Отдохновение миссис Мэшем. Теренс Хэнбери Уайт

Страница 1
Страница 2

Глава XVII

Марию все эти приключения немало повеселили, да и на викария с мисс Браун они повлияли благотворно – и по части исправления нрава и в рассуждении физической подготовки. Но предаваясь этим забавам, Мария все же совершила ошибку.

Она не позаботилась о своих аванпостах, чего, вообще говоря, себе позволять не следует.

Народ лилипутов, не сумевший найти объяснений ее поступкам, запутался почище викария.

Где пребывает Школьный Учитель, лилипуты не знали, – они думали, что он так и сидит во дворце под запором, – блуждания же Марии, часть которых они наблюдали, привели лилипутов к выводу, что она пытается сбежать от своих мучителей, а те догоняют ее и возвращают назад.

Марии следовало бы, как только стало ясно, что ее преследователи сдались и не помышляют ни о чем, кроме отдыха, побывать на острове и все объяснить, но Мария тоже устала. И довольная преподанным ею уроком, она решила отдохнуть.

Вечером, отчасти пришедшие в себя мисс Браун и викарий сидели у камина в Северо-северо-западной гостиной, а между ними на софе сидела Мария. Они решили теперь постоянно держать ее при себе, чтобы она не могла более урвать ни минуты единоличного отдыха. Викарий, листая альбом, показывал ей фотографии.

Альбом содержал несколько снимков Озерного Края, а вперемешку с ними – почтовые открытки с портретами Вордсворта, Рескина и иных достойных людей и с отпечатанной понизу надписью «Привет со склонов Скиддо». Вокруг портрета Вордсворта располагались еще в замечательно узеньких рамках пейзажи: толпа нарциссов золотых, сорок коров, пасущихся, как одна, и проч. и проч. Один из снимков показывал викария с мисс Браун на пути вверх по склону горы ОлдМан под Конистоном, другой, со скошенным под тридцать градусов горизонтом – купание каких-то дам в Рамсгейте в 1903 году, впрочем, эту фотографию викарий мгновенно прикрыл. На картинках, с Вордсвортом никак не связанных, имелись сделанные как бы белыми чернилами подписи с именами и датами: «Головастики, Балабон, Бубу, я и мистер Хиггинс. Амблсайд, 36-й» или «Сестра Бигглсуэйд (с собакой). Кендал, 38-й».

С другого боку от Марии сидела с вязанием мисс Браун. Длинные, острые, металлические спицы клацали в ее руках.

Огонь – по летнему времени – в камине разожгли маленький. Он предназначался для красоты, не для согрева. Свет электрических ламп весело поблескивал на покойных креслах и на кофейных приборах, ибо время было уже после ужина, и викарий все шелестел и шелестел страницами альбома, переворачивая их одну за другой. Окно, за которым ему довелось заночевать в какой-то гостинице, викарий показывал им с таким видом, будто он и не викарий вовсе, а королева Елизавета.

Они как раз добрались до Кезуика, когда снаружи донесся шум.

За окном прокатилась дробь желудевых барабанов, завыли трубы и несколько сот чистых, пронзительных голосов решительно пропели:

Ужель Педагогу Спасения нет?

Ужель Педагогу Спасения нет?

Пять Сотен отчаянных Лилипутов

Узнают Причину и сыщут Ответ.

Они пришли, чтобы спасти своего соплеменника, сколь бы ни были малы их шансы на успех.

Как только грянула песня, викарий вцепился в косу Марии. Мисс Браун вцепилась в другую.

Окно находилось у них за спиной.

Мария сидела, не способная обернуться, а собравшиеся за окном освободители не могли увидеть, что ее удерживают насильно. Над спинкой софы торчала лишь ее голова.

Викарий мгновенно оценил ситуацию.

Не оглянувшись, он произнес сквозь зубы:

– Мисс Браун, прошу вас, встаньте и, сохраняя беспечный вид, как бы нехотя отойдите к дверям. Когда вас уже нельзя будет увидеть в окно, подберитесь к нему и посмотрите сквозь щелку в шторе, что там происходит. Но помните: за спиной у вас горит электрический свет.

Мисс Браун передала викарию вторую косу и, как ей было велено, крадучись, отправилась на задание.

Картина, судя по ее описанию, открылась перед ней восхитительная.

В полосах света, падающего из окна на террасу, выстроилась целая армия. Одетая в форму из мышиной кожи, застыла по стойке «смирно» пехота с командирами в жучиных кирасах, выступившими на три шага вперед и обнажившими шпаги. Была там и кавалерия, во главе с Адмиралом, потрясающим саблей и облаченным в один из полученных от капитана Джона Бидля древних костюмов, в котором Адмирал глядел совершенным Нельсоном. Подобно всем адмиралам, сидел он на крысе плохо. Лучники, выставив каждый левую ногу вперед, стояли, будто под Азенкуром. За спинами их виднелись шеренги Союза Матерей, Клуба Дам, Играющих в Мушку, Общества «Синий Чулок» и прочих женских организаций, – дамы с воодушевлением пели и махали плакатами, на которых значилось: «Голосуйте за Марию», «Долой Мисс Браун», «Алгебра только по Соглашению», «Лилипутия и Свобода», «Нет Папизму» (это специально для викария) и «Никогда Педагоги не будут Рабами». Легким галопом скакали туда-сюда с донесеньями адъютанты; пели горны; юные барабанщики отбивали сигнал общего сбора; реяли развернутые полковые знамена; оркестр наяривал «Malbrook s’en va-t-en guerre»; в золотистом свете сверкали шпаги, пики и гарпуны; и в тот самый миг, когда мисс Браун вперилась одним глазом сквозь щелку, туча стрел грянула в оконные стекла, «так, словно посыпался снег».

– Ура! – вскричала пехота.

– Смерть или Слава! – вскричала за ней кавалерия.

– Адмирал ожидает… – вскричал Адмирал, но к нему подскочил адъютант, пошептал, прикрывшись рукой, и Адмирал тут же сменил формулировку на лучшую, – Лилипутия ожидает, что сегодня каждый из вас исполнит свой Долг!

Бедная, маленькая армия, обреченная на погибель! Как не хватало сейчас лилипутам мудрых советов похищенного наставника! Уж он-то, наверное, втолковал бы им, сколь велико неравенство сил. Но все равно, явиться сюда ради его спасения, – как много было в этом поступке отваги!

Выслушав гувернантку, которая, глядя в свою шпионскую дырку, описала увиденное, викарий промолвил:

– М-м-м-м.

Затем он сказал:

– Не сочтите за труд загасить электрический свет.

– А теперь, – добавил он, – когда мы погрузились во тьму, будьте столь любезны, закройте и замкните окно.

Когда и это было исполнено, они уселись по бокам от Марии, вцепившись в свою косу каждый, и мистер Хейтер опять заиграл погудку.

– На сей раз, – в конце концов, заявил он, – ошибок быть не должно.

– И никакой суматохи.

– Цель, сколько я ее понимаю, состоит в том, чтобы переловить сколь можно больше этих малюток и обратить их в дальнейшем к нашей выгоде. Но как нам приняться за дело?

– Могу ли я внести предложение?

– Да, какое?

– Эти, по замечательно точному выражению вашему, малютки вооружены, как мне доподлинно известно по собственному печальному опыту, пусть маленьким, но оружием, каковое, будучи хрупким, способно, однако, наносить уколы чрезвычайно болезненные.

– Этот факт не миновал моего внимания.

– Попытки перехватать их вручную, – оставляя в стороне то обстоятельство, что так много не нахватаешь, – не сродни ли они потугам голыми руками изловить дикобраза?

– М-м-м-м-м.

– Между тем, вооружившись метлой и проворно сметая малюток перед собою, мы легко посбиваем их с ног, оставаясь сами отделены от них длинной палкой, и безусловно разгромим целый полк или два, набрав этих крошек полное ведро.

– Браво, мисс Браун! Итак, находим метлы и ведра, подкрадываемся к ним с двух сторон, – вы с запада, я с востока, – берем их в клещи и с флангов метем к середине. В худшем случае мы лишь поцарапаем их, иного ущерба прутья, образующие метлу, причинить не способны. Они же, придя в смятение и повалившись один на другого, не смогут прибегнуть к оружию…

– В то время, как мы – с метлами и ведрами…

– С кастрюлями…

– Да с чем угодно, лишь бы крышка была…

– Завладеем нашей добычей! И продадим ее! Однако, прежде нам надлежит устранить ребенка.

Некоторое время они перемигивались над головой Марии, оттянутой за волосы книзу, широко распяливали рты, таращились и ковыряли в воздухе пальцами, стараясь выработать план действий. Наконец, они согласно покивали друг дружке.

– Нашего херувимчика, – подводя итог перемигиваниям, саркастически промолвил викарий, – следует препроводить в его опочивальню и там запереть. Эту приятную обязанность я возьму на себя. А вы, мисс Браун, пока я отсутствую, позаботьтесь о подходящих емкостях. Руку, дорогое дитя, и пойдем со мной!

В темноте, так и не выпустив косичек из рук, он поволок за собой Марию, и та разинула рот, намереваясь завопить, что есть мочи. Она понимала, – иной возможности предупредить Народ относительно метел ей не представится.

Однако викарий видел в темноте не хуже кошки. Мария не успела еще издать ни единого звука, а его пухлая длань уже залепила ей рот. Дальше они передвигались, сохраняя молчание.

В спальне мистер Хейтер неожиданно продемонстрировал качества весьма предусмотрительного негодяя. С сопением швырнув Марию на кровать, он некоторое время постоял посреди комнаты, тупым ногтем постукивая себя по зубам.

– Наша голубка, – наконец, произнес он, – не лишена разумения и даже находчивости. Просто посадить ее под замок, означало бы, в сущности, оставить ее на свободе. Так-так, дайте подумать. Вопервых, войско стоит у нее под окном, хоть и несколькими этажами ниже. Поэтому мы запираем окно, вот так, и дабы придать задвижке надежности, мы, м-м-м-м, мы ее подгибаем с помощью кочерги, таким вот образом, прилагая усилия, на какие способен лишь взрослый, и при этом помним, что, уходя, кочергу надлежит захватить с собой. Отменно. Теперь ее никакой ребенок с места не стронет, тем паче без кочерги. Далее, остановимся и поразмыслим. Ну, например, так: находчивая, м-м-м-м, девица, выставившись в окно, пусть даже закрытое, и будучи хорошо освещенной, может каким-либо жестом или знаком предупредить нашу добычу. Поэтому мы удалим из патрона лампочку, вот так, довольно малейшего поворота, – и что мы видим? – а то, что комната погрузилась во мрак! Теперь, сколько бы детские пальчики ни щелкали выключателем, явить Лилипутам свет истины им не удастся. Что еще? Запертая, без света, без окна, высоко вверху… Пожалуй, на этом я могу и откланяться. Спокойной ночи, Мария.

Она услышала, как повернулся в замке ключ, и напряженно сжавшись, подождала, пока хихиканье викария затихло вдали, после чего стрелой вылетела из кровати, сдернула с умывальника наполненный водою кувшин, и метнула его в окно. Задвижки задвижками, но такой дурой, за какую ее принимал викарий, она все-таки не была.

Стекло с нестройным «дзынь» разлетелось, и за этим звуком, долгое мгновенье спустя, последовал глухой удар эмалированной посудины о террасу. Удар сопровождался рассыпчатым звоном стеклянных осколков, опадающих мелодичным метеоритным дождем. В ответ далеко внизу как один человек вскрикнула армия, пронзительно и тонко.

Мария просунулась сквозь дыру в окне и завопила:

– Уходите! Они выйдут из разных дверей с метлами, чтобы вас замести! Только толпой не ходите. Рассыпьтесь. Каждый должен идти своей дорогой, пока вы не встретитесь дома. Скорее! Они уже близко!

Она слышала, как лилипуты что-то закричали в ответ, но так тихо, что слов различить не смогла.

– Да, у меня все в порядке! В полном порядке. Я свободна. Уходите немедля! Рассейтесь! Бегите! Если кого-нибудь станут преследовать, не приводите их сами знаете куда. Замрите, как будто они – совы. Они вас не заметят. Но уходите, бегите в разные стороны, не вместе! Со мной все в порядке. Мне ничего не сделали. Они хотят выследить меня, чтобы я привела их к вам. Учителя здесь нет.

– Да, и еще, – Мария старалась кричать как можно громче, ибо лилипуты, похоже, уже разбегались, – еду мне больше не приносите! Меня теперь кормят! И не ждите меня вечерами!

Последние слова – из страха, что ее не услышат, – Мария почти провизжала как раз в тот миг, когда мисс Браун со своим фюрером выскочили на террасу.

Слишком поздно.

Глава XVIII

Физиономии у них, когда они добрались до Марииной спальни, выглядели иссиня-серыми. Лицо викария стало сливовым от злости и от подъема по лестнице, а лицо мисс Браун залила мертвенная бледность, одни лишь ноздри алели на нем. Обоих душил такой гнев, что они едва могли говорить. Они слышали, что Мария кричала в окно. Викарий вставил лампочку обратно в патрон, и оба присели.

– Мария, – сказала мисс Браун, – выслушай мистера Хейтера.

Викарий же произнес следующее:

– Эти карлики стоят целого состояния. Ты понимаешь? Они стоят достаточно, чтобы сделать тебя богатой девочкой и обеспечить бедной мисс Браун, которая ради тебя выбивается из последних сил, мирную и достойную старость. О себе я уж и не говорю. Где они живут?

Мария молча смотрела на него.

– Ты понимаешь, что если их удастся продать, мы сможем заплатить постыдные долги твоих предков множеству разоренных лавочников и спасти Мальплаке от бесчестья?

– Я думала, долги выплачиваются из денег, которые вы получаете на мое содержание.

– Ты испорченная девочка. Где они живут?

Мария скрестила на груди руки.

– Мария, ты должна сказать викарию, где они живут.

– Не скажу.

– Ты понимаешь, как грешно заглядывать Богу в лицо? Это все равно, что бросать Его милости в рот дареного коня! Бог послал этих тварей, чтобы помочь нам выпутаться из затруднений, а ты своим неблагодарным упрямством наносишь Ему оскорбление. Где они живут?

Мария сжала губы.

Мисс Браун поднялась, вперевалочку приблизилась к Марии и нависла над ней.

– Ты гадкая девочка. Дерзкая. Лучше расскажи обо всем викарию или ты пожалеешь. Ты знаешь, что я имею в виду.

Не получив ответа ни на эти слова, ни на какие-либо иные, мистер Хейтер утратил терпение. Он вовсе не испытывал потребности причинить Марии боль, нет, помыслами его владело одно лишь корыстолюбие. Он хотел обладать Народом.

– Если ты не скажешь, мы посадим тебя под замок. Слышишь? Будешь сидеть взаперти без обеда. Тебя будут наказывать. Наказывать до тех пор, пока ты не скажешь. Такое упрямство – грех, чудовищный грех. Это эгоизм, вот что это такое. Ты гадкая, испорченная, упрямая, эгоистичная девочка!

– Очень хорошо, – сказал он, так и не услышав в ответ ни слова. – Пусть сидит в комнате, пока не заговорит, а вы, мисс Браун…

Гувернантка перебила его:

– В эту комнату, мистер Хейтер, заглядывает Стряпуха, – могут пойти разговоры.

– Значит, следует запереть ее в другой комнате, куда Стряпуха не полезет, а Стряпухе мы можем сказать, что Мария уехала.

– Погостить у тети.

– Вот именно. Итак, какую комнату вы предлагаете?

– А что тут предлагать? – сладко сказала мисс Браун. – У нас же есть подземелье.

О подземельи Мальплаке слышал, наверное, всякий, – оно упоминаетс во множестве исторических трудов. Подземелье представляло собой огромную яму, уходившую в глубь времен, оставляя далеко позади Первого Герцога, – в мглистое прошлое, видевшее, как поднимается из земли лондонский Тауэр.

Предками Герцога были некие баронеты, обязанные своим титулом Новой Шотландии и обитавшие со времен Якова I в древнем норманнском замке, который стоял на клочке земли, ныне скрытом под полом в одном из углов бальной залы. Баронеты не поладили с Кромвелем, и Кромвель взорвал их замок, а Первый Герцог, приступив к строительству дворца, воспользовался оставшимися камнями, да заодно уж стер с поверхности земли и все остальное, уцелевшее после Кромвеля. Единственной частью замка, которую ему не удалось стереть с поверхности земли, поскольку она уже находилась под этой поверхностью, были как раз подземелья. Герцог устроил в них винные погреба, а самое просторное оставил в неприкосновенности. Герцог счел его редкостью, поскольку оно было «готическим».

Подземелье заливал багровый свет, проходящий через окошко с красным стеклом, проделанное в стене толщиною почти в двадцать футов. На окошке сидела решетка, и отсвет его на норманнских арочных сводах создавал эффект, далеко превосходящий любые фокусы Комнаты Ужасов.

Мебель в подземелье была если не красная, то угольно черная. Состояла она из пыточных орудий, которые не пустили с торгов, поскольку на них не имелось спроса. Пол почти сплошь покрывал тростник, – кроме тех его участков, где требовался песок или опилки, чтобы впитывать кровь.

В одном из углов располагалась дыба: усовершенствованной конструкции, выдуманной мерзавцем по имени Топклифф. Вдоль одной из ее сторон тянулась алая надпись, жуткие слова, взятые из рескрипта о предании пытке несчастного Гвидо Фокса:

PER GRADUS AD IMA.

В противоположном углу помещался инструмент, называемый Нюрнбергской Девой: стоячий гроб, формой напоминающий женщину. Крышку его, открывавшуюся на манер двери, усеивали шестидюймовые шипы, расположенные так, чтобы, когда дверь закрывается шипы вонзались в различные части тела помещенного внутрь человека.

В третьем углу находилось приспособление, именуемое «поручи», – то самое, кстати, посредством которого в 1614 году в присутствии Фрэнсиса Бэкона истязали Пичема, допрашивая его «перед пыткой, во время пытки, между пытками и после пытки». На «поручах» также имелась надпись:

МУКА – ЛУЧШАЯ НАУКА.

Четвертый угол занимала плаха. Ее, черную, как и все остальное, покрывал кусок алого бархата. Приподняв этот покров, можно было увидеть зарубки – там, где в дерево глубоко вонзался топор. Сам топор лежал поверх покрывала, поблескивая рубиновой сталью, – тот самый топор, которым обезглавили Карла I. В тот день топор был в руках Ричарда Брендона, он же «Молодой Грегори», – прозвище, которое позволяло не путать его с отцом (тоже палачом), «Старым Грегори». Та же верная рука опускала этот топор на шеи Страффорда, Лауда, Голланда, Гамильтона и Кейпела, все сплошь лордов, но к сожалению у этих мучеников не было времени для размышлений о том, насколько им повезло, что столь важную работу поручили художнику, относящемуся к себе с уважением. Ибо Молодой Грегори упражнялся с раннего детства, отрубая головы бродячим кошкам. Это вам не мерзавец Кетч, которому потребовалось нанести пять ударов, чтобы обезглавить несчастного герцога Монмутского да и то еще пришлось прикончить его карманным ножом.

Близ топора в небольшом хрустальном ларце покоилась половинка четвертого шейного позвонка короля Карла, – другую в 1813 году украл из гробницы Карла врач, которого звали сэр Генри Галфорд.

Поперек ларца кто-то выгравировал знаменитую цитату:

ДЕ MORTIUS NIL NISI BONUM.

Середину главной стены – прямо против тяжелой двери – занимал огромный очаг, в котором калили железные клейма. Насупротив окна в самой темной из ниш кучей лежали бедренные кости, черепа и тому подобные прелести.

Стены подземелья были покрыты нацарапанными на них последними посланиями узников.

Маленькие Принцы, которых прикончили не в Тауэре, а именно здесь, в Мальплаке, начертали «Adiew, Adiew». Ведьма, перед тем как ее сожгли, успела вывести «Кот мяукнул. – Нам пора!», а какой-то стосковавшийся по родине шотландец, утомленный к тому же слишком частым общением с тисками для пальцев, сообщал: «В гостях хорошо, а дома лучше». Еще один безвестный лиходей написал просто: «Вы мне сделали больнее, чем я вам».

Вот в эту мрачную яму, куда Стряпухе никогда бы даже в голову не пришло заглянуть, и притащили упиравшуюся Марию, а притащив, буквальным образом приковали к стене с помощью ручных кандалов, – памятуя о находчивости, проявленной ею в отношении кувшина с водой. Конечно, они не собирались применять к ней орудия пыток, они всего лишь хотели узнать, где обитает Народ.

– Если ребенок закоснел в непокорстве, – оглядев ее, произнес под занавес снова начавший задумчиво погуживать викарий, – его надлежит наказывать, покуда он не заговорит. А гадких детей полагается сечь.

Глава XIX

Профессор сидел на краю своего огородика, под мраморным изваянием Трагической Музы. Профессор рубил хворост. Посмотрев на изваяние с другой стороны, можно было обнаружить Музу Комическую, так что над головой Профессора располагалось два распяленных рта, – один хохочущий, а другой завывающий. Это был памятник то ли Конгриву, то ли еще кому-то подобному. Профессор помахивал приобретенным в «Вулвортсе» (где он делал все свои покупки) шестипенсовым топориком, а рядом с Профессором лежала на земле еще и ножовка по металлу ценою в один шиллинг три пенса, включая стоимость запасных полотен, – ею он ухитрялся валить небольшие терновые деревца, которые шли у него на растопку. В мозгу Профессора роились разнообразные замыслы.

Первый замысел был таков: устроиться автобусным кондуктором и заработать на проезд до Лондона, где ему, может быть, удастся – ну, то есть, это вполне вероятно, – отыскать в Библиотеке Британского музея комплект Дю Канжа. Да, и что касается этого плана, – он решительным образом уверен, что Tripbarium означает либо «трехлистный», либо «трехчастный», но к сожалению, манускрипт допускает и то, и другое прочтение, а в итоге возникают разительные отличия.

Второй замысел заключался в том, чтобы экономить и откладывать деньги до тех пор, пока у него не накопится пенни, а затем купить рыболовный крючок и попросить у Марии разрешения удить рыбу в озерах Мальплаке. При мысли о том, как он поймает рыбу, – окуня, может быть, – как зажарит ее на железной решеточке, как положит на кусок хлеба с маслом и съест, у Профессора потекли слюнки. Конечно, хорошее удилище или леска были ему не по карману, но можно срезать молодой ясень и привязать к нему бечевку от посылки, которую Профессор когда-то давно получил, так что главная трудность сводилась к необходимости отложить целый пенни для покупки крючка. При мысли об окуне, он ощутил вдруг такую алчбу, что почти совсем решился, чтобы добыть денег, продать одно из принадлежавших ему первых шекспировских фолио.

Третий замысел касался приготовления в стоявшем на кухне медном котле вина из пастернака.

Четвертый замысел сводился к следующему: заручиться у викария рекомендацией, отправиться с ней в Букингемский дворец и попросить, чтобы его назначили премьер-министром.

Профессор питал уверенность, что человек, управляющий жизнью целого народа, должен все же обладать кое-какими познаниями, а поскольку сам он последние шестьдесят лет занимался исключительно приобретением разнообразных познаний, ему казалось, что у него имеются неплохие шансы получить эту работу. Профессор говорил себе, что у людей, которые всю свою жизнь возглавляют революции или убивают других людей, или выкрикивают с помостов всякое вранье на предвыборных митингах, очень мало остается времени для приобретения знаний, и по этой причине его собственная, полная ученых трудов жизнь должна позволить ему хотя бы в отношении образованности оставить их далеко позади.

Возможно, самая безумная часть этого плана состояла в том, что став премьером, он набрал бы себе министров из числа образованных людей, совершенно так же, как человек, желая удалить зуб, идет к ученому дантисту, а не на ближайший уличный угол, где взгромоздившийся на перевернутое ведро шарлатан орет, что он-де «противостоит зубной боли». Ему хватало наивности полагать, что если врач обязан выдержать экзамены прежде, чем получить дозволение вырезать его, Профессора, аппендикс, то и члены парламента должны сдавать какой-то экзамен прежде, чем им позволят управлять его жизнью.

Замыслы Профессора стали уже путаться один с другим, когда ведущая в огородик калитка распахнулась, явив его взорам Стряпуху в серо-коричневом платье из искусственной шерсти, в видавшей виды шляпке, приколотой к волосам, и с набитой до пухлости кошелкой из кожзаменителя. Я свое место знаю, читалось на ее лице, но и долг мой исполню во что бы то ни стало. Своего любимого Капитана Стряпуха, помнившая, что к собакам Профессор неблагосклонен, оставила дома, причем оба прослезились.

Профессор бросил топорик и торопливо затрусил по вьющейся между кустов черной смородины тропинке, не отрывая от кошелки голодного взгляда. При этом он радостно восклицал:

– Ах, миссис Ноукс, добрый день, добрый день! Добро пожаловать на Верховую дорогу! Прошу вас, не надо звонить в колокольчик! Он все равно не звенит! Погода-то какая чудесная, а! Да-да! Скорее всего, пустяковая неисправность механизма! Придется купить гонг! А все оттого, что солнце вошло в Овен!

– Да что вы! – сказала Стряпуха.

– Уверяю вас, это именно так. Зодиак… Но я заставляю вас стоять на пороге, не впуская в дом. Нам следовало бы войти в комнаты, прежде чем углубляться в столь сложные материи. Позвольте-ка. Ну, конечно. Дверь-то, оказывается, заперта.

– Я, сэр, с вашего дозволения, пришла к вам единственно потому, что желала…

– Но перед любовью, миссис Ноукс, никакие, ха-ха! запоры не устоят. У меня свои методы, Ватсон, то есть, что это я, – миссис Ноукс. Горшочек с геранью! Каждый раз, покидая дом и запирая его, я аккуратно прячу инструмент для проникновения внутрь в такое место, которое известно только мне одному. Так что если вы, миссис Ноукс, соблаговолите на минуточку отвернуться, я извлеку ключ из-под горшочка с геранью, – вон он, видите? он-то и хранит мою тайну, – и мы с вами окажемся внутри этого строения быстрее, чем вы успеете выговорить «Том Робинзон». Но почему, собственно, Том? Мне следовало сказать «Крузо». Да и в этом случае его полагалось бы назвать скорее Крузнауэром. Я хочу сказать, что вы и вполглаза мигнуть не успеете.

Стряпуха ответила, что она, понятное дело, не имела намерения мешать такому джентльмену, потому как она порядок знает и с малолетства умела себя соблюдать…

Профессор заверил ее, что никакой тут помехи нет, а напротив, одна нежданная радость, и что если она готова подождать минутку, пока он попробует вставить ключ вверх ногами, потому что ключ, как он, Профессор, опасается, склонен несколько заедать, то оба они, вне всяких сомнений, проявив небольшую сноровку, приятнейшим образом проникнут в дом, а там…

На что Стряпуха сказала, что никак не хочет обременять его лишними хлопотами, ей и так хорошо, и снаружи ничем не хуже…

– Ну вот! Как видите, требуется просто определенная ловкость рук. Тут в замке что-то не так устроено, поэтому ключ нужно вставлять вверх ногами и задом наперед, а дальше уже все идет гладко, как, как…

– Как по гладкому месту.

– Вот именно. А теперь, миссис Ноукс, входите в дом, не стойте на солнцепеке. Путь вы проделали долгий да еще и спешили. Так, погодите-ка…

– Боюсь, – продолжил он с некоторой застенчивостью, – чашку чая вам предложить не смогу, – прикончил последний пакетик, – зато имеется прекрасный кипяток, то есть мы его в два счета получим, дайте лишь запалить несколько сучьев, которые я тут рубил, и…

Чаю он и вправду предложить Стряпухе не мог, поскольку последняя ложечка заварки вышла у него еще на прошлой неделе, а вот в предложении кипятка таилось, пожалуй, некоторое лукавство. Кипяток можно было бы предложить кому угодно другому, и Профессор непременно так бы и сделал, но Стряпуха-то навещала его не в первый раз. Профессор замер, стоя на одной ноге, обеспокоенно глядя на кошелку и продолжая повторять свое «и…»

– Да что же это вы так, сэр! Хорошо хоть я позаботилась захватить с собой…

Профессор счастливо вздохнул.

– … зная ваши привычки…

И миссис Ноукс удалилась со своей кошелкой на грязную кухоньку, а томимый предвкушениями Профессор приник к растрескавшейся кухонной двери, подглядывая сквозь щелку. Столь многое зависело от того, что у нее нынче в кошелке – копченые селедки или сосиски. Она всегда приносила либо то, либо другое, но сегодня ему больше хотелось селедки. Он знал, что Стряпуха приготовит чай, непременно есть у нее с собою бумажный фунтик с заваркой, и бутылочку молока она не забыла, и шесть кусочков сахара, и две булочки, ею же и испеченные. Вкусные, слов нет. Но помимо всего этого, она, уходя, всегда оставляла, словно бы по забывчивости, покрытый жирными пятнами бумажный пакетик, содержавший либо селедочку, либо сосиски. Профессор, как и Стряпуха, никогда о нем не упоминал и никогда не благодарил ее за подношение: то ли он был слишком горд, то ли слишком застенчив, то ли слишком благодарен ей, чтобы найти правильные слова. Он просто-напросто съедал содержимое пакетика на следующий день. Пока же он сгорал от желания узнать, что его ожидает, но выспрашивать ему не хотелось, разглядеть сквозь щелку не удавалось, и вообще он немного стыдился, что подсматривает. Поэтому он отошел от двери, присел на ящик из-под мыла и принялся ритмически сглатывать наполнявшую рот слюну.

Когда Стряпуха заварила им обоим по восхитительной чашке чая, и они, сидя бок о бок на ящике из-под мыла, принялись за булочки, она заговорила о цели своего визита. Дело касалось мисс Марии, сэр, насчет которой она очень тревожится, потому как о ней вот уж два дня ни слуху ни духу, а при том, что он не хуже ее знает насчет этой, ну то есть, насчет мисс Браун, то у нее, хоть она и не желает ни на кого напраслину возводить, а все-таки скажет, даром, что нет у нее привычки обсуждать своих хозяев с посторонними господами, это уж Профессор ей может поверить, потому что она в Мальплаке вот с таких вот лет, и ее сама миссис Баттерби учила, как подобает, домоправительница, значит, покойного Герцога, и пускай сеять подозрения дело не христианское, а все ж таки правда дьявола посрамляет, и уж что они с ней, бедной крошкой, вытворяли, так и сказать-то грешно.

Профессор, погрузившийся, пока она говорила, в собственные мысли, по воцарившемуся молчанию понял, что пора и ему что-нибудь сказать, и находчиво заметил:

– Подумать только!

У него имелись тайные приемы поддержания любого разговора, сводившиеся к использованию либо этой фразы, либо другой: «Да что вы говорите!», – обе доказали свою надежность и годились в качестве ответа на любое замечание собеседника.

Стыд и срам, продолжала Стряпуха, она с самой пятницы в таком беспокойстве, что прямо не знает, куда ей из-за всех этих дел податься, не к викарию же, хоть на него, может архиепископ Кентерберийский руки и наложил, в чем она весьма сомневается, да из свиного уха шелкового кошеля все равно не сошьешь, вот она нынче поутру и решила, пока мыла тарелки, что пусть-ка их пораспросит прирожденный джентльмен, а Профессор, и по всему видать, как раз из таких, и она это готова сказать и уже говорила разным там, которые его по-всякому обзывали, потому как джентльмен всегда знает, как в каких случаях полагается поступать.

Разум Профессора пронзило внезапное подозрение. Что-то такое говорила Стряпуха… Он точно слышал… Что-то такое насчет…

– А где Мария? – требовательно спросил он.

– Много бы я дала, чтобы это узнать. Я ее уж два дня в глаза не видала.

– Силы небесные!

– Она пропала, сэр, – еле сдерживая слезы, сказала Стряпуха. – Моя Мария. А я всегда так старалась помочь ей хоть самую малость.

– Миссис Ноукс, дорогая моя, да ведь это просто Бог знает что! Это же серьезное дело! Пропала? В глаза не видали? Не обратилась же она в невидимку! Может быть, она в кровати? Или под кроватью? Может быть, в каминной трубе? На курорте? Исчезла? Может, ее потеряли где-нибудь да и думать забыли? А не могла она уехать в Лондон? Скажем, в Британский музей?

– Эта ее гувернантка заявила, будто она уехала в гости к тетке, да только никакой у нее тетки нет.

– А вы что думаете?

– Она во дворце, сэр. В этом я готова поклясться. Только ее спрятали. Сидит где-то под запором. В заточении.

– О, Господи! Но вы ведь ее искали?

– Эти комнаты, сэр, их там столько, что ни одному смертному их и не счесть. Я старалась, как могла, ездила на велосипеде по коридорам и звонила в звоночек.

– Ну что же, миссис Ноукс, вы правильно сделали, обратившись ко мне. Я немедленно приступлю к поискам. Некоторые дела следует возлагать на представителей более сильного пола. Боже мой, Боже мой! Наша бедная Мария лишилась свободы! Подождите, я шляпу надену.

Старик торопливо поднялся наверх и через некоторое время вернулся в испускающем запах камфоры длинном твидовом пальто и в забавном котелке с загнутыми полями, который он носил в девяностых годах, когда почитал себя за денди. Пальто Профессору приходилось надевать при всяком выходе в люди и невзирая ни на какую жару, – чтобы прикрыть дырки в одежде.

– Мы нападем на гувернантку, – сказал он, – прямо в ее логове. Вам, миссис Ноукс, лучше вернуться прежде меня и по другой дороге. Пусть считают, что я заглянул во дворец случайно, желая повидаться с Марией, так будет лучше. Тут нужно действовать тонко.

Профессор суетливо вывел Стряпуху из домика, пообещал дать ей десять минут форы, и подтолкнул в сторону Верховой дороги. Две минуты спустя, он ее настиг.

– Миссис Ноукс, простите, я вас задержу на минутку. У вас при себе нет случайно, – или, может быть, дома – комплекта Дю Канжа?

– Нет, сэр. Чего нет, того нет. Вот Битон…

– Вы, конечно, имеете в виду второго из архиепископов, носившего это имя. Определенно не кардинала. Прочие, как мы знаем, к священничеству не принадлежали.

– Это повареная книга, сэр.

– Вот как? Древнее и возвышенное искусство. Надо думать, какойнибудь последователь Гудмана. И все-таки, никаких томов Дю Канжа у вас не имеется?

– Насколько я знаю, нет, сэр.

– Жаль. Ну, ладно, ладно, не все же сразу. Но я вас задерживаю. До свидания, до свидания.

Еще через минуту он снова догнал ее.

– Есть такое слово, – сказал он с надеждой, – Tripbarium. Вы случайно нигде его при чтении не встречали?

– Не припоминаю, сэр, нет, наверное не встречала.

– Нет. Э-э, ну, ничего не попишешь. Нам должно спасать наши души терпением, миссис Ноукс. Там, конечно, может стоять и F вместо T, поскольку эти писцы обходились с гласными как Бог на душу положит. Собственно, и Y в Tripbarium тоже на месте, не правда ли?

– Эта ваша требуха…

– Требуха, – сердито воскликнул Профессор, – это гаэльское слово. При чем тут требуха? Всего вам доброго. Всего доброго.

И он в раздражении заковылял к дому, но, впрочем, вскоре вспомнил об ожидавшем его на кухне пакетике. Гнев его тут же растаял, и он обернулся, чтобы помахать своему доброму другу рукой, но Стряпуха ни разу не оглянулась. Тогда Профессор, предоставляя ей обещанную фору, отправился на кухню, чтобы заглянуть в пакет. Как он и надеялся, внутри лежали копченые селедки!

Тут же забыв о Марии, Профессор принялся искать в словаре слово «копченый», желая проверить, не от скандинавского ли kvepes оно происходит, – да, действительно, от него самого.

Глава XX

Примерно час спустя, Профессор попробовал почесать в затылке, обнаружил на голове котелок и принялся строить догадки касательно того, как он туда попал. Профессор предпринял несколько попыток разрешения этой проблемы, прибегнув к помощи самоанализа и метода свободных ассоциаций, и в конце концов пришел к заключению, что котелок он надел сам, собираясь куда-то идти. Сделав такой вывод, он вышел из домика и посмотрел на небо. На небе определенно ничего написано не было. Поэтому Профессор вновь вернулся под крышу, нашел клочок бумаги и, сконцентрировав сознание на котелках, написал на клочке первое слово, которое пришло ему в голову. Таковым оказалось слово Фтйрвбтйхн. Профессор оторвал его и повторил попытку, получив на сей раз слово Крысид, связанное, как он решил, с епископом Ганно и крысами. Профессор попробовал сосредоточиться на Ганно и получил Венец, испытал Венец и получил Капюшон, испытал Капюшон и получил Пальто. Тут он обнаружил, что, действительно, одет в пальто, и страшно обрадовался. За этим последовало длинное путешествие по ирландским графствам через «Анналы четырех хозяев» и так далее, приведшее его обратно к Tripbarium. Он испытал это слово и получил Копченые селедки, теперь уже окончательно связанные со Скандинавией, шустро проскочил Гетеборг, миновал Сведенборга, Блейка и Густава-Адольфа и вдруг вспомнил, что его просили спасти Марию. И Профессор, еще более тщательно сбалансировав на макушке бутылочного цвета котелок, засеменил ко дворцу, куда призывал его долг.

День стоял знойный.

Тепло накапливалось под деревьями, обращая Верховую дорогу в длинную череду печей, в пальто было невероятно жарко, пчелы, словно аэропланы, гудели в липкой листве вязов; ласточки, налепившие гнезд на южной стене, обмахивали хвостами птенцов и, задыхаясь, разевали клювы, ужи целыми подразделениями выползли на охоту, обратив жизнь лягушек в сущий ад, а сами лягушки дюжинами совершали самоубийства, бросаясь под колеса первого попавшегося автомобиля. Профессор тяжело тащился по дороге, уходя все дальше от дома, – маленький старательный жук под медно-раскаленным небом, становившийся меньше и меньше по мере многотрудного приближения к Мальплаке.

Он не вполне понимал, как ему приняться за дело.

Если судить по сведениям, приобретенным им во время ученых занятий, юридически законный обыск дворца требовал предъявления нескольких предписаний Habeas Corpus, а также касательно De Heretico Гпнвхтеодп или чего-то подобного и, возможно даже, Non Compos Неофйу. С другой стороны, он сознавал, что два или даже три человека вполне могли несколько недель пробродить по коридорам дворца, ни разу не повстречавшись, так что особых причин, по которым он не мог бы заняться неофициальными поисками, Профессор не видел, – все равно никто не узнает был он во дворце или не был. Конечно, проще всего было бы найти мисс Браун, прищемить ей, как следует, хвост и потребовать, чтобы она освободила свою воспитанницу. К сожалению доподлинных доказательств того, что Мария по-прежнему находится в доме, у Профессора не имелось, да к тому же он побаивался гувернантки. Мисс Браун однажды безобразнейшим образом нагрубила ему, и Профессор опасался, что с ущемлением хвоста все может выйти не так, как хотелось бы, а совершенно наоборот. Профессор испытывал какое-то не очень уютное чувство и, чтобы охладиться, обмахивался на ходу котелком.

Он миновал Греческий Амфитеатр и шестидесятифутовую пирамиду, возведенную в честь генерала Бэргойна, и перед ним открылась Долина Согласия – такой, какой ее всегда желал видеть БраунБольшие-Возможности, – в конце долины показалась огромная глыба дворца. Рен, Ванбро, Хоксмур, Кент и все остальные из этой братии воздвигли дюжины его колоннад; Адам, Патриоли и прочие разукрасили лепниной сотни его потолков; Шератон, Хеппелуайт, Чиппендейл и так далее набили его ныне проданной мебелью; теперь залитый вечерним светом дворец высился перед Профессором, и комнат в нем было гораздо больше, чем в состоянии вызвать из своей памяти даже самый памятливый человек.

Через развалившиеся двери Профессор проник в Западное крыло и приступил к поискам.

Он обыскал Готическую Бильярдную, в которой стоял некогда стол размером с плавательный бассейн, и в которой еще сохранились гербы всех Марииных предков, писанные красками на потолке, лепной узор которого имитировал переплетение древесных ветвей и листьев. Основную часть генеалогического древа художникам любезно предоставил Хорри Уолпол, а состояла она из 441 гербового щита, включая сюда гербы Боадицеи и Ирода Антипы. Все пояса в гербах шли справа налево, а гербы жен располагались с неправильной стороны от мужниных.

Он обыскал Оранжерею, в которой Гиббон вычеркнул точку с запятой из прославленного последнего абзаца «Упадка и разрушения Римской империи», прежде чем поднести восьмой ее том герцогу Глостеру, приветливо заметившему: «Еще одна толстая книга, черт бы ее побрал! И пишут, и пишут! А, мистер Гиббон?»

Он обыскал Зверинец, в котором однажды по ошибке заперли на два дня графа Честерфилда, словно какую-то обезьяну, – и жаль, что не навсегда.

Он обыскал Китайскую гостиную, ту самую, в которую в 1768 году внезапно вбежал Руссо, гневно зачитал нескончаемое и невразумительное письмо, писанное им к Дидероту и выскочил вон, оставив слушателей в совершенном недоумении.

Он обыскал Деловой Кабинет, в котором Злобный Граф однажды проткнул насквозь своего управляющего, – представ перед судом палаты Лордов, Граф уверял, правда, что они дрались на дуэли, но управляющий и до сей поры каждую ночь со вторника на среду прогуливался здесь с рукоятью шпаги, торчавшей у него из спины на уровне поясницы, являя сильный аргумент в пользу противного.

Он обыскал Картографическую Библиотеку, в которой один из виконтов и к тому же еще адмирала имел обыкновение хранить секстант и иные приборы – после того, как ушел в отставку, потеряв в череде морских баталий Майорку, Менорку, Бермуды, Гоа, Симлу, Геклу и Алабаму.

Он добрался до Ружейной, из окна которой герцог Орлеанский так любил палить по жаворонкам шампанскими пробками.

Он обыскал Удобрительную, по поводу которой Владетеля Мальплаке, изобретшего целых три картофелекопалки (все разной конструкции) укоряли, что он-де взял себе за обычай хранить в ней на потребу своим арендаторам огромные кучи гиперсуперэкстраинфрафосфатов.

Он обыскал даже Сановный Покой, в коем королева Виктория устроила для себя единственную гостиную, когда-либо существовавшую вне королевских замков, – тут все еще стояло кресло, в котором сиживала королева, и сиденье его покрывала, дабы сохранить царственный отпечаток, стеклянная крышка.

Профессор поднял крышку и присел, ибо им овладевала усталость.

Посидев, он со вздохом встал и поднялся этажом выше в Часовую залу, расположенную в щипце Северного фасада и вмещавшую часы работы Кристофера Пинчбека II, которые наигрывали «Когда Сердце Мужчины Печали Грызут» – в четырех частях, по одной каждую четверть часа, правда, со временем к этой музыке попривыкли и вслушиваться перестали.

Предмет его поисков здесь отсутствовал.

Профессор начал уже терять голову и торопливо перебегал с одного этажа на другой, едва лишь новая идея посещала его.

Он обыскал Буфетную, где в разное время хранились золотые кубки Дерби, Больших национальных скачек и Аскота, а также ваза в виде дерева баньяна, поднесенная Шестому Герцогу благодарными жителями Бомбея.

Он заглянул в конюшню на сто сорок четыре лошади, в псарню на сто сорок четыре гончих, в мезонин на сто сорок четыре горничных с лакеями и в Игорную, где некогда Чарльз Джеймс Фокс в туфлях с алыми каблуками и в парике, осыпанном синей пудрой, просадил за одну ночь сто сорок четыре тысячи фунтов.

Он заскочил даже в Оружейную, в которой когда-то располагалась биваком все амуниция Собственного Его Величества Третьего Герцога Нортгемптонширского Полка, – а также группа посетителей дворца, которую бросил здесь в 1915 году забывчивый дворецкий, водивший по дому экскурсии в благотворительных целях.

Заложницы нигде не было.

Бедный Профессор опустился на голый пол Оружейной, чтобы отдохнуть во второй раз. Затем, собрав остатки сил, он вновь устремился на поиски.

Он обыскал Павильон, в котором рассеянный лорд Дадли однажды пригласил Сиднея Смита на обед, сказав при этом: «Пообедайте сегодня со мной и я уговорю Сиднея Смита, чтобы он пришел познакомиться с вами», – на что мистер Сидней Смит вежливо ответил, что уже договорился с этим джентльменом о встрече в другом месте.

Он обыскал Колоннаду, по которой как-то ночью сам великий Поуп прогуливался с Вильямом Брумом, уговаривая последнего, чтобы тот уговорил Тонсона опубликовать письмо от Линтота, подписанное однако Клилендом и написанное якобы Болинброком, в котором леди Мэри Уортли Монтегю обвинялась в том, что она подозревает мистера Грина в том, что он уговаривает Брума отказать Тонсону в разрешении опубликовать письмо Клиленда, касающееся личных привычек доктора Арбетнота и якобы подписанное Линтотом безо всякого ведома Болинброка да еще и псевдонимом Свифт. (С другой стороны, некто по имени Уорсдейл – простое орудие, не более того, – должен был, назвавшись именем Р.Смита, сказать Керлу, что некий «П.Т.», тайный недоброжелатель Темпля, владеет копией переписки между лордом Гервеем и Коли Гиббер: с очевидными результатами.)

Наконец, Профессор выбрался под открытое небо и обыскал фонтан, в который когда-то свалился Босуэлл, дабы позабавить Великого Лексикографа.

Он даже потоптался вокруг конной статуи щеголеватого, низкорослого Георга II, восседавшего на коне без подпруги, – том самом, стало быть, что удрал вместе с королем из-под Деттингена.

Марии нигде не было.

В саду Профессор понаблюдал за мисс Браун, которая, стоя на коленях, злобно ковырялась в клумбе с геранями. В соломенной шляпе, с совочком, с подстеленным под колени ковриком, она что-то горько напевала себе под нос. Побег Школьного Учителя уже открылся.

Профессор стянул с головы зеленый котелок и вежливо произнес:

– Прошу прощения, мисс Браун.

– А, это вы. Что вам здесь нужно?

– Да… нет, ничего, спасибо. Я просто… просто гуляю.

– Хороший выбрали денек, – сказала она. – Калитка у вас за спиной.

– Калитка? А, да, понимаю. Калитка, чтобы выйти. Да…

– Ну, что же, – продолжал он, немного помолчав, – всего хорошего, мисс Браун.

– Всего хорошего.

– Всего хорошего.

– И нечего тут вынюхивать.

– Что?

– Я говорю: Нечего тут вынюхивать.

– Нет, определенно нечего. Нет.

Он повертел в руках котелок и храбро прибавил:

– А герани, они ведь красные?

– Вы что, – злобно закричала мисс Браун, поворотившись на коленях и тыча в Профессора совком, – хотите, чтобы я на вас викария напустила? Убирайтесь. И захлопните за собой калитку. Что вам здесь нужно?

– Я просто… Марию навещал.

– Так навещайте ее в другом месте. Она уехала.

– Погостить у тетки?

– Кто вам это сказал?

– Я… я догадался.

– Она уехала, – свирепо сказала мисс Браун, – погостить к тете в Томбукту, хи-хи! Надеюсь, там вы ее навещать не станете? И уматывайте отсюда, вы, шпик несчастный!

Профессор засеменил прочь, а мисс Браун гнусно захохотала ему вслед, и последнее, что Профессор услышал, когда, покраснев с головы до ног, трясущимися пальцами закрывал калитку, это как она, вновь повернувшись к гераням, запела некие, только ей понятные слова:

Там, в Подземелии, внизу,

Там, в Подземелии, внизу,

Внизу,

Внизу,

Внизу,

Внизу.

Там, в Подземелии, внизу,

Пускай она лежит.

Кстати, мисс Браун очень любила цветы и говорила всякому, кто соглашался слушать, что величайшая ее радость – это «милые розочки».

Глава XXI

По дороге к дому Профессор, у которого горели уши, придумывал разные фразы, коими он мог бы отбрить мисс Браун, если бы они своевременно пришли ему в голову, и томился тревогой за своего друга. Он был совершенно уверен, что никакой тети в Томбукту у Марии нет и быть при такой светлой коже не может, кроме того, песня, распеваемая гувернанткой, произвела на него гнетущее впечатление. Как-то подозрительно она звучала, думал Профессор, словно бы в ней содержался намек на некие события. Он почему-то вспомнил про замок Беркли и умирающего в муках короля.

И никак он не мог понять, что же дальше-то делать? Можно, конечно, завтра продолжить поиски. Еще оставалась неосмотренной бездна всяких кладовых, прачечных, стенных шкафов, чуланов, буфетных, угольных погребов, приемных, куда в молодые года частенько захаживал доктор Джонсон, людских, судомойных, шорных, хлебных, молочных, гардеробных, салфетных и так далее, и так далее, – это в том крыле, которое он посетил, а ведь существовали еще и другие. По его подсчетам одних только стенных шкафов во дворце имелось не менее двух тысяч. А главное горе, – как он ни старайся, может оказаться, что найдет он ее слишком поздно. И хоть бы еще физиономия у мисс Браун была не такая жестокая.

Добравшись в розовеющих сумерках до своего домика, окна которого пламенели красками восхитительного заката с награвированным по нему, словно бы из чернейшего дерева сооруженным обелиском адмирала Бинга (одним из многих), Профессор прошел прямо на кухню и понюхал селедочку. Запах ее, подобно аромату нюхательных солей, прояснил мысли Профессора. Он сразу же понял, что ему следует делать. Необходимо заручиться поддержкой Народа. Там, где один старик провозится несколько недель, пятьсот одновременно работающих изыскателей, сколь бы малы они ни были, обеспечат немалый выигрыш во времени.

Когда он опять тронулся в путь, уже опустилась тьма, ибо месяц шел на убыль. Селедки приятно наполняли желудок, в мире снова царил покой, и Профессор был доволен своим планом. Дорогою он размышлял о том, о сем.

Нужно сказать, что если у Профессора и был какой-то порок, помимо пристрастия к вину из одуванчиков, то состоял он в неприязненном отношении к собакам. Дело не в том, что Профессор считал их вульгарными или шумными, нет, – собак он не одобрял за отсутствие самостоятельности. Он полагал, что и людям, и животным следует жить на свободе, в гуще дикой природы, как живут, например, соколы, и собаки не нравились ему тем, что они зависят от своих хозяев, причем недостойным с его точки зрения образом.

То же самое и с Народом. Он не в состоянии был понять, как могут существа ростом всего лишь в шесть дюймов надеяться на сохранение независимости, связав свою жизнь с человеком высотой в столько же футов. Именно поэтому Марии так и не удалось склонить его к посещению острова. Ему становилось неудобно при одной только мысли об этом. Ему представлялось, – не знаю, поймешь ты его или нет, – что само это посещение стало бы посягательством на присущие лилипутам свободы, поскольку он, Профессор, намного крупнее их. Профессор разделял чувство, которое Гулливер испытывал, живя среди великанов, чувство, что лучше умереть, чем принять на себя «Позор оставить Потомство, которое содержалось бы в Клетках, как прирученные Канарейки». В глубине души он не одобрял отношения лилипутов с Марией. Самый строй этих отношений, как заметил тот же автор, «оскорблял человеческое Достоинство». Согласно понятиям Профессора, порядочный человек был не вправе становиться ни хозяином, ни рабом других людей.

Вот если бы мне предоставили на выбор, кого из описанных Гулливером существ я хотел бы поймать, думал Профессор, бредя по темнеющей дороге к далекому Шахматному озеру, я предпочел бы поймать Бробдингнега. Как это, наверное, почетно и интересно – изловить существо высотою с церковный шпиль! Правда, стоило бы выяснить, какого же они на самом-то деле роста? В книге сказано, что в Глюмдальклич, девятилетней и для своего возраста маленькой, было всего сорок футов. А первый министр был «высотою примерно с гротмачту ‘Царственного Монарха’». У лошадей рост колебался от сорока четырех до шестидесяти футов. Ага, далее, рост средней лошади – это шестнадцать хендов, или шестьдесят четыре дюйма, стало быть, если мы в наших расчетах прибегнем к методу прямых соответствий, то сопоставляя шестьдесят футов с шестьюдесятью четырьмя дюймами, мы получим, что один их дюйм равняется одному нашему футу. Значит, средний Бробдингнег имел росту семьдесят два фута. В книге еще говорится, что в Бробдингнеге верхом на лошади было девяносто футов. Это примерно в четыре раза выше моего домика.

Однако наилучший материал для сопоставлений, продолжал Профессор – с особым воодушевлением, ибо о книгах он знал все, что только возможно о них знать, – дают сведения, согласно которым том самого большого формата имел в высоту от восемнадцати до двадцати футов. Речь идет, надо полагать, о «королевском фолио», оно как раз имеет размеры двадцать дюймов на двенадцать с половиной, так что мы получаем точное соотношение: один дюйм равняется одному футу. Они ровно в двенадцать раз выше нас!

– Ну, если бы я двенадцать раз встал сам себе на голову, – вслух сказал Профессор, обращаясь к темным очертаниям бука, меж тем как отовсюду неслось к нему уханье сов Мальплаке, – я оказался бы куда выше тебя.

Дерево пошелестело в ответ.

– Так, теперь допустим, что нам нужно изловить одного из Бробдингнегов, ростом примерно с тебя, – тогда нам потребуется корабль, чтобы добраться до их земли (это на западном берегу Северной Америки, где-то севернее Аннинского пролива) и вернуться с одним из этих существ. Интересно, какова глубина трюма нефтяного танкера? Вполне вероятно, что бук не сможет выпрямиться там во весь рост, не набив себе шишки. С другой стороны, не думаю, что нам потребуется «Нормандия» или «Императрица Британии». Нас вполне устроит пассажирский лайнер водоизмещением тон, примерно, тысяч в двадцать, а еще бы лучше – средних размеров авианосец. Авианосец хорош тем, что его легче замаскировать под гребную шлюпку, у него и труб не слишком много, а это именно то, что нам требуется.

– Придется, конечно, издать моего Солина, чтобы разжиться деньгами, – авианосцы, скорее всего, недешевы.

– И чем еще удобен авианосец, – на нем можно возить самолет.

Профессор, радуясь, двинулся дальше.

– Когда мы приблизимся к Аннинскому проливу, мы сразу вышлем самолет на разведку, а сами примемся курсировать туда-сюда, так чтобы нас из земли Бробдингнегов не было видно, и будем плавать, пока пилот не сообщит нам по беспроволочному телеграфу, – кажется, это так называется, – что он обнаружил одинокого великана, вышедшего на баркасе ловить рыбу.

Бробдингнеги рыбачат нечасто, потому что наша морская рыба для них все равно, что для нас пескари, но иногда они все же выходят в море поудить китов. Я думаю, что великан, если и заметит наш самолет, то примет его за крупную птицу.

И значит, как только мы услышим про этого одиночного рыболова, мы тут же все с палубы уберем, как перед боем. Нужно будет всем попрятаться. И мы тихонечко подплывем к нему сзади, как будто нас течением сносит. А он, увидев нас, поздоровается, потому что решит, будто мы – что-то вроде грузового баркаса, ответа, разумеется, не получит, и пару раз оплывет вокруг нас, пытаясь понять, что же это такое. Нужно будет обзавестись толстенным канатом, пусть свисает с одного борта, вроде как веревка. Ну, он подумает-подумает, да и поднимется на борт.

Профессор начал прищелкивать пальцами.

– Вот, тут-то мы и используем все, что заранее приготовили. Придется соорудить на взлетной палубе такую сдвигающуюся крышку, вроде тента на автомобиле, который я однажды видел, а под крышкой будет громадная каюта, занимающая всю эту часть судна, там мы поставим сорокафутовый стул и стол, и койку им под стать! Бробдингнег решит, конечно, что это носовой кубрик или как его. А на столе мы оставим специально выпеченный хлеб высотой в двенадцать футов и соответственную бутылку с вином!

Ну, бедняга Бробдингнег пару раз крикнет: «Есть тут кто живой?», и спустится в каюту по лестнице, посмотреть, что там к чему. Любопытный такой попадется.

И едва он окажется внизу, мы – раз! – и на кнопочку, крышка-то и закроется!

Добравшись до этого события, Профессор даже затанцевал на ходу, так удачно все складывалось, однако новая мысль заставила его перейти на более степенный шаг.

– Надо позаботиться, чтобы авианосец нам достался попрочнее. Бробдингнег наверняка будет биться об стенки.

Некоторое время Профессор размышлял о том, как придется приклепывать обшивку болтами, настолько маленькими, чтобы великан не смог выковырять их карманным ножом, а затем продолжил разработку основного плана.

– Когда он перестанет кричать и биться, а это может занять несколько часов, он почувствует усталость и задумается о том, какой он несчастный, и присядет за стол, чтобы поразмыслить, как быть дальше. Ну и заметит, конечно, еду и сразу почувствует жажду, и решит что неплохо бы выпить. Тут сработает вторая из наших хитроумных уловок, потому что в вино мы подсыпем сонного порошка! В голове у бедного великана все закружится, он приляжет на койку и через пять минут заснет. Нужно будет использовать мандрагору.

В ту самую минуту, как он окажется под палубой, мы отпустим его лодку в свободное плавание и уберемся прочь от берегов Бробдингнега, а едва он уснет, мы сразу спустимся к нему с цепями, наручниками и ножными кандалами. Придется опускать их туда на кране, что ли, пока мы его как следует не закуем. А потом останется только ждать, пока он не проснется.

Тут Профессор помрачнел и начал шаркать ногами. Мысль о необходимости кого-то заковывать в цепи, пусть даже и великана, была ему не по душе.

– Во всяком случае, когда он проснется, капитану нужно будет спуститься к нему, залезть на грудь и объяснить, что бояться нас нечего. Придется заранее выучить их язык. Наверное, в Британском музее есть по нему какая-нибудь книжка, вроде Дю Канжа…

На этот раз ему удалось избавиться от Tripbarium почти мгновенно.

– Мы объясним, что ему предстоит немного посидеть в оковах, потому что мы боимся за свою безопасность, но что это не навсегда. Мы пообещаем задержать его всего на один год, а после доставить домой. И еще мы объясним, что везем его в Англию, потому что хотим нажить состояние, показывая его, но что ему не придется делать ничего унизительного, и если он будет вести себя с нами похорошему, то и мы станем с ним обходиться вежливо. И во время всего путешествия мы его будем хорошо кормить и вести с ним беседы, как разумные люди, а добравшись до Саутгемптона, – там, кажется, у нас порт? – мы его немножко раскуем, чтобы он мог встать и выглянуть из-под палубы. И тут мы ему все объясним насчет зенитных, как их называют, орудий, – придется подвезти одно к пирсу на грузовике, пусть оно постреляет и собьет несколько аэростатов, чтобы он увидел, как эта штука работает. И мы ему скажем так: «Сейчас мы освободим тебя полностью. Ты находишься в Англии, за тысячи миль от дома. Вернуться ты все равно не можешь и навредить нам особенно тоже, потому что ты, в конце концов, величиной всего-навсего с дерево, а у нас сам видишь какое оружие, оно тебя мигом ухлопает. Мы тебя поэтому и отпускаем. Так вот, великан, если ты себя будешь вести по-умному и пойдешь с нами в Лондон безо всяких оков и унижений, мы снимем на год Альберт-Холл, чтобы тебе было, где жить, и станем брать по пять шиллингов за входной билет с тех, кому захочется посмотреть, как ты вечерами ужинаешь. Мы не станем просить тебя делать какие-то фокусы, просто пусть, кто хочет, приходит и наблюдает за твоей трапезой. Может быть, ты окажешь людям на галереях любезность и побеседуешь с ними, – но это если тебе захочется. Мы тебя будем кормить, ухаживать за тобой и относиться к тебе с уважением, а через год отвезем домой.»

На протяжении еще полумили Профессор обдумывал сказанное и в заключение произнес:

– Возможно, имеет смысл поставить где-нибудь в мужской гардеробной несколько пушек, и навести на него, – просто так, на всякий случай. Ему мы об этом, конечно, не скажем, зачем его обижать?

– И кроме того, – добавил Профессор, все еще чувствуя себя несколько неуютно, – мы, естественно, заплатим ему десять процентов комиссионных.

Глава XXII

Ко времени, когда все детали будущего предприятия были обдуманы, Профессор добрался до Шахматного озера и вспомнил, что пришел сюда по делу. Протолкавшись сквозь росшие вокруг лодочного домика тростники, он увяз в иле, остановился, – вода быстро поднялась до лодыжек, – и стал вглядываться через поблескивающий водный простор. И чем дольше он вглядывался, тем больший испытывал стыд. Ему было стыдно, что он такой здоровенный.

Однако, вспомнив отчаянное положение, в которое попал его юный друг, Профессор, как мог, собрался с духом. Он стиснул кулаки, прижал их к бокам и закричал, хрипло и неуверенно, – получилось нечто среднее между воплем и шепотом, ибо Профессору все же было неловко:

– Новости от Марии!

Попробуй покричать среди ночи, в одиночестве, где-нибудь за городом, на открытом воздухе, не зная, слышат тебя или нет, и ты поймешь, что за крик у него получился.

Он чуть не выпрыгнул из собственной кожи, когда прямо у его правой щиколотки чистый голосок вежливо поинтересовался:

– Quid nunc, O vir doctissime, tibi adest?

(То есть: «Что тебя гложет, ученый муж?»)

Застенчивость Профессора словно рукой сняло. Монашеская латынь была тем единственным языком, который мог заставить его забыть о своих постыдных размерах. Заговорил же с ним Школьный Учитель, наконецто добравшийся сюда от дома викария, а его, разумеется, воспитали в духе восемнадцатого столетия, когда с учеными чужестранцами полагалось беседовать на латыни. Учитель знал, что обращается к Профессору, ибо помнил описание, данное Марииной пленницей.

– Vir eruditissime, – радостно воскликнул Профессор, – sed solo цпге mihi cognite…

Когда из темноты возник фрегат, оба уже сидели бок о бок на приступочке лодочного домика и взахлеб беседовали о человеке по имени Помпониус Мела.

На фрегате приплыл Адмирал, желавший узнать, в чем дело, какие такие новости от Марии? Члены команды свисали с фальшборта, приоткрыв рты, словно бы намереваясь эти новости съесть. Тут даже Школьный Учитель сообразил, что навряд ли главной целью визита являлся Помпониус, – вспомнил о том и Профессор.

После того, как он пересказал свои новости, состоялся военный совет.

С учетом характерных особенностей людей, пленивших Марию, было очевидно, что чем скорее ее удастся спасти, тем будет и лучше. Дворец располагался в четырехстах ярдах от Шахматного озера. Для того, чтобы покрыть это расстояние шагами, составляющими три дюйма в длину, отряду лилипутов потребуется три четверти часа. Профессору же хватило бы нескольких минут. Поэтому было решено немедленно снять с фрегата шестьдесят матросов с тем, чтобы Профессор, завернув их, словно в узел, в пальто, осторожно, но спешно доставил ко дворцу, где они смогут без малейшей задержки приступить к поискам. Тем временем, фрегат вернется на Отдохновение и заберет еще мужчин, верховых крыс и стольких женщин, без скольких удастся на острове обойтись. Если Профессор согласится вернуться к озеру, чтобы погрузить в пальто новую поисковую партию, она уже будет его здесь ожидать. Поиски следует разнообразия ради начать с Восточного крыла, распределившись группами по коридорам и этажам, действовать же надлежит со всевозможной поспешностью, передвигаясь от входов в глубину, пока все не встретятся в середине крыла. Вторая доставленная Профессором партия спасателей займется Северным крылом, третья – Южным и так далее, по порядку. Обнаружив закрытую дверь, следует под нее заглянуть, если, конечно, удастся, если же нет – покричать и прислушаться. Слух у лилипутов острый, он, вероятно, позволит им услышать дыхание Марии, даже если во рту у нее кляп. Когда и если Марию удастся найти, тот, кто ее обнаружит, должен, не теряя времени, добраться до ступеней, расположенных под часами Северного фасада, здесь его будет ждать бригада неотложной помощи. Находясь поблизости от Северо-северо-западной гостиной, действовать надлежит не производя ни малейшего шума. При посылке рапорта на нем необходимо проставить время (в часах) и самое главное – рапорт следует писать в трех экземплярах и с заглавными буквами.

Отдельный отряд, составленный из самых бесстрашных сорвиголов, должен будет дождаться полуночи и, если все сложится наихудшим образом, связать во сне мисс Браун, как связали некогда изнуренного Гулливера. Тогда они смогут колоть ее булавками, пока она не откроет, где заточили Марию.

Поиски начались.

Тем временем, в сохранившей обстановку гостиной привычно сидели по сторонам от камина мисс Браун с викарием – два безмолвных истукана в вечернем платье. Лилипуты могли разглядеть их сквозь окна и изпод дверей: викария облекало священническое одеяние из черного шелка, в руке он держал стакан кислого шерри, – наполненный до половины, поскольку скупость не позволяла ему выпить целый стакан; а мисс Браун, приукрасившая себя фиолетовой кружевной косыночкой, со своего рода надменной жадностью кушала шоколадки. Сказать друг дружке им было покамест нечего. Возможно, они размышляли о том, как лучше сломить дух Марии, и мечтали об огромном богатстве, которое расчитывали приобрести, продав маленьких островитян в рабство – цирку в «Олимпии» или киномагнатам в Голливуде.

Покончив с шоколадками, мисс Браун уселась за пианино и принялась играть церковные гимны.

Под треньканье пианино Народ лилипутов безмолвно и встревоженно топотал по коридорам, и звук их шагов был не громче того, какой издает, ударяясь о землю, древесный листок.

Согласно инструкциям, они заглядывали под двери и звали повизгивающим шепотком: «Мария! Мария!». Они сноровисто лезли вверх по громадным ступеням, пользуясь доставленными фрегатом штурмовыми лестницами. Когда возникала необходимость спуститься, они съезжали по перилам. По коридорам они, сберегая время, передвигались бегом. Снаружи в непроглядной тени, отбрасываемой колонной Северного фасада, ждал вместе с бригадой неотложной помощи раздираемый нервной тревогой Профессор. Он боялся, что мисс Браун может застукать его и вновь обозвать несчастным шпиком, но еще сильнее боялся он за Марию.

В конце концов, послышалась быстрая пробежка как бы мышиных ног по мраморным плитам и показался запыхавшийся гонец. Рапорт в трех экземплярах он принести позабыл, но зато не забыл новостей. Профессор увязал его и бригаду неотложной помощи в пальто и со всех ног помчал вниз по лестнице, предназначавшейся когда-то для слуг.

Они летели вниз мимо пустых кладовок и чуланов для метел, вниз по деревянным ступеням, страшно отзывавшимся на удары Профессоровых гвоздями подбитых сапог; все глубже и глубже вниз – к каменным стенам, паутине и запаху покрытых плесенью пробок. Мимо клеток, в которых когда-то рядами лежали бутылки с вином, и чьих-то следов в пыли; мимо сводчатых склепов и метавшихся там теней, творимых Стряпухиным фонарем, который Профессор предусмотрительно прихватил; мимо тяжелого сейфа, где некогда, окруженный лучистой тьмой, лежал прославленный Бриллиант Мальплаке, в 480 карат, украденный Вильямом Мальплаке («Великим Мытарем») у Набоба Кокосы; мимо кирпичных арок, кладка которых скрывала, быть может, немало замурованных заживо Монтрезором вороватых любителей шерри; спеша, пробегали они мимо множества тяжких дверей, ведущих в винные погреба, дверей, снабженных снаружи засовами, но лишенных замков, и наконец, достигли последней, массивной двери, за которой помещалась темница. Дверь была заперта. Горсточка лилипутов стояла пред ней, указывая на пыльный пол с отпечатками Марииных ног.

Глава XXIII

Дверь соорудили кода-то с таким расчетом, чтобы она выдержала удары боевого топора. Два слоя дерева, в одном из которых древесные волокна шли вдоль, а в другом поперек, так что никаким топором разрубить ее было невозможно. В давние дни, когда ее только-только навесил на петли кто-то из вассалов Вильгельма Завоевателя, дверь запиралась на громадный, размером с полено, какое сжигают на святки, деревянный брус, ходивший в двух больших пазах, оставленных в каменной кладке. Когда брус изъели черви, – а случилось это уже в пору правления королевы Елизаветы, – деревенский кузнец сковал взамен него железный замок. Замок этот и поныне оставался на месте и был заперт. Ключ, весивший два фунта и три унции, мисс Браун уволокла с собой. Помимо замка, на дверь примерно в то же время поставили несколько больших и крепких засовов. С ними особой возни не предвиделось, поскольку их достаточно было вытянуть из скоб, – если, конечно, вы находились перед дверью, а не за ней. Со времени Елизаветы немалое число людей потрудилось над дверью, стараясь сделать ее понадежнее. В пору Регентства кто-то оборудовал ее железными прутьями, такими же как те, из которых состояла оконная решетка, но и эти прутья выдвигались, подобно засовам. При королеве Виктории кто-то навесил на дверь подобие цепочки, на какие в жилых домах запирают изнутри входные двери. При короле Эдуарде сюда приехал специалист из Английского Банка и поставил на дверь наборный замок, которого никто на свете не мог отпереть без ключевого слова, – им, кстати сказать, было слово «Мнемозина» (один из герцогов владел лошадью, носившей это имя и победившей на Дерби.) При короле Георге V некий американец продал правившему тогда герцогу произведенный Йейлом десятишиллинговый замок. А при короле Георге VI к двери прикрепили полоски защищающей от газов и светомаскировочной бумаги, посредством которой ее можно было приклеивать к косяку. В общем, дверь была заперта.

Пожалуй, невежественная Амариллис, ничего ни о чем, кроме крикетных бэтсменов, не знающая, могла уже прийти к заключению, будто наш Профессор – просто-напросто незадачливый старичок. Поскольку он так много знал обо всем на свете, можно подумать, что он совершенно не разбирался в приемах проникновения со взломом. Что ж, если быть абсолютно честными, то придется признать – нет, не разбирался. Однако, – и как раз этим Профессор отличался от многих хорошо нам известных бэтсменов, – на плечах у него помещалась голова. Мы уже видели, как он с ее помощью установил, откуда взялся маленький Народ. И ныне, пока он стоял перед дверью подземной тюрьмы, голова его почти зримо увеличивалась в размерах, словно надуваемый футбольный мяч. Белые волосы на ней встали дыбом, как у кошки во время грозы; глаза почти утонули в глазницах от напряжения, вызванного концентрацией мысли; вены на висках пульсировали, словно сердце лягушки, а сами виски как бы встопырились, будто надкрылья надумавшего взлететь майского жука.

Обвисшая на петлях дверь содрогнулась.

– Вот именно, – сказал Профессор. – Перед нами дверь. Прошу вас, о ученейший из школьных учителей, выйдите немного вперед, чтобы помочь мне в моих размышлениях.

Лилипуты, охваченные благоговением – не по причине размеров Профессора, но по причине его духовной мощи, – несколько подались вспять, а Школьный Учитель торжественно выступил вперед, готовый сделать все, что в его силах, и испытывая гордость за то, что дожил до этого дня.

– Когда? – вопросил Профессор, величаво оглаживая бороду и не отрывая сверкающих глаз от замка. – Когда дверь не является дверью? Вот загадка, которую мы, среди прочих, призваны разрешить и призваны не впервые. Hic labor, hoc opus est.

Пока он размышлял, лилипуты старались придумать, как бы воспользоваться малостью своих размеров для одоления двери. Например, если бы Профессор поднял одного из них, тот мог бы просунуть ручонку в скважину елизаветинского замка и сдвинуть его перемычки, при условии, что они не слишком тугие. Но против наборного замка, открывавшегося тайным словом, их малость все равно оставалась бессильной, как и против американского, стоявшего на двери с внутренней стороны, отчего развинтить его никакой надежды не оставалось. Они шепотом обсуждали все это, как вдруг Профессор поднял руку, требуя тишины. Он надумал.

– Итак, когда же, – повторил он, – дверь не является дверью?

– Tibi ipsi, non mihi, – уважительно произнес Школьный Учитель, подразумевая: «Сдаюсь!»

– Когда она снята с петель.

Справедливость его суждения поразила всех, будто громом. Старый джентльмен мог бы еще указать, что большинство замков и запоров представляют собой чистой воды надувательство, что когда охотникам на лис встречается на пути запертая на цепь калитка, им нужно лишь приподнять другую ее сторону, и что человеку вообще свойственно при виде висячего замка замирать, словно при встрече с гремучей змеей, вместо того, чтобы отойти немного в сторону и влезть в окно. Но он только сказал:

– Доставьте сюда кочергу.

Петли у двери были кованные, – их сделал тот же самый кузнец, который изготовил орнаментальный замок. Т-образные петли со шпульками в виде геральдических лилий, прилаженные с наружной стороны, чтобы не дать узникам добраться до них. В итоге нашим спасателям добраться до них ничего не стоило. К тому же петли были старые, изрытые ржавчиной.

По счастью, в одном из ближних в выходу погребов валялась брошенная неведомо кем кочерга, и лилипуты, выстроившись в две колонны, приволокли ее, как смотрители зоопарка, случается, переносят крупных боа-констрикторов.

Профессор принялся за работу, колотя по петлям и поддевая их кочергой; с древних петель дождем сыпалась ржавая пыль; болты начали вываливаться один за другим; а помощники Профессора, волнуясь, наблюдали за его титаническими усилиями.

В гостиной викарий размышлял о своем. Почему, думал он, непременно нужно продавать человечков только в «Олимпию»? Когда мы наловим их в достаточных количествах, ну, скажем, целый бочонок, я возьму с собой дюжину в Лондон, в ящике для сигар, провертев в его крышке несколько дырок. Поеду в «роллс-ройсе» или, во всяком случае, первым классом, священники ведь должны служить примером представителям низших слоев общества. А в Лондоне я зайду не в одну контору «Олимпии», но и к сэру Джорджу Сангеру, и к Барнуму и Бейли, и ко всем остальным. Это даже лучше, чем тащить их в Голливуд. Покажу образцы и по очереди продам им бочонок, конечно, ничего не говоря о других покупателях. В конце концов, они же коммерсанты, люди в нравственном отношении, надо полагать, неразвитые, а на обман следует отвечать обманом. Печально, но что поделаешь. В Риме жить, по-римски выть. И кстати, возможно, самое мудрое – не говорить милейшей мисс Браун об этой тройной продаже. Она – женщина и может что-то не так понять, а кроме того, если я ей ничего не скажу с ней не нужно будет делиться. Она получит свою долю от первой продажи, этого вполне достаточно, – в сущности, она получит гораздо больше денег, чем может понадобиться любой незамужней женщине, и потом, я ведь знаю, сколь скромны ее потребности. Женщина она по натуре простая, и испортить ее было бы жаль. М-м-м-м-м. Ну и кроме того, мне, наверное, придется покинуть страну, обождать, пока не утихнет шум, вызванный продажей одного и того же товара трем разным фирмам, а мисс Браун будет полезно оставить здесь вместо себя, чтобы было кому позаботиться о доставке. Если же она заранее узнает о моей забавной проделке, ей, может быть, тоже захочется уехать из страны. Насколько я понимаю, женские тюрьмы у нас очень уютные, что же до климата Бермудских островов то ей, боюсь, он может не подойти. М-м-м-м-м. Палм-Бич, Бермуды, Гонолулу? Нужно будет заказать проспекты в туристических фирмах.

И мисс Браун тоже думала о своем. А что если, думала она, что если, – если – с Марией произойдет несчастный случай? Я, разумеется, не имею в виду какого-либо насилия, ничего преднамеренного, но вдруг с ней случится нечто такое, от чего она, ну, скажем, очень-очень заболеет – или даже… даже умрет? Само собой, совершенно случайно. Нам всем будет ее очень не хватать. И что если викарий окажется замешанным в это, так что он почувствует себя… ну… почти как бы виновным в… в убийстве? Вдруг он попытается надуть меня и отнять то, что мною честно заработано? Говорят, что узы, которые порождает шантаж, куда крепче, чем узы брака… Правда, в наше время убийств вообще не бывает. Все эти мысли – это так, пустые грезы. И вдруг мы потом все-таки отыщем пропавший пергамент и изменим его в нашу пользу?

Викарий вышел из оцепенения.

– Пойдемте, – сказал он, одним глотком приканчивая шерри. – Мы терпели достаточно долго. Упрямство – это одно, а порочность – совсем другое. Она обязана нам подчиняться, так написано в катехизисе. Мы должны заставить ее говорить.

– Прямо сейчас? – радостно спросила мисс Браун.

Они вылезли из кресел и пошли по лестницам вниз.

Последний болт вывалился из верхней петли, увлекая за собою струйку искрошенной червями древесины. Профессор покрепче ухватился за помятую железяку и начал сдвигать дверь. С треском и скрежетом дверь проползла по каменным плитам, приоткрылась на дюйм-другой и застряла. На противоположной ее кромке гнулись в пазах насилуемые язычки замков, хрустело старое дерево косяка, сыпались винты. Профессор снова вцепился в дверную петлю и волоком наполовину открыл дверь. Лилипуты, не дожидаясь, когда проход станет пошире, протиснулись внутрь. Они проскочили между ног Профессора, забыв о том, что он способен их растоптать. Они кричали:

– Мария! Ты спасена!

Да, Мария была внутри: освещенная фонариком, прикованная к стене, взбешенная. Вся благодарность, какую они получили, свелась к одной фразе:

– Что же вы раньше-то не пришли?

Потом она с вызовом произнесла:

– Я им ничего не сказала.

А потом расплакалась.

Спасатели увидели, что Мария покрыта ссадинами – не от побоев, ибо это унижение ее миновало, – просто она так сопротивлялась и билась, пока ее волокли вниз, что вся процедура выродилась в громкий скандал и едва ли не в потасовку. На самом-то деле, если бы она не сопротивлялась, эти двое, вполне вероятно, прямо здесь бы ее и избили, – до того их разъярил ее подвиг с умывальным кувшином, – но возня с Марией лишила их сил. Так что, сама видишь, если тебя тащат вниз, самое лучшее – драться, а если кто-то когда-то захочет тебя поколотить, – бейся с ним насмерть.

Синяк у нее под глазом сидел – истинное заглядение.

– Ну все! – сказал Профессор. – Этого более чем достаточно!

Его буквально трясло от гнева. Лилипуты сказали Марии, как они гордятся ее отвагой, тем, что она не выдала их, как они ей обязаны. На гвозде у очага они нашли ключи и разомкнули цепи. Они спрашивали, все ли у нее цело, не голодна ли она, не больна ли? Они умоляли ее не плакать.

– Первым делом, – сказал Профессор, – я заберу ее к себе. Пока со всем этим не будет покончено, она ни единой ночи не проведет в Мальплаке. Я восстановлю ее силы вином из первоцвета и хлебом с маслом. На-ка, возьми мой носовой платок. А после…

Он воздел к небесам стиснутые кулаки.

– А после я сяду на мой трехколесный велосипед и отправлюсь искать Лорда Наместника или Главного Констебля, я пока не уверен, кого, и уж я позабочусь о том, чтобы эти чудовища заплатили за свои преступления последней каплей их черной крови! Да понимаете ли вы, что с этими ссадинами и кандалами мы, скорее всего, сможем избавить Марию от опекунов и даже посадить их в тюрьму, и что для Народа Лилипутов это единственная надежда? В противном случае, они навсегда сохранят законное право продать вас, а Мария вряд ли сможет вечно хранить вашу тайну.

– В общем, должен сказать, – добавил Профессор, которому эти мысли вернули хорошее настроение, – что подобное развитие событий представляется мне превосходным. Я надеюсь, они тебя серьезно не покалечили, дорогая моя? Ходить можешь?

– Да, со мной все в порядке. Они ничего мне не повредили.

– Отлично. Тогда немедленно в путь. Ты не хочешь, чтобы я тебя донес? Я, когда был бой-скаутом, довольно прилично научился носить людей.

– Нет.

– Ну, смотри, как тебе лучше. Так, постой-ка. С Народом нам ни о чем договориться не нужно?

Школьный Учитель спросил:

– Вы намереваетесь навестить Констебля этой же Ночью?

– Да. Чем скорее, тем лучше. Чем быстрее мы посадим этих мерзавцев под замок, тем лучше будет для всех нас.

– Не следует ли нам охранять ее, пока Ваша Честь будет в Отъезде?

– Нет. Дверь я запру. Думаю, этого хватит. Я всегда прячу ключ под горшочек с красной геранью, это такое тайное место, кроме меня, никому не известное. Да, хм. И потом, они же не знают, что Мария сбежала, а если и узнают, то не сообразят, где ее искать. Ну, вперед, к свободе! Позвольте, а что это там за шум?

Они находились уже в коридоре, в двух шагах от свободы. Профессор, кое-как выпутав фонарик из бороды, ткнул им в сторону подвальной двери – другой, перекрывавшей выход из коридора. И как только он указал на нее, дверь тихонечко затворилась. Что-то подозрительно смахивающее на смешок, хоть и заглушенное деревом двери, эхом отозвалось в сводчатых потолках коридора, а с наружной ее стороны взвизгнули, вползая в скобы, засовы.

Глава XXIV

Мистер Хейтер прислонился к двери и протяжно выдохнул. Воздух выходил из его поджатых губ с таким шумом, словно он пар спускал.

– Готово! – сказал он. – Эти твари так и кишат по полу.

Мисс Браун, ничего не ответив, подняла повыше свечу и вперилась взглядом в его лицо.

– По меньшей мере полсотни. Скажем, по тысяче фунтов за штуку. Я полагаю, мы, наконец, можем дать Марии поужинать!

Мисс Браун придвинула свечу еще ближе к лицу мистера Хейтера.

– А Профессор?

– Его можно будет выпустить, как только мы переловим этих малявок.

– Вы что, оглохли?

– Оглох, мисс Браун?

– Он обнаружил вашу подопечную прикованной к стене подземной тюрьмы и собирается обратиться в полицию. Вы же слышали, как он говорил об этом. У Общества предотвращения жестокости, мистер Хейтер, вероятно, найдется, что нам сказать.

– Но мы же не можем вечно держать его тут под запором. Кроме того, когда мы продадим человечков…

– Вы обратили внимание на то, что он и человечки, судя по всему, знакомы друг с другом?

– Силы небесные! Вы хотите сказать, что он может предъявить на них приоритетные права? Но они же проживают на нашей земле, не на его. Они составляют собственность землевладельца. У него нет на них прав, мало ли с кем он знаком…

– Землевладелец здесь – Мария.

– Однако, дорогая моя леди, я не понимаю, что вы предлагаете… Нельзя же держать их здесь вечно… Трудности с кормлением…

– А зачем нам их кормить?

– Вы говорите невозможные вещи! Не можем же мы… Это было бы… грешно. Люди, склонные во всем видеть дурное, могли бы счесть это равносильным убийству. И потом, даже если мы заморим их голодом, мы все равно попадем тем самым в опасное положение. Нет, немыслимо.

– Мы ведь сказали Стряпухе, что Мария уехала к тетке, а где в настоящее время пребывает Профессор, вообще никому неизвестно.

– Но подземелье до сих пор посещают любители древности!

– Мы в состоянии отменить эти посещения на месяц-другой.

– Мисс Браун, мы не можем, нет, мы не должны даже помышлять о подобном. Мы же христиане. Мы не вправе думать только о себе. Кроме того, если мы оставим этих двоих взаперти, как же выйдут наружу все остальные – маленькие?

– Сэр Исаак Ньютон просверлил в двери дырку, чтобы его кошечки могли ходить взад-вперед.

– Остроумно. М-м-м-м-м. Вы предлагаете проделать дырку и поставить с нашей стороны крысоловку, чтобы их переловить? Да. А Профессор с Марией тем временем будут сидеть внутри…

– Доносчик и его доказательство.

– Это вы предложили воспользоваться кандалами.

– Нет. Это вы предложили.

– Я или вы, но если на нас натравят Общество предотвращения, мы оба сядем в тюрьму.

– Именно.

– Мисс Браун, нам должно противиться искушению. Ваше предложение слишком опасно. Об убийстве не может идти и речи. Конечно, о преднамеренном убийстве в данном случае говорить не приходится, поскольку мы же не обязаны кормить Профессора до скончания его дней, но мы должны думать о том, как это могут истолковать другие люди. Нет, мисс Браун, нам следует подойти к ситуации с большей осмотрительностью. Мы можем, как вы предложили, просверлить дырку, переловить человечков, через то же отверстие снабдить пленников водой и пищей и продать наш улов. Как только мы обменяем чеки – то есть, я хотел сказать, чек, – на наличные, мы отправимся во Флориду или в какой-нибудь роскошный отель на Азорских островах, отправимся самолетом. А уж попав туда, мы можем спокойно телеграфировать Стряпухе, чтобы она их выпустила. Что же касается убийства, – на убийство я не согласен! Удивляюсь, как вам пришло в голову даже упомянуть о чем-то подобном!

Мисс Браун задумалась, уминая толстым пальцем сало, стекающее со свечи. Наконец, она произнесла:

– Вам придется принести из дома долото и коловорот. И крысоловку, конечно. Или птичью клетку.

Она как-то сразу перестала называть его «мистером Хейтером» и обращалась с ним теперь как с равным, если не подчиненным.

Между тем в погребах Профессор пытался справиться с дверью, орудуя топором короля Карла. Дверь оказалась той же конструкции, что и прежняя, так что топор ее не брал. Петли находились по другую от них сторону. Они попали в ловушку.

Профессор вернулся в тюремное подземелье, где сидела, оглядываясь, Мария. Умственное напряжение, которого потребовали от него сначала дверные петли, а после ссадины Марии, изнурило Профессора, и он начинал понемногу впадать в сварливое состояние. Ему хотелось домой – почитать книжку.

– Ну вот, мы и попались.

Мария весело произнесла:

– Должна сказать, это приятнее, чем сидеть тут одной.

– Тебе, может, и приятнее, а мне нет. Я люблю одиночество. И надо нам было поднимать такой шум! Скакали тут с топорами. А у меня дома копченая селедка осталась, на ужин.

– Придется ей подождать.

Профессор взмахнул фонариком, обводя взглядом стены.

– Должен же существовать какой-то выход. Где здесь задняя дверь? Где окна? До чего все-таки неудобный дом!

– Вон там, за дыбой, есть маленькое окошко.

– Значит нужно просто разбить его и вылезти наружу.

– В нем всего дюймов шесть в ширину да еще решетка.

– А решетка зачем?

– Наверное, затем, чтобы не дать нам вылезти наружу.

– Какие-то разгильдяи все это строили! Могли бы, кажется, сообразить, что окно нам понадобится. Все только о себе и думают. А спать я где буду?

– Ваша Честь и Мисс, – произнес Школьный Учитель, – Размеры сего Окна, если мне дозволено будет сделать подобное Наблюдение, не смогут составить Препоны моим Соплеменникам, при Условии, что Стекло будет выбито. Получив же Свободу, мы сумеем сыскать Дорогу к противуположной Стороне подвальной Двери и отомкнуть Засовы.

– О, Господи! Ну конечно!

– Даже если вам не удастся открыть дверь, – сказала Мария, – вы сможете принести нам какой-нибудь еды. Я за эти два дня немного проголодалась. Мисс Браун с викарием сюда не полезут, они знают, что у нас топор, так что они, скорее всего, решат морить нас голодом и уморят, если вы нам чего-нибудь не принесете.

– Пусть только сунутся, – сказал Профессор.

Он отдал Марии фонарик и двинул по стеклу упомянутым топором, словно перед ним было не стекло, а викарий.

Затем пришлось одного за другим поднять лилипутов на каменный подоконник. Они уходили, посуровевшие и молчаливые, не оглядываясь назад, и узники поняли, что лилипуты понимают серьезность положения и полны решимости сделать все, что в их силах.

Окно подземелья выходило в угольную яму, расположенную между Котельной и Оружейной. Выкарабкавшись из нее, лилипуты очутились под открытым небом, с висящим в нем обрезанным ногтем месяца, почти таким же маленьким, как они сами.

Небольшой отряд ушел за провизией для узников, еще несколько отрядов отправились собирать основные лилипутские силы, попрежнему рассеянные по дворцу. Оставшиеся направились к запертой на несколько засовов двери. Они прихватили доставленные кораблем лестницы, веревки и железные костыли, какими пользуются верхолазы. Для них путешествие по дворцу было тем же, чем является для нас поход в горы, – потому они и взяли с собой снаряжение.

Мальплаке и впрямь представлялся островному народу настоящей горой. Вернее, горным хребтом. Чтобы представить себе ожидавшие их трудности, достаточно задуматься о том, как бы мы чувствовали себя в доме высотою с Селборнские утесы и имеющем больше шести миль в длину. Каждая из бесчисленных ступеней террасы вставала перед ними в человеческий рост. Если им встречалась закрытая дверь, повернуть ручку они не могли. Мраморный пол под колоннадами расстилался чередою аэродромов. Даже колонны поменьше вздымались над ними на двести футов, большие же, те, что подпирали фриз, были еще в полтора раза выше. Чаши фонтанов им представлялись озерами. Изваяния – колоссами. Внутри головы короля Георга могли свободно отобедать восемь человек.

Отвесный обрыв Южного фасада возвышался над лилипутами, матовосеребристый в звездном и лунном свете, резко прочерченный глубокими полосами бархатной тьмы, наполовину уже развалившийся. Впрочем, распад дворца облегчал трудности путешествия. Встык обшитые филенками двери (да еще и с планками, набитыми на стыки), останься они исправными, были бы для лилипутов непроходимыми, теперь же они свисали с петель или просто стояли настежь. Камни в стенах, некогда выровненные и пригнанные один к другому настолько, что на стене и ногу некуда было всунуть, ныне выкрошились и предоставляли множество точек опоры. Окна, зияющие зубьями выбитых стекол, вели в обширные залы. Ласточки и пауки, мыши – летучие и простые – давно обжили доставшиеся им в наследство удобные выступы и углы.

Препятствия, которых мы бы и не заметили, требовали от лилипутов утомительных усилий. Гравиевые дорожки выглядели для них усеянным валунами взморьем, на пустынных просторах которого так легко своротить лодыжку. Высокие травы представлялись им джунглями, полными вывернутых из земли корней. Там, где мы прошли бы гуляючи, им приходилось передвигаться, взбираясь наверх, спрыгивая, карабкаясь, выбиваясь из сил.

Лестницы лежали на куче мусора у подножия ступеней, поднимающихся к Южному фасаду. Теперь их следовало пронести, обогнув три стены Оружейной, через арочный проход, через двор Котельной и вниз к ведущим в погреб ступеням. По лилипутским меркам предстояло покрыть три мили весьма непростого пути.

Первый его участок пролегал запущенной гравиевой дорогой, по которой любила когда-то кататься увечная Четвертая Герцогиня, – она выезжала на эту дорогу в запряженной пони тележке, а рядом с каждым колесом вышагивало по лакею в пудренном парике, и еще один, несший нюхательные соли, шел за тележкой следом. Теперь дорога заросла муравой, для Народа же травы были кустарником, а уцелевшие камушки – гладкими скалами. Поход через эти места выматывал, хоть они и отличались в лучшую сторону (на самую, впрочем, малость) от зарослей таволги, пырея, скабиозы и щавеля, лежавших по сторонам от дороги. Этот участок пути кончался у западного угла Оружейной, откуда чугунная калитка высотой в пятьдесят футов и каменные ступени в рост человека выводили на Дорогу к Зверинцу и к Оранжереям.

Отряд повернул направо и двинулся по другой полосе гравия, столь же запущенной, как и прежняя. Здесь к прочим опасностям добавились жабы, раздувавшиеся, приподымавшие заднюю часть тулова и строившие ковылявшим мимо спасателям жутковатые в свете месяца рожи. Здесь также имелся риск нарваться на ужей, выползавших к Фонтану Босуэлла охотиться на лягушек.

Для достижения Арочного Прохода требовалось вскарабкаться на шесть каменных ступеней. Лестницы приходилось держать и держать крепко, потому что камни здесь были скользкие. Высоко над головами спасателей заграждала кусок окропленного звездами неба огромная Арка, посвященная незабвенной королеве Каролине-Матильде и украшенная королевскими гербами Дании.

Двор Котельной, являл собою Аравийскую пустыню камней, между которыми сплеталась с подорожником крапива, а для людей столь малых крапивный ожог все равно, что для нас укус гадюки.

Спасатели пробирались извилистой тропой между омертвевших деревьев, и летучие мыши скрипели над их головами, пронзительнее зимородков. Снаружи двора, за Храмом Граций пилил себя по хохолку дергач. С запущенной клумбы доносился сладкий запах левкоев.

Подвальная дверь была закрыта и заперта на замок, но когда-то над нею имелось стекленое окошко. Теперь стекло отсутствовало.

Им пришлось связать вместе несколько лестниц, но и при этом до окошка они не достали на целый человеческий фут. Верхолаз, вбивая в дверь костыли, так что получилось подобие перекладин на телеграфном столбе, полез наверх и достиг проема. Отсюда он спустил вовнутрь веревку и крепко ее привязал. Прочие взобрались по лестницам, затем по костылям и спустились по веревке вниз. Последний из взбиравшихся остался, чтобы помочь верхолазу подтянуть лестницы и опустить их внутрь.

Теперь лилипутов окружала полная тьма. Подвальный коридор, прямой, уходящий вдаль на четыре фарлонга, – то есть достаточно длинный, чтобы даже мы могли проехаться по нему легким галопом, – и днем-то был темноват. По ночам, когда в него выходили крысы, он обращался в долину мрака. Здесь даже охотились летучие мыши, если им случалось, свернув с прямого пути, влетать внутрь через разбитые окна. Смутно тянувшиеся над головами лилипутов трубы водопровода и канализации и мириады шнурков, идущих к невесть каким колокольчикам, больше уже не освещались фонариком Профессора.

Впрочем, лилипуты привыкли работать ночами. Глаза у них были столь же остры, сколь и малы. Через минуту они уже кое-что различали вокруг.

Пол подвала устилали каменные плиты, просторные, будто теннисные корты. Лилипуты, рассыпавшись цепью, безмолвно пересекали их. Даже шептаться было запрещено.

Снаружи у них все-таки оставалась возможность рассредоточиться. Они могли убежать или замереть, слившись с тем, что их окружало. Внутри же, в четырех стенах, все переменилось. А ну как из темноты вдруг возникнет мисс Браун, – выступит из-за колонны или выскочит со свечою в руке из зияющей двери? Как укроешься на каменном полу, куда рассредоточишься, когда вокруг одни только стены, и куда убежишь, если дверь заперта и нужно карабкаться вверх? Один шаг преследователя покрывал двенадцать лилипутских шагов. А впереди еще ступени, целая череда отвесных обрывов, преграждающих путь к отступлению, обрывов, по которым мисс Браун пробегает легко, как по лесенке, каковую они и составляют.

Так что продвигаться вперед следовало беззвучно, подобно вышедшим на тропу войны индейцам, да еще и высылать вперед разведчиков. Последним надлежало выглядывать из-за углов, определяться на местности, прислушиваться и даже принюхиваться. Человеческие существа издают острый запах, ясный для животных, как белый день. Носы маленького народа различали его с неменьшей ясностью.

Унюхавшему викария разведчику полагалось трижды пискнуть по-мышиному. Тогда бы все молча развернулись и отступили во тьму, – ибо только на беззвучие им и оставалось надеяться.

Если же викарий набросится сзади, если он тоже способен затаиться так, что его не унюхаешь, если он отрежет им путь к отступлению, в этом случае нужно разбегаться во всех направлениях, и каждому стараться, чтобы поимка его обернулась делом нелегким. Пока викарий будет пытаться поймать одного, пока он будет хватать увертливое существо, стараясь при этом не слишком его повредить в интересах предстоящей продажи, что ж, может быть остальные за это время успеют одолеть несколько ступенек.

Дверь, ведущая в погреба, съехала с петель несколько столетий назад. Ступени лестницы – старейшей во дворце, ровесницы подземелий, – были стерты бесчисленными ногами. Лилипутам приходилось опускать свои лесенки, спускаться на две ступени, затем, стоя на третьей, подтягивать лестницы и снова спускать их, раз за разом повторяя одно и то же.

Под тяжкими норманнскими сводами они прошли мимо кладовых и мимо бутылочных клеток, оставляя в пыли крошечные следы. Они миновали заплесневелые пробки и заложенные кирпичами ниши.

Сквозь запертую на засовы дверь смутно слышались голоса увлеченных беседой Профессора и Марии. По какой-то причине и тот, и другая внезапно заржали.

До нижней щеколды спасатели легко добрались с помощью лестницы. Примерно в шести наших дюймах от ее края в дверь вогнали железный костыль, привязали к ручке щеколды веревку и перебросили оную через костыль. После этого один из спасателей развернул ручку вверх и остался придерживать ее, а остальные налегли на веревку. Щеколда легко вышла из скобы.

Верхней щеколды не достигали даже связанные вместе лестницы. Верхолазу снова пришлось ползти вверх, вбивая костыли под небольшим углом, пока он не оказался от нее в тех же шести дюймах. Понадобилось вбить еще три костыля, чтобы добраться до ручки и привязать к ней веревку. Поднять ее оказалась трудно, хотя щеколда едва-едва входила в предназначенную для нее скобу. Прежде чем ручку удалось сдвинуть, верхолаз долго простукивал ее костылем. Веревку он перекинул через заменяющий блок костыль и спустил вниз.

Стоявшие внизу лилипуты потянули, что было мочи, некоторые даже влезли по веревке вверх, чтобы увеличить усилие.

Щеколда не шелохнулась.

За много столетий дверь перекосило, и она налегла на скобу. Чтобы сдвинуть железный запор, требовалась сила взрослого человека.

Глава XXV

Профессор прохаживался с фонариком вдоль стен, читая латинские надписи.

– Никаких следов Tripbarium, – печально сказал он, – хотя вон там, за плахой имеется интересный пример использования каким-то продавцом индульгенций слова «questeur», датированный тысяча триста восемьдесят девятым годом. О, я вижу, дама Алиса Кителер, ирландская колдунья, приезжала сюда на уикэнд в тысяча триста двадцать четвертом году.

Мария отдыхала, лежа на дыбе и подсунув под голову вместо подушки знаменитое Профессорово пальто.

– Месяц тому назад, – сказала она, – Народ подумывал о том, что хорошо было бы навестить Лилипутию, посмотреть, остался ли там кто-нибудь. А я им сказала, что когда ты разбогатеешь, мы купим яхту и отправимся ее искать.

– Да, это будет приятный отдых. Мы можем посетить все четыре страны, похитить Бробдингнега, заглянуть к Бальнибарбианцам и полюбоваться издали на Лошадей.

– К Бальнибарбианцам?

– К народу, который живет на летающем по небу острове, на воздушном острове под названьем Лапута.

– Вот здорово! Мы могли бы, если бы захотели, захватить его с помощью Летающей Крепости!

– Зачем?

– Пригодится на что-нибудь. Можно будет в следующую войну подвесить остров над Лондоном, пусть прикрывает его от воздушных налетов.

– К сожалению, он может летать только над Бальнибарби. Так сказано в книге.

– Ну тогда устроим на нем курорт. Или займемся исследованиями стратосферы, как профессор Пикар.

– У него потолок высоты составляет четыре мили. Самолеты и те выше взлетают.

– Тогда можно…

– Да нет, я прежде всего не понимаю, с какой стати тебе понадобилось его захватывать! – раздраженно воскликнул Профессор. – Почему бы не оставить его тем людям, что на нем обитают? Им там и без тебя хорошо.

– Так они же дураки. Все эти старые философы со свешенными набок головами, с обращенным внутрь одним глазом и со слугами, которые хлопают хозяев, когда те слишком задумываются.

– И что же в этом дурного?

– Да ты посмотри, чего они там наизобретали, это же помереть можно со смеху. Помнишь, один даже разработал проект извлечения солнечных лучей из огурцов!

– Почему же нет? Он всего лишь несколько опередил свое время. Как насчет рыбьего жира, витаминов и прочего? Ты и опомниться не успеешь, а люди уже начнут извлекать из огурцов солнечные лучи.

Мария приняла озадаченный вид.

Профессор перестал прохаживаться и присел на плаху.

– Ты знаешь, – сказал он, – на мой взгляд, насмешки доктора Свифта над Лапутой не делают чести его уму. По-моему, высмеивать людей лишь за то, что они привыкли думать, это ошибка. В нашем мире на одного думающего человека приходится девяносто тысяч таких, которые думать совсем не хотят, вот они-то и ненавидят думающего пуще всякой отравы. Даже если некоторые мыслители кажутся нам странноватыми, потешаться над ними не стоит. Все же лучше обдумывать огурец, чем не думать совсем.

– Но…

– Понимаешь, Мария, нашим миром правят люди «практические»: то есть те, которые думать не умеют, – никто их этому никогда не учил, да им и не хочется. Куда проще врать, лупить кулаком по кафедре, мошенничать, дурить избирателей, убивать – в общем, заниматься практической политикой. Так что, когда к ним вдруг приходит мыслящий человек, чтобы объяснить, в чем они не правы и как это выправить, им приходится изобретать что-то такое, что позволит забросать его грязью, потому что они и власти боятся лишиться, и боятся, что придется хоть что-то делать по справедливости. Поэтому они хором начинают визжать, что советы мыслителя – это «визионерство», что они «неосуществимы на практике», и что «все только в теории гладко». А уж когда им удается, играя словами, опоганить принесенную мыслителем крупицу истины, – вот тут можно, не торопясь, на досуге, заняться очернением самого мыслителя, после чего они вольны, как прежде, предаваться войнам и сеять бедствия, являющиеся неизменными следствиями практической политики. Я не думаю, что мыслящему человеку вроде доктора Свифта следовало, высмеивая мыслителей, помогать практическим политикам, даже если он намеревался высмеять только мыслителей глупых. И должен сказать, время отомстило Декану. Те самые изобретения, над которыми он так потешался, в конце концов оказались совершенно реальными.

– А что бы ты стал делать, – с подозрением спросила Мария, – если бы мы очутились на Лапуте?

– Нанял бы слугу-хлопуна и обосновался там навсегда.

– Так я и думала.

– В любом случае, я не очень верю в существование Лапуты. Я подозреваю, что Гулливер тут малость приврал. Из путешественников столь многие приобретают в конце концов сходство с сэром Джоном Мандевиллем…

– А почему ты в нее не веришь?

– Ты помнишь, каким образом Лапута удерживается в воздухе?

– Внутри острова расположен огромный магнит, у которого один конец притягивается к земле, а другой от нее отталкивается. Если им нужно подняться, они наклоняют магнит, чтобы отталкивающийся конец стал поближе к земле.

– Совершенно верно. Только я не думаю, чтобы такая машина могла работать. Сэр Томас Браун в своей «Pseudodoxia Epidemica» обсуждал именно эту тему в связи с Гробницей Магомета и прочими телами, о которых рассказывали, будто они держатся в воздухе благодаря магнитной силе, – скажем с железным конем Беллерофонта. Он утверждает, что этого сделать нельзя.

– Почему?

– Если магнитных сил достаточно для подъема, они будут тянуть тебя вверх тем сильнее, чем выше ты поднимешься. Это одна причина. Другая состоит в том, что если тебе удастся подвесить предмет между двумя равнодействующими магнитами, равновесие будет столь неустойчивым, что его нарушит малейшее дуновение ветра, и твой предмет полетит либо к одному полюсу, либо к другому. Кстати, ты помнишь, каковы были размеры летающего острова?

– Он покоился на адамантовой пластине толщиной в двести ярдов и площадью в десять тысяч акров.

– А что такое адамант?

– Ну, что?

– Это одно из старых названий алмаза. Если тебе требуется причина, чтобы захватить Лапуту, Мария, я полагаю, что алмаза длиной в пять миль и толщиной в двести ярдов будет вполне достаточно.

– Да уж!

– Я удивляюсь, как это доктор Гулливер не упер кусочка.

– Может быть, отломать не сумел.

– Может быть.

Некоторое время они размышляли об огромном сполохе синего пламени, мерцающем в воздухе, о световых волнах, отраженных и преломленных его сияющими гранями, – таким его впервые увидел Гулливер, – и в конце концов, их охватил благоговейный страх.

– А расскажи мне про Лошадей.

– Что именно?

– Ну хотя бы, – с виноватым видом сказала Мария, – как произносится их название.

Профессор откинул назад голову и заржал.

– Это еще что?

– Ты ржать умеешь?

Мария попробовала, чтобы выяснить, умеет она или нет.

– Как ты это делаешь?

– Дай сообразить. Я плотно сжимаю губы, языком, по-моему, вовсе не двигаю и как бы выдыхаю переливистый взвизг, который рождается в основании носа.

– А каким словом это ржание передается?

– Передать его словом непросто, – рот-то закрыт. Так что никакие буквы, в сущности, не годятся и гласные звуки тоже.

– Доктор Свифт передавал выдох с помощью «гу», взвизг с помощью «и», а всю носовую игру посредством «н» и «м» – Гуигнгнм. Так его научили лошади.

– Это и в книжке-то не легко выговаривается, когда читаешь вслух.

– Это всего лишь вопрос практики, – величественно произнес Профессор, – практики и веры в себя.

И он принялся весело ржать, уверяя, что цитирует одно место из конца девятой главы. Ржать принялась и Мария, причем каждый считал, что у него получается лучше, а лилипуты снаружи в недоумении замерли.

– Жаль, – внезапно прервав ржание, сказал Профессор, – что нам нельзя посетить их.

– Почему нельзя?

– Потому что мы йэху.

– Я думала, йэху это такие противные волосатые твари, которые всюду гадят, воруют и дерутся.

– А это именно мы и есть.

– Мы?

– Доктор Свифт, описывая йэху, подразумевал людей, моя дорогая. Он думал о политиках, про которых я тебе говорил, про людей «практических», про «среднего человека», ради которого существует наша прославленная демократия. Вот так-то. Ты сознаешь, что «средний человек» скорее всего не умеет ни читать, ни писать?

– Ну, уж это ты…

– Мария, если слова «средний человек» вообще что-нибудь обозначают, то именно носителя человеческих качеств, усредненных по всем живущим на свете людям, – по России, по Китаю, по Индии, и по Англии тоже. Так вот, читать умеет меньше половины обитающих в этих странах людей.

– Но у йэху же когти…

– А у нас пулеметы.

– И от нас не пахнет!

– Мы просто не ощущаем нашего запаха. Мне говорили, что с точки зрения азиата европеец пахнет ужасно.

– Я этому не верю.

– Разумеется.

– И как бы там ни было, Лошади не имеют права нас прогонять.

– Почему же? Гулливера они изгнали.

– Но за что?

– Да за то, что он был человеком, как мы с тобой.

– Что за нахальство! – воскликнула Мария. – Хотела бы я посмотреть, как меня будет изгонять какая-то скотина.

– Вот, – умиротворенно произнес старик, – вот речи юного йэху. Точка в точку. Прислушайтесь к словам подрастающего Homo sapiens.

Глава XXVI

Для аэродромного ангара дворцовая кухня, пожалуй, была маловата, но ее оснащение заслужило некогда похвалы Дартикенава, а главный повар Принца-регента именно здесь создал свой знаменитый Китайский соус, состоявший преимущественно из красного перца, поскольку Принц утратил способность ощущать вкус чего бы то ни было иного.

В мрачном углу этой кухни, с сальной свечой, отбрасывающей на стены силуэты титанических печей, вертелов, на которых зажаривали по цельному быку, и жаровен, способных принять небольшого кита, в сломанном кресле-качалке, унаследованном ею вместе с Капитаном от покойника-мужа, в очках со стальными ободками, то и дело соскальзывавших с кончика ее носа, и с книжкой «Последний шанс Мирабель», то и дело выскальзывавшей из ее узловатых пальцев, клюя носом и резко распрямляясь, с клубком Марииных черных чулок в стоявшей под рукой рабочей корзинке и с лежавшей на колене головой Капитана сидела, подремывая, старая Стряпуха. Время давно уж перевалило за полночь, но она не ложилась, чтобы, когда потребуется, подать мисс Браун ее любимую грелку.

Капитан, чья голова покоилась у нее на колене, закатив глаза, преданно взирал на хозяйку, а из пасти его нежно сочились к ней на передник капли слюны. Каждую ночь он неизменно получал на сон грядущий сахарное печенье, вот у него слюнки и текли. Он размышлял о том, какой замечательный человек его Стряпуха, и задавался вопросом, как бы он без нее обходился на этом свете.

Увы, бедная моя мисс Мария, думала между кивками Стряпуха, бедная моя куколка, вот горе, так горе. Но мой девиз: «Правь, Британия!» и пока есть жизнь, есть надежда. Может, хоть этому ее старому джентльмену посчастливится простереть, как в Писании сказано, десницу свою над ее пристанищем, покуда они не уловили ее в сети лжи, за что нам следует призвать на их головы Всевышние Силы, пока еще не иссякла у нас надежда, хоть я и не удивлюсь, если есть в Небесах вечные ее источники, откуда мы ее черпаем не без помощи Светил Небесных во всей их Славе, о коей нам поведано. Боже мой, Боже мой. У меня духу не хватает даже до ее чулочков дотронуться…

Она в пятый раз вздернула голову, осмотрелась по сторонам с выражением, как бы говорившим: «А я и не сплю, вот так!», и уложила в рабочую корзинку очки.

Теперь, когда очкам больше ничто не грозило, Стряпуха, клюнув носом в шестой раз, склонила усталую голову на грудь и начала похрапывать.

Бедная Стряпа, думал Капитан. Надо с нею поласковее. Такую в доме держать – одно удовольствие. И преданная какая! Я всегда говорил, что такой любви, как от человека, от собаки нипочем не

– Ну, это когда еще будет. слово. У них наверняка и души есть, только их не унюхаешь. Просто жуть берет, до чего может особачиться человек, если с ним обходиться ласково и хорошо к нему относиться. Я точно знаю, что после смерти некоторых исторических собак, их люди ложились к ним на могилы и выли всю ночь напролет, и не принимали пищи, да так и зачахли. Тут, конечно, просто инстинкт, не истинный разум, а все-таки, как вспомнишь про такое, поневоле задумаешься. Я вот верю, что когда человек умирает, то он попадает в свой особенный рай, и там за ним присматривают добрые собаки. Может это и сентиментальность с моей стороны, ну да уж что поделаешь. И разве они, бедняжки, этого не заслужили? Да коли на то пошло, я бы осмелился утверждать, что даже в наших собственных небесах водятся люди, – чтобы собаки могли обзаводиться питомцами. Для некоторых собак и рай будет не в рай, если им не позволят взять в него своих человеков. Я-то определенно хотел бы, чтобы Стряпа…

Капитан вдруг оторвал голову от колена Стряпухи и вгляделся в далекую дверь. Шерсть у него на загривке встала дыбом, а длинный хвост выпрямился и замер, – надо полагать, в число его предков затесался когда-то сеттер. Нос, принюхиваясь, задергался.

В огромной арке двери стоял жалостный Школьный Учитель, держа перед собой лилипутское печеньице размером с ромашку и хрипло приговаривая:

– Бедный Фиделька, на, на, Фиделька, Дружочек! Фиделька хороший Песик. А вот у меня Сахарок для Бедняжки Фидельки…

Исполнять подобного рода щекотливые поручения всегда посылали Школьного Учителя. Его сотоварищи толпились в отдалении, ожидая исхода переговоров.

– Фиделька! – с отвращением подумал Капитан. – Господи Боже ты мой!

Твердо ступая, он подошел к дверям, дабы выяснить, кто таков этот новый пришлец.

Бедный Школьный Учитель, пока его обнюхивали, держал перед собою печеньице, словно оборонительное оружие, и закрыв глаза, лепетал все, какие ему удавалось припомнить, успокоительные слова, поминутно поминая Фидельку.

– Вроде бы, человек-человеком, – размышлял Капитан, – если размеров в расчет не принимать, и пахнет так же, только слабее. Я, пожалуй, приручу его, как Стряпу. Надеюсь, она ревновать не будет.

И взяв Школьного Учителя в бархатистую пасть, Капитан оттащил его в свою корзинку, стоявшую рядом с качалкой.

Школьный Учитель, пока его перетаскивали, обморочно повторял:

– Ну, ну, бедный Малыш, благородный Друг.

Печенье он выронил.

Надо сказать, что Капитан был старым холостяком и, подобно прочим существам этого рода, питал бессознательную надежду, что в один прекрасный день у него вдруг могут появиться щенки. Быть может, размеры Школьного Учителя разбередили в нем это мечтание, потому что он, осторожно забравшись в корзинку, пристроил Учителя к себе на живот и немного потыкал его носом, располагая как следует, на что Школьный Учитель гневно промолвил:

– Отпусти меня, гадкий Зве…

Однако, докончить слово «Зверь» он не сумел, потому что язык Капитана плюхнул его по физиономии, будто гигантский кремовый торт, и не успев ничего больше произнести, Школьный Учитель уже принимал теплую ванну. Капитан очень хорошо знал, как обходиться со щенками, – первым делом их следует с ног до головы облизать и по возможности скорее, – он именно этим и занимался, пока отчаявшийся человечек, отплевываясь, лепетал насчет зве-зве-зверя. Учитель вышел из себя настолько, что даже двинул Капитана по носу, но новая его мамочка относилась ко всему благодушно и, так как щенок, судя по всему, закапризничал, прижала его к полу лапой.

– О, негодная Тварь! Лежать, Сэр! Отпустите меня! Фиделька, плохая Собака! Отпусти меня сию же Минуту!

Прошло еще много времени, прежде чем Капитан удовлетворенно свернулся в клубок, а мокрый Школьный Учитель осторожно выбрался из-под его подбородка. Он привстал рядом с корзинкой на цыпочки и потянул громадную серую завесу Стряпухиной юбки.

– Да, дорогой, – не просыпаясь, сказала Стряпуха. – Через минуту получишь, воробышек мой. Вот только скажем друг другу спокойной ночи.

Она решила, что это Капитан требует свое печенье.

Учитель еще раз дернул ее за юбку, и Стряпуха приоткрыла один глаз.

В следующий миг она широко распахнула оба, протерла их, надела очки, глянула на Учителя, решительно взвизгнула и отважно натянула себе на голову передник. Две минуты спустя, она приподняла уголок, выставила наружу глаз – тот, который открыла сначала, – и обнаружив, что это еще здесь, снова спряталась под передником.

– Мадам…

Стряпуха засучила по полу каблуками, давая знать, что если он не оставит ее в покое и не сгинет, с ней сию минуту случится истерика.

Школьный Учитель пригладил липкие волосы. «Этот мне слабый Пол! – утомленно подумал он. – Ба! Даже Крохи Разума ценятся в Женщине – подобно тому, как радуют нас несколько Слов, ясно сказанных Попугаем.»

Он повернулся к Стряпухе спиной, полагая, что, не встречаясь с ним взглядом, она быстрее привыкнет к нему.

В конце концов, чуткое ухо сообщило Учителю, что передник вновь опустился, но он продолжал стоять в ожидании – неподвижно и безмолвно.

– Восподи! – выдохнула Стряпуха.

– Мадам, если вы сочтете возможным собраться, наконец, с Разумением, я буду иметь Честь объявить вам о самоважнейшем Деле.

– Эльф!

– Сильф, Сильфида, Эльф, Фея, Гений, Мара или Демон, Мадам, как вам будет угодно, но ежели вы соблаговолите избавить меня от Притязаний Фидельки или Допекая, – каково бы ни было Прозвание этого Зверя, – я буду вам премного признателен.

Стряпуха извлекла из рабочей корзинки ножницы и воздела сальную свечку.

– Силой Железа и Мощью Огня заклинаю тебя, изыди, – сказала она, – Христофором Колумбом и присными его, аминь!

Школьный Учитель осторожно оборотился.

– Усилия, потребные, чтобы убедить вас в Реальности моего Бытия, Мадам, в настоящее Время выходят за Пределы моих скромных Возможностей. Позвольте мне, однако ж, заметить, что, из какой бы Субстанции я ни состоял, я являюсь Носителем безотлагательной Просьбы, с которой взывает к вам Мисс Мария.

– Именем Снип-снап-сноррум и Высоким Забором…

Учитель досадливо топнул ногой, отчего Капитан зарычал.

– Профессор и Мисс Мария заперты в Подземельи!

– Божья коровка, улетай на небо! Принеси мне пирогов и немного…

– Проклятие! – возопил Школьный Учитель, который, кроме всего прочего, изрядно устал. – В-л! К Д-ну Божью Коровку! Чума на вас, Мадам, или вы не понимаете простой английской Речи? Нам нужно, чтобы вы отомкнули Засов!

– Мария в погребе?

– Вы что, не слышите меня, Мадам (Холера вас задери!), говорю же я вам, что Засов заело! Что мне теперь, – захлебнуться в Слюне, задохнуться под Тушей вашего Монстра, оглохнуть от дурацких Причитаний, отдающих Людской, от Заклинаний, достойных жалкого Насекомого? Мисс в Подвале, говорю я вам, и к Дьяволу все остальное!

Гнев Школьного Учителя оказался убедительнее всяких объяснений, и поскольку Стряпуха питала уверенность в том, что эльфы не чертыхаются, она стала внимательнее прислушиваться к сообщаемым ей новостям. А когда до нее дошло, что речь идет о необходимости освободить Профессора и Марию из подземелья, она оставила и попытки понять, почему в посетившем ее существе всего шесть дюймов росту. Благой ли он дух или проклятый Небом гоблин, но ради спасения  своей хозяйки она готова была последовать за ним куда угодно.

Лилипуты один за другим потянулись из коридора в кухню, и Стряпуха, уже вытащившая велосипед из небольшого очага, приспособленного ею под гараж, смирилась с неизбежным. Лилипуты, до сей поры с безопасного расстояния наблюдавшие за борением Школьного Учителя с Капитаном, теперь уяснили, что их посланник добился успеха, и подобрались поближе. В прикрепленную к рулю велосипеда корзинку Стряпуха по просьбе лилипутов посадила нескольких из них.

Капитану очень хотелось понести Школьного Учителя в зубах, и его с трудом удалось от этого отговорить. Когда экспедиция тронулась в путь, Капитан потрусил за ней следом, не отрывая от корзинки тревожного взгляда: он боялся, как бы его новый щенок не выпал оттуда.

Стряпуха, что было силы крутя педали, на полной скорости неслась по коридорам, неизменно тренькая на углах в звоночек. Доехав до ведущей в подземелье лестницы, она прислонила машину к стене и помчалась, насколько то позволяли ее больные ноги, вниз по древним ступеням. У запертой двери кучкой стояли еще лилипуты с маленькими факелами из пропитанного бараньим жиром камыша.

Стряпухе удалось отодвинуть щеколду.

Когда дверь, наконец, распахнулась, за ней, в дальнем конце коридора, обнаружились Профессор с Марией, чуть видные в свете выдохшегося электрического фонарика, – сидя на дыбе, они уплетали лилипутских овец и лилипутский же хлеб, в немалых количествах доставленный им сквозь разбитое окно еще одной командой спасателей. Профессор пребывал в отличнейшем настроении, он даже забыл о том, что сидит запертым в подземельи.

– А-а, миссис Ноукс! – закричал он, взмахивая бараньей ногой. – Входите, входите! Как раз вовремя, чтобы разделить с нами эти миниатюрные яства! Совершенно по вашей части, миссис Ноукс, образчик кулинарного искусства, который заинтересовал бы и самого Гудмана. Баранина положительно тает во рту. Присаживайтесь на стул. Ах да, стульев здесь нет! Присядьте на плаху, миссис Ноукс. Позвольте предложить вам парочку этих барашков. Съешьте их и вы немедленно вспомните о досадной ошибке в расчетах, сделанной доктором Свифтом, когда он оценивал число овец, которых ежедневно потреблял хирург Гулливер, проживая на острове лилипутов. Боюсь, бедный Декан запутался в кубических корнях. Хватило бы, говорит он, дорогая моя миссис Ноукс, для прокормления тысячи семисот двадцати восьми лилипутов. Однако ж, если голодный лилипут способен съедать, скажем, по одной бараньей ноге в день, то тысяча семьсот двадцать восемь таких едоков проглотили бы двести восемьдесят восемь полноценных баранов. Можете ли вы представить себе, миссис Ноукс, как вы поглощаете двести восемьдесят восемь таких барашков в день, барашков, которых сам Декан называет равными размером жаворонку и поедаемых, как было принято в то время поедать жаворонков, прямо с костями? Вы способны в один день съесть двести восемьдесят восемь жаворонков, а, миссис Ноукс? Нетнет. Двадцать восемь это еще куда ни шло. Оценка завышена по крайности в десять раз.

Стряпуха на всю эту чепуху не обратила никакого внимания. Она бросилась к Марии и прижала ее к своей просторной груди.

Когда с объятиями было покончено, Профессор засеменил по подземелью в поисках какой-нибудь плахи, на которой могла бы поудобнее расположиться его старинная приятельница. Твердо решив попотчевать ее барашком, он перепробовал несколько более-менее пригодных для сидения предметов обстановки и, наконец, остановился на старинном сундуке, притулившемся к поручам. Профессор поволок сундук по полу, и у того открылась крышка. Сундук наполняли старинные пергаменты.

– О Господи! – воскликнул Профессор. – Вот так находка! Ктонибудь, подержите фонарик. Батюшки, Мария, да тут прямо сверху валяется грамота, в которой сказано, что твои предки овладели замком Мальплаке в тринадцатом веке! А вот еще Castellum Male Рпуйфхн, писанный позднекаролингскими минускулами. Постойте-ка! А это что такое? Бог ты мой, неужели… Как интересно… Если вообразить, что кому-то придет в голову ходатайствовать о рассмотрении дела, ссылаясь на эту грамоту и основываясь на норме mort d’ancestre, ну, может быть еще с примесью praemunire, хотя в основном все-таки mort d’ancestre, и если предположить, что… Господи помилуй, но это же чрезвычайно интересно! Знаешь, Мария, я, пожалуй, позволю себе сунуть этот документ в карман, чтобы как следует поработать над ним на досуге.

Глава XXVII

Поздней ночью по графству, которое предки Марии именовали парком, двигались две экспедиции. Из своего отдаленного дома возвращался с долотом и коловоротом викарий, а в противоположном направлении и по другой дороге направлялись к домику Профессора его владелец и Мария. К огорчению Профессора, Мария, отдохнувшая и насытившаяся, напрочь отказалась позволить ему отрабатывать на ней приобретенные в бой-скаутах навыки. Чтобы утешиться, Профессор дорогой показывал ей звезды и говорил, какая как называется. Над головами их мягко тлело мотыльковое крыло Млечного Пути, относительно которого Профессор уверял, что на самом деле он называется «Млечный Пот» да только люди по обыкновению все перепутали.

Было уже около часу ночи, Кентавр-Стрелец неспешно проходил зенит, и старик сказал Марии, что вблизи этого созвездия располагается центр Вселенной. Сами они вращаются вокруг Солнца, а Солнце вращается вокруг упомянутого центра со скоростью, в десятки тысяч раз превосходящей скорость пассажирского экспресса, и центр этот сейчас очень легко наблюдать. Мария от такого обилия вращений почувствовала головокружение, тем более, что идти ей приходилось, откинув голову назад, чтобы видеть, что там творится в зените. Ощущение было такое, что она сама вот-вот начнет вращаться и, рассыпавшись в синюю пыль, присоединится к туманностям, покрывшим небо мучнистым пушком.

В домике Профессор вдосталь напоил ее одуванчиковым вином и уложил в постель.

Устроив Марию на ночь, он выкатил из угольного сарая трехколесный велосипед, прихватил с собой котелок и пальто, чтобы прикрыть свои ветхие одежды, запер входную дверь и спрятал ключ под геранью, как обещал. Он заглянул в окно, за которым уже мирно спала Мария, и сказал себе, что все в порядке. Время, чтобы, основываясь на ссадинах и кандалах, потребовать у полиции защиты и предъявить обвинение негодяям, о которых рассказано в нашей истории, самое что ни на есть подходящее. Будь Лорд Наместник хоть в Бане, хоть в Подвязке – пусть даже в постели, придется его без промедления оттуда извлечь.

– Скорость! – восклицал, вертя педали, Профессор. – Стремительность! Окучивай железо, пока горячо! Никогда не откладывай ложки дегтя на завтра!

Когда викарий, дважды проделав один путь, добрался, наконец, до дворца, он и мисс Браун, не теряя времени, спустились в подвал, чтобы приступить к уловлению лилипутов. Некоторое время они простояли, созерцая при свете оплывшей свечи открытую дверь. Викарий даже гудеть перестал.

– Сбежали!

Первым делом, он взглянул на мисс Браун, уверенный, что это она обвела его вокруг пальца. Но поскольку и она с тем же выражением уставилась на него, и поскольку физиономии у обоих были одинаково злобные, каждый из них инстинктивно поверил другому. Вбежав в подземелье, они принялись шарить среди пыточных орудий. Они обыскали и другие подземелия тоже. Потом присели на затянутый паутиной пустой бочонок и просидели на нем так долго, что серые мышки, осмелев, повылазили из щелей и зашуршали по полу.

Первой рот открыла мисс Браун.

– Как бы там ни было, а они сбежали.

– Вместе с карликами.

– Он отвел ее в свой домишко, как и говорил, когда мы подслушивали, а сам покатил на трехколеснике к констеблю, чтобы на нас заявить.

– Это вы предложили воспользоваться кандалами.

– Дурак, – сказала мисс Браун и ровным тоном продолжила:

– Старый олух сказал, что запрет ее и спрячет ключ в тайном месте, под горшком с красной геранью.

– Какая нам разница, куда он его спрячет? Если нас арестуют, а карликов мы не поймали…

– А нас арестовывать необязательно.

– Как это?

– Никто же не знает, что Мария была здесь. Все думали, что она уехала в гости. Мы и сами так думали.

Ее булыжные глазки с вызовом уставились на мистера Хейтера.

– Мы и сами так думали. Мы говорили об этом Стряпухе. А теперь мы обнаружили, что он каким-то образом сумел заманить девчонку к себе. И что будет, если ее найдут в его домике мертвой, а, мистер Хейтер?

– Да как вы смеете мне это говорить! Я в такие дела не путаюсь. Это слишком опасно. Нет, невозможно.

– Он же запер ее, когда уходил, – гнула свое мисс Браун, – и спрятал ключ под горшком с красной геранью, в потаенное место, известное только ему одному. На ключе отпечатки его пальцев. Допустим, ключ, когда он вернется с полицией, будет лежать на месте, дверь будет по-прежнему заперта, и отпечатки так и останутся на ключе? Все что нам требуется, это надеть перчатки и осторожненько взять ключ.

– Я в этом участвовать не стану.

– В запертом доме, запертом, по его признанию, им самим, лежит похищенный ребенок – мертвый.

– Это неслыханно!

– Его сочтут сумасшедшим, потому что он сам привел констебля.

– Помилуйте, мисс Браун, это какой-то кошмар! У нас нет никаких причин убивать Марию, и если мы сделаем это, нам не удастся выкрутиться.

– Либо так, либо садиться в тюрьму. Если Профессор в здравом уме, он выдвинет против нас обвинения, а девчонка будет свидетельницей. Если же он сумасшедший, а она мертва, – мы остаемся на свободе.

– Но как же человечки?

– Идите вы с вашими человечками.

Она вновь, как и прежде, поднесла свечу к лицу викария и увидела, что лиловые вены и синие губы его подернулись бледностью.

– Мы не можем этого сделать.

– Нам нужно немедленно отправиться туда, иначе будет поздно.

– Я отказываюсь. Такие вещи в спешке не делаются.

– Как бы там ни было, мы должны попасть туда первыми. Может быть, по пути нам удастся придумать что-нибудь получше.

Одновременно поднявшись, они покинули подземелье.

Когда они удалились, неустрашимый Градгнаг, – неизменно надежный Страж-в-Ночи, подобный Аллану Квотермэйну, – выступил из-за винной клетки и со всей возможной поспешностью полез вверх по ступеням. Теперь все зависело от скорости. Необходимо немедленно отыскать Школьного Учителя с Адмиралом. Необходимо составить план относительно того, как предостеречь Марию и даже, если это возможно, – как обеспечить ее охрану, поскольку тайна горшка с геранью вышла наружу. То, что этим двум негодяям действительно достанет подлости убить ее, казалось лежащим за пределом возможного, и все-таки следовало немедленно предупредить Профессора, где бы он ни был, и поторопить полицию, чтобы она защитила Марию.

По счастью, события развивались так быстро, что основная поисковая группа еще не успела покинуть дворца. Школьный Учитель, поскольку все опасности были вроде бы уже позади, сидел со Стряпухой на кухне, пытаясь втолковать ей, в чем разница между ним и эльфом.

Получив сообщение о новой угрозе, он мгновенно оценил сложившееся положение и постарался выработать план действий.

Главной задачей стала теперь скорость, а скорость зависела от расстояния. Невозможно двигаться со скоростью, равной стольким-то милям в час, не оставляя позади эти мили. И прежде всего, из-за различия в протяженности шага невозможно, передвигаясь пешком, соревноваться с убийцами в скорости, если они уже направляются к домику Профессора, а это вероятнее всего именно так. Пешком они передвигаются в двенадцать раз быстрее лилипутов, это если не принимать в рассмотрение естественные препятствия, значит на своих двоих их не догонишь. Там, где убийцы шагают, не испытывая затруднений, лилипутам приходится карабкаться по скалам, и там, где они проходят, не сворачивая, лилипуты вынуждены идти в обход. К счастью, под рукой имелся эскадрон гвардейцев-кавалеристов верхом на рысистых крысах. Учитель отправил им приказ мчаться во весь опор к дому Профессора, сказав, что сам он, прискакав на одной из оставленных во дворце крыс, присоединится к ним, как только закончит прочие приготовления к предстоящей кампании. Им надлежало выделить подразделение, которое будет изматывать противника по мере его пешего приближения к домику, а остальным следовало разбудить и надежно спрятать Марию, если они поспеют к ней первыми, а если не поспеют, – предпринять любые действия, какие только удастся.

И это вновь выдвинуло на первый план вопрос о размерах. Лилипуты не располагали ни авианосцами, ни зенитными орудиями, ни иными полезными приспособлениями, с помощью которых Профессор предполагал изловить Бробдингнега. Что может противопоставить гигантским человеческим существам эскадрон шестидюймовых малюток? Пока шли приготовления к операции, появился Адмирал, – он, Стряпуха и Школьный Учитель составили подобие совета обороны, который приступил к обсуждению связанных с предприятием трудностей. Мелкие отряды верховых могли бы виться вокруг крадущихся по дороге убийц, нападая, язвя их игольными шпагами и вновь отступая ради спасения собственных жизней, но это вряд ли причинило бы противнику нечто большее легкой досады. Можно было также обстреливать его из луков, но и викарий, и мисс Браун носили, подобно Гулливеру, очки. В целом складывалось впечатление, что полагаться остается лишь на стратегические хитрости. Какие именно, это покажет сложившаяся на поле боя обстановка. Теми средствами или иными, используя любые благоприятные обстоятельства, лилипуты, возможно, сумеют сбить противника с пути или запутать его, или хитроумно расстроить его планы. Все будет зависеть от того, какая возникнет психологическая ситуация. А если возможности прибегнуть к каким-либо уловкам не представится, следует быть готовыми встретиться с врагами лицом к лицу, в открытом бою.

Самой-то сложной была другая проблема, – как известить Профессора. Совершенно ясно, что его необходимо вернуть домой как можно скорее, и вернуть так, чтобы он привел с собой полицейских, от наличия которых и зависела на самом деле безопасность Марии. В схватке со столь отчаянными головорезами, Народ мог помочь ей только одним – задержать их на какое-то время, пока не подоспеет помощь. Однако, все телефоны Мальплаке давным-давно отключили – в ходе общего упадка семьи; у велосипеда Стряпухи при возвращении из подземелий катастрофическим образом лопнула камера; сам же Народ никогда за пределы парка не выбирался. Лилипуты не знали дороги к дому Лорда Наместника и не сумели бы вовремя добраться до него даже на крысах, поскольку большие расстояния непривычны для этих животных.

Проблема казалась неразрешимой, а времени на ее правильное обдумывание не осталось.

Школьный Учитель ухватил Стряпухин мизинец (Учитель стоял рядом с ней на рабочей корзинке) и изо всех сил стиснул его.

– Мадам, эти Частности мы вынуждены передать на Рассмотрение вашего Разума. Послание ему должно быть доставлено. Молю вас, Мадам, поразмыслите. Напрягите Мозги. Речь идет о Жизни ее и о Чести. Решение этой Задачи мы оставляем за вами. Теперь же, в Галоп, в Галоп! И дай нам Бог поспеть в Срок!

О ту пору мисс Браун, тащившаяся в темноте Верховой дорогой, вдруг раздраженно взвизгнула и шлепнула себя рукой по лодыжке, – совсем как Мария когда-то. Она еще продолжала скакать на одной ноге, когда другая нога – викария – попала в ловушку, образованную из двух прочно сцепленных вместе пучков травы, вследствие чего викарий крепко приложился носом к земле.

Во весь их дальнейший путь по полночной аллее эти двое, кое-как ковылявшие под кобальтовыми звездами, препираясь о том, что им сделать с Марией, зрелище являли престранное. Крошечные крысиные наездники, оставаясь незримыми, налетали на них и кололи иголками, каковые уколы наши лиходеи приписывали терновнику. Миниатюрное оружие поблескивало в высокой траве. Время от времени великаны грохались оземь. Время от времени они принимались подпрыгивать. Иногда они останавливались, чтобы выбранить друг дружку за неуклюжесть, иногда шипели один на другого, выражая согласие или несогласие по части очередного проекта.

А вокруг них сновали во мраке маленькие и мстительные обитатели островной державы, наскакивая и ускакивая, совершенно как на родео.

Близорукие барсуки, заслышав издаваемый лилипутами грохот, норовили спрятать освещенные звездами белополосые мордочки поглубже во тьму. Лисы изумленно таращили на процессию глубоко посаженные глаза. Любопытные кролики, привставали столбиком, вытянув кверху уши, и спрашивали: «Господь всемилостивый, что у них там происходит?». И совы Мальплаке проскальзывали над средоточием этой сумятицы на беззвучных крылах.

В обреченном домике мирно спала Мария. В склепообразной кухне дворца сидела и старательно сочиняла послание Стряпуха. Перо ее заржавело, чернил в дешевеньком пузырьке оставалось еле-еле на донышке, но она писала, выставив наружу кончик розового языка. Кончик старательно выводил вслед за пером все завитушки.

«Добрый сэр поскорее возвернитесь опратно потому что эти вы знаете кто сэр опять принялись за свои фокусы…»

Глава XXVIII

Профессор застал Лорда Наместника еще на ногах. Последний был Владельцем псовой охоты Мальплаке, – тем самым, у которого Мария позаимствовала для острова Чаек электрические звонки с индикаторами. В эту ночь он присутствовал то ли на Балу Охотников, то ли на Фермерском Обеде, ибо одет был в алый фрак, украшенный фиолетовыми отворотами и пуговицами с гербом охотничьего клуба, коими награждают лишь за особую доблесть. Он, правда, успел переобуться, и теперь на ногах его красовались сиреневые домашние туфли с вышитой золотом монограммой.

Это был высокий мужчина с вечно озабоченным выражением на лице и моржовыми усищами, которые ему приходилось во время еды приподнимать одним пальцем.

Он провел Профессора в Столовую Залу, и пока гость рассказывал, зачем пришел, поднес ему стакан портвейна.

Середину Столовой Залы занимал полированный красного дерева стол, а вдоль стен разместились одной с ним масти буфет и четырнадцать стульев, – сидя на них, слугам полагалось каждое утро читать молитву. На оклеенных темно-красными обоями стенах висели писанные маслом полотна. Здесь был портрет Лорда Наместника кисти Лионеля Эдвардса, – верхом на лошади, чрезвычайно похожей на борзую, и с множеством гончих, юлящих у нее под ногами. Имелся здесь также писанный Маннингсом портрет Леди Наместницы верхом на пухлой кобылке и вышедший из-под кисти Стюарта портрет маленьких Наместников верхами на совершенно заезженных клячах. Здесь были и крошка Наместник на лошадке-качалке, и несколько поколений Наместников-дедушек на жеребцах, носивших такие гордые имена, как Мазепа, Затмение и Арабский Скакун. На некоторых полотнах жеребцы и кобылы пребывали сами по себе: добродетельные создания Ромни, свирепые – Делакруа, умненькие – Ландсира и какие-то совершенно рехнувшиеся животные с раздутыми ноздрями, изображенные безвестными живописцами восемнадцатого столетия. Единственным человеком, не сидевшим на лошади, была достопочтенная Нейоми Наместник, старшая дочь, – ее портрет по ошибке заказали Огастесу Джону, а на стену Лорд Наместник повесил его из чистого презрения.

Выслушав Профессора, Лорд Наместник сказал:

– Однако послушайте, я что вам хочу сказать, – вы, значит, хотите сказать, старина, что этот ваш викарий и очаровательная мисс Как-бишь-ее дурно обошлись с девчушкой в этом, забыл-как-выего-называли, месте?

– Я пытался вам объяснить…

– Но, Господи-Боже, дорогой вы мой, таких вещей в девятнадцатом веке попросту не происходит – или в двадцатом, какой у нас нынче? Я хочу сказать, надо взять первые две цифры и прибавить к ним единицу или отнять, забыл, – а почему это так делается я никогда усвоить не мог, совсем меня сбили с толку все эти X-ы, которые вечно пишут на памятниках эти ребята, – ну и получается уже совсем другое столетие. Вы вот возьмите лошадей…

– Происходит или не происходит, но именно так все и было. Я же вам говорю…

– Мой старый дед – или это был его дед, не помню, – во время охоты давал своему гунтеру таких шпор, что тот в конце концов окочурился, просто сдох, старина, полный капут. В наши дни никто так не делает, только не в этом столетии, каким бы оно там ни было, потому что кому же охота получить себе на шею Общество животной жестокости? Просто не делает и все. Не годится. Вышло из употребления. Я, вроде, слышал, что и с подземными тюрьмами оно тоже так, а?

– Из употребления они, быть может, и вышли, но все происходило именно так, как я вам рассказываю. Они заперли Марию в старом винном погребе, потому что…

Лорд Наместник налил себе стакан портвейна, аккуратно вставил его под усы и с опаской воззрился на Профессора поверх серебряного коня, наполненного грецкими орехами.

– И что же, они вас пытали?

– Нет, не пытали. Получилось так, что…

– Ну, вот, видите? Это ведь все пустые слова. Вы вот возьмите тех же лошадей. Рано или поздно вы непременно встретите малого, который начнет вам рассказывать про лошадь, способную идти на рысях со скоростью тридцать миль в час, а стоит спросить – его ли это лошадь, так сразу окажется, что не его, а какого-то другого малого, ну и все. Возьмите вот…

– Милосердные небеса…

– Возьмите вот сигару. Мы их держим в этой кобылке, специально для приемов. Смотрите, надо только дернуть ее за хвост, вот так, и у нее изо рта высовывается сигара, видите? о, извините, а из ноздрей одновременно пышет пламя, чтобы вы могли ее раскурить. Ловко, не правда ли?

Сигара выстрелила из позолоченной лошади, тюкнула Профессора по носу, а скрытая в конском животе музыкальная шкатулка сыграла последние такты песенки «На охоту мы пойдем».

– Я пришел к вам, чтобы просить…

– Старина, дорогой вы мой, послушайте, примите мой совет. Бросьте вы все это. Вы уже запутались. Я вас осуждать не хочу, дело вполне естественное. Тут бы всякий запутался, и я тоже. Но если бы вы занимали пост Лорда Наместника – или Главного Констебля, или кем я там у них значусь, – столько времени, сколько я его занимаю, вы бы знали, что для Лорда Наместника первое дело – это мотив. Без мотива никакого преступления быть не может, уверяю вас, это абсолютно точно установленный факт. Я книжку читал, в ней именно так и написано. Напечатано, черным по белому. Ну, а какой мог быть мотив у мисс Как-бишь-ее, чтобы приковать к стене вашу, Как-ее-там, в этом месте, про которое вы говорили?

– У нее имелся очень серьезный мотив, но я не вправе его открыть. Он связан с безопасностью других людей.

– А, понятно. Весьма благоразумно с вашей стороны. Не хочешь неприятностей, не называй имен. Гм-м, да.

– А случаем, – чуть слышно зашептал Лорд Наместник, – это не старушка Лотти Кугуар опять улепетнула с кем-нибудь из лакеев?

– Определенно нет. То есть решительно ничего похожего. Марии было известно местонахождение некоторых людей, которых хотела выследить мисс Браун, вот она и мучила девочку, чтобы заставить ее обо всем рассказать.

– Похождение, говорите? Цыгане, наверное. Лучше этих ребят никто лошадей не понимает. Вы вот…

– Какое еще похождение! – завопил Профессор. – Местонахождение…

– Вы вот лучше выпейте кофе. Мы его держим вот в этом медном коне, видите? со спиртовкой под брюхом. Нужно просто свернуть ему нос, вот так, и кофе льется из уха, видите? о, извините, а из этого вот посеребренного стойла высыпается сахар, – вроде как подстилка получается. Мило, не правда ли?

Профессор в полном отчаянии вытирал с колен кофе, между тем как кофейник играл «Джона Пиля».

– Как гражданин этой страны я имею право просить полицию о защите, а вы, в качестве Лорда Наместника, обязаны произвести в поместье расследование…

– Господи-Боже, старина, откуда я вам здесь возьму защиту? Ну, пошлю я старика Дамблдума, чтобы он вас охранял, ну, и что проку? И потом, у него прострел, я точно знаю. Да вот только нынче вечером его жена присылала к нам за утюгом. И кто, позвольте спросить, будет останавливать все эти машины и отбирать водительские права, если Дамблдум станет день и ночь торчать там, охраняя вас?

– Дамблдум…

– Вы возьмите вот шоколадку. Мы их держим вот тут, в фарфоровом гунтере, для удобства. Надо только хвост ему задрать, видите? и шоколадка вылезает наружу, вот так, о, извините, а он играет «Охоту Мейнелла», только некоторые ноты пропускает. Полезная вещь, не правда ли?

Профессор в гневе выуживал шоколадку из чашки с кофе.

– И еще одно, старина. Как насчет свидетелей? Поверьте мне, я все-таки Лорд Наместник, – свидетели в преступлении это первое дело, если, конечно, у вас нет прямых улик, как мы их называем или как там они вообще называются. Свидетели! Это важно. Без них дело не делается, ну, то есть навряд ли. Вы вот возьмите того парня, который взорвал на воздух другого, или себя самого, не помню уже, в гараже, кажется, или в плавательном бассейне, вот только вчера дело было. У него этих свидетелей набралось несколько дюжин. Так он и их всех взорвал. Понимаете? Я это к чему, – пожалуй, можно даже сказать, что без свидетелей и преступления не бывает. А где у вас свидетели, как по вашему?

– У меня есть свидетель, миссис Ноукс.

– И кто же она такая, эта ваша миссис Ноукс?

– Миссис Ноукс – это кухарка из Мальплаке.

– Господи-Боже, при чем тут миссис Ноукс? Миссис Ноукс это миссис Ноукс. Да я ее знаю не хуже, чем собственную матушку. Надо же, какое совпадение, – я хочу сказать, что вы именно ее назвали! Эх, помню, во времена старого Герцога, бедняги, каких она готовила заливных куропаток, да, а суфле из птичьего мяса! Сколько мы ее уговаривали перебраться к нам, – а она ни в какую, так там и осталась. Семейные чувства. Вы вот возьмите лошадей…

– Только не лошадей!

– Ну, пусть будут собаки.

– И собак не хочу!

– Да, собаки. Возьмите собак. Собака вам что хочешь сожрет.

– По правде сказать, – слегка покраснев, добавил Лорд Наместник, – они и лошадей, бывает, едят. Вареных, конечно. Что-то вроде похлебки. Жестоко, конечно, если вдуматься. Но такова уже их природа. Если на то пошло, они и меня не раз пытались сожрать. Этакие зверюги. Тут, я полагаю, вся причина в том, что они живут все время на свежем воздухе. Поневоле проголодаешься. Да и лошади тоже, чего они только не жрут. Сено и все такое. А вот люди не то, им подавай заливных куропаток. Тут есть над чем подумать, правда? Как вы думаете?

– Никак я не думаю ни о лошадях, ни о собаках, и я вам в последний раз заявляю: я настаиваю…

– Господи-Боже, опять вы про свои подземелья. Вы бы, старина, не думали все время об этом, а то ведь так и до маниакальной репрессии додуматься можно. Возьмите вот сигарету. Мы держим их в этом платиновом пони – из сентиментальных причин, знаете ли. Это мой собственный старый пони, бедняга, я на нем в поло играл. Помер, конечно. Лет уж сорок тому, наверное. Надо просто приподнять клюшку для поло, таким вот образом, видите? и он открывает рот, вот так, и оттуда вылезает сигарета, о, извините, возьмите вот салфетку, ну, и он играет «Старый конь, верный конь». Печально, не правда ли?

Платиновый пони выплюнул примерно полсотни сигарет, перевернув портвейн и кофе Профессору на колени.

Профессор вскочил, ахнул кулаком по столу и благим матом заорал:

– Я требую, чтобы меня выслушали! И я не желаю, чтобы в меня кидались всякой дрянью!

После чего он скрестил руки и уселся на потешную подушку, которая немедленно заиграла «Сапог, седло, по коням и вперед».

– Господи-Боже, старина, зачем вы на нее уселись? Она и не для сидения вовсе. Это шутка такая, людей пугать…

Профессор швырнул подушку на пол, отчего она заиграла сызнова, смел с дороги нескольких лошадей и подскочив к Лорду Наместнику потряс кулаком у него перед носом.

– Вот только не надо меня запугивать, старина. Все почему-то как увидят какого ни на есть Лорда Наместника, так тут же ну его запугивать. А что толку? Если хотите услышать горькую правду, я просто не поверил ни единому вашему слову. Вы меня охмурить пытаетесь. Не выйдет. Вот если бы миссис Ноукс рассказала мне насчет подземелий и прочего, я бы ей тут же поверил, то есть как из пушки. Я бы поверил ей, даже если бы она назвала пирог с вареньем яичницей с ветчиной. А когда приходит малый вроде вас и начинает что-то плести про цыган…

– Да говорю же я вам, что миссис Ноукс подтвердит каждое мое слово…

– Ну, так давайте ее сюда. Приведите вашего свидетеля. Мы, представители закона всегда, знаете ли, так и говорим. Приведите вашего свидетеля.

– Как я вам ее приведу среди ночи, если она – старая женщина с больной ногой и живет в пяти милях отсюда?

– Ну, вот, опять, видите? Как до дела доходит, так вы говорите, что ничего не получится. Это все те же тридцать миль в час на рысях. Я говорю, что поверю миссис Ноукс, а вы говорите, что не можете ее привести. Я говорю, что не верю вам, а вы начинаете подушками кидаться. Вы вот возьмите лошадей…

Профессор схватился за голову.

– Лошадей возьмите. Лошади всегда можно верить. Я всегда всем так и говорю: дайте мне лошадь, и я ей поверю. Если лошадь говорит, что поперек такого-то пролома в изгороди натянута проволока, так ей же ей, голубчик, она там точно натянута. Или возьмите собак. Я всегда всем так и говорю: дайте мне собаку, и я ей поверю. Скажет вам собака, что в кустах крыжовника засела лисица, – будьте благонадежны, голубчик, сидит, как миленькая. Лошади или собаке всегда можно верить.

Профессор, вырывая из головы целые клочья волос, рухнул в кресло, и в этот миг кто-то мягко поскреб дверь.

– А вот и собака, – радостно сообщил Лорд Наместник. – Сделайте одолжение, впустите ее. Их тут штук четырнадцать-пятнадцать засело по дому в разных местах. А как обед, так они придут, залезут под все эти кресла и сидят, дожидаются, когда им печенья дадут, – ну, совсем как старенький лорд Лонздейл. Собакам всегда…

Дверь, впрочем, открыл дворецкий, уважительно объявивший:

– Посторонняя собака, мой лорд.

На коврике перед дверью воспитанно стоял Капитан с корзинкой для покупок в зубах. Увидев Профессора, он помахал хвостом и вошел.

Профессор, прочитав извлеченное им из корзинки письмо, протянул его Лорду Наместнику.

– Читайте сами.

– Бог ты мой, письмо от собаки. Интересно, весьма.

Он извлек из жилетного кармана монокль, вставил его в глазницу и начал вслух читать письмо.

– «Добрый сэр поскорее возвернитесь опратно…». Здесь ошибка, орфографическая. Должно быть: «обрадно». Впрочем, от собак хорошей орфографии ожидать не приходится. Это не в их природе. «…потому что эти вы знаете кто сэр опять принялись за свои фокусы а именно викарий и эта его прохиндейка», – Господи-Боже, не иначе – та самая мисс Как-бишь-ее, в точности как вы говорили, – «собираются перерезать» – святые небеса! – «перерезать Марии горло»! Бедное дитя, бедное дитя, милость Божия, это же ужас какой-то! «Так что пожалуйста приходите опратно», – тут я с ним совершенно согласен, – «и если будет не слишком поздно скажите Его Лордству» – это, надо полагать, обо мне, – «пускай Армию приведет»! Ну, клянусь моими звездами, слава Всевышнему, что письмо поспело вовремя! Собаке всегда можно верить! И ведь сам все написал, умница этакий! Не иначе, как в цирке выучился или еще где. Приведите армию, говоришь? Да, разумеется. Армию! Это же додуматься надо, горло ребенку резать! Ну что же, необходимо действовать. К бою! Так, постойте-ка. Где у нас Командор? Кто-нибудь, притащите сюда Командора! А, вы здесь. Так вот, Командор, свяжите меня кое с кем по телефону. Мне нужна Армия, Военный флот, Воздушные силы, Пожарная команда, Ополчение, Совет округа и Бригада скорой помощи Св. Иоанна. Давайте их всех сюда. Нет, лучше давайте сюда телефон. Я сам с ними свяжусь.

Дворецкий поднес ему телефон в виде победителя Дерби (из пластмассы) и Лорд Наместник принялся выкрикивать в рот победителю распоряжения, время от времени прижимая его хвост к своему уху.

– Это коммутатор? А коммутатор тогда где? Ну вот, сразу бы так и сказали. Дайте мне мистера Уинстона Черчилля. Вот именно это я и сказал, мистера Уинстона Черчилля. Да, прямо сейчас. А вы, сэр, кто такой, черт бы вас побрал? А я вам говорю, что я Лорд Наместник! Нет, это не я. Вот именно вы. Я самозванец? Сами вы самозванец. Похоже, проняло. Что? Любезнейший мой, на что мне сдался мистер Эттли? Дайте мне мистера Черчилля, я вас больше ни о чем не прошу.

Глава XXIX

Ну что же, от беседы с мистером Черчиллем его в конце концов отговорить удалось. После этого он потребовал, чтобы его соединили с генералом Эйзенхауэром, фельдмаршалом Монтгомери или Скотланд-Ярдом. Хитрый Профессор отошел в сторонку, написал письмецо и упросил Капитана вручить его Лорду Наместнику. В письме говорилось, что Дальневосточный боевой флот, конечно, может оказать им неоценимую помощь, но поскольку сами они уже тут, рядышком, то им безусловно удастся добраться до нужного места гораздо быстрее. Этот – уже второй – пример собачьей сообразительности привел Лорда Наместника в полный восторг, и он согласился немедленно послать за констеблем Дамблдумом. Затем, без дальнейших проволочек был образован ударный отряд.

В ранние предрассветные часы отряд этот с большим воодушевлением выступил на спасение Марии. Лорд Наместник ехал на лошади, Профессор на своем трехколесном велосипеде, а пораженный прострелом констебль Дамблдум в тачке. Тачку толкала перед собой жена констебля, женщина крутая, бывшая, кроме прочего, деревенским почтмейстером.

– Быстрее, миссис Дамблдум! Быстрее, Профессор! Как я, по вашему, перейду в галоп, старина и миссис, если мне приходится держаться вровень с тачкой?

– Быстрее, мой лорд, я никак не могу, вы скачите с джентльменом вперед, а Дамблдум от вас не отстанет!

– Хорошенькое дело, быстрее! Попробуй тут ехать быстрее, когда эта чертова лошадь лезет со всех сторон под колеса! А вы прихватили с собой предписание, habeas corpus, de heretico гпнвтхеодп?

– Нет-нет-нет, я же вам говорю, довольно будет, если Дамблдум покажет им дубинку. На ней нарисован королевский герб и дата – тысяча восемьсот седьмой. Ну, как вы там, Дамблдум? Вы хоть пошевелиться-то можете? Сознания пока не потеряли?

– Ох, мой лорд!

– Ну вот, видите. Дубинку вытащить сможет. Жаль вот, у меня нет ни значка какого-нибудь, ни лассо, вообще ничего. Ну да ладно, буду щелкать хлыстом. Э, послушайте! Господи-Боже! Взгляните, старина, там, вроде, что-то белеется, нет? Видите, вон там, впереди! Силы небесные! Вы как, в привидения верите?

– Нет, не верю.

– Я, в общем-то, тоже. Слушайте, давайте-ка держаться поближе друг к другу.

– Там, действительно, что-то белое есть. Я вижу.

– Господи-Боже! Послушайте, может вернемся домой? Я к тому, что утречком можно будет снова поехать. Да не трезвоньте вы так в звонок. Вы его испугаете.

– Вы вот возьмите лошадей, – прибавил шепотом Лорд Наместник. – Лошади, знаете ли, верят в привидений. Вообще-то говоря, они и сами нередко становятся привидениями. Знаете, это – лошадь без головы, катафалки там всякие и так далее. Вы не думаете, что нам лучше бы… Слушайте, мне это кажется или оно вправду передвигается? Вылезло, небось, попорхать над землей. Да перестаньте же вы звонить, старина! Я что хочу сказать, – может, нам лучше просто проехать мимо него, как бы мы его и не видим, пусть оно себе дальше гуляет, как по-вашему?

– Там еще собака какая-то.

– Да, вижу, собака. Вот, если взять собак. Собаки тоже часто становятся привидениями. Собака без головы, а как же, и при ней, конечно, катафалк, а сама вся черная. Слушайте, а что это мы с вами все о катафалках да о катафалках? О, Господи, вы как вообще себя чувствуете, хорошо?

– Это миссис Ноукс.

Это и вправду была она и с ней Капитан. Она героически шагала, прихрамывая, сквозь высокие травы, – второй уже раз за этот нескончаемый день. Капитан, столь блистательно вручив два жизненно важных послания, сразу же вернулся домой.

– Миссис Ноукс! Ура! Приветствую вас, миссис Ноукс! Благослови меня Бог, и напугали же вы нас! Мы вас приняли за привидение, хотя мы в них, конечно, не верим. Ну-ну-ну! Я думаю, нам следует съесть по печенью-другому, – восстановить силы после пережитого ужаса. Я как раз прихватил с собой коробку с печеньем, которую всегда беру на охоту. Ну, не коробку, конечно, мы их держим вот в этой хромированной кобылке, для сохранности. Надо просто свернуть ей хвост налево, вот так, и крышка – вот это седло – сразу же открывается, видите? а внутри там такая машинка, и она выкидывает вам печеньице, вот так, о, извините, да Бог с ними, – вернемся домой, другие съедим. Да, и еще она, конечно, играет, «РейнардЛис». Удобно, не правда ли?

Они оставили печенья валяться там, где их по широкому кругу раскидала машинка, и вместе с новым рекрутом возобновили продвижение к цели. Они шли мимо изумленных лис, прячущихся в тени барсуков, любопытных кроликов и беззвучных сов. Звезды недолгой летней ночи уже выцветали над их головами, уже дохнул, прошелестев по верхушкам деревьев, ветерок, поднимающийся перед рассветом. Они уже почти различили очертания трубы на крыше профессорова домика, – темный ее силуэт на сумрачном фоне, – когда появилось новое привидение.

Этот призрак зловеще отплясывал на росистой траве, невдалеке от домишки. Впрочем, узрев миссис Ноукс, призрак радостно возопил и кинулся ей на грудь.

– Мария, овечка моя! Так они тебе, все-таки, не перерезали горло! Ох, голубка моя, я прямо вся обмерла и платка-то найти никак не могу!

– Охо-хо-хо, – прибавила Стряпуха, орошая слезами шею Марии, – танцует вся в росе, босая, херувимчик ты мой, и на тельце-то ничего, кроме Профессоровой ночной рубашки! Слава, слава, аллилуйя, вот что я вам скажу, вы уж простите меня, ваше Лордство, да только такой денек выдался для моих старых костей, уж и туда я их таскала, и сюда, и уж не знаю, как они все это вытерпели, потому как охота охотой, а все ж таки и предел человеческим силам тоже положен! Да ой, мышка моя бесценная, а эти-то мерзавцы, которые за тобою охотились, они ведь, небось, все еще где-нибудь поблизости шастают!

– Мы их поймали, – сказала Мария. – Мы…

Профессор кашлянул.

– Я их поймала, – поправилась Мария. – Они у меня в сарае сидят. Идите, взгляните.

Речь шла о дощатом угольном сарайчике, в котором Профессор держал свое домодельное вино, так что он торопливо повел отряд вокруг дома – взглянуть на плененных негодяев. Внутри сарайчика стояло гробовое молчание.

– А ну-ка, Дамблдум. Где ваша дубинка? Господи-Боже, он ее дома забыл. Ну не важно, сгодится и повязка на рукаве. На ней как раз синие полосы. Да-да. Отличнейшим образом подойдет. Миссис Дамблдум, вываливайте его из тачки. Вы живы, Дамблдум? Отлично, отлично. Подоприте его немного, Профессор. Не надо так громко стонать, Дамблдум, мы же должны захватить их врасплох. Так, теперь, вы, миссис Ноукс, открываете дверь. Предварительно отперев ее, разумеется. Мария возьмите лошадей. Я хочу сказать, мою лошадь. Возьмите ее. Вот за эту штуку. Правильно. Я встаю прямо за вами, миссис Ноукс, вооруженный арапником, – это на случай, если дело примет опасный оборот. Великолепно. Так, теперь, как только я скажу «раз», отпирайте дверь, а по счету «два» распахивайте. Затем мы все разом бросаемся внутрь, и подавляем их численным превосходством, – или они бросаются наружу и подавляют численным превосходством нас, это уж как получится, – а Дамблдум при этом выполняет свой долг. Вы только не позволяйте ему падать, Профессор. Видите, он у вас провис посередке. Вот так лучше. Ну, все готовы? Всем успокоиться. Не волноваться. Мне нужно полминуты, чтобы дыхание устоялось, и я начинаю отсчет. Компания там подобралась отчаянная. О, Господи. Значит, по счету «два». Раз-дватри-четыре-пять-шесть-семь-восемь…

Дверь распахнулась, и за ней обнаружились безмолвные заключенные, бок о бок сидящие на бочонке. На лицах их обозначалось такое обилие выражений – тревоги, разгневанного достоинства и, да-да, торжества, что казалось, будто черты их, утратив резкие линии, струятся, словно водная гладь, по которой бежит ветерок. У викария дергался угол рта. Никак он не мог с ним сладить.

– Ну, так, – начал распоряжаться Лорд Наместник. – Именем Божиим, я вас всех арестую. Дамблдум, наручники.

– Протестую, – сказал викарий. Он хрипел, с лица был багров и весь трясся. – Я должен сделать заявление. При свидетелях. Этот бочонок содержит несколько сот человечков ростом в шесть дюймов. Найденных мною и мисс Браун на принадлежащих нам землях. Мы настаиваем на том, чтобы бочонок был вскрыт в присутствии свидетелей.

– Готово дело, белая горячка!

– Я рукоположенный священнослужитель Англиканской Церкви, беззаконно задержанный в этом сарае, и я настаиваю, чтобы…

– Ладно, ладно, – сказал Лорд Наместник, – нечего тут.

Викарий тряской рукой оттолкнул его в сторону.

– Вы не имеете права толкать меня, сэр! Я, к вашему сведению, Лорд Наместник. Вы оскорбили Королевский мундир! Вон те синие с белым полоски на рукаве Дамблдума. Это, знаете ли, уголовное дело. А то и государственная измена!

– Мы настаиваем, – визгливо выкрикнула мисс Браун, – чтобы бочонок сию же минуту вскрыли. Это наш бочонок. Мы вызовем вас свидетелем в суд!

С потребовавшими тяжких усилий предосторожностями они выкатили бочонок наружу и вышибли дно.

Внутри было пусто.

– Ну, белая горячка, – повторил Лорд Наместник. – Очевиднейший случай. Человечки вокруг шмыгают. Голубые слоны и все такое. В сущности говоря, грустно, – то есть, если задуматься. Придется, конечно, их задержать. Вы можете немного пододвинуть Дамблдума, Профессор? Вот, хорошо. Я предъявляю им обвинение в государственной измене, нарушении порядка в пьяном виде, чинении полиции препятствий при исполнении ею своего долга, – это когда они меня оттолкнули, – и в предпринятой ими в отношении Марии попытке человекоубийства, хотя это, пожалуй, не очень верно, потому что следует говорить о детоубийстве, но мы, я думаю, сможем на обратной дороге приискать более точное слово. Да, и все, что они скажут, может быть использовано в суде против нас, так что не говорите потом, будто я их не предупреждал. А теперь действуйте, Дамблдум. Еще придвиньте его немного, Профессор. Закуйте их в железо. Повешенье будет для них слишком легкой карой. Ну и ночка же выдалась, расскажу я вам! Держитесь, Дамблдум. Ладно, давайте сюда наручники. Я сам. Слушайте, вы просовываете руки вот в эти никелевые хомутики, просто из любопытства, вот так, а я нажимаю на эту кнопочку, видите? и там, сколько я понимаю, срабатывает внутри такая машинка, потому что вот эти вроде как щеколдочки выскакивают наружу и готово, вот так, – Господи-Боже, сработало, – вот, правда, никакой музыки они, к сожалению, не играют. Хитрая штука, не правда ли?

– Это вы их украли! – завопили, одновременно приходя в себя, викарий с мисс Браун и, уже скованные одной цепью, попытались ухватить друг дружку за горло.

Миссис Дамблдум с помощью Лорда Наместника уволокла их обоих в тачке.

На случай, если тебе захочется вдруг узнать, что с ними сталось дальше, сейчас, пожалуй, самое время рассказать об этом. Большая часть обвинений, выдвинутых схватившим их Лордом Наместником, была сочтена беспочвенной, к большому его неудовольствию, но жестокого обращения с доверенной им воспитанницей суду хватило с избытком, к тому же выяснилось, что они прикарманили и те малые деньги, которые ей следовало получать. За все это им был вынесен суровый приговор. Последний раз их видели в Нортгемптоне, когда они третьим классом уезжали в тюрьму. Викарий забился в угол сидения, прикрывшись двухдневной давности номером «Дейли-Экспресс», который он держал в дрожащих пальцах кверху ногами.

Несколько лет спустя поговаривали, будто они все-таки поженились, что было едва ли не худшей участью, какая могла выпасть обоим, а один местный житель, вернувшись из отпуска, который он проводил в Уитби, рассказывал, что видел их в тех краях, – мальчишки на улицах свистели им вслед, владельцы пивных отказывали им в выпивке, а автобусные кондукторы не пускали их в автобусы, вынуждая всюду ходить пешком. Профессор считает, что они навряд ли решились бы убить нашу героиню, но я скажу так: получили они за свои дела по заслугам.

За плотным завтраком, состоявшим из кипяченой воды и остатков копченой селедки и состоявшимся в домике лесничего, Мария рассказала Профессору и Стряпухе, что тут без них произошло.

– Школьный Учитель поспел сюда гораздо раньше их, – рассказывала она, – но дверь-то ты запер, а до замочной скважины он добраться не смог. Он ухитрился вскарабкаться к окну по стволу сливы, но опять же разбить стекло оказалось ему не по силам, пришлось спуститься, снять с крысы стремя, и этим стременем он его все-таки расколотил. Хорошо еще, что все двери внутри дома были открыты, и он сказал мне, чтобы я куда-нибудь спряталась, ну, мы начали думать, куда же спрятаться-то, и в конце концов решили, что самое верное – в лесу. Вот мы с ним вышли наружу, а он заглянул в угольный сарайчик и говорит, как жаль, что ты с твоим ростом не можешь залезть в бочонок, и стал там прохаживаться и выстукивать бочонки стременем, а один оказался пустым и тут его осенила блестящая мысль. Просто блестящая. Мы уже слышали, как они ругаются около памятника Бингу, и я отперла входную дверь, и мы поставили свечу так, чтобы она освещала ступеньки, а сами открыли дверь в сарай и я за ней притаилась. Потом появился Народ, несколько отрядов верхом на крысах, и Учитель их всех расставил на ступеньках, чтобы их было видно, и когда эти дураки открыли калитку, он велел всем кричать всякие обидные вещи и размахивать шпагами как я не знаю кто! Тут мисс Браун с викарием сразу обо мне позабыли и давай скакать туда-сюда, как ошалелые, и хватать их руками, а Народ, как и было задумано, увертывался, так что никого они не поймали, и в конце концов все кинулись в угольный сарайчик, а мисс Браун с викарием кинулись за ними. Тут я захлопнула дверь и заперла ее, и от радости даже сплясала на ступеньках задней двери. _ слышала, как они там жгут спички и чертыхаются. Народ-то, конечно, улез в бочонок сквозь дырку для втулки, и эти двое до них дотянуться ну никак не могли! Это и был наш план. Здорово, правда? Только я, если хотите знать, сделала кое-что получше. Я нашла долото и коловорот, которые они с собой притащили, обошла сарай с другой стороны и просверлила три дырки, коловорот оказался на три четверти дюйма и прошел насквозь через стену и через бочонок, так что весь Народ выбрался наружу! Ну, разве не роскошно! Вот мы какие умники! На самом-то деле, они и сейчас сидят вон там, в крыжовнике…

Вспомнив о прячущихся друзьях, Мария стремительно поднялась, весело подбежала к окну и взмахнула копченой селедкой.

Снаружи, вместе с золотыми лучами восходящего солнца, полетело звенящее «ура!».

Глава XXX

Почти через пять месяцев после всех этих событий, по засыпанной снегом Большой Аллее Мальплаке, ведя за руль трехколесный велосипед, шагал старый джентльмен в котелке с загнутыми полями и в выцветшем длинном пальто. На седле велосипеда сидела, обнявшись с огромным пакетом, усталая юная леди, сидела и смотрела на покрытые коркой льда ветви голых деревьев. Солнце, садившееся в багровом блистании, окрашивало разрезанный лиловыми тенями белый простор в шафрановые тона. Как оно и следует в эту пору, скакали вокруг разного рода зарянки. Ибо дело происходило под самое Рождество.

Они провели вдали от дома долгое время, проживая, пока шел суд над викарием, в одной из захудалых гостиниц великого столичного города Нортгемптона, зато теперь Мария возвращалась во дворец своих предков свободной девочкой. Больше ей ни гувернантки, ни алгебра не грозили. Было условлено, что вместо гувернантки учить ее станет Профессор, получая за это каждый квартал совокупную плату в шесть пенсов, – сумма в его хозяйстве далеко не лишняя. Оба они устали от пережитых во время суда волнений, от трудностей предыдущего дня, проведенного в беготне по магазинам, и от долгого пешего возвращения из Нортгемптона, предпринятого ими ради того, чтобы сэкономить плату за проезд. Да и оголодали оба, поскольку накануне не ужинали, тоже из экономии, желая оставить побольше денег на покупки. Вдобавок Профессор стер ноги, а Мария закоченела.

– Слава Богу, – сказал Профессор. – Вот и Триумфальная Арка. Еще миля и можно будет присесть. А благородный у нее вид, когда солнце садится прямо за ней.

Размерами Триумфальная Арка вдвое превосходила парижскую. Ее возвели, чтобы приветствовать Первого Герцога, когда он в 1707 году вернулся домой, победив Набоба Тины под Марципаном.

– Издали почти и не видно, что она разваливается.

– Не видно.

– Надеюсь, с Народом теперь все обойдется.

– Я тоже надеюсь.

– Ноги очень болят?

– Очень.

– Ты знаешь, – немного погодя сказал Профессор, – я, похоже, старею. Как-то мне теперь и еда нужна, и кресло, чтобы сидеть. Пожалуй, приятно было бы иметь возможность позволить себе и то, и другое. Ну да что там, сразу всего не получишь. Должен сказать, и велосипед иметь – уже хорошо. Забыл вот только, кто мне его подарил. Верно, участливый был человек. А впрочем, стоило тебе заговорить об этом, как я сразу и вспомнил, – я его в канаве нашел. Наверняка ведь существует немало людей, у которых нет ни еды, ни велосипеда, так что, если подумать, мне по сравнению с ними, в сущности говоря, повезло. А этих шести пенсов мне теперь надолго хватит, очень надолго. Рыболовный крючок куплю, вообще пороскошествую. Ну, плутократ, совершеннейший плутократ. Слава Богу, вот уже и спуск начинается, значит поедем накатом.

– Там что-то есть, под Аркой.

– Точно, есть. Господи помилуй, похоже ее перегородили.

– По-моему, там что-то чудесное!

Они двинулись побыстрее, желая выяснить, что там такое.

Поперек огромного арочного прохода висело что-то вроде хоругви. Хоругвь была большая, не меньше носового платка, и подвесили ее так, чтобы под ней можно было пройти.

На ней значилось:

Добро пожаловать Домой!

Верноподданные Лилипуты приветствуют свою Марию!

И ее просвещенного Друга!

Veni, Vidi, Vici!

Sic Semper Tyrannis!

Прямо под хоругвью стояли оркестранты в треуголках, в костюмах восемнадцатого столетия, с фонариком на жердине – точь в точь христославы с рождественской открытки. Флейтисты в красных митенках, хоть как-то согревавших их посинелые пальцы, готовясь к игре, облизывали застывшие губы. Как только путники приблизились достаточно, чтобы услышать музыку, оркестр во все доступное ему фортиссимо грянул «Зри, Герои С Победой Грядут!».

Затем Марии поднесли традиционный изукрашенный Адрес, и пока Школьный Учитель зачитывал его вслух, отряд моряков под командованием Адмирала облепил трехколесный велосипед, прилаживая к нему упряжь из конского волоса. По завершении чтения оркестр под звуки «Правь, Британия» зашагал вперед, а в упряжь впряглась команда бурлаков и, поскольку остатний путь шел, по счастью, под горку, Марию триумфально повезли к дому преданные ее арендаторы! Профессор на удивление пружинистой походкой шагал сзади. Латинские слова на хоругви, специально для него туда помещенные, очаровали его совершенно.

Когда шествие достигло Северного фасада, оказалось, что на верхней ступени его лестницы расположился в полном составе Народ лилипутов, в шубах и с муфтами, а в самой гуще его стоит Стряпуха с еще одной хоругвью из красной фланели с надписью, сделанной белой хлопковой нитью, той самой хоругвью, которую выносили в старинные времена, когда юные герцоги возвращались из школы. Надпись гласила: «Счастливых каникул!» Едва кортеж приблизился к ступеням, все лилипутские дамы извлекли носовые платки и замахали ими, все дети, наученные загодя, стянули с голов шапки и пронзительно прокричали «ура», а в наступившей за тем тишине колокола сыграли рождественский гимн!

В расположенную наверху фронтона Часовую залу заблаговременно отправили целую команду музыкантов, разобравшую механизм, который играл «Когда Сердце Мужчины», чтобы использовать колокола для рождественского перезвона.

Но самым удивительным было вот что: в окнах Большой Бальной Залы сверкал свет. Они поспешили внутрь и увидели, от чего он исходит, – от стоявшей в бочонке громадной рождественской елки, украшенной сотнями тростниковых свечей; Лорд Наместник зажигал их, щелкая зажигалкой в виде кобылки, а Дамблдум придерживал стремянку. Народ по собственной воле открылся этим двоим, чтобы получить от них помощь в доставке елки и пригласить их на празднество. На елке висели подарки для всех и каждого, изготовленные мастерами острова в свободное от работы время. Марию ожидала пара чулок из паучьего шелка, за которые любая кинозвезда отдала бы такие деньги, _каких не сыщешь и в королевской казне. Стряпуха получила выделанную из кротового меха успокоительную повязку для ее больной ноги. Дамблдуму подарили притирание из змеиного жира, чтобы лечить прострел, который, правда, пошел уже на поправку. Капитану, весь вечер ходившему, словно на привязи, за Школьным Учителем, достался новый ошейник из тончайшей, замечательно выдубленной лягушачьей кожи. А Лорду Наместнику преподнесли вырезанную из дерева гончую длиной в его ноготь, еле слышно игравшую «Бобби Забулдыга» и извергавшую из себя струю нюхательного табаку, от которого все расчихались. Однако истинный шедевр представлял собою подарок, предназначенный для Профессора. То был «Словарь средневековой латыни» («Бакстер и Джонсон», 10 шиллингов 6 пенсов), который лилипуты раздобыли, попросив Стряпуху заложить в Нортгемптоне их спруги. На вырванном из Марииной тетради листке в клеточку они написали письмо, затем увеличили его в десять раз, расчертив на квадраты и перерисовав кистью из крысиного волоса на листок писчей бумаги. Письмо и деньги, вырученные за священные спруги, доставили им словарь, в котором Профессор мигом обнаружил Trifarie, то есть клевер, и на радостях сплясал со Стряпухой куранту.

Мария, как только смогла улучить минуту, сбегала за привезенным с собой пакетом, содержимое которого придало елке окончательный блеск. Во время суда Профессору удалось занять у Лорда Наместника целых пять фунтов, и все эти деньги пошли на подарки для Народа. Тут было изобилие всякого рода шелков, закупленных в «Вулвортсе»; тончайшие нитки и мишура, какими торгует фирма, изготавливающая мормышки для ловли форели; «Гринвелловы вуальки» (размера 000) для дам, чтобы носить их на шляпах; полотна для слесарных ножовок, чтобы валить строевой лес, а также пилки для лобзика; проволочные поводки для рыбаков; муравьиные яйца для приманки, хотя это, конечно, не яйца, а самые настоящие куколки; множество игл и булавок; ровные роговые пуговицы без дырок – готовые тарелки; серебряные наперстки, чтобы провозглашать тосты в торжественных случаях; пакет с семенами разнообразных карликовых альпийских растений; детям предназначались всякие вкусности, какими украшают рождественский пудинг, и немного сушеной смородины – по ягодке каждому; взрослых угостили снетками, икрой, слабеньким пивом и бекасами; были здесь и лекарства вроде картеровых пилюль «Маленький эпикуреец»; и игрушечная яхта для увеселительных прогулок; и игрушечный телескоп, чтобы можно было посмотреть на Марию с другого его конца, если у кого-либо вдруг разгуляется комплекс неполноценности; и выпущенная издательством «Пингвин» книга «Елизаветинские миниатюры»; и несколько белых мышей плюс пара морских свинок для разведения новых пород скота; и маленький детекторный приемничек с наушниками вместо громкоговорителей. Едва были розданы и покрепче прижаты к груди эти подарки, колокольных дел мастера заиграли в Часовой зале «Да пошлет вам Бог Веселья, Джентльмены», и двери в гостиную мисс Браун растворились, явив взорам праздничный стол.

Стол украшала холодная закуска из молодых барашков, рыбное блюдо из двадцатифунтовой щуки, над которой так поколдовала Стряпуха, что щуку стало невозможно отличить от лосося, суфле из мяса молодых бычков, пойманные в парке силками фазаны, испеченный миссис Дамблдум рождественский пудинг, а для Лорда Наместника – острая закуска из колюшки, уложенной так, что получилась лошадь. Дамблдум прикатил на тачке Профессоровы бочонки с вином, а Лорд Наместник принес с собой несколько бутылок портвейна.

Стали поднимать тосты за здоровье. Лорд Наместник предложил выпить за здоровье миссис Ноукс, миссис Ноукс за Дамблдума, Дамблдум за Профессора, Профессор за Марию, а Мария за Народ. Народ не забыл предложить выпить за здоровье Капитана, который в ответ помахал хвостом. Тосты так и следовали один за другим. Затем Лорд Наместник поднял тост за Лисью Охоту и извлек откуда-то винный бокал в форме охотничьей шапочки, который сыграл «Рожок, Рожок, Благородный Рожок» и оросил всех присутствующих портвейном. Профессор поднял тост за Предполагаемого Продолжателя Ингульфа Кройлендского. Дамблдум поднял тост за Отсутствующих Друзей, за которых Стряпуха пить отказалась, – но все остальные уже простили викария с бедной мисс Браун, к тому же сидящих в тюрьме, и поставили для них перевернутый кверху дном пустой стакан.

Наконец, появились рождественские певцы, мальчуганы росточком примерно в три дюйма, гладко причесанные матерями, уронившими им на головы по капельке воды, чтобы волосы лежали, как полагается, и певцы дискантами запели на три голоса «О, придите, верные» и пели, пока Мария не расплакалась.

Все эти колокола и подарки, и хоругви, и праздничный стол, и труды, потраченные на то, чтобы встретить ее среди снегов, так далеко от дома, все это было больше того, что она могла вынести.

Она произнесла речь, которая, пока Мария не спохватилась и не вспомнила, что пирату положено отличаться суровостью, состояла по большей части из всхлипов, а после того общество разобралось на небольшие группки, дабы выпить на посошок и поговорить о славной кампании, в которой они плечом к плечу сражались и победили.

Тут-то Стряпуха и припомнила, что днем раньше пришло по почте важного вида письмо с семью красными печатями, и немедля вручила его Марии – вдруг там какой подарок.

Долго было бы пересказывать все подробности. Коротко говоря, письмо пришло от Марииных стряпчих. Оказалось, что во время суда над злодеями стряпчим удалось подробнейшим образом переговорить с Профессором, и по его совету они обратились в суд, пустив в дело и mort d’ancestre с trailbaston, и косвенно прикосновенное к делу praemunire, и на приправу oyer and terminer, in partibus, – все, основываясь на документе, который Профессор обнаружил в подземной темнице. В результате колоссальное наследство Марии возвратилось к ней целиком.

Когда эта новость дошла до всех, раздалось оглушительное «ура». Во всяком случае, очень громкое. Каждый пожимал руки кому только мог; одновременно запели «Забыть ли старую любовь» и «Она чертовски добрый парень»; Школьный Учитель похлопал по спине Капитана; Профессор расцеловался с миссис Ноукс; Лорд Наместник, не сходя с места, произвел Дамблдума в сержанты; и все, шагая домой по сугробам рождественской ночи, взирали в будущее с полными надежды сердцами, предвкушая дни, когда древняя слава Мальплаке вновь процветет как во время оно.

На том, Амариллис, и кончается незамысловатая наша история, да и тебе пора уже спать. Но прежде, чем ты ляжешь в постель, может быть, стоит рассказать тебе еще кое-что. Если ты ныне отправишься по дороге, ведущей из Нортгемптона в Не-При-Монахе-Будь-Сказано, придется тебе по пути миновать каменные ворота, за которыми открывается неохватная для взоров аллея. Все петли на воротах смазаны маслом, все деревья на аллее подстрижены, а если ты пройдешь по ней еще пять или шесть миль, то достигнешь и Триумфальной Арки. Тут из боковой ее двери появится страж семи футов ростом, в украшенной золотым кружевом шляпе, с золотым жезлом и бронзовым обеденным колоколом в руках. Тебе придется предъявить ему твою визитную карточку (ту, с золотым обрезом). Страж три раза ударит оземь жезлом, после чего двое его помощников широко распахнут арочные врата, а сам он, чтобы известить о твоем приближении, так взмахнет своим колоколом, что гром пойдет по аллеям. И пока ты будешь кружным путем двигаться по одной из пяти остальных аллей, сотни довольного вида садовников, работающих на безупречной опрятности тюльпановых клумбах или на широких грядках шалфея, будут, разгибаясь, с важной вежливостью притрагиваться к шляпам на головах. Загляни, как пойдешь мимо, в место, называвшееся прежде Диким Парком, и ты увидишь, что здесь снова разбит чудесный Японский Сад с карликовыми деревцами, игрушечными домиками и поездами «Хорнби», которые ездят, как настоящие, – сюда по пятницам пускают любопытных, собирая с них по шиллингу в пользу Красного Креста. Затем перед тобою откроется позолоченный фасад дворца Мальплаке, царящего над коротко подстриженными лужайками, каждая его черепица теперь на месте и каждый камень обтесан заново. Когда ты, наконец, достигнешь Северного фасада, дюжина лакеев в алых камзолах и напудренных париках заспешит вниз по ступеням, чтобы почтительно принять у тебя зонтик. Дюжина младших лакеев в простых полосатых жилетах, понесет его вверх по ступеням, передавая из рук в руки. Тут для тебя настанет время сказать, что ты пришла повидаться с Марией.

Но к сожалению ты, вероятней всего, услышишь, что Марии нет дома. Все будут к тебе очень добры и участливы. Все будут стараться поднести тебе стаканчик кларета или ведерко с шампанским, – что тебе больше по вкусу, – но если ты спросишь, где же Мария, вид у всех немедленно станет несколько туповатый. Дело в том, что каждый, кто служит в поместье, а их здесь 365, 2564 человек, поклялся ценою жизни своей сохранять некую тайну. Если Мария сама знаешь где, тебе о ней не скажут ни слова.

Впрочем, когда ты отправишься в долгий обратный путь, Амариллис, пройди мимо Шахматного озера, и может быть, ты увидишь заново покрашенный ялик, такой яркий на озерной воде. И может быть, ты даже увидишь, как краешек платья или кончик длинной белой бороды мелькнет между стройных колонн Отдохновения миссис Мэшем.

КОММЕНТАРИЙ
к книге Теренса Хэнбери Уайта «Отдохновение миссис Мэшем»

«Отдохновение миссис Мэшем», впервые опубликованное в 1946 году, в значительной мере построено на «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта, которые цитируются здесь по переводу под редакцией А. Франковского (ОГИЗ, Москва, 1947).

Кроме того, я взял с собою шесть живых коров… – эпиграф взят из последней главы «Путешествия в Лилипутию».

глава 1
боялась пятого ноября – пятого ноября в Англии сожжением соломенного чучела и фейерверком отмечают провал «Порохового заговора» (1605 г.) – неудавшегося покушения католиков на жизнь английского короля Якова I Стюарта. Это очень шумный праздник.

Букингемский дворец – главная королевская резиденция в Лондоне.

Поуп – прославленный английский поэт Александр Поуп (1688—1744), переводчик Гомера и издатель Шекспира, первый издатель собрания сочинений Джонатана Свифта.

генерал Вольф – Джемс Вольф (1726—1759), британский генерал, прославившийся победой в битве с французами под Квебеком, во время которой сам он был смертельно ранен. Выигранная им битва привела к скорому овладению англичанами Квебеком, а затем и всей Канадой.

адмирал Бинг – скорее всего, имеется в виду Джордж Бинг (1704—1757), сын прославленного адмирала Джорджа Бинга, виконта Торрингтона, упоминаемого в главе IX. Поступивший в ранней молодости на службу и очень рано сделавшийся адмиралом, Джон Бинг был послан в 1756 году для освобождения занятого значительными силами французов острова Менорки, был в силу различных обстоятельств вынужден отступить перед малосильной французской эскадрой, обвинен в трусости, предан суду и расстрелян. Однако, современники его сознавали, что он пал жертвой политических интриг, и нимало не верили в выдвинутые против него обвинения.

принцесса Амелия – дочь английского короля Георга II (1683—1760), которую прочили в жены наследнику прусского престола, будущему Фридриху II Великому (1712—1786). Брак расстроился вследствие попытки юного Фридриха бежать от тирана-отца в Англию.

Мальплаке – Джон Черчилль (1650—1722), первый герцог Мальборо, командуя во время войны за Испанское наследство (17021713) английскими войсками, одержал ряд блестящих побед, решивших исход этой войны: при Бленхейме (1704), при Рамийи (1706) и при деревне во Фландрии, называемой Мальплаке (1709). В благодарность за его заслуги перед Англией герцогу Мальборо было подарено «от имени нации» имение Бленхейм в Вудстоке близ Оксфорда, где он построил роскошный дворец, ныне вмещающий богатую коллекцию картин и открытый для посещения публикой. В этом дворце родился сэр Уинстон Черчилль. Уайт, описывая воображаемое Мальплаке, скорее всего имел в виду Бленхейм.

моноптерон – так называется в архитектуре округлое строение с одним кольцом колонн.

миссис Мэшем – Хилл Эбигейл Мэшем (ум.1734), известная у нас главным образом по пьесе Скриба «Стакан воды». Дочь коммерсанта, она доводилась двоюродной сестрой фаворитке королевы Анны герцогине Мальборо, при содействии которой получила звание фрейлины королевы. В 1707 году тайно обвенчалась с конюшним и камердинером мужа Анны, принца Георга Датского. Постепенно настроила королеву против герцогини, что привело в 1711 году к удалению последней от двора, тогда как миссис Мэшем получила звание хранительницы королевского кошелька, а ее муж был возведен в пэры с титулом барона Мэшема. После смерти Анны в 1774 году леди Мэшем оказалась не у дел. С семьей Мэшемов был дружен Свифт.

королева Анна – королева Англии (1664—1714), правление которой отмечено объединением Англии и Шотландии под общим наименованием Великобритании, а также войной за Испанское наследство.

«Шествие Разума» – «Веком Разума», или эпохой «Шествия Разума» принято называть XIX век.

откренговаться – «кренговать» судно означает «кренить» его, класть набок для починки, не обнажая киля.

глава 2
миссис Морли – имя, под которым королева Анна вела переписку с «мисс Фриман», герцогиней Мальборо. Упоминаемая несколько ниже «капелька бренди» намекает на пристрастие королевы к этому напитку.

Куинба Флестрина – «Женщина-Гора». Во второй главе «Путешествия в Лилипутию» приводится составленная чиновникамилилипутами опись имущества Гулливера, в которой он назван именем «Куинбус Флестрин».

глава 3
«Дневник» Джорджа Фокса – Джордж Фокс (1624—1691), основатель секты квакеров, объездивший с проповедями, помимо Англии, Ирландию, Шотландию, Северную Америку, Голландию и Северную Германию. Мисс Браун читает изданный посмертно (в 1694) «Дневник исторических событий жизни Джорджа Фокса».

«Благочестивая жизнь» Дж. Тейлора – Джеремия Тейлор (1613—1667), английский священник и христианский писатель. Мисс Браун читает написанную им книгу «Наставления по ведению благочестивой жизни» (1650).

«Путь паломника», о котором Гек Финн заметил однажды: «написано интересно, только не очень понятно» – это суждение о моралистической книге английского писателя Джона Бэньяна (16281688) содержится в XVII главе «Приключений Гекльберри Финна» Марка Твена.

глава 4
граф Парижский – принц Людовик-Филипп Альберт Орлеанский (1838—1894), внук короля Людовика-Филиппа, который отрекся в его пользу от престола в день февральской революции 1848 года. Однако принц, ставший в 1850 году главой Орлеанского дома, престола не получил и со всей семьей оказался в изгнании сначала в Германии, а затем в Англии. В 1883 году он был признан роялистами королем под именем Филиппа VII, однако жил преимущественно в Англии.

королева Виктория (1819—1901) – королева Великобритании с 1837 года.

король Эдуард – Эдуард VII (1841—1910), сын королевы Виктории.

«Импириал кемикалз» – основанный в 1926 году крупнейший в Западной Европе химический концерн «Импириал кемикал индастриз».

Исидор – вероятно, Исидор Севильский (570—636), испанский епископ, ученый-латинист, грамматик, хроницист и географ.

Физиолог – греческое слово «физиолог» означает, собственно, «натуралист». Греческая книга под таким названием была написана во втором веке нашей эры в Александрии и содержала пятьдесят поучительных и религиозных аллегорий, основанных на легендах о животных, в том числе и выдуманных. В четвертом-пятом веках она переводится на латынь и становится первоосновой множества бестиариев, в которых слово «Физиолог» используется уже в качестве имени автора.

Плиний – римский писатель и ученый Плиний Старший (23 или 24—79), из трудов которого сохранилась только «Естественная история», представляющая собой энциклопедию естественно-научных знаний античности.

Тринити-колледж – так называется один из колледжей Оксфордского университета. основанный в 1554 году, и один из колледжей Кембриджского университета. основанный в 1546 году. Имеется такой колледж и в Дублине.

доктор Кук – Артур Бернард Кук (1868—1952), английский археолог, автор трехтомного исследования «Зевс. Исследование древней религии».

доктор Свифт, как мы знаем, посетил Мальплаке в тысяча семьсот двенадцатом году. Он и поэт Поуп приехали сюда прямо из Твитнама – Джонатан Свифт (1667—1745). В 1702 году он получил в Тринити-колледже в Дублине степень доктора богословия – отсюда и «доктор». Профессор несколько раз называет его также «Деканом», поскольку 1713 года Свифт исполнял в Дублине должность декана собора Св. Патрика. С Поупом Свифт познакомился лишь в 1713 году и, стало быть, никак не мог приехать с ним в Мальплаке годом раньше. Под «Твитнамом», вероятно, подразумевается Твикнам, – находящийся в одиннадцати милях от Лондона город на берегу Темзы, в котором жил и похоронен Александр Поуп. Рядом с ним находилась также вилла современника Поупа и Свифта Хораса Уолпола, дважды упоминаемого в книге.

Мотте – Бенджамин Мотте, первый издатель «Путешествий Гулливера». Рукопись была вручена Мотте неизвестным лицом в августе 1726 года.

капитан Джон Бидль – о спасении Гулливера этим капитаном рассказывается в восьмой главе «Путешествия в Лилипутию».

Стелла – близкий друг Свифта Эстер Джонсон(1681—1728), адресат множества его писем, изданных под названием «Дневник для Стеллы».

глава 5
Солин – Гай Юлий Солин, древнеримский писатель, живший около середины III века до н. э. Из сочинений его до нашего времени дошло «Собрание достойных упоминания вещей», содержащее занимательные сведения о разного рода раритетах и курьезах, по преимуществу заимствованные из Плиния, Светония и иных писателей.

in octavo – малого формата (буквально – в восьмую долю бумажного листа).

Ты можешь найти упоминание о ней в «Путешествиях» – описывая в четвертой главе «Путешествия в Лилипутию» столицу и императорский двор, Гулливер говорит: «Однако я не буду останавливаться на дальнейших подробностях, потому что приберегаю их для почти готового уже к печати более обширного труда, заключающего в себе общее описание этой империи со времени ее основания; историю ее монархов в течение длинного ряда веков; наблюдения относительно их войн и политики, законов, науки и религии этой страны; ее растений и животных; нравов и привычек ее обитателей и других весьма любопытных и поучительных материй.»

Рельдресан, подл., ср., секретарь… – это слово в «Путешествии в Лилипутию» отсутствует, однако в третьей главе и далее встречается «мой друг Рельдресель, главный секретарь тайного совета».

глава 6
детская неблагодарность жалит злее укуса змей – испорченная цитата из «Короля Лира» В.Шекспира (акт I, сцена IV):

Тогда она поймет во сколько злей

Укуса змей детей неблагодарность!

(Перевод Б.Пастернака)

Глоног люмоз Кельмин пессо мес? – во второй главе «Путешествия в Лилипутию» Гулливер рассказывает: «В ответ на мою просьбу император… говорил… что прежде я должен люмоз пермин кельмин пессо десмар лон Эмпозо, т. е. дать клятву сохранять мир с ним и его империей.»

«Вулвортс» – сеть однотипных универсальных магазинов, продающих дешевые товары массового потребления, в Великобритании это филиалы американской компании «Ф.У. Вулворт».

глава 7
«Юнион Джек» – государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Флаг учрежден в 1801 году, сочетание его цветов и полос отражает особенности тогдашних флагов Англии, Шотландии и Ирландии.

Хогарт – Вильям Хогарт (1697—1764), английский живописец и график. Одна из серий его сатирических гравюр, «Карьера мота», упоминается в X главе.

«Остров честный, остров тесный» – строка из стихотворения Томаса Джона Дибдина (1771—1841) «Уютный островок».

писанный в полный рост портрет императора Блефуску, упоминаемый в «Путешествиях Гулливера» – описывая в восьмой главе «Путешествия в Лилипутию» свой отъезд из Блефуску, Гулливер сообщает: «Его величество подарил мне… свой портрет во весь рост, который я тотчас спрятал себе в перчатку для полной сохранности». Как этот портрет попал на остров Отдохновения, непонятно. Следует отметить, что в IX главе (см. ниже) речь идет уже о принадлежащем Народу портрете Императора Лилипутии.

Нардак – «самый высокий титул в Лилипутии», как сообщается в пятой главе «Путешествия в Лилипутию». Гулливер получил его после того, как захватил флот Блефуску.

Мендендо – в «Путешествии в Лилипутию» столица этой страны названа несколько иначе: Мильдендо.

Имя коему, как то открылось по Прошествии Времени, было Кулливер или Галлибан – Школьный Учитель соединяет имя Гулливера с именем Калибана, отвратительного урода из драмы В. Шекспира «Буря».

«Гексамерон» Амвросия – Св. Амвросий Миланский (около 340—397), автор многих трудов и создатель школы церковного пения, т. н. «амвросианского». «Гексамерон», переводимый Профессором, представляет собой аллегорическое изложение история сотворения мира.

Флимнап – государственный казначей (называемый также канцлером казначейства) несколько раз упоминается в «Путешествии в Лилипутию».

снильпел – в шестой главе «Путешествия в Лилипутию» сказано следующее: «Всякий, представивший достаточное доказательство того, что он в точности соблюдал законы страны в течение семидесяти трех лун, получает там право на известные привилегии, соответствующие его званию и общественному положению… вместе с тем такое лицо получает титул снильпела, то есть блюстителя законов; этот титул прибавляется к его фамилии, но не переходит в потомство».

Стяг Святого Георгия – флаг Англии несет на себе крест Св. Георгия, считающегося ее покровителем: красный крест на белом фоне.

Vade Mecum – путеводитель, спутник; дословно «Следуй за мной» (лат.)

блестрег – в третьей главе «Путешествия в Лилипутию» приводится текст условий, на которых Гулливер получает свободу, начинающийся словами «Могущественнейший император Лилипутии, отрада и ужас вселенной, коего владения, занимая пять тысяч блестрегов (т. е. около двенадцати миль в окружности), распространяются до крайних пределов земного шара…»

Terra Firma – твердая земля (лат.).

глава 9
доктор Джонсон – Cэмюэл Джонсон (1709—1784), английский писатель и лексикограф, автор «Словаря английского языка» и «Жизнеописания наиболее выдающихся английских поэтов», издатель собрания сочинений Шекспира, бывший при жизни законодателем литературного вкуса в Англии. Поэмы под названием «Pomphoilugopaphlasmagoria» среди его произведений не числится.

виконт Торрингтон – Джордж Бинг (1663—1732), отец упоминаемого в первой главе адмирала Бинга, также адмирал, отличившийся в войне за Испанское наследство взятием Гибралтара и острова Менорки и одержавший в 1728 году победу над испанским флотом (по ошибке, как уверяет Уайт в своей посвященной восемнадцатому веку книге «Век скандала») при мысе Пассеро (южная оконечность Сицилии).

nolle prosequi – норма английского и американского законодательства, обосновывающая прекращение по представлению прокурора преследования лица, обвиненного в преступлении по доносу или по постановлению суда, если интересы правосудия не требуют его осуждения. В Англии право внесения такого представления принадлежит генеральному атторнею и применяется очень редко.

mort d’ancestre – правильно: mort d’ancestor. Этим термином описывается судебное разбирательство, производимое по требованию истинного наследника какого-либо имущества, утверждающего, что кто-то иной неправым образом завладел его наследством, оставленным ему умершими родственниками.

Адам – Роберт Адам (1728—1792), английский архитектор, построивший множество дворцов.

с… рельефной Подвязкой на потолке – рыцарский орден Подвязки был учрежден королем Эдуардом III около 1348 года. Знаки ордена, являющиеся в Великобритании высшими знаками отличия: лента из темносинего бархата с вытканной золотом каймой и французской надписью «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает», закрепляемая золотой пряжкой под левым коленом (королева носит ее на левой руке); а также темносиняя лента с золотым, украшенным бриллиантами медальоном, несущим изображение Св. Георгия; и на левой стороне груди – серебряная звезда с красным георгиевским крестом. Главой ордена является правящий монарх.

Брайтон – фешенебельный морской курорт в графстве Сассекс, бывший особенно модным в XIX веке.

Гринлинг Гиббонс (1648—1721) – английский скульптор, работавший исключительно по дереву, и считающийся одним из величайших когда-либо существовавших резчиков по этому материалу.

Геркуланум – римский город в Италии, невдалеке от Неаполя, разрушенный и засыпанный вместе с Помпеями пеплом при извержении Везувия в 79 году. Раскопки его начались в середине восемнадцатого века, но шли вяло, оживляясь лишь в присутствии высокопоставленных иностранных гостей, которым преподносились древности, откапываемые якобы в их присутствии. Настоящие исследовательские раскопки начались лишь в 1860 году.

старинный портрет Императора – здесь речь идет уже о портрете императора Лилипутии, о чем свидетельствует перечисление деталей его облика, совпадающее с описанием, данным Гулливером во второй главе «Путешествия в Лилипутию».

Уолтер Рэли (около 1552—1618) – английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург и историк, фаворит Елизаветы I и один из руководителей разгрома «Непобедимой Армады». Безуспешно пытался основать в Северной Америке английские колонии. После неудачной экспедиции в поисках Эльдорадо при короле Якове I, во время которой он, вопреки своим обещаниям не трогать испанцев, разгромил один из их фортов и захватил испанские корабли с золотом, Рэли был в угоду Испании казнен.

глюмглеф – в пятой главе «Путешествия в Лилипутию» говорится, что семьдесят глюмглефов составляют около шести европейских футов.

глава 10
генерал Эйзенхауэр – Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890—1969), командовавший с 1943 года экспедиционными войсками союзников в Западной Европе и с 1945 по 1950 – окупационными силами США в Германии.

братья Райт – Уилбер (1867—1912) и Орвилл(1871—1948) Райт, американские авиаконструкторы и летчики, совершившие продлившийся 59 секунд первый в мире полет на построенном ими самолете с двигателем внутреннего сгорания.

глава 11
«Hujus Genus Tripbarium Dicitur» – «Такой род Tripbarium называемый» (лат.)

lapsus calami – ошибка пера; описка (лат.).

Сидней Кокерелл – Сидней Морис Кокерелл (1906—1987). Переплетчик, производитель так называемой «мраморной бумаги», реставратор древних книг, создавший особую технику этого дела. В 1945—1976 годах читал в Лондонском университете лекции по методам восстановления книг.

Бэзил Аткинсон (1895—1989) – комментатор Библии, автор исследований по древнегреческому языку и раннему христианству, с 1925 по 1960 год работал старшим библиотекарем в Кембриджском университете.

Дж. К. Друс – современный английский ботаник.

Ктесий Книдский – греческий историк, современник Геродота и Гиппократа, принадлежавшего к одному с ним роду. Автор книг «Персия», «Индия», «О горах», «О реках», «Плавание вокруг Азии», в которых помимо исторических сведений содержится множество занимательных историй.

Дю Канж – Шарль Дюканж (1610—1668), великий французский ученый, византист и лингвист, автор словаря средневековой латыни, содержащего каталог почти 5000 средневековых латинских писателей и лексикон на 14000 слов, а также аналогичного греческого словаря.

глава 12
Ромни – Джордж Ромни (1734—1802), английский живописецклассицист, много работавший в жанре парадного портрета.

Лола Монтец – известная авантюристка, балетная танцовщица, испанка по происхождению, родившаяся в 1823 году и умершая в 60-х годах XIX столетия. В 1846 году стала фавориткой баварского короля Людовика I (1786—1868), любителя искусств, мецената и поэта, намеревавшегося превратить Мюнхен в «новые Афины» и возведшего Лолу Монтец в графское достоинство. Вмешательство ее в политику привело к революции 1848 года и отречению Людовика I от престола в пользу своего сына. Лола Монтец была лишена графского достоинства, впала в нужду и уехала в Лондон, где вышла замуж за поручика Гульда. Время и место ее смерти толком неизвестны.

горны страны эльфов – мисс Браун цитирует строку из IV части поэмы Альфреда Теннисона «Принцесса».

средь баловней Дианы – это парафраз слов Фальстафа из драмы В. Шекспира «Король Генрих IV. Часть I» (I акт, сцена 2): «Пусть нас зовут лесничими Дианы, рыцарями мрака, любимцами Луны» (перевод Е. Бируковой).

Как сладко дремлет лунный свет на горке – цитируются слова Лоренцо из «Венецианского купца» В. Шекспира (акт V, сцена 1б перевод Т. Щепкиной-Куперник).

сны Титании – намек на комедию В. Шекспира «Сон в летнюю ночь», где царь фей и эльфов Оберон насылает волшебный сон на свою супругу Титанию.

глава 13
Геснер – это либо латинист Иоганн Матиас Геснер (16911761), либо естествовед и классификатор, издатель древних авторов Конрад Геснер (1516—1565).

Альдровандус – Улисс Альдрованди (1522—1605), итальянский натуралист, создатель образцовой фармакопеи и музея в Болонье, существующего и поныне. Автор знаменитого многотомного труда по естественной истории, который писался тридцать лет, и к работе над которым он привлек множество художников и граверов.

Сент-Джеймский двор – место официальной аккредитации иностранных послов в Великобритании.

ferae naturae – дикой природы (лат.), юридический термин, обозначающий диких животных в отличие от домашних.

Прескотт – Вильям Гиклин Прескотт (1796—1859), американский историк.

глава 14
Екатерина Великая – русская императрица Екатерина II (1729—1796).

Гламз – имеется в виду старинный шотландский замок Гламз.

залив Клу – залив на западе Ирландии.

Лох-Конн – озеро на западе Ирландии.

глава 15
Гораций – Публий Гораций Коклес (одноглазый) спас Рим во время борьбы с этрусским царем Порсенной (507 г.) тем, что сначала с двумя друзьями, а после один защищал от наступающих этрусков мост через Тибр, пока этот мост не был разобран римлянами за его спиной, лишь тогда он бросился в Тибр и благополучно доплыл до своего берега.

гора Аверно – собственно, название Аверно (т. е. «бесптичий») носит озеро в Италии, почти со всех сторон окруженное крутыми и лесистыми горами. Его вредные испарения, по преданию, убивали пролетающих над ним птиц. Древние считали это озеро входом в подземный мир. На горах располагалась роща, посвященная Гекате. В царствование императора Августа леса вокруг Аверно были вырублены.

глава 16
Аллан Квотермэйн – герой многочисленных приключенческих романов английского писателя Генри Хаггарда (1856—1925), впервые появляющийся в самом известном из них – «Копи Царя Соломона».

Сидни-Сассекс-Колледж – колледж Кембриджского университета.

колонна Траяна – мраморная колонна в Риме, высотою около 38 м, воздвигнутая императором Траяном (53-117) около 114 года в ознаменование победы над даками и покрытая рельефами с изображением военных сцен.

сэр Галахад – персонаж Артуровского цикла, олицетворение рыцарского совершенства, один из трех рыцарей, сумевших достичь Святого Грааля.

Барнум и Бейли, лорд Джордж Сангер – перечисляются основатели знаменитых в XIX столетии цирков.

«Олимпия» – большой выставочный зал в западной части Лондона, построенный в 1866 г.

Ричард Хьюгс (1906—1976) – английский писатель; речь идет, по-видимому, о его книге «Невинное путешествие».

Хэмптон-Корт – построенный в XVI веке огромный дворец с парком на берегу Темзы, невдалеке от Лондона, бывший до 1760 года королевской резиденцией. Хэмптон-Кортский лабиринт описан Дж. К. Джеромом в «Троих в лодке».

Нельсонова колонна на Трафальгарской площади – расположенная в центральной части Лондона Трафальгарская площадь названа так в честь победы английского флота под командованием адмирала Нельсона (см. о нем примечание к следующей главе) в сражении с франко-испанским флотом у мыса Трафальгар (1805) на атлантическом побережьи Испании. На площади в 1839-42 годах установлен памятник Нельсону – сорокаметровая колонна со статуей Нельсона наверху и четырьмя львами, отлитыми из трофейных французских пушек, у основания.

лестница, имевшая – в память о Ньютоне – в точности столько же ступеней, сколько дней в году – среди нескольких определений понятия «год» имеются два, упоминаемых несколько ниже: календарный, который содержит 365 суток, и сидерический, то есть «звездный», соответствующий одному полному видимому обороту Солнца относительно неподвижных звезд и длящийся 365, 2564 суток. Теория движения небесных тел была создана великим английским физиком сэром Исааком Ньютоном (1643—1727).

Хорас Уолпол (1717—1797) – английский писатель, прославленный в основном своими мемуарами и письмами, которых насчитывается более трех тысяч.

глава 17
Озерный Край – живописный район гор и озер на северозападе Англии, по имени которого названа «Озерная школа» поэзии, представленная именами упоминаемого чуть ниже Вордсворта, Кольриджа, Саути и других. В этом краю находятся упоминаемая ниже гора Скиддо, расположенный у подножия горы Олд-Ман город Конистон, города Кендал и Кезуик и неподалеку – город Амблсайд.

Рескин – Джон Рескин (1819—1900), английский писатель, критик, историк искусства и моралист.

толпа нарциссов золотых – отсылка к начальной строфе стихотворению Вордсворта «Желтые нарциссы»:

Печальным реял я туманом

Среди долин и гор седых,

Как вдруг очнулся перед станом,

Толпой нарциссов золотых…(Перевод И. Лихачева)

сорок коров, пасущихся, как одна – строка из другого стихотворения Вордсворта «Петух поет (Написано в марте на мосту)».

Рамсгейт – город на юго-востоке Англии, на берегу пролива Па-де-Кале.

королева Елизавета – королева Англии Елизавета I (15331603).

«Ужель Педагогу Спасения нет?» – пародируется стихотворение Роберта Хокера (1803—1875) «Песня мужей Запада».

Нельсон – виконт Горацио Нельсон (1758—1805), английский адмирал, сын священника, с двенадцати лет посвятивший себя морю и уже девятнадцати лет командовавший кораблями. Одержал множество побед в морских сражениях, лишившись в них глаза и правой руки. Погиб в Трафальгарской битве, надолго подорвавшей морское могущество Франции.

Азенкур – селение южнее города Кале во Франции. В 1415 году близ него состоялось одно из сражений Столетней войны, выигранное англичанами, несмотря на значительное численное превосходство французов. Победа была одержана в большой мере благодаря искусству английских лучников, издали разивших французских рыцарей.

«Никогда Педагоги не будут Рабами» – приспособленная для нужд лилипутов крылатая фраза «никогда англичанин не будет рабом!» (см. о ней примечание «Правь, Британия!» к главе 26).

«Нет Папизму» – политический лозунг второй половины XVIII века, когда в Англии активно обсуждался вопрос о так называемой «католической эмансипации», то есть о прекращении судебного преследования католиков и о допущении отправления католических богослужений наравне с англиканскими.

«Malbrook s’en va-t-en guerre» – та самая французская песенка «Мальбрук в поход собрался», которую наигрывала шарманка Ноздрева. Песенка датируется 1709 годом, когда герцог Мальборо (Мальбрук – это его офранцуженное имя) одерживал победы во Франции, однако особую популярность приобрела в 1758 году, когда Чарльз Спенсер, 3-й герцог Мальборо, потерпел от французов поражение в битве под Шербурном.

«Лилипутия ожидает, что сегодня каждый из вас исполнит свой Долг!» – парафраз знаменитой фразы Нельсона «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг», – собственно говоря, сигнала, переданного кораблям английского флота перед битвой под Трафальгаром с его флагманского фрегата.

глава 18
некие баронеты, обязанные своим титулом Новой Шотландии – наследственный дворянский титул баронета, составляющий в Англии переходную ступень между низшим и высшим дворянством, введен в 1611 году эдиктом Якова I, желавшего помочь страдавшей от малонаселенности ирландской провинции Ольстер, – новое звание предлагалось богатым землевладельцам, которые доставят в провинцию и снабдят средствами 30 колонистов или пожертвуют на эти цели 1095 фунтов стерлингов. Карл I, сменивший на троне Якова I, в 1625 году ввел баронетство у шотландцев, желая таким же способом ускорить колонизацию канадской провинции, носившей название Новой Шотландии.

Яков I – король Великобритании и Ирландии (1566—1625), правивший с 1603 года (будучи изначально королем Шотландии, носил имя Якова VI).

Кромвель – Оливер Кромвель (1599—1658), деятель Английской буржуазной революции XVII века, руководитель партии индепендентов (независимых) и один из главных организаторов парламентской армии, победившей армию короля Карла I в 1-й (164246) и 2-й (1648) Гражданских войнах. После казни Карла I в 1649 году возложил на себя титул Лорда-протектора и стал единоличным военным диктатором Англии.

Комната Ужасов – зал в лондонском музее восковых фигур (Музей мадам Тюссо), в котором представлены фигуры знаменитых убийц и орудия пытки.

Гвидо Фокс – латинизированное имя Гая Фокса, одного из вождей «Порохового заговора» (см. примечание к 1 главе).

Фрэнсис Бэкон (1561—1626) – английский философ и государственный деятель, бывший в правление Якова I лордканцлером.

PER GRADUS AD IMA – постепенно до самого низа (лат.)

Карл I (1600—1649) – английский король с 1625 года, низложенный в результате Английской буржуазный революции и казненный.

Страффорд – Томас Уэнтворт, граф Стаффорд (1593—1641), английский политический деятель времени Карла I, член королевского совета, сторонник просвещенного абсолютизма, казненный Карлом I по настоянию парламента, обвинившего его в посягательстве на свободы англичан, приравненном к государственной измене.

Лауд – Вильям Лауд (1573—1645), английский священник и государственный деятель. Став в 1633 году архиепископом Кентерберийским, попытался ввести в Шотландии английскую литургию, что вызвало восстание шотландцев. Когда в 1640 году парламент одержал верх над Карлом I, Лауд вместе с остальными министрами был арестован, обвинен в государственной измене и затем обезглавлен.

Голланд – Генри Рич, граф Голланд (1590—1649) Фаворит Якова I, при Карле I – придворный, дипломат и военачальник. Пленен Кромвелем в ходе 2-й Гражданской войны и казнен вместе с Гамильтоном и Кейпелом.

Гамильтон – герцог Джеймс Гамильтон (1606—1649). Шотландский дворянин, наследник шотландского трона, советник Карла Й по шотландским делам. Пленен Кромвелем в ходе 2-й Гражданской войны и казнен вместе с Голландом и Кейпелом.

Кейпел – Артур Кейпел (1604—1649). Один из главных военачальников Карла I во время 2-й Гражданской войны. Пленен Кромвелем и казнен вместе с Голландом и Гамильтоном.

Кетч – английский палач, занявший этот пост в 1663 году и умерший в 1686. Прозвище «Джек Кетч» стало в Англии на несколько столетий нарицательным для палача.

герцог Монмутский – Джеймс Монмут (1649—1685), побочный сын Карла II. В 1685 году, в правление Якова II он провозгласил себя королем и законным сыном Карла II, собрал войско, но был разбит армией Якова II и казнен.

DE MORTIUS NIL NISI BONUM – на самом деле, эта «знаменитая цитата», источник которой толком не установлен, выглядит иначе: De mortuis nil nisi bene (О мертвых ничего, кроме хорошего).

Маленькие Принцы – сыновья короля Эдуарда IV (1442—1483), Эдуард V (1471—1483) и Ричард, задушенные в Тауэре, где их скелеты удалось отыскать лишь через 200 лет. Считается, что это убийство было совершено по приказу их дяди Ричарда Глостера (1452—1485), взошедшего в 1483 г. на престол под именем Ричарда III.

«Кот мяукнул. – Нам пора!» – это, собственно говоря, реплика 1-й ведьмы из шекспировского «Макбета» (Акт I, сцена 1, перевод Ю. Корнеева). Коты и кошки, как считалось, помогают ведьмам при исполнении колдовских ритуалов.

глава 19
Конгрив – Уильям Конгрив (1670—1729), английский драматург-комедиограф.

одно из принадлежавших ему первых шекспировских фолио – шекспироведение насчитывает четыре первых «шекспировских фолио» (т. е. изданий большого формата, «в поллиста»): 1-е, изданное в 1623 году товарищами Шекспира, актерами Юмингом и Конделем, и содержащее текст 19 пьес; 2-е (1632), почти точно повторяющее 1-е; 3-е (1663), содержащее добавленные псевдо-шекспировские драмы; и повторяющее его 4-е фолио (1685). От первого до настоящего времени сохранилось около 100 экземпляров, стоящих очень дорого («Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона указывает цену в 20—25 тысяч рублей (1903 год), называя ее «неслыханной»), так что Профессор, продав свой экземпляр мог бы купить себе не только рыболовный крючок.

Нам должно спасать наши души терпением – Профессор подразумевает стих 19 из 21 главы «Евангелия от Луки»: «Терпением вашим спасайте души ваши».

глава 20
крысид – препарат для уничтожения грызунов в складских помещениях.

епископ Ганно – Профессор перепутал имена двух разных людей. Первый – живший в X веке архиепископ Майнца Гатто II, о котором легенда сообщает, что во время голода он приказал запереть в амбаре и сжечь множество бедняков, примолвив «Они все равно что мыши, только и годятся, что зерно поедать», за что Бог наслал на него армию мышей, и даже замок посреди Рейна, который Гатто построил, чтобы спастись от них, не смог его защитить: мыши пробрались и туда и съели Гатто (Роберт Саути написал об этом балладу «Суд Божий над епископом», известную у нас в переводе Жуковского). Второй – Ганно (или Анно), святой, архиепископ Кельна, живший в XI веке.

«Анналы четырех хозяев» – компиляция всех материалов по истории Ирландии, оказавшихся доступными к 1616 г., составленная под руководством францисканского монаха Майкла О’Клери в Донегальском аббатстве между 1632 и 1636 годами.

Гетеборг – город и порт в Швеции, основанный в 1618 году королем Швеции Густавом-Адольфом.

Сведенборг – Эммануэль Сведенборг (1688—1772), шведский теософ и мистик.

Блейк – Уильям Блейк (1757—1827), английский поэт, художник и мистик.

Густав-Адольф – Густав II Адольф (1594—1632), король Швеции, один из создателей конституционной системы Швеции, просветитель, историк и полководец, отвоевавший у России балтийское побережье.

Habeas Corpus – название закона о свободе личности, принятого английским парламентом в 1679 году. Согласно этому закону, без решения суда никто не мог быть подвержен аресту или задержанию. В случае ареста каждый гражданин мог требовать, чтобы ему предъявили судебное обвинение. Юридической формой такого требования было обращенное судом к задержавшей гражданина инстанции письменное предписание «предъявить личность» задержанного (habeas corpus ad subiciendum) для судебного разбирательства.

De Heretico Comburendo – сожжение еретика (лат.), юридическая формула.

Non Compos Mentis – «не владеющий рассудком» (лат.), принятая в английском судопроизводстве формула признания невменяемости обвиняемого из-за умственного расстройства.

генерал Бэргойн – Джон Бэргойн (1722—1792), английский генерал, за элегантность манер прозванный «Джонни-Джентльмен». Во время войны Северо-американских штатов за независимость он сдался генералу Гейтсу под Саратогой (1777), после чего вышел в отставку и занялся литературой, преимущественно развлекательной. У нас известен главным образом как персонаж пьесы Бернарда Шоу «Ученик дьявола».

Браун-Большие-Возможности – ландшафтный архитектор Ланселот Браун (1717—1783), работавший на многих богатых и наделенных вкусом людей своего времени. Мастер создания пасторальной атмосферы в сельском поместьи и парке. Прозвище получил из-за привычки, обхаживая предполагаемого заказчика, повторять, что его поместье обладает «большими возможностями».

Рен – Кристоф Рен (1632—1723), Оксфордский профессор математики, занимавшийся также архитектурой и заново отстроивший после большого лондонского пожара 1666 года собор Св. Павла. Среди множества его построек и дворец герцогов Мальборо в Лондоне.

Ванбро – сэр Джон Ванбро (1664—1726), английский архитектор, в том числе и ландшафтный, в 1705 году спроектировавший дворец герцогов Мальборо в Бленхейме и начавший его постройку.

Хоксмур – Николас Хоксмур (1661—1736), английский архитектор, ученик Рена и участник многих работ Рена и Ванбро.

Кент – Уильям Кент (1684—1748), первоначально живописец, а затем архитектор в том числе и ландшафтный, создатель пребывающего в единстве с природой английского ландшафтного парка, отказавшийся от господствующих во французском парковом стиле прямых линий и симметрии.

Адам – см. примечание к главе 9.

Шератон – Томас Шератон (1751—1806), английский мебельный мастер.

Хеппелуайт – Джордж Хеппелуайт (ум. 1786), английский мебельный мастер, прославленный изящностью стиля.

Чиппендейл – Томас Чиппендейл (1718—1779), английский мебельный мастер.

Боадицея – легендарная королева бриттов, воительница, сражавшаяся с римлянами в I веке н. э.

Ирод Антипа – сын иудейского царя Ирода Великого, управлявший четвертой частью Иудеи, в которую входила и Галилея. Человек сладострастный, он отнял у своего брата Филиппа жену, Иродиаду, за что был обличен Иоанном Крестителем, которого и обезглавил. За домогательство царского достоинства был сослан римским императором Каллигулой в Галлию, в город Лион, где и умер.

Все пояса в гербах шли справа налево, а гербы жен располагались с неправильной стороны от мужниных – пояс, идущий в гербе справа налево, долгое время почитался признаком незаконнорожденности; что же касается расположения гербов жен, то в объединенном супружеском гербе герб жены должен был располагаться слева, а мужа справа, нарушение этого правила могло свидетельствовать лишь о незаконности супружества, в каковом случае, впрочем, вряд ли возникала необходимость объединять гербы.

Гиббон – Эдуард Гиббон (1737—1794), знаменитый английский историк, автор переведенной на все европейские языки «Истории упадка и разрушения Римской империи», охватывающей историю Рима и Византии со 2 века н. э. до 1453 года.

герцог Глостер – Уильям Генрих, герцог Глостер (17431805), брат короля Георга III.

граф Честерфилд – Филип Дормер Стенхоп, граф Честерфилд (1694—1773), английский государственный деятель. У Честерфилда был сын, которого он хотел видеть дипломатом. Поскольку сын был незаконный и держать его при себе было неудобно, Честерфилд воспитывал его при помощи переписки, внушая сыну правила, посредством которых можно преуспеть в свете. Эти письма были опубликованы после смерти автора и принесли ему славу выдающегося литератора.

Руссо – Жан-Жак Руссо (1712—1778), знаменитый французский писатель. После опубликования им в 1761 году романа «Новая Элоиза» и трактата «Общественный договор» Руссо пришлось бежать сначала из Франции в Швейцарию, а затем и из Швейцарии в Англию, куда его пригласил философ и экономист Дэвид Юм (17111776), выхлопотавший ему пенсию у английского правительства. Однако в Англии Руссо не прижился, поссорившись с Юмом и отказавшись от пенсии, и в 1770 году вернулся в Париж. Разрыв болезненно мнительного Руссо с Дидро, сопровождавшийся публикацией «Письма о театральных зрелищах» с обвинениями в адрес последнего, произошел много раньше – в 1758 году.

Дидерот – Дени Дидро (1713—1784), французский писатель и мыслитель-энциклопедист.

Майорка, Менорка, Бермуды, Гоа, Симла, Гекла и Алабама – первые два входят в состав Балеарских островов и являлись, особенно Менорка (Минорка), предметом споров между Англией, Францией и Испанией. Англичане захватили его во время войны за Испанское наследство (кораблями командовал адмирал Бинг), затем в 1756 году им завладели французы, вернувшие его в 1763 англичанам, а в 1783 году остров был взят испано-французским флотом, и с 1802 года он оставлен за Испанией. Бермудские острова, открытые в 1552 году испанцами, были в 1612 колонизированы англичанами и остаются владением Великобритании по сей день. Гоа – провинция Индии на берегу Аравийского моря, португальская колония, бывшая с 1807 по 1815 английским владением и затем возвращенная португальцам. Симла – это гора в северной Индии, находясь в предгориях Гималаев, она никак не могла быть потерянной в морской баталии. То же самое относится и к Гекле, каковая есть вулкан в Исландии, и к Алабаме – штату на юге Сша.

Кристофер Пинчбек – лондонский часовщик. В 1732 году первым использовал бронзу, содержащую 15% цинка, что придает ей цвет золота. Этот сплав носит его имя. Словом «пинчбек» обозначается также используемое в ювелирном деле поддельное золото.

«Когда Сердце Мужчины Печали Грызут» – неточная цитата из 2 акта «Оперы нищих» Джона Гэя (1685—1732).

Дерби – ежегодные скачки лошадей-трехлеток на ипподроме Эпосом-Даунс, впервые организованные графом Дерби в 1780 году.

Большие национальные скачки – скачки с препятствиями, проводимые весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

Аскот – ипподром близ города Виндзора, на котором с 1711 года ежегодно в июне проходят четырехдневные скачки.

Чарльз Джеймс Фокс (1749—1806) – английский государственный деятель и оратор. В молодости был завзятым игроком, очень удачно игравшим на бегах и очень неудачно в карты. В 1774 году его отцу пришлось срочно изыскивать 140 тысяч фунтов, чтобы заплатить карточные долги сына, сделанные, впрочем, не за одну ночь, а за три года.

лорд Дадли – скорее всего, это сэр Джон Уильям Уорд (1781—1783), граф Дадли, бывший в 1827—1828 годах английским министром иностранных дел.

Сидней Смит (1771—1845) – англиканский священник и писатель, прославленный острослов, сторонник реформ и «эмансипации католицизма».

Вильям Брум (1689—1745) – английский поэт и ученый, переводивший совместно с Александром Поупом Гомера.

Тонсон – Джекоб Тонсон старший (ум.1737), один из главных книгоиздателей своего времени, в 1720 году передавший дело своему племяннику Джекобу Тонсону младшему.

Линтот – Барнеби Бернард Линтот ((1675—1736), английский издатель, печатавший в частности «Илиаду» и «Одиссею» в переводах Александра Поупа.

Клиленд – полковник Уильям Клиленд (1674? – 1741), друг Поупа, служивший в Испании, а после заключения мира ставший таможенным комиссаром в Шотландии.

Болинброк – лорд Генри Сент-Джон Болинброк (1678—1751), английский государственный деятель и писатель.

Мэри Уортли Монтегю (1690—1762) – английская писательница, известная в основном своим эпистолярным наследием, хозяйка литературного салона, в который входили Конгрив и Поуп. Последний с 1716 году стал ее непримиримым врагом, получив от нее пощечину в ответ на объяснение в любви.

Грин – Мэтью Грин (1696—1737), английский поэт, автор сатирической поэмы «Сплин».

Арбетнот – Джон Арбетнот (1675—1735), английский врач и писатель-сатирик, друг Болинброка и Свифта, придворный лейб-медик королевы Анны.

Уорсдейл – Джеймс Уорсдейл (1692? – 1767), художникпортретист и актер-любитель, которому приписывается множество песенок, пьес и опер, сочиненных на самом деле безвестными литераторами, продававшими Уорсдейлу свой труд.

Керл – Эдмунд Керл (1675—1747), лондонский книготорговец, известный пиратскими изданиями Свифта и иных авторов и прославившийся распрей с Поупом, который высмеял его в нескольких сатирических произведениях.

Темпл – по-видимому, виконт Ричард Темпл (1697—1749), притель Конгрива и Поупа.

Гервей – скорее всего, лорд Джон Гервей (1696—1743), член тайного совета при Георге II и автор очень откровенных мемуаров, описывающих жизнь королевского двора в 1827—1837 годах. Впрочем, в своей книге «Век скандала» (в главе «Мужчины, женщины и Гервеи») Уайт перечисляет нескольких заметных в XVIII веке представителей этой эксцентричной фамилии.

Босуэлл – Джеймс Босуэлл (1740—1795), английский писатель, друг и биограф «Великого Лексикографа» Cэмюэла Джонсона (см. примечание к главе 9), опубликовавший после его смерти «Жизнь Гэмюэла Джонсона».

Георг II (1683—1760) – король Великобритании с 1727 года.

Деттинген – город на реке Майн, под которым в 1743 году, во время войны за Австрийское наследство английская армия, возглавляемая Георгом II, разбила французские войска.

Томбукту – древний африканский город на южной границе Сахары (республика Мали).

«Там, в Подземелии, внизу» – перепев строки из стихотворения Эдуарда Дайера (1540—1607) «Тост за здоровье Короля»: «А тот, кто не желает пить за его здоровье, пускай лежит там, внизу, среди мертвецов.»

глава 21
Он почему-то вспомнил про замок Беркли и умирающего в муках короля – в принадлежащий старинному роду Беркли замок в Глостершире был заточен Эдуард II (1312—1377), с которым обращались там очень плохо, рассчитывая, что он заболеет и умрет. Надежда не оправдалась и короля казнили.

«Позор оставить Потомство, которое содержалось бы в Клетках, как прирученные Канарейки» – эта и следующая за ней цитата взята из восьмой главы «Путешествия в Бробдингнег».

«высотою примерно с гротмачту ‘Царственного Монарха’»… том самого большого формата имел в высоту от восемнадцати до двадцати дюймов – все из третьей главы «Путешествия в Бробдингнег».

Аннинский пролив – глядя на приложенную к «Путешествию в Бробдингнег» весьма схематическую карту части западного побережья Северной Америки, можно заключить по окружающим этот пролив названиям, что имеется в виду пролив Золотые Ворота, на берегу которого стоит Сан-Франциско.

Саутгемптон – порт на юге Англии.

Альберт-Холл – построенный в 1867—1871 годах большой концертный зал в Лондоне на 8 тысяч мест, названный в память супруга королевы Виктории принца Альберта (1819—1861).

глава 22
Помпониус Мела – римский географ I века н. э., оставивший три тома сжатых географических сведений, извлеченных из других авторов.

глава 23
Вильгельм Завоеватель – Герцог Нормандский (1027—1087), в 1066 году высадившийся с шестидесятитысячным флотом в Англии и после победы над англосаксами в битве при Гастингсе занявший английский престол.

Регентство – вследствие неизлечимого сумасшествия короля Англии Георга III (1738—1820), его сын, будущий король Георг IV (1762—1830), в 1811 году принял на себя правление страной с титулом принца-регента.

Георг V (1865—1936) – король Англии с 1910 года.

Йейл – Линус Йейл (1821—1868), изобретатель и производитель так называемого «американского» замка, запатентованного им в 1861 году.

Георг VI (1895—1952) – король Англии с 1936 года.

Hic labor, hoc opus est – Профессор неточно цитирует то место из шестой книги «Энеиды» Вергилия, где говорится о легкости проникновения в Подземное царство, дверь в которое, распахнутая день и ночь, находится близ озера Аверно (см. комментарий у главе 15), и о трудностях, сопряженных с тем, чтобы выйти оттуда. В настоящем виде это место выглядит у Вергилия так: «Hoc opus, hic мбвпт est» – «Вот задача, вот труд».

Лорд Наместник – исторически этот титул носил правитель Ирландии, назначавшийся короной и осуществлявший высшую исполнительную власть. Ныне – почетный титул номинального главы судебной и исполнительной власти в графстве.

Главный Констебль – начальник полиции в графстве или округе, назначаемый местным мировым судьей и членами местного совета.

глава 24
Общество предотвращения жестокости – основанное в 1889 году Национальное общество предотвращения жестокого обращения с детьми.

Селборн – город вблизи Дувра. В его окрестностях находятся знаменитые меловые холмы.

Каролина-Матильда (1751—1775) – сестра Георга III, жена датского короля Христиана VII. Когда король охладел к ней, она отдала свое расположение придворному врачу, реформатору системы управления страной Струензе, однако эта связь привела к гибели Струензе, а сама Каролина-Матильда вместе с шестимесячной дочерью была в 1772 году заключена в крепость и затем разведена с мужем. По соглашению между Англией и Данией ей была отведена резиденция в городе Целле, где она умерла при довольно темных обстоятельствах.

глава 25
Летающая Крепость – американский бомбардировщик В-17.

сэр Джон Мандевилль – сэр Джон де Мандевилль. Родился около 1300 г., занимался медициной и математикой, с 1322 г. путешествовал, как он уверяет в своей знаменитой книге, по Турции, Армении, Татарии, Персии, Сирии, Аравии, Египту, Ливии, Эфиопии, Амазонии, Индии, гостил у мифического пресвитера Иоанна и служил у Китайского императора. Судя по всему, побывал он только в Египте, а большую часть рассказанных в книге легенд и историй о населяющих дальние земли чудищах списал у других средневековых путешественников. Есть серьезные основания полагать, что истинным автором «Книги Мандевилля» был бельгийский врач Жан де Бургон, несколько времени проживший при дворе султана египетского. Книга эта множество раз печаталась на основных европейских языках.

сэр Томас Браун (1605—1681) – английский философ и врач. В книга «Pseudodoxia epidemica, или трактат о вульгарных ошибках» (1646), рассматриваются бытующие среди народа и образованных классов заблуждения.

Гробница Магомета – согласно легенде, в Медине сам собой висел в воздухе гроб с телом Магомета.

Беллерофонт – один из героев греческой мифологии. Боги, покровительствовавшие Беллерофонту, подарили ему крылатого коня Пегаса, правя которым он совершил множество подвигов, но затем Беллерофонтом овладела гордыня, и он решили подняться на Олимп, однако Зевс послал овода, овод укусил Пегаса, и взбешенный Пегас сбросил Беллерофонта на землю, где он, хромой и слепой, скитался до самой смерти.

И он принялся весело ржать, уверяя, что цитирует одно место из конца девятой главы – вот это место из конца девятой главы «Путешествия в страну Гуигнгнмов»: «гхни йэху, гвнагольм йэху, инлхмрдвихлма йэху».

Homo sapiens – человек разумный, или мыслящий (лат.)

глава 26
Принц-регент – см. примечание к главе 23 «Регентство».

«Правь, Британия!» – вошедшие в поговорку и в текст английского гимна слова «Правь, Британия, морями; никогда англичанин не будет рабом!» из пьесы «Альфред» английского поэта Томсона Джеймса (1700—1748).

Снип-снап-сноррум – это известное нам с детства по сказкам Андерсена заклинание есть не что иное как название карточной игры.

о досадной ошибке в расчетах, сделанной доктором Свифтом – в конце третьей главы «Путешествия в Лилипутию».

Castellum Male Positum – плохо расположенный замок (лат.), соответствует французскому названию mal place – «плохо расположенный».

глава 28
Лионель Эдвардс, Маннингс, Стюарт, Огастес Джон – перечисляются английские художники-портретисты первой половины XX века, самым известным из которых является Огастес Джон (18791961), писавший Дж. Б. Шоу, Дилана Томаса, Дж. Джойса, У.Б. Йейтса и королеву Елизавету.

Ромни – см. примечание к главе 12.

Делакруа – Эжен Делакруа (1798—1863), французский живописец и график.

Ландсир – сэр Эдвин Ландсир (1802—1873), английский живописец сентиментального толка, любимый художник королевы Виктории, писавший животных, привязывая их обычно к каком-нибудь трогательному сюжету. Старший брат его, гравер, посвятил себя гравированию живописных полотен младшего, вследствие чего произведения Ландсира можно в настоящее время встретить в любом уголке Англии. Самая известная его работа – это группа львов у подножия Нельсоновой колонны на Трафальгарской площади, выполненная в 1858 году.

Общество животной жестокости – имеется в виду Общество предотвращения жестокого обращения с животными.

«Джон Пиль» – стихотворения Джона Грейвза (1795—1886).

Мейнелл – Хьюго Мейнелл, английский охотник конца XVIII века, которого «Энциклопедия Британика» называет, имея в виду охоту на лис, «отцом современной английской охоты».

«Старый конь, верный конь» – стихотворение американского священника-методиста и автора нескольких книг об охоте, рыбной ловле и природе Дона Яна Смита (р.1918).

Уинстон Черчилль – сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (1874—1965), консерватор, премьер-министр Великобритании в 19401945, 1951—1955.

Эттли – Клемент Ричард Эттли (1883—1967), лидер Лейбористской партии, премьер-министр Великобритании в 1945—1951, сменивший на этом посту Черчилля и затем смененный им же.

глава 29
фельдмаршал Монтгомери – Бернард Лоу Монтгомери Аламейский (1887—1976), английский фельдмаршал (1944). В 1941-45 годах командовал английскими войсками в Европе, в 1946-48 был начальником имперского Генерального штаба.

«Рейнард-Лис» – стихотворная повесть английского писателя Джона Мэйсфилда (1878—1967).

Уитби – портовый город на берегу Северного моря, неподалеку от Скарборо.

глава 30
Размерами Триумфальная Арка вдвое превосходила парижскую. – Триумфальная арка, заложенная Наполеоном в 1806 году на площади Этуаль в Париже, имеет в высоту 45 метров.

Veni, Vidi, Vici! – Пришел, увидел, победил! (лат.). По свидетельству Плутарха, этой фразой Юлий Цезарь сообщил в письме своему другу Аминтию о победе, одержанной им в 47 году до н. э. в сражении при Зеле над понтийским царем Фарнаком. Светоний сообщает, что во время понтийского триумфа перед Цезарем несли доску, на которой были начертаны эти слова.

Sic Semper Tyrannis! – Так всегда (бывает) с тиранами! (лат.)

«Зри, Герои С Победой Грядут!» – строку «Зри, Герой С Победой Грядет!», принадлежащую английскому писателю и критику Томасу Мореллу (1703—1784), использовал в своей оратории «Иуда Маккавей» Гендель.

«Да пошлет вам Бог Веселья, Джентльмены» – строка из стихотворения английской писательницы Дины Марии Мулок Крейк (18261887).

Предполагаемого Продолжателя Ингульфа Кройлендского – Ингульф Кройлендский (1030—1109) – английский историк XI века, приближенный Вильгельма Завоевателя, назначенный им аббатом Кройлендским в Линкольншире. Ему приписывалась «История Кройлендского монастыря», охватывающая период с 664 по 1091 годы и оказавшаяся произведением более позднего автора.

«О, придите, верные» – латинский рождественский гимн Бдеуфе Fidelis, упоминаемый Уайтом в «Мече в камне».

praemunire – в английском судопроизводстве это латинское слово означает посягательство на власть короля или наказание за такое преступление.

trailbaston – дословно «несущий дубину». Так назывались бандиты времен Эдуарда I (1239—1307), нападавшие на владения королевских ленников, когда сами ленники отсутствовали, находясь на королевской службе, а также и сама практика подобных насильственных действий. Для борьбы с ней с 1304 года создаются специальные суды. Слово было юридическим термином в 1304—1390 годах, после чего вышло из употребления.

oyer and terminer, in partibus – дословно «выслушать и решить, по месту жительства». Первые три слова представляют собой юридическую формулу поручения судьям расследовать случай возможной государственной измены или тяжкого уголовного преступления и в случае установления чьей-либо вины определить меру наказания.

«Забыть ли старую любовь» – шотландская песня на слова Роберта Бернса (1759—1796), традиционно исполняемая в конце всякого рода застолий (здесь – в пер. С. Маршака).

«Она чертовски добрый парень» – парафраз первой строки старинной английской хвалебной песенки.

«Хорнби» – фирменное название игрушечных поездов, производимых компанией «Лайнз Бразерз».