачивался, словно относилось это совсем даже не к нему.

Сержант замолчал, и только по шагам его, которые я ощущал всей своей кожей, мы знали, что он идет за нами.

У подъезда «Континенталя» Гайдар остановился и обернулся. Я тоже.

Перед нами стоял измученный, истерзанный, абсолютно трезвый человек, который успел пережить уже всё: трибунал, позор разжалования и горе близких, где-то ждавших его с победой…

И по тому, как он исподлобья смотрел на Гайдара, было видно, что он понимал, от чего только что спас его этот рядовой с орденом, но не знал, что рядовой предпримет дальше.

И Гайдар понял, что он понял, и, вынув из кармана брюк наган — еще совсем новый и от новизны своей почти синий, — щелкнул скобкой у барабана, вытряс в ладонь все патроны и, держа за ствол, протянул сержанту.

Сержант схватил наган огромными своими ручищами, а Гайдар вошел в подъезд.

На втором этаже он простился со мной, и мы разошлись.

Из окна своего номера я время от времени выглядывал на улицу — сержант стоял у подъезда. А когда я выглянул в последний раз, то увидел, как он медленно бредет вниз, к Крещатику.

О чем он думал, неизвестно…

ЗАТЕРЯННЫЙ РОЛИК

Через три дня в тяжелом состоянии я был доставлен в госпиталь. Все мои кассеты — а их набралось немало — товарищи без меня отослали в Москву, но никто из них не знал, а потому в сопроводительном письме и не пометил, что в одном из эпизодов снят писатель Аркадий Гайдар.

И вот четверть века лежит где-то в киноархивах, среди миллионов метров пленки, присланной фронтовыми операторами, маленький безымянный ролик…

Совсем недавно вместе со старейшим работником Центральной студии документальных фильмов Кириллом Владимировичем Аксютиным мы предприняли поиск этого ролика.

Просмотрев каталоги и многие ленты военных лет, мы обнаружили, что снятые мною в Киеве материалы вошли в «Союзкиножурнал» № 66-67 и в «Союзкиножурнал» № 86.

К сожалению, пока не удалось установить, вошел ли в эти выпуски и тот сюжет, где Гайдар беседует с выздоравливающими бойцами в окружении тимуровцев, поскольку в московских киноархивах имеется только первая часть «Союзкиножурнала» № 66-67, а № 86 сохранился лишь в дефектной копии.

Может, эти киножурналы отыщутся в фильмотеках других городов?..

ГЛАВА XIV. НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

…Под кирпичами, ты знаешь где, я спрятал сумку, печать и записку про тебя. Отдай красным, когда бы ни пришли.

Аркадий Гайдар, «Р.В.С.»

На большом аэродроме в Броварах стояло два последних самолета. Ольхович подрулил к ним сколько мог и выключил зажигание.

Гайдар вышел из кабины. Михаил Котов и Владимир Лясковский легко перемахнули через борт и мягко спрыгнули на укатанную землю.

— Вот, Саша, я и улетаю, — сказал Котов Ольховичу.

Стали прощаться. Потом тяжелая дверца самолета захлопнулась. Вздрогнули и слились в прозрачный диск винты.

Аркадий Петрович не отрываясь смотрел, как набирала высоту и разворачивалась, беря курс на Москву, тяжелая машина.

— Вот так, Саша, — произнес он, — и остались мы с тобой одни.

В гостинице выяснилось, что номер Аркадия Петровича занят. Кто-то сказал, что он улетел тоже. Гайдар обиделся. Но всяком случае, от другой комнаты отказался и пошел ночевать к Ольховичу.

Сашина мать их накормила. Приготовила постель. Но Гайдар не ложился. Ходил по комнате. Трогал и осторожно ставил на место вещи: рамки с фотографиями, ножницы, стеклянные безделки. Потом сел за стол. Приподнял, чтоб не испачкать, скатерть.

Стал писать.

Писал долго. Неожиданно сказал:

— Дай, Саша, прочту. Это Тимуру.

Письмо было грустное: полное раздумий, заботы и скрытой тревоги. Но особенно поразил Сашу конец: «По всей вероятности, в ближайшие дни нам придется Киев оставить. Но я обещаю тебе, что рано или поздно мы сюда вернемся опять. И тогда с тобою встретимся».

— Хорошее письмо, — похвалил Ольхович.

Гайдар сложил листки. Достал из сумки свою фотографию. Он был снят в гимнастерке, с наганом на поясе. Вложил все в конверт. Заклеил. Четко вывел адрес.

— Если мы отступим, — сказал Аркадий Петрович Сашиной матери, — то вы это спрячьте. А когда придут наши, — отошлите, пожалуйста, сыну. Адрес тут есть.

Женщина не поняла.

— Если Аркадий Петрович больше в Киев не вернется, — объяснил Саша, — вы, мама, когда разобьют немцев, отошлите это письмо в Москву.

Мать взяла письмо и заплакала.

Затем опустилась к небольшому сундуку на полу — в нем издавна хранились семейные документы — и спрятала синий конверт для Тимура.

Утром отправились в гостиницу: там, во дворе, они оставили машину.

На улице Энгельса, у театральной тумбы, обогнали женщину с тяжелой хозяйственной сумкой. Рядом с ней, держась за сумку и стараясь не отставать, шагал малыш лет пяти. Гайдар взял его на руки и сказал:

— Смотри, Саша, вылитый Тимур, когда был таким, — и осторожно поставил мальчика на землю.

Тот вдруг испугался и бросился к маме.

* * *

— Какова же дальнейшая судьба этого письма? — спросил я Александра Куприяновича.

— Наверное, и сейчас в сундучке лежит. Я, признаться, о нем просто забыл. Теперь только и вспомнил.

— А как бы сундучок этот… поискать?

— А зачем его искать? Он и сейчас у матери стоит.

— А маму вашу повидать… можно?

— Хоть сию минуту. Это ж рядом. Она где жила, там и живет. И комнату посмотрите заодно. Наверное, вам это для работы нужно.

Ольхович повел меня теми же улицами и переулками, которыми — ровно двадцать два года назад — вел Гайдара.

Тогда тоже стоял сентябрь и тоже, как и теперь, каштаны роняли гладкие темно-коричневые плоды. Их тут же подбирали мальчишки.

Я не удержался и поднял один.

— Мама, — спросил Ольхович, когда мы пришли, — помните писателя Гайдара? Во время войны он приходил к нам еще ночевать… Я тогда шофером работал, журналистов возил.

Женщина задумалась. Когда тебе восьмой десяток, вспоминать трудно.

— Разве, Сашенька, всех упомнишь? — произнесла она наконец.

— Но он письмо оставлял, мама. Для сына своего.

— А вы, простите, сын будете? — не то обрадовалась, не то встревожилась женщина.

— Нет, не сын.

— Письмо?.. — переспросила она. — Да, правильно, было письмо. Помню.

— Где же оно, мама?..

— Я его вот сюда положила, — и она показала куда.

У стены, на полу, стоял маленький, аккуратный сундучок.

— Оно там? — спросил Ольхович, счастливо улыбаясь и глядя на крышку без замка, которую только нужно было откинуть.

— Я ж тебе, Саша, говорила. Угнали меня тогда на работу. А когда вернулась — все разорено. Сундучок перевернут и пуст. Печку, что ли, они, ироды, теми бумагами топили…

Мною овладело то странное чувство, которое впервые пришло в хате Степанцов: та же комната, те же вещи, те же люди, что были при Гайдаре.

Нет лишь самого Гайдара.

И письма тоже.

ГЛАВА XV. ЖИВОЕ ШОССЕ

В гостинице узнали: получен приказ оставить Киев. Аркадий Петрович спустился во двор передать Ольховичу, чтоб готовил машину.

— Машина готова, — ответил Саша.

Полуторка медленно катила по убранным, политым с утра улицам. Ехать быстрее было стыдно. Хотя в любую минуту, как объяснили Гайдару, могли появиться немецкие танки.

Ветер разносил дым затухающих костров: горели документы учреждений — горы бумаг, которые нельзя было вывезти. Суетились саперы. Спешили беженцы: с чемоданами, самодельными заплечными мешками; сквозь тонкое полотно выпирали острые ребра сухарей. Щемящим укором полны были взгляды тех, кто никуда не спешил. Полуторка несколько раз, пока не набился полный кузов, останавливалась.

В стороне блеснула золотом куполов Лавра. И горько, очень горько было всем, кто стоял и сидел в машине.

Но только близ Цепного моста, к которому устремились и отступающие части и беженцы, а затем и на шоссе, что вело к Борисполю, можно было представить подлинные размеры катастрофы.

Шоссе, насколько хватал глаз, было живым. В изменчивом, движущемся потоке слились беженцы, автомашины с контейнерами, пехотинцы, орудия на конной тяге, санитарные фургоны, дети из пионерских лагерей, тачанки, автобусы с радиостанциями, легковые автомобили, возы с мебелью, самоварами, узлами.

На самой вершине этих возов, крепко держась за веревку и озирая испуганными глазами все вокруг, сидели и лежали дети.

Все это с гудением, бренчанием, плачем, окриками, шорохом, треском, стуком безостановочно двигалось вперед.

Живое шоссе медленно уходило от еще не видимой, но как бы в самом воздухе ощущаемой опасности. Такое бывает перед грозой: еще не слышно раскатов, не видно молний, но все живое чувствует: вот-вот грянет.

Люди двигались теперь не только по шоссе, но и по его обочинам, в тщетной надежде обогнать бесконечную колонну. Казалось, у них нет сейчас иного желания, кроме одного — вперед, без еды, без питья, по жаре и в духоте, но только вперед.

Внезапно колонна остановилась.

Время шло. Шоссе не трогалось.

— Посмотрю, что там, — сказал Аркадий Петрович.

Беженцы тоже покинули машину. Ольхович остался совсем один.

У полуторки вырос человек — в гражданском, с винтовкой.

— Чья машина? — спросил он.

— Военных корреспондентов.

— Документы есть?

— Есть. — Проверил и тоже исчез.

Наконец колонна тронулась, но Ольхович остался, подогнав грузовик к самой канаве, чтобы не мешать движению. Когда началась бомбежка, спрятался в воронке. Затем снова вернулся. Гайдара не было.

Саша подумал. Достал из кузова бочонок. Плеснул из него на мотор и кабину. Чиркнул спичку, отбежал. Пламя объяло машину.

Вынул из кармана наган — все, что у него теперь оставалось.

…Как-то встретили с Аркадием Петровичем трехтонку с пленными. Сопровождал ее лейтенант с медалью «За боевые заслуги» и двое бойцов.

Кивнув в сторону немецких солдат, что настороженно сидели в кузове, Гайдар спросил лейтенанта, где сдались.

Тот объяснил, а потом неожиданно пожаловался, что ему, командиру боевого взвода, приказано доставить пленных в штаб фронта. А у него от злости на них руки дрожат, потому что в том же селе, за день до боя, немцы политрука нашего пытали. Всего, словно чучело какое, штыком искололи… А теперь вези их в штаб и пальцем тронуть не смей, не то трибунал и штрафная рота…

Гайдар слушал, понимающе кивал и записывал.

И лейтенант, растроганный тем, что встретился ему прямо на дороге душевный человек, который так искренне посочувствовал, снял вдруг с пояса своего парабеллум и благодарно протянул вместе с запасной обоймой Гайдару.

— Возьмите, пригодится, — сказал лейтенант. — Машинка хорошая. Что-что, а это они делать умеют.

Аркадий Петрович поблагодарил и взял. А в кабине полуторки, когда снова тронулись, произнес:

— На тебе, Саша, мой наган. — И потом добавил: — Если достанешь нож, то я тебе на память даже кое-что вырежу.

Ольхович достал. И вот теперь он стоял с наганом в руке. На деревянных щечках рукоятки, с обеих сторон, было вырезано: «Гайдар».

Аркадий Петрович вернулся к тому месту, где оставил Ольховича, вечером. У края дороги темнела полуобгоревшая полуторка. Гайдар узнал ее только по номеру.

Случилось это 18 сентября.

ГЛАВА XVI. СЮЖЕТНЫЙ ПОВОРОТ

Эта книга была уже написана, то есть все факты изложены, главы расставлены, основные эпизоды еще раз проверены, когда в редакции «Юности» мне передали письмо.

Оно было с Украины. Подпись: Е. Белоконев… Евгений Белоконев…

Фамилию эту я знал. Мне ее называли. Однако после войны Белоконева никто не встречал, и молчаливо считалось, что его нет.

Читаю письмо…

И еще одна ошеломляющая новость: Евгений Федорович виделся с Гайдаром в Киеве девятнадцатого или двадцатого сентября.

Белоконев был комиссаром и представителем Военного совета Юго-Западного фронта на киевских переправах. И с Аркадием Петровичем они познакомились у Цепного моста.

Пишу Белоконеву. Спрашиваю, правильно ли я его понял, что с Гайдаром они впервые виделись после того, как город был оставлен.

«Да, вы поняли меня правильно», — ответил Евгений Федорович.

Но Ольхович говорил, что из Киева они выехали восемнадцатого сентября, миновали Цепной мост, добрались до Борисполя, и только здесь Ольхович потерял Аркадия Петровича из виду. То же самое утверждал и Борис Абрамович Абрамов из «Красной Звезды», который вместе с Гайдаром покидал город, только на своей «эмке».

Как же Аркадий Петрович снова очутился в Киеве, у последней, не взорванной еще переправы, соединявшей окруженный, опустевший город с другим берегом?

Как?!

Очень просто — Гайдар вернулся.

ГЛАВА XVII. ГАЙДАР УХОДИТ ПОСЛЕДНИМ

— Ну, — сказал он, вскакивая на коня, — не поминайте лихом, товарищи. Жив буду, вернусь через два часа.

Аркадий Гайдар,«У белых»

Взрыв переправ был подготовлен давно: в первые недели обороны города, когда гитлеровцы рвались к мостам, понимая, что захват любого из них ускорит и захват Киева.

Никто из защитников столицы Украины еще не знал, что пройдет сравнительно немного времени и фашистский генерал Бутлар признается: на подступах к древнему Киеву немцы потеряли те «несколько недель», которые были им нужны «для подготовки и проведения наступления на Москву». А начальник Генерального штаба гитлеровских сухопутных войск Гальдер назовет сражение у стен этого города «величайшей стратегической ошибкой в восточном походе».

А пока что, пропустив отступающие части, взлетели в воздух переправа близ урочища Наталка, Дарницкий и Петровский железнодорожные мосты, деревянный Наводницкий. Оставался последний, Цепной, для войск прикрытия и гражданского населения, которое оставляло город вслед за армией.

Под каждой опорой моста было заложено по тонне взрывчатки. Замаскированные, тянулись к фугасам тонкие нити проводов.

Те же саперы, которые после каждой бомбардировки терпеливо заделывали пробоины в настиле и очищали его от разбитых телег, отвечали теперь за то, чтобы мост в нужную минуту был уничтожен.

Уже не было заторов и пробок. Не слышалось безостановочного рева перегретых моторов, гудения клаксонов, лошадиного ржания, криков, треска, стука — этих печальных звуков отступления.

Лишь изредка со стороны города появлялся грузовик, иногда легковая машина. Они проносились на большой скорости. И брели по двое, по трое наши бойцы. И беженцев тоже становилось все меньше.

Наступила та странная, полная тревожных ожиданий пора, когда город был уже оставлен, а противник, опасаясь ловушки, все еще не решался в него войти, памятуя, какими ударами встречал его Киев, стоило только к нему приблизиться.

В это самое время близ моста и появился человек, который сразу привлек к себе внимание.

Он был в гимнастерке и пилотке. С пистолетом на поясе, полевой сумкой в руке. Ни в том, как он был одет, ни в его походке не было ничего странного, если не считать одного обстоятельства: человек шел не из Киева. Человек направлялся в Киев.

Его задержали. Проверили документы. Проводили на командный пункт.

Это был Гайдар.

На командном пункте он нашел начальника переправ, полковника Кознова, и старшего политрука, по фамилии Белоконев. Аркадий Петрович попросил у них разрешения остаться на переправе, обещав, что уйдет, когда все уйдут.

— Оставайтесь, — ответили ему командиры и вернулись к своему разговору.

Суть его сводилась к тому, что связь со штабом фронта прервалась. В последнем полученном приказе говорилось: с отходом наших войск уничтожить мост. К взрыву все было готово. И даже вторая, дублирующая нитка проводов на всякий случай протянута тоже. Поворот рукоятки подрывной станции — и переправы нет.

Но как знать, когда эту рукоятку повернуть?.. Что, если окажется: на окраине идет бой и там дерется наш полк, уверенный, что до последней минуты их будут ждать саперы? А когда бойцы, отстреливаясь на ходу и неся раненых товарищей, приблизятся к Днепру, то увидят, что моста нет, потому что саперы, по которым никто не стрелял и которых никто не бомбил (теперь уже немцы берегли мост для себя), поторопились повернуть рукоятку?..

С другой стороны, в любой момент могут появиться немецкие танки. Мост, он, положим, все равно взлетит. Но вот саперный взвод… Куда денется взвод?

Сошлись на том, что нечего ждать приказа, которого, но всей видимости, уже и не будет, а просто нужно послать в город своего разведчика.

Но кого?..

Сами они пойти не могли. Саперы, их было десятка полтора, охраняли мост, подрывную станцию и автомашины. Круглые сутки находились они в состоянии полной боевой готовности. Каждый отвечал за свой участок. И получалось, что послать некого.

— Разрешите мне, — произнес вдруг Гайдар.

— То есть что именно? — недоуменно переспросил его начальник переправ.

— Пойти в Киев. Делать-то мне все равно ведь нечего.

Начальник переправ достал портсигар. Вынул папиросу.

Долго стучал ею по крышке. Наконец закурил.

— Будь вы боец какой-нибудь соседней части, мы бы с благодарностью вас послали, — ответил он. — Откровенно говоря, только вы и могли бы нас теперь выручить… Но вы не боец… Вы писатель… Представитель центральной прессы… И рисковать вами мы не имеем права… Нам его никто не давал.

— Я и прошусь не как боец, а как писатель, — сказал Аркадий Петрович. — Иначе я потом никогда себе не прощу, что упустил возможность побывать в Киеве перед самым вступлением в него немцев… А заодно разведаю обстановку.

— Если вы пойдете, мы вас, конечно, подождем, — сказал начальник переправ. — Но ведь может случиться и такое: только вы ушли — с тыла ударят танки…

— Понимаю… Но ведь другого выхода сейчас нет?

— Другого выхода нет.

— Я пошел собираться.

Гайдар принес шинель, запасные обоймы к «ТТ» и несколько лимонок.

Гранаты и обоймы разложил по карманам брюк. Достал из кобуры, проверил и опустил в карман шинели пистолет. Затем раскрыл и вынул из своей сумки три тетради. Две сунул в широкие голенища своих сапог. Третью спрятал, как мальчишки прячут, под гимнастерку за пояс.

— Я готов, — сказал Гайдар.

— Подойдите, пожалуйста, сюда, — попросил его Белоконев и развернул карту. — Вот наш мост. Если придется его взорвать, то здесь, в северной части города, вас будет ждать катер… Один катер у нас еще остался.

— На всякий случай простимся, — ответил Гайдар. И трое почти незнакомых людей обнялись. — Если все-таки я не вернусь… ни сюда… ни к тому месту, где будет ждать катер, доложите при случае в Москву, что я остался в Киеве.

И он вышел. С КП видели: по мосту, а потом по дороге быстро шагал человек.

Прошел час… Два… Четыре… Шесть…

Гайдар не появлялся.

Совсем стемнело. Там, за рекой, неизвестной теперь жизнью жил полупустой город. И в долгом отсутствии Гайдара мерещилось что-то тревожное и недоброе.

И если поначалу весь маленький гарнизон моста с нарастающим нетерпением ждал его прихода, то сейчас вера в то, что ему удастся вернуться, становилась все слабей…

Гайдар вынырнул из темноты в нескольких метрах от дозорного, охранявшего мост. Шинель на нем была распахнута.

И хотя он устал и заметно было, как осунулось его лицо, выглядел он бодрым и даже довольным.

— Наших в городе нет, — доложил Гайдар, переступив порог командного пункта. Он подошел к столу, где лежала карта. — Я был вот здесь, в Голосеевском лесу, потом прошел сюда, сюда и сюда… Везде окопы наши пусты. Спрашивал всех, кого встретил. Наших, отвечают, нет. Ушли… Немцы не появлялись пока тоже… Так что…

— Так что, — заключил начальник переправ, — можно взрывать.

— Так что, — повторил Гайдар, — можно взрывать…

Аркадий Петрович снял шинель. Сел на лавку. Больше

всего ему хотелось сейчас уснуть.

* * *

Гайдар был одним из последних наших солдат, покидавших Киев. Каким он увидел этот любимый им с детства город, как выглядели люди, которых он встречал, о чем они его спрашивали, о чем просили, может быть, думая, что это разведчик возвращающихся наших частей, что отвечал и что обещал он им, — поведать об этом могут только тетради Гайдара, в которых он записывал, которым доверял все, что узнал в те трагические дни…

* * *

Взрыв был назначен на утро. На рассвете к мосту опять потянулись беженцы.

— Немцы! — повторяли они.

Переправа снова опустела. Командиры долго всматривались в бинокль, не спешит ли к мосту на другом берегу кто еще. Никого не было. Бойцы, в последний раз проверив, всё ли в порядке, отошли в укрытие.

Начальник переправ повернул рукоятку. Но этого уже никто не видел. Все смотрели в сторону реки. Громадный, дотоле недвижный мост вдруг, будто от боли, вздрогнул. Настил и фермы его медленно приподнялись, как приподнимается живая грудь, замерли и затем бессильно опустились вниз, в Днепр.

Взрыв длился доли секунды. Но для тех, кто его наблюдал, время словно остановилось, настолько отчетливо они видели, как умирал мост.

Когда обломки уже рухнули в воду, до саперов долетел дробный грохот оживших фугасов. Все были потрясены этим грандиозным и трагическим зрелищем.

Молча сели в машины. Гайдар ехал в легковой. За ней следовал грузовик с красноармейцами. Бойцы беспрестанно оглядывались назад. Так оглядывается человек, который только что оставил дом и не знает, скоро ли он в него вернется.

Но никто не догадывался, что Гайдару в эту минуту тяжелее вдвойне: он за свой короткий век оставлял город второй раз…

Впервые это было в гражданскую.

ГЛАВА XVIII. «МЫ ОПЯТЬ ЗДЕСЬ БУДЕМ!»

Август в 1919 году выдался жарким. С утра и до вечерней зари нещадно палило солнце, выматывая последние силы.

Пятый день, переменив уже пятую позицию, дралась «Железная бригада» курсантов — последний заслон на пути белых к Киеву.

Уже замолчали на флангах пулеметы. Уже не слышно стало последней батареи, уже, заглушив на мгновение всё, ахнул необъятным облаком пара бесстрашный, пойманный в ловушку белыми бронепоезд.

А курсанты дрались. Немало их, в новых командирских гимнастерках, полегло, немало, томясь от жары и боли, металось на тряских телегах и стонало в беспамятстве в случайных избах.

Все тоньше вытягивалась линия обороны, пока и ее не прорвал белый кавалерийский эскадрон. Оставалось одно — отойти.

Приказ Подвойского — любой ценой задержать Петлюру — был выполнен. Время, необходимое для эвакуации города, выиграно. Большего никто не требовал.

Но Аркадий Голиков, вступая с остатками шестой своей роты на окраину Киева, испытывал острую тоску.

Чем ближе был центр, тем чаще встречался торопящийся народ — беженцы, в основном бедняки, мелкие ремесленники, рабочие, которые не ждали ничего хорошего от Петлюры.

Остатки роты двигались не останавливаясь. Вот и бывшая обитель курсов. Молчал черными пятнами распахнутых окон покинутый корпус. С чердаков изредка раздавались трусливые выстрелы по отступающим. Бухали колокола — где тревожным набатом, где праздничным перезвоном.

Голиков с товарищами переправлялся по Цепному мосту. Люди текли по нему сплошной рекой, тесно прижавшись друг к другу…

Красноармейцы миновали слободку и свернули в лес. Было совсем темно. Сотни груженых подвод тащились по дороге. Повсюду, спотыкаясь, брели беженцы, курсанты, красноармейцы. Многие дремали на ходу.

Голиков с бойцами своей роты остановился на высоком лесистом бугре, всматриваясь в сторону Киева.

— Ну, прощай, Украина! — сказал один.

— Прощай! — эхом повторили товарищи.

— Мы опять здесь будем!

— Будем!..

«Точно последний, прощальный салют уходящим, ослепительно ярким блеском вдруг вспыхнуло небо. Потом могучий гул, точно залп сотен орудий, прокатился далеко по окрестностям. Еще и еще…

Это рвались пороховые погреба оставленного города», — так писал об этом трагическом дне 1919 года в своей повести «В дни поражений и побед» Аркадий Гайдар.