Операция «Феникс» Михаил Прудников

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава первая
Экстренное совещание

Весна в этом году выдалась в Лондоне душная и влажная. С Атлантики наползли серые клочковатые облака, час-другой сеял редкий тёплый дождь, потом снова проглядывало солнце, свежей влажностью блестела листва в парках и скверах, в зеркале асфальта отражались машины, автобусы, фонари, прохожие. В такие часы город обретал странные, нереальные черты, будто всё в нём перевернулось вверх ногами.

Дождь шёл каждый день. В воздухе парило, и дышать было трудно. Даже морской ветер не мог разогнать духоты. Газеты писали, что кривая сердечных приступов резко подскочила вверх.

Днём Лондон казался опустевшим. Оживал он к концу дня, когда кончался рабочий день и густой шумный поток машин устремлялся за город, к коттеджам и виллам, навстречу прохладе, стриженым газонам и лужайкам, густой тени вязов и тополей и сверкающим голубой гладью бассейнам.

Вечером город снова замирал, неоновые рекламы на Пикадилли-серкус мигали, словно маяки, призывая всех заблудившихся в этом огромном городском океане идти к его спасительным огням. И казалось, что босоногие, бородатые хиппи, толпившиеся у колонн Национального банка и на ступеньках памятника Нельсону, были как раз те, кто откликнулся на этот призыв. Полицейские в шлемах, похожие на пожарников, не обращали никакого внимания на толпы грязных, обросших буйной растительностью бродяг. Да и что поделаешь! Уж раз социологи, психологи, государственные мужи не могут придумать никакого лекарства для этой молодёжи, то разве в состоянии излечить этот недуг полицейские.

К часу ночи Лондон вымирает, гасятся фонари и витрины на Оксфорд-стрит и других торговых улицах. Только время от времени промчится сутулая полицейская машина с крутящимися синими фарами, и снова наступит тишина.

Утром город снова оживает. Открываются двери магазинов, лавочек, оффисов, бюро, и посвежевший и отдохнувший на воздухе чиновный люд возвращается к своим рабочим столам.

25 мая того же года по утренним, ещё не просохшим от ночного дождя улицам Лондона в сопровождении эскорта полицейских промчались два тяжёлых лимузина. Кортеж остановился у резиденции разведки. В сопровождении рослых детективов из машин вышли двое: грузный, розовощёкий, седовласый человек лет шестидесяти, с густыми тёмными бровями, острым треугольным подбородком — заместитель директора секретной службы — и худой долговязый человек с желтоватым болезненным лицом, с брюзгливо отвисшей губой — заместитель директора по вопросам планирования мистер Лейнгарт. Оба высокопоставленных чиновника поспешили к подъезду. Несмотря на ранний час — было половина девятого, — помощник директора секретной службы Гарри Кронкайт с нетерпением ожидал прибытия двух заместителей шефа. Гарри Кронкайт уже знал, что они прибыли с сообщением чрезвычайной важности. Сейчас это сообщение, сжатое до странички машинописного текста, лежало в портфеле Лейнгарта.

— Доброе утро, господа, — приветствовал вошедших Кронкайт. — Прошу вас изложить свои соображения как можно короче. Через два часа состоится чрезвычайное заседание…

* * *
Родители Пэт Бувье были выходцами из Франции. Отец её держал крупный универсальный магазин. Поэтому следует ли удивляться, что её знал весь Лондон. К тому же Пэт работала в «Дейли миррор», одной из самых популярных газет в Англии. В её задачу входило поставлять в редакцию светскую хронику с Уайтхолла, где она была аккредитирована и где её знали все, начиная от рядового охранника и кончая сотрудниками секретариата разведки.

Журналистикой Пэт занималась вовсе не ради заработка. Выйдя в девятнадцать лет замуж за сына владельца крупного отеля, она уже в двадцать два года поняла, что семейная жизнь не для неё. У Пэт было слишком много энергии, честолюбия и предприимчивости. Она развелась с мужем и, оставшись одна, поменяла несколько профессий, пока наконец не остановилась на журналистике, хотя имела техническое образование. Это занятие как нельзя лучше соответствовало её беспокойному характеру. Газета занимала всё её время и помогала заводить знакомства с влиятельными и интересными людьми. Пэт была хороша собой, весела, остроумна, уверена в себе. В короткий срок она завоевала в газете «Дейли миррор» ведущее положение. Правда, её статьи не отличались гладкостью пера, но этого от неё никто и не требовал. В газете было достаточно рирайтеров,[1] которые придавали её материалам необходимый литературный блеск. Да, Пэт ценили не за слог, а совсем за другое: она могла добыть практически любые сведения, встретиться с любым нужным редакции человеком. Перед напором и обаянием Пэт пасовала самая необщительная знаменитость. Потому-то Пэт Бувье и прикрепили к разведывательной резиденции.

Молодая корреспондентка умела быть накоротке со многими сенаторами и конгрессменами, с сотрудниками Уайтхолла, с охраной шефа разведки, со знаменитыми писателями, с киноактёрами и банкирами, с редакторами других издании и промышленниками.

Если в Лондоне происходило интересное событие или давался обед в честь какой-нибудь знаменитости, там непременно присутствовала Пэт. Она врывалась в банкетный зал, на ходу рассыпан улыбки, приветствия, остроты. Улучив момент, она пробиралась к интересующему её лицу и обрушивала на него град вопросов и всё своё обаяние.

Не удивительно, что, узнав о визите заместителя директора и Лейнгарта к шефу разведки и о чрезвычайном заседании, редактор отдела политических новостей обратился к Пэт. Это был маленький человек лет пятидесяти, весьма экспансивный и непоседливый. Бóльшую часть рабочего времени он бегал по оффису и размахивал руками. Розовую лысину с висков и с затылка обрамляли остатки рыжей шевелюры, что придавало ему сходство с клоуном.

— Пэт, ты должна узнать! — тараторил он. — Обязательно! О чём они там совещались, а? Чувствую, что неспроста. Что-то очень и очень важное! И почему они скрывают, а? Тут что-то не так! Нет, Пэт, ты обязана пронюхать! Это будет гвоздь номера! — И редактор радостно потёр свои веснушчатые руки.

Пэт обещала пронюхать. Она села в свой «вольво» и отправилась в резиденцию разведки. Но к кому бы она ни обратилась о заседании совета, никто не хотел говорить с ней. Впервые Пэт наткнулась на глухую стену. Это разозлило её. Неужели она вернётся в редакцию с пустыми руками? Нет, такого не должно случиться. Она лихорадочно перебирала в уме, кто из сотрудников резиденции мог бы ей помочь, тщательно обдумывала каждую кандидатуру и отвергала одну за одной.

Для таких людей, которых Пэт знала в парламенте, в министерствах и учреждениях, политика была делом их жизни. Как правило, посты, которые они занимали, давались им с трудом. Они добивались их много лет. Для Пэт политика была игрой забавной, азартной, захватывающей, но игрой. У неё не было ни своих убеждений, ни принципов. Она не симпатизировала ни лейбористам, ни консерваторам, ни левым, ни правым. Она не отрицала и не отвергала ничего. Если её знакомые ругали выступление премьер-министра, то она ругала тоже. Если они одобряли новый законопроект, то и она его одобряла. В политике она признавала только калейдоскоп лиц, с которыми ей приходилось сталкиваться, — одни скучны, другие чем-то интересны. Самыми интересными были те, о ком больше всего говорили на этой неделе, в этом месяце или в этом году. И ещё ей нравились те политические деятели, которые относились тепло к ней, Пэт Бувье.

Среди тех, к кому Пэт относилась с особой симпатией, был Чарльз Уолт. Он, собственно, не принадлежал к числу политиков. Он работал в канцелярии Гарри Кронкайта в качестве эксперта. Высокий, всегда безукоризненно одетый, сдержанный, Уолт становился неловким, даже застенчивым в присутствии Пэт. Кроме сдержанности у этого тридцатилетнего правительственного чиновника была масса других достоинств: его семья принадлежала к числу старейших бостонских фамилий. Получив образование в Оксфордском университете, Уолт был образцовым молодым человеком из хорошей семьи.

Пэт нередко встречала Уолта и на официальных приёмах, и на вечеринках в известных домах Лондона, и просто в коридорах, и на пресс-конференциях. И всякий раз ей доставляла тщеславное удовольствие его неловкая внимательность к ней.

— Послушайте, Чарли, — как-то сказала ему Пэт, — у меня сегодня коктейль. В семь часов, но можете прийти, когда вам удобно. Будут забавные люди. Почему бы вам ко мне не заехать?

Уолт приехал в точно назначенное время и весь вечер не отходил от хозяйки. Говорил он мало, только улыбался своей детской улыбкой, не сводя с Пэт глаз.

С того вечера Уолт стал частым гостем в особняке Пэт на Срик-стрит. Они почти не оставались наедине. Если Уолт и стремился к этому, то недостаточно настойчиво. Пэт тоже не очень поощряла робкое ухаживание Уолта. Она только добродушно подшучивала над ним. Жизнь крутилась в таком бешеном темпе, что у неё не было времени задуматься, насколько серьёзно она должна отнестись к Уолту. Она знала лишь, что не будь его так часто рядом, ей чего-то не хватало бы.

И сейчас, сидя в холле резиденции, Пэт вспомнила об Уолте. Вот кто мог бы ей помочь! Вот с кем она должна увидеться, и немедленно! Пэт взглянула на наручные часы: было без четверти три. Она вошла в телефонную будку и набрала помер Уолта.

— Говорит Пэт Бувье, — сообщила она секретарше, снявшей трубку, — соедините меня с Чарльзом Уолтом.

— Одну минуту, мисс.

В трубке щёлкнуло, потом загудел баритон Уолта. Услышав голос. Пэт, он обрадовался, и обрадовался искренне. Коктейль? О, он очень польщён приглашением. Да, да, непременно. В семь? Нет, в семь не сможет. Немного позже. Будет, будет непременно. Ведь он не видел Пэт целую неделю.

Повеселевшая Пэт повесила трубку и вышла на улицу. Через несколько минут она уже сидела в машине, чувствуя прилив энергии, знакомое ощущение, что для неё в этом мире нет ничего невозможного, ощущение, которое она так любила в себе. Она вклинилась в густой поток машин и включила приёмник: пел мягкий баритон. Кто это? Фрэнк Синатра? Или, может быть, Вин Кроссби? А впрочем, какая разница. Важно, что впереди встреча с Чарли. Важно, что ей двадцать три года, и она несётся в открытой машине, и ветер треплет её льняные волосы. Важно, что сейчас она вызовет парикмахера и сделает причёску. А потом она наденет… Да, что она наденет? Пожалуй, длинное вечернее платье цвета морской волны, то, что месяц назад она заказала в Париже. Или, может быть, скромное белое, с красной розой на груди. И, кроме Уолта, она никого не пригласит. То-то он удивится, когда увидит, что они одни. Он так обалдеет, что наверняка она выжмет из него всё, что ему известно. «Нет, — самодовольно подумала Пэт, — с кем, с кем, а с Уолтом я справлюсь».

* * *
Да, это был Фрэнк Синатра. Он пел песенку об английском короле Эдварде, который оставил трон ради своей возлюбленной. «Смешная песенка, — думала Пэт. — Глупая и смешная…»

Пэт жила в восьмикомнатном особняке, который оставил ей отец. Сам он перебрался за город: столица пришлась старому торговцу не по душе. Прислуги в доме было немного: экономка да старый Джекоб, которого Бувье оставил присматривать за дочерью. Экономку Пэт отпустила к родственникам, а Джекобу велела никого не принимать.

К семи часам Пэт была готова: причёсана, одета в белое платье тунику, начинавшее входить тогда в моду, надушена; не зная, чем занять себя до прихода Уолта, приготовила себе виски с содовой и льдом.

В гостиную вошёл Джекоб, высокий сутулый старик.

— Никто не заезжал? — спросила его Пэт.

— Слава богу, нет, — проворчал Джекоб. — Спокойный день выдался. Один только мастер приходил — вот и все гости.

— Мастер? Какой мастер? — удивилась Пэт.

— Электрик, проводку починил.

— Разве ты вызывал?

— Не помню. Он, говорит, вызывали. Может, кто и вызывал. Всего не упомнишь.

Какое-то неприятное чувство охватило Пэт, что-то вроде лёгкого беспокойства, но оно продолжалось всего лишь мгновение. Мысли о предстоящей встрече с Уолтом снова заняли её целиком.

Старик потоптался в гостиной, придирчиво осмотрел низкий столик, на котором стояло несколько бутылок и стаканов, ваза со льдом, а другая ваза — с букетом лиловых роз, и, убедившись, что всё в порядке, оставил Пэт одну.

Без четверти восемь Пэт услышала, как Джекоб пошёл открывать ворота. Она отдёрнула гардину и выглянула в окно: так и есть, это был зелёный «седан» Уолта. Пэт бегло осмотрела себя в зеркало. От выпитого виски лицо её было бледно, глаза лихорадочно горели. Сейчас они казались особенно большими и тёмными, хотя на самом деле были серыми…

— Мистер Уолт! — со старомодной торжественностью доложил Джекоб, открывая дверь в гостиную.

Увидя Пэт одну в гостиной, в которой он привык видеть всегда толпу подвыпивших гостей, Уолт на мгновение растерялся.

— Пэт, дорогая…

Пэт поспешила ему навстречу, протягивая руки.

— Чарли, ужасно рада тебя видеть. Как мило, что ты нашёл время заехать. Я сегодня одна, устала — никого не хочется видеть. Поскучай со мной… Согласен?

Уолт с восторгом согласился. Он никак не мог окончательно прийти в себя. Пэт ждала его! Неужели это вечернее платье, эта роза в волосах и, главное, пустой дом — всё это ради него?

— Выпьешь?

Уолт кивнул головой. Пэт приготовила виски для него и себя.

— Знаешь, — медленно сказала Пэт, — мы столько раз виделись, но у нас почти не было случая поговорить.

— Пэт, я так рад! Мне так хотелось побыть с тобой наедине. Но это невозможно! Вокруг тебя всегда люди…

От волнения у Чарльза перехватывало дыхание. Пэт, блестящая Пэт, сидела напротив него и не спускала с его лица смеющегося, тёплого взгляда. Уолту казалось, что всё это происходит с ним во сне. Он наклонился и поцеловал ей руку…

Пэт засмеялась и погладила его по рыжевато-каштановым волосам. Она подумала, что, в сущности, её всегда тянуло к Уолту. Но почему? Он красив, прекрасно воспитан… Но разве только поэтому? В нём было много мальчишеской целомудренной чистоты, того качества, которого она почти не встречала в окружавших её людях. Да она и не очень задумывалась над их душевными качествами. Они были забавными фигурами — не больше. Их интересно рассматривать, но, рассмотрев, Пэт тут же про них забывала.

Уолт прижал её руки к щеке. Она высвободила их, пересела к нему на софу и прислонилась головой к его плечу. Уолт обнял её, обнял робко, нерешительно. На нём был тёмно-серый фланелевый пиджак. Такие пиджаки носит большинство высокопоставленных служащих. И вдруг Пэт вспомнила, зачем она пригласила Уолта! Это проклятое заседание! Вот ведь ради чего Уолт сидит здесь. Но сейчас ей ужасно не хотелось говорить с ним на эту тему. Хотелось вот так, не шевелясь, сидеть, прижавшись к его плечу. Но не может же она прийти в редакцию с пустыми руками! Она высвободилась из его объятий и встала.

— Хочу выпить!

На сей раз виски готовил Уолт, а она смотрела, как он кладёт в стакан лёд, как наливает из бутылки, и, любуясь им, думала о том, какие у него изящные движения. Они могли бы быть прекрасной парой! Может быть, бросить к чёрту газету, всю эту бесконечную суету и выйти замуж за Уолта. Народит кучу детей, и она будет ждать Уолта с работы…

Он подал ей стакан, но опа, улыбаясь, покачала головой.

— Я не хочу виски, — прошептала она. — Я хочу поцеловать тебя.

— Пэт! — крикнул он. — Поставив стакан на столик, он кинулся к ней: — Пэт, Пэт, Пэт…

…Потом они пили и танцевали в огромной гостиной, обшитой шёлком и увешанной редкими картинами. И, положив голову на плечо Уолту, слегка опьянённая, Пэт слушала его признания и думала, что она была бы счастлива, если бы не предстоящий разговор. Пэт просто не знала, как его начать. Может быть, перенести на следующий раз? Но она же обещала в редакции!..

А Уолт лихорадочно целовал её — она не сопротивлялась. Не сопротивлялась она, когда он поднял её на руки и понёс в спальню. Ею овладело чувство отрешённости, детской беспомощности. Не хотелось думать ни о чём, хотелось отдаться во власть этого бездумного оцепенения.

…Полчаса спустя, когда Уолт успокоился, она накинула халат, спустилась в гостиную и принесла виски. Они пили, слушали музыку и без умолку болтали. Она не могла оторвать взгляда от Уолта — раздетым он был ещё красивее. Но мысль о предстоящем разговоре не давала ей покоя. Она пыталась расспросить о его работе, но эта тема его сейчас не волновала.

— Пэт, — говорил он, облокотившись на локоть, — я понял, что мы должны быть вместе в первую же нашу встречу. Помнишь, у Уоррена?

— Конечно, помню, милый.

— Но мне казалось, что ты ужасная гордячка. И потом ты вечно куда-то спешила.

— Газета, милый. Это кошмарная работа! Она и сейчас не даёт мне покоя.

— Ты любишь свою газету?

— Конечно.

— Но ты могла бы не работать?

— Не могла бы. Ведь надо же куда-то себя деть.

— Странно ты говоришь! Мне кажется, будь я твоим мужем, я бы ревновал тебя к твоей работе. Меня просто с ума сводило бы, что она отнимает тебя у меня.

Но Пэт продолжала думать о своём.

— Чарли, — спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, — ты, наверное, в курсе последних дел?

— Ну… более или менее.

— Что-то творится в резиденции непонятное. Мне кажется, что происходят какие-то важные события. Но от нас, журналистов, скрывают. В чём дело, Чарли?

Уолт посмотрел на неё насмешливо.

— Тебя это всерьёз волнует?

— Конечно, я не хочу, чтобы кто-нибудь разведал об этом раньше меня. Ведь я должна, понимаешь, должна знать первой. Ты не мог бы мне помочь, Чарли?

— Не могу, Пэт.

— Даже мне?

— Даже тебе.

Пэт обиженно замолкла и снова налила себе виски.

— Ты ужасно много пьёшь, — заметил он.

Пэт дёрнула плечом. Потом она встала и заходила по спальне со стаканом в руке. Она понимала, что Чарли прав, но остановиться уже не могла.

— Не сердись. — Уолт подошёл к ней и сделал попытку обнять. Но Пэт оставалась безучастной.

— Мне надо знать, Уолт, — наконец сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Пэт, но ты же толкаешь меня на нарушение долга. Я не имею права говорить об этом. Ты за этим и пригласила меня? Хотела выпытать?.. — Уолт сузил глаза. Пэт резко остановилась.

— Ты с ума сошёл! Как ты смел подумать!

Уолт сел на постель, насупившись. Он явно боролся с собой.

— Если хочешь, можешь не говорить… — Пэт села рядом с ним и, улыбаясь, погладила по волосам. — Забудем… Правда, мне всё-таки хотелось бы знать…

Уолт избегал встречаться с ней взглядом.

— Чарли, но ведь это останется между нами. Даю слово, что я не использую это в печати. — Последние слова у неё вырвались помимо воли. И в тот момент она верила, что так оно и будет.

Уолт совсем помрачнел.

— Ну хорошо, — выдавил он после долгой паузы, — если ты так настаиваешь… разведке стало известно, что русские испытывают новую универсальную антиракету, которая работает на особом топливе.

— А что это такое? — внешне равнодушно спросила Пэт, но в душе обрадовалась, что ей наконец удалось добиться своего.

— Я и сам мало что смыслю в этом. Говорят, что эта ракета практически способна уничтожить любую вражескую.

— Только и всего! — простодушно воскликнула Пэт.

— А разве этого мало? Англия и её союзники пока не располагают подобным оружием. Произошло нарушение равновесия сил.

— Я мало в этом смыслю. Но думаю, что рано или поздно наши яйцеголовые[2] тоже придумают что-нибудь в этом духе.

— Может быть. А пока руководство проявляет большую озабоченность.

— Об этом и шла речь на чрезвычайном заседании в разведке?

— Да. Но помни, Пэт, ты обещала, что никому не проговоришься.

— Ни за что, Чарли! — горячо воскликнула Пэт. — Это умрёт между нами.

Она наклонилась и поцеловала его в глаза. Но он был неподвижен и чем-то озабочен. Пэт встревожилась:

— Что с тобой?

Чарли молча пожал плечами.

Пэт снова пила, но даже опьянение не помешало ей почувствовать, что между ней и Уолтом возник какой-то холодок. Растопить его не могли ни виски, ни её настойчивые ласки. Отчуждение оставалось.

Вскоре Уолт собрался домой. Пэт просила его остаться, но он был неумолим. Она проводила его до дверей. Вернувшись в спальню и наливая себе виски, услышала, как за окном с приглушённой сердитостью зарокотал «седан» Уолта. Потом в доме стало так тихо, что Пэт могла слышать, как стучало её сердце.

На следующий день, презирая себя, она всё же рассказала редактору отдела политических новостей то, что ей удалось узнать от Уолта. Тот передал эти сведения военному обозревателю газеты Стюарту Саймингтону.

* * *
Вертолёт с Робертом Лейнгартом приближался к Вотергрейту, небольшому и малоизвестному местечку в двадцати милях от Лондона, где находилось одно из подразделений английской секретной службы. Роберт Лейнгарт сидел, откинувшись на спинку кресла и заложив ногу за ногу так, что между краем брюк и носками виднелась синеватая кожа лодыжки.

Хотя должность Лейнгарта называлась и скромно, но он был одной из ведущих фигур. Если где-то в странах третьего мира свергалось неугодное правительство, если где-то сотрудники разведки проводили хитроумную разведывательную или диверсионную операцию, то всякий раз можно было с уверенностью сказать, что главным авторитетом для них был Лейнгарт, ибо он возглавлял мозговой трест разведки.

Рядом с Лейнгартом скучали двое детективов — его личная охрана, позади — в глубине салона — двое экспертов дымили сигаретами.

Вертолёт, покачиваясь, шёл на снижение: треск моторов стал приглушённым. Лейнгарта мутило — сказывалось нервное напряжение последних двух дней. Ему было под шестьдесят, и в такие дни он, как никогда, чувствовал бремя возраста.

Лейнгарт поманил взглядом сидевшего рядом детектива. Тот наклонился.

— Джо, передай им, — Лейнгарт кивнул в хвост вертолёта, — чтобы прекратили курить. И пусть запомнят, я не выношу табачного дыма.

Детектив отправился выполнять распоряжение, а Лейнгарт выглянул в окно. Прицеливаясь на посадочную площадку, вертолёт висел на высоте не более ста метров. Слева внизу, окаймлённые со всех сторон жидким лесом, виднелись белые коттеджи, отстроенные в викторианском стиле — кирпичные, с острыми черепичными крышами. Вертолёт резко пошёл вниз и через минуту-другую оказался на бетонированной площадке, в лесу. Не успели остановиться роторы, как к вертолёту подъехал чёрный лимузин. Лейнгарт в сопровождении детективов перебрался в машину. Лимузин бесшумно рванулся с места и вскоре, выбравшись на широкое бетонированное шоссе, у таблички «Бюро общественных дорог» свернул вправо. Путь ему преградила трёхметровая решётчатая ограда, окружавшая резиденцию разведоргана. На ограде, рядом с металлическими воротами, можно было прочесть: «Частное владение. Посторонним вход запрещён», «Фотографировать запрещено».

Впрочем, Лейнгарт не обратил внимания на эти таблички. Металлические ворота бесшумно открылись, и лимузин, миновав помещение охраны, подъехал к подъезду с высокими дубовыми дверьми.

В просторном пустынном холле одного из коттеджей не было никого, кроме двух детективов. Особняк казался необитаемым. Постороннему человеку пришлось долго бы ломать голову: куда, в какое учреждение он попал. Ни надписей, ни указателей. Только слева, на мраморной плите можно было прочесть: «И ты узнаешь истину, и истина сделает тебя свободным». Но этот евангельский афоризм ничего не говорил непосвящённому. Он мог украшать и паперть церкви, и холл публичной библиотеки.

Но все эти подробности мало волновали Лейнгарта. Мысли его были заняты другим: сейчас ему предстояло доложить директору программу разведывательных мероприятий, которые помогли бы вырвать у русских тайну их новой антиракеты. Список мероприятий лежал у него в портфеле. Озабоченный предстоящим докладом, Лейнгарт, оставив детективов и экспертов в холле, поднялся на четвёртый этаж, миновал три кордона охраны и оказался в приёмной директора. Здесь, как и во всём помещении, было тихо. Помощник директора — розовощёкий молодой человек — вполголоса разговаривал с кем-то по телефону, но, увидев Лейнгарта, поспешно положил трубку.

— Директор ждёт вас, — сказал он и открыл высокую отделанную орехом дверь.

Хотя заместитель директора по планированию бывал здесь почти ежедневно, всякий раз, переступая порог кабинета своего шефа, он волновался: как пройдёт встреча на сей раз?

Первая панель кабинета состояла из стекла, но окна были плотно зашторены кремовой прозрачной тканью, отчего казалось, что помещение окутал желтоватый туман. На передней стене кабинета, той, возле которой стоял рабочий стол директора, висело несколько задраенных экранов. Посередине кабинета стоял круглый стол для совещаний.

Справа, у рабочего стола директора, возвышался пулы связи с несколькими телеэкранами, панелью селекторной связи и множеством телефонных трубок.

Шаги вошедшего заглушал мягкий ковёр. Директор поднялся навстречу Лейнгарту и пожал ему руку. У шефа была пружинистая походка и быстрый, оценивающий взгляд. Одет он был консервативно: двубортный пиджак в редкую полоску, из нагрудного кармана которого выглядывал кончик белого платка; галстук в косую полоску сколот тонкой булавкой, до блеска надраенные ботинки на тонкой подошве. Редкие волосы с лёгкой проседью гладко прилизаны. Узкое лицо с густыми тёмными бровями и глубокими складками, шедшими от скул к выступающему подбородку, можно было бы назвать красивым, если бы не узкий, не по-мужски маленький рот, придававший лицу не то выражение капризности, не то холодноватой чопорности.

Директор смело мог бы сказать о себе, что он «селфмейдмен», то есть человек, сделавший самого себя. И это была правда. Своим возвышением директор был обязан только самому себе, своей неутомимости, рвению и фанатичной преданности делу. Он начал ещё до войны карьеру в качестве корреспондента одной из английских газет в Берлине. Разумеется, журналистское удостоверение было всего лишь прикрытием. Директор писал не столько репортажи и статьи, сколько отчёты о положении в гитлеровской Германии. Он не скрывал своего восторга перед фашистским режимом и считал его лучшим барьером на пути проникновения «большевистской России» в Европу. Его детальные, скрупулёзные отчёты привлекли к себе внимание, и перед самой войной директор был переведён в центральный аппарат разведки, в военный отдел. Здесь он быстро выдвинулся, став к концу войны руководителем одного из ведущих отделов. Ненависть к левым силам, фанатическая вера во всемогущество разведки помогли ему быстро продвинуться в расширенном после войны аппарате.

У директора был свой твёрдый взгляд на особую роль разведки в современном мире. Он считал, что с появлением «холодной войны» древнее военное искусство, опиравшееся на грубо материальные силы и чисто военные стороны столкновений борющихся сторон, перешло в сферу интеллекта.

— Правда, — оправдывался он, — это не значит, что интеллектуальные факторы не оказывали влияния на ведение в прошлом обычных войн. Во все века сила разума проявляла себя в войне. Не только храбрость и опыт сделали Ганнибала, Александра Македонского и Цезаря величайшими именами древности. Наполеон, Веллингтон и эрц-герцог Карл были, несомненно, самыми образованными военными своего времени…

Но с развитием общества, обосновывал перед подчинёнными свою концепцию директор, военных знаний ещё недостаточно. Теперь войны включают не только армии, сражающиеся между собой на обособленных военных театрах, но и целые государства; не только генералов, но и государственных деятелей и народ; не только военную пауку, но и дипломатию, экономику и общественные науки.

— Тотальный характер войны, — любил повторять директор, — всё охватывающий, всюду проникающий характер современного столкновения ведёт к тому, что всё большее значение приобретают не военные стороны войны и, в частности, разведка. Теперь мы признаём, что разум и образование играют в ней всё более важную роль. Разум приобрёл силу вести собственную войну. Это и есть то, что мы называем войной умов. Отсюда решающая роль разведки в современном мире.

Директор считал себя не только практиком, но и крупным теоретиком.

Бывают люди, которые из всего арсенала жизненных удовольствий выбирают сразу несколько. Директор был человеком одной страсти. Ощущение полноты жизни ему доставляла только власть. Он не пил, не курил, не употреблял кофе. Молоко и фруктовые соки были главными компонентами его меню. У него даже не было детей. Он жил вдвоём с женой. В сущности, работа заменяла ему всё. Работа и ещё, пожалуй, гольф. Но даже гольф не принадлежал к числу его увлечений. Это было просто средство укрепления здоровья и способ внеслужебного общения с людьми. Но странная вещь: чем выше директор поднимался по служебной лестнице, тем более одиноким он себя чувствовал, тем более узким, замкнутым становился для него бурно шумящий, искрящийся горестями и радостями мир. Сейчас, став практически одним из самых влиятельных людей, директор достиг вершины власти. В его распоряжении находились многие тысячи штатных и внештатных сотрудников — учёных, советников, экспертов, профессиональных разведчиков — и бюджет, исчислявшийся умопомрачительной девятизначной цифрой. Сейчас одного его слова было достаточно, чтобы привести в действие тысячи людей по всему миру. Но, странно, именно теперь директор ловил себя на том, что вкус власти уже не доставляет ему прежнего острого удовольствия.

В сущности, в огромном кабинете с его светящимися картами и схемами он чувствовал себя добровольным отшельником. И директор был по-отшельнически суров. Отказавшись ради власти от увлечений, удовольствий и маленьких слабостей, он не терпел никаких слабостей и пристрастий и в подчинённых. Он отдал официальное распоряжение, запрещающее курение в зданиях разведки. Он безжалостно увольнял сотрудников, замеченных в пристрастии к спиртным напиткам. Он приказал брать на работу в управление только людей женатых (исключение составляли те, кому по роду занятий было предпочтительней оставаться холостяками).

Директору исполнилось пятьдесят семь. Он уже пережил двух премьер-министров, и ничто не указывало, что сила и влияние главы тайной империи клонится к закату. Наоборот, недавно добытые сведения о новом топливе для русской антиракеты ещё больше укрепили его позиции. Сообщение директора об универсальном русском оборонительном оружии произвело глубокое впечатление на всех сотрудников разведывательного аппарата.

Директор сел за свой стол и, откинувшись на спинку кресла, сказал:

— Прошу вас, Лейнгарт, быть предельно кратким. В пять ноль-ноль меня ждёт шеф.

Лейнгарт вынул из портфеля доклад. Он состоял из трёх страничек машинописного текста. На первой страничке в верхнем нравом углу значилось: «Совершенно секретно». И перечень лиц, для которых предназначался этот доклад.

— Сэр, — начал Лейнгарт, — мы разработали серию комплексных мер, которые включают в себя как методы традиционной, классической разведки, так и новейшие научно-технические. Позвольте начать с последних.

Хотя Лейнгарт старался говорить бодрым, уверенным тоном, в глубине души он не был так уверен. Когда-то директор сам занимался вопросами планирования и, как казалось Лейнгарту, относился к его работе с особым пристрастием.

— Во-первых, мы предлагаем, — продолжал он, — провести запуск серии аппаратов, снабжённых специальным сверхчувствительным оборудованием… Такие аппараты, в частности, могли бы взять пробу воздуха в районах запуска антиракеты и тем самым подсказать, какие материалы используют русские для её изготовления.

— Сколько времени потребует подготовка таких аппаратов? — поинтересовался директор.

— Думаю, от девяти месяцев до года.

Директор задумался.

— Нет, это слишком медленные темпы, — наконец проговорил оп, — фактор времени для нас сейчас — самое главное. Хотя как подсобное средство я не исключаю и космические аппараты. Что ещё вы предлагаете?

— Мы предлагаем в самое ближайшее время выяснить местонахождение научно-исследовательских институтов, занимающихся вопросами антиракеты. Не исключено, что нам удастся поблизости от этих институтов установить аппаратуру, которая фиксирует малейшие вибрации оконных стёкол, вызываемые человеческой речью, и записывает эту речь на микропленку.

— Всё это прекрасно, — усмехнулся директор, — но как вы установите адреса этих институтов?

— Думается, что этим займутся наши резиденты на месте. Они должны это выяснить через свою агентуру.

— Что касается России, то там они не могут похвастаться богатством агентуры. Хотя, казалось бы, мы не стесняем их в финансовых средствах.

— Согласен, сэр. Поэтому предлагаю вызвать резидентов из России и других социалистических стран для соответствующего инструктажа на месте. Мы должны достаточно ясно сформулировать стоящие перед нами новые задачи.

— Ваше предложение принимается, Лейнгарт. Распорядитесь, чтобы соответствующие шифровки были отправлены сегодня же… Сделайте это как можно незаметнее, чтобы не насторожить контрразведчиков. Пусть каждый резидент придумает благовидный предлог для отъезда — болезнь, отпуск или что-нибудь в этом роде…

Лейнгарт сделал себе пометку в специальном блокноте с грифом «сверхсекретно», который по использовании сжигался в одной из трёх печей, сооружённых в здании управления специально для этих целей, а затем продолжал докладывать:

— Кроме того, было бы целесообразно расширить участие наших агентов в туристических поездках, осуществляемых по программе культурного и научного обмена.

— Согласен и с этим, — категорично подтвердил директор. — В ближайшее время мы должны иметь в России как можно больше наших людей. Теперь нельзя полагаться на гениальных разведчиков-одиночек. Необходимы массированные усилия.

Лейнгарт приободрился. Доклад, кажется, проходил неплохо. Он сделал небольшую паузу, достал носовой платок и вытер вспотевший лоб. Чувствовалось, что всё это стоило ему большого нервного напряжения.

— Какие соображения будут ещё? — поторопил его директор.

— Сэр, как известно, в скором времени в Лондоне намечается провести международный симпозиум по вопросам металлургии. Русские учёные наверняка будут приглашены.

— Вы думаете, — забарабанил пальцами по столу директор, — что русские разрешат участвовать в такой встрече специалистам и по новой антиракете? Сомневаюсь.

— Кто знает, сэр. Если они не разрешат выезд учёным, так сказать, практикам, то не исключено, что на симпозиуме будут специалисты по теории.

Директор сосредоточенно сдвинул брови. Наступила пауза. Затем шеф разведки машинально сунул руку в карман и извлёк оттуда маленькую плоскую коробочку. Это были таблетки, снижающие нервное напряжение. Он бросил одну в рот, запил содовой из стоявшего на столе сифона.

— Попробуйте, — предложил он Лейнгарту. — Усталость как рукой снимает. Великолепное лекарство. Кстати, вам не помешает: у вас усталый вид.

Поблагодарив, Лейнгарт осторожно взял крошечный белый шарик.

— Так, значит, симпозиум? — медленно проговорил директор.

Он встал и нажал один из клавишей на пульте. Шторы экрана за его спиной медленно, с шорохом раздвинулись, обнажив огромную, занимавшую почти всю стену, карту мира, выложенную из разноцветных кусков прозрачного пластика. Особенно красивы были подсвеченные изнутри голубовато-зеленоватые просторы океанов и морей. На всех четырёх обитаемых континентах мигали скопления разноцветных крохотных лампочек. Они мигали даже на островах Атлантики, Тихого и Индийского океанов. Россыпь их была особенно густа в районе Берлина, Вены, Берна, Тель-Авива, Сингапура, на Индокитайском полуострове. Неподалёку от Лондона желтовато светилась самая крупная лампочка, под которой значилось Ленгли. Это было схематическое изображение разведывательных пунктов и других враждебных групп, созданных разведками империализма.

Отойдя от карты, директор несколько мгновений созерцал её молча. Казалось, он заворожён мерцанием огоньков. Да так оно, пожалуй, и было. Глядя на это панно, директор особенно остро ощущал поистине глобальные размеры своей империи, свои безграничные возможности влиять на многие события общественной жизни в интересах разведки. В этих целях его агенты нередко использовали и международные конференции, симпозиумы и т. д.

— Что ж, — полуобернувшись к Лейнгарту, произнёс директор, — поручите отделу Эс-Три-Эр заняться этим вопросом. И пусть ускорят подготовку агентов для этого симпозиума. Ещё что предлагаете?

— Сэр, по-моему, мы не должны отказываться и от старых классических методов. Хотя в условиях России реализовать их довольно трудно, но всё же…

Директор усмехнулся краешком маленького рта.

— Вы имеете в виду деньги, вино, женщин…

— Разумеется, сэр, в том числе и это пригодится. Зачем же игнорировать опыт наших предков. Они применяли эти методы, и небезуспешно. Правда, теперь многое изменилось, у нас появились тончайшие приборы, но человеческая натура меняется медленней, чем техника… Человек во многом остался таким же, как и сто, двести лет назад. Он одевается по-новому, но грешит по-старому.

— Вы знаете мою точку зрения, Лейнгарт. Я не променяю один хороший электронный прибор на десять Мата Хари. Прибор, несомненно, надёжней. Он не поддаётся психологической обработке и его нельзя перевербовать. На него можно положиться, как на самого себя. И потом деньги в Советах — отнюдь не универсальное средство. Если бы вы сумели доказать обратное, я готов предоставить в ваше распоряжение практически любую сумму…

— Ловлю вас на слове, сэр, — директор пожал плечами, а Лейнгарт продолжал:

— Мне всё время кажется, что мы переоцениваем моральную стойкость русских. Мы, по-моему, мыслим здесь старыми категориями. Многие специалисты по России утверждают, что только разумное сочетание новой техники и активной деятельности агентуры способно приблизить нас к цели…

— Видимо, — перебил его директор.

— Так вот, позвольте, сэр, продолжить свою мысль. У нас родился кое-какой план.

Лейнгарт достал из нагрудного кармана очки, водрузил их на нос и, пробежав глазами машинописный текст, начал:

— Сэр, в России мы располагаем агентом, секретное имя которому дано, помните, по начальным буквам его фамилии, имени и отчества РПА. Это — Рудник Павел Аркадьевич. Именно с его помощью мы уточнили некоторые имевшиеся у нас сведения о русской антиракете.

Директор молча кивнул.

— В частности, мы надеемся получить от него некоторые сведения об учёных, работающих над этой ракетой. Возможно, среди них найдётся человек, который смог бы быть нам полезен.

Лейнгарт мельком взглянул на директора, желая убедиться, какое — впечатление производит на него этот план. Но лицо директора оставалось бесстрастным.

— К сожалению, Рудник не имеет необходимого технического образования, чтобы определить научную ценность информации. Ему не хватает хорошо подготовленного руководителя.

— И что вы предлагаете?

— Среди иностранцев, получивших образование в СССР, наши люди присмотрели подходящую кандидатуру.

— Кто это такой?

— Выпускник московского университета, немец из Восточной Германии, у него родственники проживают в Западном Берлине. Меня заверили, что он вполне подходит для наших целей. Есть сведения, что Москва готова предложить ему место эксперта в СЭВ. Таким образом, у него будет надёжное прикрытие…

— Это неплохо.

— Мы намерены поручить ему руководство технической стороной операции. Правда, окончательной беседы с ним ещё не было, и нам пока не удалось заручиться его согласием. Но есть все основания надеяться, что он согласится.

— Кто отвечает за подготовку этого резидента?

— Наше западноберлинское отделение и лично мистер Кларк, шеф этого отделения.

Директор посмотрел в окно, обдумывая, какую-то мысль.

— Мне кажется, вам следовало бы самому проверить подготовку этого резидента и убедиться в его надёжности.

— Слушаюсь, сэр.

— Вылетайте срочно в Западный Берлин.

— Через три дня, сэр, я буду там.

— Прекрасно. Продолжайте.

— Насколько мне стало известно из консультаций с экспертами, главная трудность в создании такой антиракеты — это эффективное, малогабаритное топливо. Мы ставили перед нашей резидентурой в Москве задачу добыть секрет этого топлива, а также снимки ракеты.

— Согласен, Лейнгарт. Давайте ваш план. Я готов подписать его. — Директор вынул старомодную, потёртую авторучку (он гордился, что пишет ею уже тридцать лет) и поставил на подготовленном Лейнгартом документе размашистую подпись.

— Благодарю вас, сэр, — пробормотал Лейнгарт, довольный, что доклад прошёл удачно.

— Желаю удачи!

Директор выпрямился и подал Лейнгарту холодную руку с длинными, ухоженными пальцами.

Два дня спустя данные разведки о новой русской антиракете стали достоянием гласности. В утреннем выпуске «Дейли миррор» появилась статья военного обозревателя Стюарта Саймингтона. Огромный заголовок на первой полосе кричал: «Русские испытывают новую антиракету». Стюарта Саймингтона знала вся Англия. Его еженедельные обозрения перепечатывали во всех графствах страны. Он считался крупнейшим специалистом в военных вопросах.

«Как стало известно из совершенно достоверных источников, писал он, на днях русские испытали новую мощную антиракету. Русские называют её многоцелевой. Эта ракета в состоянии уничтожить с большой степенью эффективности ракету любого известного класса.

Грозная сила нового оружия заключается в том, что ракета обладает большой манёвренностью и снабжена сверхчувствительной аппаратурой, позволяющей обнаруживать ракету противника за многие мили. Можно с уверенностью сказать, что Советы приобрели не только мощное оружие, но и крупный козырь в игре за первенство в мире.

Но это только один аспект новой проблемы, возникшей столь неожиданно перед нашими военными. Более существенным является то, что с сегодняшнего дня придётся в корне пересмотреть не только свою стратегическую концепцию, но и внешнюю политику вообще, ибо роль защитника «свободы и демократии», роль, которую столько лет мы пытались играть, уже не подходит в новых условиях. Появление нового оборонительного оружия у русских нарушило равновесие сил, существовавшее до сих пор в мире. По крайней мере до того времени, пока американская наука не найдёт ключа к ящику Пандоры.

Но это ещё не всё. Поскольку во внешней политике наибольшее количество сторонников вербует сильный, мы вынуждены будем заново переоценивать свои отношения с нынешними союзниками, особенно в зоне так называемого «третьего мира».

Конечно, это далеко не полный перечень проблем, которые поставило изобретение русскими нового оружия. Все последствия ракеты сейчас ещё трудно предвидеть. Но ясно одно: у нас будет немало забот. В сущности, поиски выхода из создавшейся ситуации уже начались, два дня назад состоялось внеочередное заседание у военных, на котором обсуждались сообщения разведки о новом русском оружии. Пока ещё принятые решения хранятся в тайне от английского народа, но пройдёт какое-то время, и мы узнаем, что собираются предпринять военные, чтобы ответить на вызов России».

Так писал Стюарт Саймингтон. Конечно, он не сомневался, что его статья привлечёт к себе всеобщее внимание. На это он и рассчитывал. Потому и избрал нарочито равнодушный, беспристрастный тон. Стюарт Саймингтон твёрдо знал: когда поразительные новости говорятся подчёркнуто небрежно, они производят большой эффект. И действительно, его статья вызвала настоящую сенсацию. Журналисты бросились за разъяснениями. Они не давали прохода помощнику шефа разведки по связям с печатью. Но на все их настойчиво-тревожные вопросы тот отвечал традиционным: «Никаких комментариев».

— Но правда ли, что состоялось внеочередное заседание? — допытывались они.

— Да, правда, — отвечал тот.

— Но всё-таки, какие вопросы там обсуждались?

— Придёт время — узнаете.

— Но, Пит, — наседали журналисты, — мы же должны сообщить своим читателям.

Сэр Питер Кармайкил, или Пит, как фамильярно звали его журналисты, обвёл взглядом плотно обступившую его толпу газетчиков и заученно повторял: «Я же сказал — никаких комментариев».

Между тем статья в «Дейли миррор» взбудоражила не только биржу и деловые круги, но и широкую общественность. Там недоумевали: «Как, каким образом сведения о секретном заседании в разведке проникли в печать. Ведь шеф лично распорядился, чтобы вплоть до особого указания повестка дня заседания хранилась в глубочайшей тайне. Прочитав статью Стюарта Саймингтона, шеф вышел из себя.

— Как могли об этом узнать?! — воскликнул он, комкая газету. — Это нужно выяснить немедленно!

Ждать ответа на этот вопрос ему пришлось недолго. Сотрудники уже обнаружили ту трещину, через которую просочилась информация. Шеф узнал о ней уже в день опубликования статьи.

Два дня спустя после появления статьи Стюарта Саймингтона Пэт вместе с группой других журналистов брала интервью у министра иностранных дел одной из европейских держав. Министр, находившийся в Лондоне с официальным визитом, остановился в самом фешенебельном отеле «Хилтон». Закончив интервью, Пэт сунула крохотный магнитофончик в сумочку, торопливо спустилась с девятого этажа вниз и отправилась на стоянку машин.

После прохладного, кондиционированного воздуха в отеле зной на улице был нестерпимым, улица казалась малолюдной. Только полицейские у перекрёстков не обращали внимания на жару. Лица их, скрытые тенью от касок, казались шоколадными. Пэт спешила к машине: всё же на ходу в открытом «ягуаре» ветерок смягчает небывалый зной.

С тех пор как появилась эта проклятая статья, Уолт ей ни разу не звонил. Сама она звонить ему не решалась. Ей было до боли жалко, что всё так по-дурацки получилось. «Боже, — ругала она себя, — какая я всё-таки дрянь. Как я могла! Бедный Уолт, если начальство заподозрит, что информация просочилась через него, у него могут быть крупные неприятности». Но Пэт терпеть не могла невесёлых мыслей. И теперь она постаралась их отогнать. Она верила, что всё как-нибудь образуется, что какой-нибудь счастливый случай исправит положение и она уладит отношения с Уолтом.

Пэт без труда отыскала свою машину в каре других. Выбравшись со стоянки и оказавшись на Оксфорд-стрит, она прибавила скорость. В ушах засвистел ветер. Теперь она думала лишь об одном: поскорее добраться до редакции, поскорее продиктовать машинистке интервью: оно должно пойти на первую полосу в вечерний выпуск. Но она не проехала и четверть мили, как раздался оглушительный выстрел. «Ягуар» тяжело покосился на правую сторону. «Лопнула покрышка», — догадалась Пэт. Это было так некстати. Надо звонить на станцию обслуживания, дожидаться, пока они приедут и заберут машину. В редакцию придётся добираться на такси. Чертыхаясь, Пэт вышла из салона и обошла, машину: правую, заднюю, покрышку придавило диском к асфальту.

Скрипнув тормозами, впереди «ягуара» остановился красный «додж». Из него вышел высокий мужчина в голубоватом летнем костюме и широкополой шляпе. Незнакомец поспешил к Пэт и, приподняв шляпу, спросил:

— Не могу ли чем-нибудь помочь, мисс?

Пэт осмотрела незнакомца: у него было приятное, открытое лицо и сосредоточенный взгляд, стройная фигура и широкие плечи. «Похож на бейсболиста», — подумала она.

— О, благодарю вас! — Пэт беспомощно улыбнулась. — Вы так любезны! Мне нужно поскорее добраться до Риджен-стрит пять.

— Моя машина к вашим услугам, мисс. — «Бейсболист» снова приподнял шляпу.

Незнакомец усадил Пэт в свой «додж», подозвал полицейского и, взяв ключи у Пэт, передал их блюстителю порядка, тот обещал немедленно позвонить на станцию обслуживания.

— Куда прикажете подать машину? — спросил полицейский. Пэт назвала адрес редакции, и «додж» рванулся с места. Они проехали несколько кварталов. Незнакомец молчал. Пэт тоже. Так в молчании они проехали какое-то время. Но тут случилось что-то непонятное: вместо того чтобы ехать прямо, «бейсболист» свернул вправо в незнакомый переулок.

— Послушайте, — встревожилась Пэт, — куда вы меня везёте?

— Туда, где вас ждут, мисс, — ответил «бейсболист», глядя прямо перед собой. Переулок был пустынный, и «додж» мчался со скоростью восьмидесяти миль в час.

— Меня ждут в редакции!

— Не только, мисс, — ответил незнакомец, по-прежнему не удостаивая Пэт взглядом.

— Что это всё значит? — закричала Пэт. — Я позову полицию. Остановите машину!

«Додж» сделал ещё несколько поворотов. Пэт вцепилась незнакомцу в плечо!

— Остановите, вам говорят! Иначе я выпрыгну на ходу.

Она попробовала толкнуть правую дверцу, но та оказалась запертой. Пэт всерьёз струхнула. Ясно: она попала в одну из тех дурацких историй, о которых ежедневно приходится читать в газетах. «Бейсболист» наверняка какой-нибудь гангстер. Пэт вспомнила, что в сумочке у неё лежит газовый пистолет. Нащупав его, она отодвинулась от незнакомца подальше и прицелилась ему в лицо.

— Остановите, или я буду стрелять! — рука её дрожала. Владелец «доджа» покосился на пистолет и приказал:

— Опустите вашу дурацкую игрушку! Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете! — Одной рукой он отвернул лацкан пиджака, и Пэт увидела восьмиугольный жетон, в центре которого было выбито две хорошо знакомых ей буквы.

Она невольно опустила пистолет.

— Как видите, я не грабитель и не гангстер, — усмехнулся незнакомец. — И вам, собственно, нечего волноваться. В ваших же интересах быть благоразумной.

— Но мне срочно нужно быть в редакции!

— Это нам известно. Поэтому мы не собираемся вас долго задерживать. Небольшой дружеский разговор. Вот мы и приехали, — добавил он, притормаживая у подъезда четырёхэтажного дома.

Когда Пэт вышла из машины, то заметила, что позади «доджа» остановился чёрный «форд-меркурий». Из него вышли двое таких же рослых детективов, чем-то неуловимо похожих на её водителя. Вероятно, они всю дорогу следовали за их «доджем».

Пэт провели на второй этаж. «Бейсболист» попросил её подождать к большом полутёмном холле. Пэт села в кресло и закурила. Двое детективов из чёрного «форда» исчезли где-то по дороге. На мгновение у неё мелькнула мысль улизнуть. Но она тут же сообразила, что это невозможно. К тому же её мучило любопытство, зачем она могла понадобиться сотрудникам. От страха она уже оправилась и теперь ей хотелось поскорее покончить с этой историей.

Ждать пришлось недолго. Вернулся «бейсболист» и, проведя Пэт по коридору, открыл перед ней одну из дверей. Она оказалась в просторном кабинете: пожилой человек в тёмном костюме и толстых роговых очках, похожий на адвоката, поднялся ей навстречу.

— Кроуфорд, — представился он, — Самуэль Кроуфорд. Тысячи извинении, мисс. Надеюсь, что мои сотрудники вели себя достаточно корректно?

— О, безусловно! — воскликнула Пэт. — Они были истинными джентльменами!

— Прекрасно, прекрасно, — обрадовался Кроуфорд, — я так и думал, что у вас не будет к ним претензий. Не хотите ли что-нибудь выпить? На улице невероятная жара! Я лично плохо переношу жару, мисс. Простите за откровенность. Итак, что прикажете подать вам?

Пэт попросила джин с тоником.

— Скажите, мистер Кроуфорд, — сказала Пэт, потягивая поданный ей джин, — вы, наверное, поклонник Флеминга или Спилейпа.

— Я? — искренне удивился Кроуфорд. — Почему вы так решили, мисс? В жизни не прочёл ни одной их книги.

Кроуфорд снял очки и принялся их протирать. В его близоруких глазах навыкате появилось что-то наивное и беспомощное.

— Вот как! А я решила, что вы знаете их наизусть.

— О, нет, нет, вы ошибаетесь, мисс! — запротестовал хозяин кабинета.

— Тогда, значит, все эти трюки с проколом шины вы придумали сами?

Кроуфорд наконец обрёл чувство юмора и расхохотался:

— Никаких трюков, мисс, всё очень просто: крохотный баллончик вставляется в покрышку… Взрывается, когда колёса набирают определённое количество оборотов. Но вы не волнуйтесь, покрышку мы заменим за свой счёт.

Но Пэт была серьёзна. Она допила джин и поставила стакан на поднос.

— Мне это не кажется ни остроумным, ни забавным. К чему эти шпионские фокусы? Если я вам понадобилась, вам было бы нетрудно найти мой адрес. Он есть в любой адресной книге. Вот что, мистер Кроуфорд, — веско закончила Пэт, вставая, — я буду на вас жаловаться. Думаю, что вы не сомневаетесь, что меня есть кому защитить.

— О, мисс, — воскликнул Кроуфорд, прижимая руки к груди, — вы напрасно обижаетесь! Нам нужно, чтобы вы посетили нас незаметно для посторонних глаз. Такова уж наша профессия. Прошу вас, садитесь. У меня к вам деловой разговор. Если хотите, деловое предложение.

Пэт нерешительно села. С лица её сходило выражение холодной отчуждённости.

— Мы хотели, чтобы вы стали нашим другом, — вкрадчиво сказал Кроуфорд.

— Простите?

— Ну… как бы вам это объяснить поточнее, — Кроуфорд пожевал ртом. — Возможно, нам понадобится ваша помощь. Нет, нет, ничего серьёзного, так, какая-нибудь мелочь…

— Иначе говоря, — переспросила Пэт, — если я вас правильно поняла, мистер Кроуфорд, вы предлагаете мне стать вашим агентом, не так ли?

— Ну зачем же так громко, мисс. Скажем просто: секретным сотрудником.

— И вы решили, что я для вас подхожу как нельзя лучше?

— О, безусловно, мисс. У вас редкий дар нравиться людям. И потом в том кругу, где вы бываете, нас кое-кто интересует…

— Вы предлагаете мне шпионить за моими знакомыми и друзьями?

— Ах, мисс, опять не то. Мы терпеть не можем этого слова. Вы должны будете нас просто информировать. Ин-фор-ми-ро-вать. Это слово мне нравится куда больше.

Пэт резко встала.

— Я весьма польщена, мистер Кроуфорд. Но у меня есть другая работа, и с меня её хватит. — Пэт направилась к выходу.

— Одну минутку. — Кроуфорд вышел из-за стола. — Не торопитесь. Наш разговор ещё не окончен.

— Разве я недостаточно ясно выразилась? — сказала Пэт, обернувшись.

— Нет, мисс. Вы сказали всё, но не всё сказал я. Прошу вас, садитесь.

— Меня ждут в редакции. — Пэт взялась за дверную ручку.

— Садитесь! — уже приказал Кроуфорд, и Пэт против воли подчинилась. Благодушная маска спала с лица Кроуфорда, и Пэт только сейчас заметила, что у него тонкие, жёстко сжатые губы.

— Я, как и все мои сотрудники, — продолжал Кроуфорд уже спокойно, дождавшись, пока Пэт села, — всегда отношусь к женщинам корректно. И сейчас мне очень неприятно, мисс, огорчать вас. Но не далее как три дня назад ко мне в руки попали фотографии интимного характера. Я надеюсь, что они заинтересуют вас.

Кроуфорд открыл ящик стола, извлёк оттуда толстый конверт и передал его Пэт. Она вынула одну — и кровь ударила ей в лицо. На фотографии обнажённый Уолт сжимал её в объятиях. Она быстро перетасовала снимки — вечер, который они провели вместе с Уолтом у неё в особняке, был заснят от начала до конца. Ни одна подробность не ускользнула от объектива. Пэт была готова провалиться со стыда. Подавленная, разбитая, униженная, она сидела, опустив голову, чувствуя на себе пристальный взгляд Кроуфорда. Так вот кто был этот электрик, приходивший чинить проводку. Он проник, оказывается, чтобы установить в гостиной и спальне крохотные кинокамеры. Пэт с ужасом думала, что попала в ловушку. Она понимала, что эти люди её не пощадят. Не помогут никакие связи.

— Надеюсь, мисс, — участливо спросил Кроуфорд, — вы не хотите, чтобы эти снимки стали достоянием многих? Известная журналистка, дочь крупного финансиста. Думаю, что те, кто в этом заинтересован, дали бы хорошую сумму, чтобы заполучить эти снимки.

Пэт не поднимала глаз.

— А теперь можете идти. И подумайте над моим предложением, я вас не тороплю. Мы ещё вернёмся к нашему разговору. До свидания.

Пэт поднялась и, пошатываясь, направилась к двери.

Глава вторая
Два Ганса

Мюллерштрассе — узенькая улочка на окраине Западного Берлина. Дома здесь двух-трёхэтажные, старинные, с лепными карнизами и подъездами и высокими стрельчатыми окнами. Нижние этажи занимают магазины, лавочки, крохотные кафе, мелкие конторы, малоизвестные агентства и бюро. Вдоль обочины плотной шеренгой выстроились припаркованные машины. В обычные часы на улице тихо, малолюдно, и только в часы пик становится оживлённо. Чиновники и продавцы высыпают из своих контор и магазинов на улицы, чтобы перекусить в ближайшем кафе.

Дом № 31 мало чем отличается от своих соседей: трёхэтажный, из красного потемневшего от времени кирпича, с высокими окнами в частом переплёте, с цоколем, облицованным коричневым мрамором. Козырёк его единственного подъезда поддерживают два мускулистых бородатых титана. В глубокой входной нише — стеклянные двери, задёрнутые изнутри шторами.

Дом несколько отнесён в глубь улицы, перед фасадом его зеленеет аккуратно подстриженный газончик и разбиты цветочные клумбы. Можно подумать, что особняк принадлежит преуспевающему адвокату или доктору с богатой частной практикой. Но металлическая табличка на решётчатой ограде, — отделяющей газон от тротуара, гласит, что здесь располагается учреждение с малопонятным названием: «Агентство по розыску пропавших без вести». Впрочем, вы можете нажать кнопку звонка на ограде, и ворота вам откроет служащий агентства. Он проведёт вас в просторный холл и осведомится о цели вашего визита. Вы будете приняты с безукоризненной вежливостью, если даже в этот дом вас привело простое любопытство. Служащий подробно объяснит вам цели и задачи учреждения. Агентство основано исключительно с благородными и гуманными целями: оно разыскивает участников минувшей войны, пропавших без вести или погибших при неизвестных обстоятельствах. «Да, да, — вздыхает служащий, — столько несчастных, которые не могут отыскать своих родственников. Наша задача: помочь разыскать пропавших во время войны». Вам могут даже показать огромную картотеку, где хранятся самые подробные данные о пропавших без вести и их родственниках. Могут показать и фотографии тех, кого удалось найти в результате многолетних и тщательных поисков.

Если вас заинтересует, на какие средства существует агентство, то и тут служащий даст вам исчерпывающие пояснения: значительные суммы поступают от частных пожертвований, другая часть — от благотворительных обществ и фондов, какую-то часть бюджета составляют гонорары от клиентуры. «Мы весьма ограничены в средствах, — признаётся служащий, — но ведь прибыль не входит в нашу задачу».

Если вы зашли в этот дом, привлечённые вывеской, и вам действительно нужно разыскать пропавшего во время войны родственника, то этот же служащий попросит вас заполнить обширный формуляр. Вам необходимо указать свою фамилию, национальность, возраст, род занятий, вероисповедание, адрес, а также адреса ближайших родственников. Вас попросят принести фотографии пропавшего, письма (если таковые имеются), описать его особые приметы. Когда с формальностями будет покончено, вам предложат зайти через месяц. Служащий примет вас и через месяц, и через другой, и через третий, и с выражением соболезнования сообщит вам, что, к глубокому сожалению, ничем не в состоянии вас порадовать. Увы, самые тщательные розыски, предпринятые агентством, ни к чему не привели.

Только узкий круг лиц, имеющих непосредственное касательство к делу, знал, что в доме № 31 на Мюллерштрассе находится одно из отделений английской разведывательной службы. В трёхэтажном особняке с плотно зашторенными окнами действительно велась кропотливая и скрытая от посторонних глаз работа, не имевшая, правда, ничего общего с благотворительными целями. Отсюда, из этого дома, координировалась работа всей густой, многочисленной сети английской разведки в Западном Берлине. Что касается таблички с наименованием благотворительного агентства, она давала не только удобное прикрытие, но и позволяла иметь картотеку клиентуры, из среды которой черпались кадры осведомителей, связников, агентов.

В начале июля у дома № 31 остановился цвета слоновой кости «Мерседес-2505». Из машины вышел худой долговязый человек с бледным лицом, с брюзгливо отвисшей нижней губой. Он беспокойно повёл серыми глазками в морщинах в обе стороны улицы и, сопровождаемый двумя вылезшими из того же «мерседеса» рослыми молодыми людьми, направился к подъезду дома. Служащий поспешно открыл перед ним ворота.

В холле приезжего встретили трое чиновников «агентства». Последовал обмен рукопожатиями и улыбками. Не трудно было заметить, что хозяева относятся к приезжему с исключительным вниманием, граничащим с подобострастием, которое гость принимал равнодушно-устало.

— Надеюсь, путешествие было приятным, сэр? — спросил один из трёх плотный, розовощёкий здоровяк с седыми висками, державшийся несколько независимей других. Это был шеф местного центра мистер Кларк.

— Спасибо, спасибо, — ответил приезжий. — Давно тебя не видел. Как ты?

Топчась на месте, Кларк пробормотал что-то в ответ.

— Ну, что же ты, — высказал нетерпение приезжий. — Веди в свой кабинет. Не будем терять времени. Приступим к делу.

Кларк сразу засуетился.

— О, простите, мистер. Вот сюда, наверх.

Хотя встретившие шефа сотрудники и были упреждены шифровками о приезде Лейнгарта (а это был он), никто из них не называл гостя по имени. К нему обращались просто «мистер». Имя Лейнгарта, как и факт его пребывания в Западном Берлине, являлись величайшей служебной тайной. В особняке на Мюллерштрассе о его приезде знали всего лишь трое — руководитель центра, его заместитель и начальник русского отдела. Для остальных Лейнгарт был обычным визитёром, естественно, под чужой фамилией. По паспорту он значился представителем английской торговой фирмы, имеющей деловые интересы в Старом Свете. На самом же деле Лейнгарт совершал инспекционную поездку: он хотел проверить на месте, как идёт подготовка в многочисленных разведцентрах к операции «Феникс» — так была названа серия мероприятий, направленных на то, чтобы вырвать у Советского Союза секрет новой антиракеты. Выполняя указания директора, Лейнгарт намеревался лично координировать усилия подчинённых и выработать чёткий план действий. Кроме того, он верил, что его присутствие на месте окажет мобилизующее влияние на сотрудников секретной службы.

Каждое звено в операции «Феникс», кроме общего названия, имело ещё и порядковый номер. То, что планировалось в особняке на Мюллерштрассе, значилось под порядковым номером — один. И поэтому можно было догадаться, какое важное значение придавали западноберлинскому варианту операции руководители разведки.

Кларк провёл Лейнгарта в свой кабинет — просторную комнату с камином и тяжёлым лепным потолком. В нишах под окнами убаюкивающе жужжали кондиционеры. В кабинете было тихо и прохладно, как в погребе.

Когда-то Кларк и Лейнгарт служили вместе в военной разведке и находились в довольно дружеских отношениях. Но, уже судя по первой реплике гостя, Кларк понял, что сейчас, поднявшись почти на самую вершину служебной лестницы, Лейнгарт не склонен был придавать их прежним дружеским чувствам слишком большого значения.

«Так оно бывает всегда, — думал Кларк, — власть и успех меняют людей. Кто я в глазах Лейнгарта? Мелкий неудачливый клерк».

Кларк считал, что судьба обидела его несправедливо. Ведь и он мог бы взобраться на вершину служебной пирамиды. Что он, хуже этого долговязого спирохета! Должна же когда-нибудь ему улыбнуться судьба!

Они уселись в просторные кожаные кресла возле низенького столика. На столе появились коктейли.

— К сожалению, сэр, — сказал Кларк, — нам до сих пор не удалось добиться прогресса. Я имею в виду дело по подготовке агента по кличке Физик, о котором я вам докладывал в шифрограмме.

Лейнгарт поднял белёсые брови. Дорога утомила его, и он находился в дурном настроении.

— Что значит не добились прогресса? Нельзя ли выражаться поконкретнее.

— Физик в последний момент отказался от сотрудничества.

— Мгм… Но разве нельзя найти ему равноценной замены?

— Равноценной? К сожалению, сэр, ничем подобным пока не располагаем.

Нижняя губа Лейнгарта недовольно оттопырилась. В душе у него закипало раздражение против этого толстяка. Завалить мероприятие, на которое он, Лейнгарт, так рассчитывал! Ему хотелось бросить в розовое, упитанное лицо Кларка какую-нибудь колкость. Но Лейнгарт сдержал себя. «В конце концов в нашем деле никто не застрахован от неудач, — подумал он. — Да и потом ценно уже то, что Кларк, не в пример другим, говорит о своей неудаче прямо».

— Послушайте, Кларк, — уже примирительно сказал Лейнгарт. — Вы, надеюсь, понимаете, что срыв операции должен быть исключён. Вы уверены, что испробовали все методы?

— Да, сэр. Мы предлагали ему суммы, каких не предлагали ещё никому, и по завершении миссии паспорт любой страны — на выбор. Но на него это не произвело никакого впечатления.

— Надеюсь, он психически нормален?

— Да, вполне, сэр. Он просто оказался под сильным влиянием коммунистической доктрины. Таких даже в век «холода» настолько много, что их трудно учесть. Только по нашим специальным картотечным учётам, я бы сказал меченых душ, более четырёх миллионов значится. А что будет, когда наступит потепление в мире? Хочу напомнить вам, сэр, что Физик провёл в России пять лет.

— Что же всё-таки он говорит? — чуть громче обычного и слегка раздражённо сказал Лейнгарт.

— Он говорит, что не может наносить вред стране, которая дала ему образование и где у него много друзей. Это тем более странно, сэр, что всего год назад он ничего не имел против контактов с нами. Все три года наши люди внимательно присматривались к нему и вели с ним работу.

— Что же случилось за эти несколько месяцев?

— Насколько я понял, сэр, у него в России появилась девушка, на которой он собирается жениться. Видимо, он изменил свои взгляды под её влиянием…

— Мгм… — криво усмехнулся Лейнгарт. — Пожалуй, придётся признать, что директор прав, утверждая, что один электронный прибор стоит десяти Мата Хари… — Он налил себе содовой и задумчиво отпил несколько глотков. Кондиционер мурлыкал свою нескончаемую песню. Высокие часы в футляре из красного дерева с готическим циферблатом пробили десять ударов.

Вдруг лицо Лейнгарта оживилось. Он поставил стакан на стол и, поднявшись, зашагал по комнате.

Кларк украдкой наблюдал за шефом. Пройдясь несколько раз по кабинету, Лейнгарт остановился возле столика и, думая о чём-то своём, рассеянно спросил Кларка:

— А как зовут этого… вашего Физика?

— Кушниц… Ганс Кушниц, сэр.

— Кушниц… Кушниц… Ганс Кушниц, — бормотал Лейнгарт. — Хорошее имя. В нём есть что-то истинно славянское… Да, Кларк, если бы Кушница не было, его следовало бы выдумать. Кто это сказал, Кларк?

— Кажется, Вольтер… Но о боге… — Кларк с интересом смотрел на шефа.

— Совершенно верно, Кларк. Вы неплохо знаете классиков, но у вас не хватает фантазии. Так вот, Кларк, у меня, кажется, появилась неплохая мысль.

Лейнгарт поспешно сел в кресло. Глаза его молодо поблёскивали.

— Дайте-ка мне, Кларк, досье этого Кушница.

* * *
Ганс Кушниц, о котором с такой заинтересованностью беседовали два высокопоставленных английских разведчика, сидел в двухкомнатном номере «Отеля № 9» — так сотрудники разведки называли одну из своих служебных квартир в Западном Берлине — и пытался разобраться в случившемся.

Пока ясно было одно: он попал в беду.

Всего лишь несколько дней как он вернулся из Москвы. В кармане его лежит новенький пахнущий краской диплом, свидетельствующий, что он, Ганс Кушниц, гражданин ГДР, закончил физический факультет МГУ по специальности «квантовая физика». Ясно, до мельчайших подробностей он помнил проводы в общежитии на Ленинских горах. В последний вечер перед отъездом в его комнату набилось человек двенадцать однокурсников. Пили, спорили, обещали не забывать друг друга и регулярно переписываться. Потом откуда-то появилась гитара. До самого рассвета они горланили песни. Ганс был взволнован до слёз: в этот вечер он с особенной остротой почувствовал, как привязался к своим товарищам за пять лет учёбы.

Но был ещё человек, особенно тесно роднивший его с Ленинскими горами, с Москвой. У этого человека были серые глаза, коротко стриженные русые волосы и слегка выступавшие скулы. Всё в этом человеке казалось Гансу особенным — и смеющийся взгляд, и редко расставленные передние зубы, придававшие её улыбке удивительное обаяние, и подкупающая прямота в спорах. Даже имя её, Татьяна, Ганс был готов повторять без конца. Она великолепно бегала на коньках и знала уйму русских песен. Голос у неё был чистый и сильный.

Утром после вечеринки на Ленинских горах она провожала его на Белорусском вокзале. Они приехали минут за сорок до отправления поезда. Ганс уложил свой багаж под сиденье и вышел на платформу. Было солнечное субботнее утро. На вокзале бурлили толпы — москвичи торопились за город.

До самого отхода поезда они стояли у вагона, не отрывая друг от друга встревоженных взглядов. Потом, когда раздался гудок, она впервые поцеловала его — торопливо, горячо. От нежности к ней у Ганса перехватило дыхание. Прыгнув на площадку вагона, он помахал рукой и крикнул:

— Я скоро приеду! Жди!

Глядя на её удалявшуюся высокую фигурку, он думал, что не пройдёт и двух месяцев, как снова будет в Москве и снова увидит Татьяну. И тогда у него не было оснований думать иначе. Незадолго до защиты диплома его пригласили в посольство ГДР в Москве и спросили, как он смотрит на то, чтобы остаться ещё на несколько лет в Советском Союзе и поработать в СЭВе. Правда, он мечтал о научно-исследовательском институте. Но была Татьяна, и Ганс с радостью согласился. Потом его пригласили в СЭВ, попросили заполнить анкету, объяснили, что для начала он будет назначен на должность эксперта. Через несколько недель его снова пригласили в СЭВ и спросили, может ли он приступить к работе сразу же после отпуска. Ганс сказал, что готов приступить хоть сразу же после защиты диплома.

— Прекрасно! — воскликнул начальник отдела кадров. — Ждём вас пятнадцатого августа. А пока отдыхайте.

Всё устраивалось как нельзя лучше. Никогда ещё Ганс не чувствовал себя таким счастливым, весёлым, беззаботным. Впереди была интересная работа, Татьяна, встречи с новыми людьми — впереди открывалось заманчивое будущее.

Ганс жил в Восточном Берлине вместе с дедом. Это был глухой старик, тощий как вобла, но ещё довольно бодрый для своих семидесяти трёх лет. Дед был участником минувшей войны, называл себя «истинным немецким солдатом» и по этой причине считал обязанным, несмотря на возраст, держаться молодцевато.

Родителей Ганс почти не знал: отец погиб в последние дни войны, мать умерла в пятидесятых годах. Семилетним мальчиком, он остался на попечение тётки по матери да деда. Тётку Гертруду Ганс считал второй матерью, да это и не удивительно: все сознательные мальчишеские годы он провёл в её доме. Тётка Гертруда была красивая дородная женщина, весёлая и, как впоследствии понял Ганс, несколько ветреная. В её доме часто появлялись такие же весёлые и дородные мужчины. Когда уже Гансу было лет шестнадцать и он заканчивал школу, один из них — преуспевающий делец, оказавшийся по делам своей фирмы в ГДР, — увёз тётку в Западный Берлин. С тех пор Ганс остался вдвоём с дедом. Других близких у него не было.

Ганс оказался в Москве благодаря стечению обстоятельств, во многом случайных. Не последнюю роль тут сыграло то, что дед его воевал на Восточном фронте, три года провёл в плену, в лагерях в районе Свердловска, где и научился довольно бегло говорить по-русски. О России дед вспоминал много и охотно. Ему там нравилось далеко не всё, но он не разделял озлобления против этой страны некоторых бывших фронтовиков.

— Нет, — любил говорить он, — что там ни говори, Ганс, а русские поступили с нами великодушно. Уж я-то видел, сколько горя мы им причинили.

Именно дед пробудил в Гансе интерес к суровой стране на Востоке. От него он научился самым обиходным русским оборотам речи.

— Мой тебе совет, Ганс, — говорил дед, — учи этот язык. Будем мы с русскими врагами или друзьями — он тебе пригодится. Ты приобретёшь капитал на всю жизнь.

Тётка Гертруда не раз говорила, что Ганс унаследовал характер отца — военного инженера: его трезвость суждений, его страсть к точным наукам (по физике и математике Ганс получал всегда отличные оценки), его основательность. Если Ганс брался за какое-нибудь дело, он стремился познать его до конца. Так произошло и с русским языком. Ганс не мог остановиться на полпути, ему хотелось овладеть русским языком в совершенстве.

После школы Ганс поступил на радиозавод. По вечерам четыре раза в неделю он посещал курсы русского языка при обществе дружбы ГДР — СССР. Через два года Ганс уже читал в подлиннике Чехова, Толстого, Горького. В Доме дружбы на Фридрихштрассе, 75, Ганс стал своим человеком: он помогал устраивать вечера, концерты, встречи. У него было много знакомых среди советской колонии в Берлине. Однажды за активную работу в обществе его премировали бесплатной туристической поездкой в СССР. Наконец он увидел страну, о которой столько читал и слышал.

— Ну, как, — допытывался дед, — небось там нас, немцев, до сих пор не любят, а?

— Нет, — ответил Ганс, — я этого не почувствовал.

— Гм, — усомнился дед, — может, из вежливости не показывают. А впрочем, я же говорил тебе, что русские — народ великодушный.

Потом случилось то, о чём Ганс и не смел мечтать. Как-то в правлении общества ему предложили поехать учиться в Москву.

— Какую специальность вы хотели бы избрать?

— Физика.

— Тогда готовьтесь к вступительным экзаменам. Есть место на физическом факультете МГУ.

Окрылённый Ганс засел за учебники. Осенью он был в Москве и по нескольку раз в день вынимал из кармана студенческий билет: неужели это случилось с ним наяву, что он, Ганс Кушниц, студент одного из самых крупнейших и прославленных университетов мира?

Теперь, сидя в комнате отеля, Ганс в который раз вспоминал эти подробности своей короткой биографии. В номере было тихо, казалось, в гостинице нет ни души. Но Ганс знал, что стоит ему выйти в холл, как откуда-то бесшумно появятся немногословные здоровяки с подбородками боксёров и препроводят обратно в номер. Ганс недоумевал, почему его содержат под арестом. Разве он недостаточно ясно дал понять, что не может иметь с ними никакого дела. Что ещё они хотят от него?

— Послушайте, — пригрозил он толстяку, называвшему себя Кларком, — если вы меня не выпустите немедленно, я разобью окно и позову полицию.

В ответ Кларк весело рассмеялся, а потом уже серьёзно посоветовал:

— Не делайте глупостей. Окна выходят на глухой двор, и вас всё равно никто не услышит. И потом — неужели вы думаете, что мои люди позволят вам это сделать.

— Но меня наверняка разыскивает тётя. Она уже, наверное, позвонила в полицию.

— Не волнуйтесь. Это мы тоже предусмотрели. Ваша тётя знает, что вы с приятелем уехали отдыхать в Альпы.

Ганс чувствовал полное бессилие. После беседы Ганс в тупом состоянии валялся на постели.

Вдруг в номер бесшумно вошёл детектив: он принёс поднос с ужином, бутылку виски, лёд, содовую и блок сигарет.

— Не нужно ли что-нибудь ещё? — вежливо осведомился он.

Ганс ничего не ответил. В тот же вечер он напился до бесчувствия. Первый раз в жизни.

Утром Ганс долго не мог понять, где он и что с ним происходит. Морщась от головной боли, он осмотрел из-под полуприкрытых век номер. Наконец вспомнил всё и застонал от отчаяния. Как же он так мог влипнуть? Где и когда он совершил первую ошибку, повлекшую за собой серию других и в конце концов приведшую его в этот номер?

Пожалуй, всё началось три года назад, когда, вернувшись в Берлин на летние каникулы, он впервые поехал в Западную зону навестить тётку Гертруду. Дела у её мужа шли, видимо, неплохо: тётка жила в большой квартире в лучшем районе города; она разъезжала в собственном «фольксвагене», он, отправляясь на службу, садился в «мерседес». Гансу были искренне рады. Детей у тётки Гертруды не было, всю скопившуюся материнскую нежность она тратила на племянника.

Но, пожалуй, главное началось не с тётки, а со знакомых её мужа. Один из них — пожилой, лысый, с тонкими бледными губами, узнав, что Ганс только что вернулся из Москвы, воскликнул:

— О, это любопытно. Расскажите нам о России. Как там?

Лысого интересовало всё: и как в России относятся к немцам, — и каков уровень жизни в Москве, и что Ганс думает о советской молодёжи. Ганс был польщён, что нашёл столь благодарного слушателя.

— Ну и как вы оцениваете успехи русских в борьбе за мир? — допытывался новый знакомый.

— Пока ещё я плохо знаю Россию, — отвечал Ганс. — Но в Москве я всё-таки скучаю по дому.

— Правильно! — воскликнул лысый. — Истинный немец должен быть прежде всего патриотом. Кстати, был бы рад видеть вас у себя дома. Заходите завтра ко мне пообедать.

В доме лысого Ганс познакомился ещё с одним человеком — весёлым, общительным и ещё довольно молодым. Ганса он называл не иначе, как наш «московский друг».

Новые знакомые спорили о будущем единой Германии, о национальных чувствах немцев, восхищались Штраусом и ругали Брандта. Гансу нравилось, что эти люди, как тогда ему казалось, принимают беды Германии близко к сердцу, как свои личные.

— Ганс, что вы думаете о разделении Германии? — спросил его лысый.

Ганс ответил, что принимает это как свершившийся исторический факт, как расплату за ошибки прежних правителей Германии.

— Но когда-то это ненормальное положение должно кончиться, — возразил хозяин дома. — Согласитесь, что всякое наказание должно иметь свой предел.

— Вы правы, — согласился Ганс. — Возможно, в ближайшем будущем Германия снова станет единой.

— Но каким образом это произойдёт?

Ганс пожал плечами. По этому вопросу у него не было определённого мнения.

— А я вам скажу, — вмешался в разговор весельчак, — что русские никогда не допустят воссоединения. Это должны сделать сами немцы — и никто другой.

— Да, да, — поддержал его лысый, — несмотря на разделяющие нас границы, мы здесь, в Федеративной республике, и вы там, в Восточной зоне, должны всегда помнить, что мы — единая нация, единая семья.

Ганс решил, что его новые знакомые приятные люди, и, когда они попросили его передать пакет их другу, работающему в посольстве ФРГ, посчитал, что отказать им в этой, в сущности, пустяковой просьбе неудобно.

Потом он стал навещать тётку Гертруду каждое лето, и каждое лето встречался с друзьями. Их по-прежнему интересовало всё, что касалось его жизни в Москве, и Ганс не видел ничего предосудительного в том, чтобы удовлетворить их любознательность. Не видел он ничего плохого и в том, чтобы выполнить их мелкие просьбы, касавшиеся передачи в Москву посылок и писем.

Когда через неделю после возвращения из Москвы с дипломом Ганс поехал навестить тётку Гертруду, в её доме он встретил своих старых друзей. Он с гордостью сообщил, что через месяц едет в Москву на постоянную работу в СЭВ.

Его горячо поздравляли. Весельчак поднял за Ганса тост и пожелал ему успехов.

— Да, Ганс, — сказал он, — надеюсь, ты веришь, что здесь сидят твои друзья, которые искренне гордятся тобой.

В конце вечера весельчак пригласил Ганса к себе в гости, сказав, что сам заедет за ним. И действительно, назавтра в точно назначенное время весельчак заехал за ним в чёрном «мерседесе». Через четверть часа «мерседес» остановился у «Отеля № 9». Ничего не подозревавшего Ганса провели на служебную квартиру разведки.

Тут он впервые встретился с Кларком.

* * *
— Так вот, Кларк, — начал Лейнгарт, закрывая папку с материалами на Ганса Кушница, — насколько я помню, вы собирались использовать его в качестве связника с вашим московским агентом, а также в качестве одного из технических руководителей операции.

— Совершенно верно, сэр.

— Насколько я вас понял, вас прельстили в этой кандидатуре два обстоятельства. Во-первых, как его… К-к-к…

— Кушниц, — подсказал Кларк.

— Да, да, Кушниц — человек со специальной научной подготовкой. Во-вторых, как гражданин социалистической державы, он, вероятно, будет избавлен от слежки со стороны службы безопасности русских.

— Да, сэр. Вы поняли мою мысль совершенно правильно. Есть и ещё один довод: отец девушки, за которой ухаживает Ганс Кушниц, крупный учёный — физик. В его квартире можно почерпнуть кое-какую полезную для нас информацию. Но это ещё не всё. Есть у Кушница и ещё одно преимущество. Человек, к которому он выйдет на связь, работает в посольстве ГДР в Москве. И поэтому Кушниц может встречаться, не навлекая подозрений русской контрразведки.

— Прекрасно! Теперь скажите, где находится Кушниц в настоящее время?

— На нашей конспиративной квартире.

— Очень хорошо! — воскликнул Лейнгарт. — Поскольку этот Кушниц не устраивает нас своим образом мыслей, мы должны создать другого, который будет устраивать нас во всех отношениях.

Кларк пристально посмотрел на Лейнгарта; лицо шефа побагровело от возбуждения. И вдруг Кларк догадался.

— Сэр, — спросил он, — вы предлагаете двойника?

— Вы не лишены сообразительности, приятель. Кларк задумался, вертя в руках бокал. Почему же эта мысль не пришла в голову ему. «Ох, Роберт, опять ты упустил счастливую возможность».

— Это интересно, сэр. Но слишком рискованно и трудновыполнимо. Двойника могут опознать родственники, друзья.

— Ну, что касается риска, — возразил Лейнгарт, — то это специфика нашей с вами профессии. И насчёт трудностей — посмотрите ещё раз досье. Вы говорите родственники… Но кто? Здешние? У нас есть способ повлиять на них. Если потребуется для дела — признают за Ганса, кого мы пожелаем. В Восточном Берлине — глухой дед, которому восьмой десяток. Берлинские друзья? Но они не видели Кушница целый год. А ведь время, как вам известно, меняет человека. — Лейнгарт на мгновение задумался. — Есть, правда, — медленно проговорил он, — одна реальная опасность: девушка Кушница. Но так ли необходимо нашему двойнику с ней встречаться?

— Не обязательно, сэр. Но она может встревожиться по поводу молчания Ганса. Чего доброго, станет разыскивать его, наводить справки.

— Вы правы, Кларк. Но и здесь есть выход. Допустим, она получит от своего жениха из Восточного Берлина письмо: так и так, я передумал и решил остаться на родине. Мне предлагают интересную работу…

— Такое письмо подготовить не трудно. У нас есть хорошие специалисты по подделке почерка. Ну а вдруг, сэр, девушка встретит нашего Ганса на улице Москвы?

— Это маловероятно, Кларк. Москва — большой город. Шансы равны нулю.

— И всё же. Надо подготовить двойника и с этой стороны. Правда, в нашем распоряжении очень мало времени.

— Сколько же?

— Кушниц должен пробыть в гостях у тётки ещё неделю.

— Неделю? Не так много, конечно, но вполне достаточно. Только не теряйте ни минуты времени. Немедленно снимите Кушница на цветную плёнку, запишите его голос, словом, подготовьте все данные и разошлите в наши разведшколы. Возможно, у них найдётся подходящая кандидатура. Подключите к этому делу наших немецких коллег. Действуйте, Кларк, действуйте. У нас действительно мало времени.

Лейнгарт поднялся — высокий, суровый, решительный.

— Простите, сэр, ещё один вопрос. А что нам делать, так сказать, с оригиналом?

Лейнгарт в задумчивости пожевал губами.

— У меня ещё нет готового мнения на сей счёт. Но я обещаю подумать о его судьбе. Да, и вот что ещё, Кларк… Не хотели бы вы и сами поехать в Москву? Говорят, красивый город!

Вопрос застал Кларка врасплох.

— Я никогда не думал, сэр…

— Налейте-ка, Кларк, себе виски, а мне соку. Я хочу выпить за ваши успехи в России.

Кларк суетливо наполнил бокалы и подал один шефу.

— Да… — задумчиво проговорил Лейнгарт, — я вам завидую, Кларк, вам предстоит интересная работа. Мне бы ваши годы… Ваше здоровье, господин резидент.

Лейнгарт с удовольствием выпил сок со льдом.

* * *
Для Ганса начался какой-то кошмар. Его доселе тихий номер заполнили неизвестные люди. Они нацеливались на него кино- и фотокамерами. Они записывали его голос и снимали отпечатки пальцев. Ганса заставляли сесть, лечь, встать, пройтись по комнате, улыбнуться, засмеяться, нахмуриться, потом раздеться и пройтись по комнате обнажённым. То же самое продолжалось на улице: Ганса посадили в машину и повезли в какой-то глухой парк. И там непрерывно жужжали кинокамеры.

Ганс чувствовал себя униженным, подавленным, запуганным. Но люди с аппаратурой не обращали на его эмоции никакого внимания. Они были молчаливы и деловиты. Для них он был просто объектом. Ганс чувствовал себя редкостным зверем в клетке, перед которой собралась толпа зевак.

Ганс согласился на всю эту унизительную процедуру только потому, что Кларк дал слово отпустить его по окончании съёмок на все четыре стороны.

Наконец люди с аппаратурой оставили его в покое, но в номере появился сам Кларк с помощником.

— Ну, Ганс, — весело начал он, — ваши мучения, можно сказать, окончились. Сегодня же вы будете свободны. Но что у вас за вид! Мы же с вами не на похоронах. Нет, нет, так не годится. Послушай-ка, Джек, — обратился он к одному из помощников, — распорядись, чтобы нам принесли обед. Надеюсь, Ганс, вы не откажетесь со мной пообедать?

Ганс метнул на своего мучителя мрачный, затравленный взгляд — и ничего не сказал.

Вскоре подали обед — большие куски бифштекса, зелень, апельсиновый сок. Джек открыл бутылку «Лонг Джона». Решив всё вынести до конца, Ганс сел за стол и молча выпил поданные виски и апельсиновый сок.

— Не надо обижаться, Ганс, — говорил между тем Кларк, кладя себе на тарелку большой кусок говядины. — Мы не желаем вам зла. Сейчас мы побеседуем — и вы свободны. Тётя, наверное, вас заждалась.

Ганс тоже положил себе порцию бифштекса, хотя есть ему и не хотелось. Украдкой он наблюдал за своими тюремщиками, но ничего угрожающего на их лицах прочесть не мог. Обычные, даже добродушные лица, розовые жующие рты.

Скоро Ганс почувствовал необыкновенную лёгкость. Все его страхи улетучились. По телу разлилось удивительно приятное тепло, жесты стали стремительно-свободными. «Чего же я боялся, — думал он, — всё оказалось не так уж и страшно. В конце концов Кларк не гангстер. У него такой респектабельный вид. Да и остальные — приятные ребята».

— Послушайте, Ганс, — вкрадчиво попросил Кларк, — расскажите мне немного о себе. Опишите вашу берлинскую квартиру, ваших друзей в Москве…

— О, пожалуйста, — согласился Ганс, — если вас это интересует.

— Да, да, конечно, — подтвердил Кларк.

— У нас с дедом три комнаты и большая кухня на втором этаже в новом доме на Фридрихштрассе… Самая большая комната — гостиная, там висит несколько репродукций с работ Дюрера, на полках — сувениры…

Мысли Ганса были необыкновенно ясны, фразы текли плавно, как бы сами собой, воображение работало с необыкновенной живостью. «Что со мной сделалось? — думал Ганс. — Откуда эта лёгкость, неужели виски? Нет, не может быть. Но тогда что же?» Но задерживаться на этой мысли Гансу не хотелось, его неудержимо тянуло говорить. И он говорил без умолку, тем более что Кларк проявлял интерес даже к пустякам: где в квартире лежат его вещи, какой бритвой он бреется, что готовит себе на завтрак, где обедает, есть ли у него любимые блюда. Вопросы сыпались один за другим. И Ганс отвечал с необычной для него словоохотливостью.

Покончив с подробностями квартирной обстановки и привычками Ганса, перешли на разговор о Москве. Кларк попросил его рассказать о его русской знакомой.

— Она красива?

— Мне кажется, да.

— И вы собираетесь на ней жениться?

— Если она согласится, то обязательно, мы…

— Опишите, как она выглядит, как одевается, где работает, кто её родители? Кстати, вы с ними знакомы?

Ганс вспомнил Танину квартиру в Черёмушках, шумный зелёный двор, где много детей и летом с тополей падает пух. Таниного отца с широким добродушным лицом и крупными сильными кистями рук — он был известным учёным-физиком. Танину мать — полноватую женщину с удивительно добрыми чёрными глазами. Рассказывая об этом, Ганс не переставал удивляться, насколько живо он всё себе представляет.

Потом Кларк перешёл к другому вопросу: он спросил, кого Ганс знает в посольстве ГДР в Москве, попросил подробно описать этих людей, их характеры и привычки…

Кого он знал в посольстве? Близко — никого. Только, пожалуй, третьего секретаря — Штропа. Они учились в одной школе и неожиданно встретились в Москве. Потом он назвал ещё несколько фамилий, описал их внешность.

Вопросы следовали один за другим. Сколько времени длилась беседа — час, два, а может, три, Ганс сказать не мог. Он только обратил внимание, что в комнате стало темней. Неожиданно Ганс почувствовал страшную усталость. Говорить ему стало невмоготу. Ему хотелось повалиться на постель и заснуть.

— Извините, — пробормотал он, — я хочу…

— Да, да, — спохватился Кларк, — вы устали. Вам надо отдохнуть. У вас был тяжёлый день.

Кларк с помощниками поднялись и, пожав Гансу руку, оставили одного. Уже засыпая, он подумал, что забыл спросить хозяев, когда же они его отпустят. Но подумал об этом равнодушно, как о чём-то постороннем.

Ганс проспал четырнадцать часов тяжёлым глубоким сном. А в это время на Мюллерштрассе, 31, несколько машинисток переписывали с магнитофонных лент его показания. Кларк торопился: к прибытию двойника ему хотелось подготовить все документы, ведь перед отъездом в Восточный Берлин двойник должен выучить все эти показания наизусть, успеть вжиться в новую роль.

Назавтра допрос повторился. Опять последовал обед, опять в бокал Ганса всыпали небольшую дозу допинга, опять магнитофоны, установленные в соседней комнате и соединённые невидимой проводкой с микрофоном под столом, накручивали сотни метров беседы.

Так продолжалось несколько дней.

* * *
Чем больше Кларк занимался операцией «Феникс», тем больше он увлекался ею. Идея Лейнгарта, показавшаяся ему сначала невероятной, слишком смелой и необычной, приобретала очертания реального конкретного дела. Впрочем, так ли уж она была необычна? История шпионажа знает немало примеров, когда для получения информации использовался двойник. Но одно дело читать и слушать о подобных примерах, совсем другое — самому быть участником подобной операции.

Мысль о том, что перед ним открываются блестящие возможности сделать карьеру и наверстать упущенное, подстёгивала Кларка. Его охватила творческая лихорадка, подобно той, которая овладевает писателем, приступающим к роману, или художником перед полотном, на котором прорисовываются первые контуры его замысла. Пожалуй, вот ради таких минут Кларк и любил свою профессию.

Самое главное, думал Кларк, не упустить ничего. Любая мелочь могла погубить или спасти всё дело. Двойник должен был знать об оригинале всё, или почти всё, и поэтому три дня Кларк тщательно препарировал память Ганса Кушница, пытаясь проникнуть в её самые глухие закоулки. Кларк особо настаивал, чтобы Ганс вспомнил всех своих знакомых как в Москве, так и в Берлине и описал подробно их внешность. Стоило упустить хотя бы одного — и встреча двойника с этим упущенным знакомым могла иметь печальные последствия. Допустим, на улице Москвы к двойнику Ганса подойдёт товарищ по университету, достаточно хорошо знающий подлинного Ганса, поздоровается или окликнет его. Поведение двойника сразу же покажется странным, если тот не узнает «своего знакомого». В худшем случае это обстоятельство может привести к провалу. «Вспомните других ваших знакомых, — без конца настаивал Кларк, — их приметы, род занятий, при каких обстоятельствах вы встретились в первый раз».

Допросы Ганса продолжались всё время, пока готовился двойник.

На следующий день после беседы Кларка с Лейнгартом несколько сотрудников были направлены в разведывательные школы секретной службы, в школы разведки стран НАТО. Десятки лиц по обе стороны Атлантики подключались к операции «Феникс», конечная цель которой была известна только очень узкому кругу лиц.

Через два дня после начала операции Кларк почти одновременно получил две шифровки: одну — из Англии, другую — из Турции. Адресаты сообщали, что, как им кажется, они нашли среди курсантов школ подходящие кандидатуры. В тот же день специальными самолётами ВВС Англии двойники были доставлены на военно-воздушную базу близ. Франкфурта-на-Майне, а оттуда по фальшивым паспортам с группой голландских туристов — в Западный Берлин.

Кларк ждал двойников с нетерпением. Он подолгу рассматривал сильно увеличенный снимок Физика-Кушница. С фотографии на него смотрел молодой человек не то испуганно, не то удивлённо. Обычное лицо, которое в толпе не привлечёт внимания: глубоко посаженные светлые глаза, прямой, немного коротковатый нос, светлые гладко зачёсанные волосы. Только подбородок — широкий, красиво очерченный, с ямочкой посредине — придавал этому лицу некоторую индивидуальность.

Внешность Физика, как называли Ганса на Мюллерштрассе, 31, вполне устраивала Кларка. Именно тем, что в ней не было ничего броского, кричащего, неповторимого. Даже рост — 178 см — был самым обычным для мужчин. Всё это облегчало работу по подбору двойника. «Да, да, — твердил себе Кларк, — подыскать человека с такими данными — задача вполне реальная».

Был уже десятый час вечера. Кларк ещё работал, когда ему позвонили и доложили по телефону о прибытии двойников. Через полчаса на столе у Кларка лежали две толстые папки — досье двойников. Заметно волнуясь, Кларк из приклеенного внутри конверта торопливо достал крупные цветные фотографии. Их было три — на одной курсант был снят в фас, на другой — в профиль, на третьей — в полный рост. Взглянув на снимки, Кларк почувствовал некоторое разочарование: да, сходство с Гансом, несомненно, улавливалось — тот же раздвоенный подбородок, так же глубоко посаженные светлые глаза, много общего и в овале лица. Кларк достал из стола фотографию Ганса и положил её рядом со снимками курсанта, переводя взгляд с одной фотографии на другую. Да, сходство бесспорное. Но всё же далеко не полное, которого так хотелось добиться Кларку. Разница улавливалась даже не столько в чертах лица, сколько во внутренней индивидуальности каждого. У Ганса в лице было больше открытости, ясности, человеческой теплоты. В лице Физика чувствовались замкнутость, холодноватость, какая-то внутренняя настороженность, недоверчивость к внешнему миру. Гораздо больше Физик походил на Кушница там, где он был снят в полный рост, на фоне какой-то кирпичной стены. Окончательный вывод Кларк решил сделать завтра, понаблюдав обоих молодых людей, так сказать, в натуре. А пока, отложив снимки, Кларк принялся изучать личное дело.

«Эрнст Краузен, гласило досье, 26 лет, холост, рост 179 см, вероисповедания протестантского, канадский подданный. Отец эстонец, мать русская, оба выходцы из России. Закончил технологический колледж в Торонто. Владеет эстонским, русским, английским языками. В школе обучается четвёртый год, имеет хорошие оценки по радиоделу и шифровальному делу, тайнописи и карате». Дальше следовало описание характера Краузена, его поведения в школе и обществе, его взглядов и убеждений. Как явствовало из короткой характеристики, Эрнст Краузен не пьёт, не курит, отличается редкой физической силой и спокойным, уравновешенным, но несколько замкнутым характером, что мешает ему быстро сходиться с людьми.

Не дочитав характеристики, Кларк отложил первую папку и принялся за вторую. Здесь его тоже прежде всего заинтересовали фотографии. Едва Кларк взглянул на них, как у него вырвался вздох облегчения. Да, пожалуй, этот был значительно ближе к оригиналу: весёлое, озорное, простецки-обаятельное лицо. Правда, Кларку показалось, что курсант несколько моложе Ганса. «Физику-Кушницу 27, сколько же этому?» — подумал он, поспешно перелистав досье.

Юзефу Полонски было 25. Как свидетельствовало его личное дело, он родился в Англии, в Дортсмуте, в семье польского офицера Армии Крайовой. Его отец, спасаясь от уголовного преследования, бежал в 1947 году в Англию, где женился на дочери русского эмигранта — Екатерине Слепцовой. Спустя два года после рождения Юзефа родители перебрались в Федеративную Республику Германии, где Полонски-старший проводил пропагандистскую работу среди польской эмигрантской организации. В 1955 году он погиб при загадочных обстоятельствах в автомобильной катастрофе. Когда Юзефу было семнадцать лет, умерла его мать. Он оказался в чужой стране, без всяких средств к существованию. Ему удалось устроиться официантом в один из мюнхенских ресторанов, где однажды вечером он познакомился с пожилым офицером — сотрудником разведки НАТО. Выслушав биографию юноши, он предложил ему более интересную работу. Юзеф был честолюбив. Профессия официанта давала достаточный заработок, но у многих из тех, кого он обслуживает, были свои виллы и яхты, а у Полонски — жалкая конура с убогой мебелью. «Нет, нет, — твердил он себе, — я обязательно должен выбиться в люди».

Теперь счастливый шанс представился.

Юзеф Полонски оказался в Англии. «Хозяева» устроили его в закрытый технологический колледж, по окончании которого он два года занимался на специальных курсах разведчиков.

«Юзеф Полонски, сообщало досье, владеет польским, немецким, английским и русским языками. Два года прослужил в отделе морской разведки натовского флота. Общителен, обладает большим личным обаянием, хорошей наблюдательностью и прекрасной памятью. Пользуется успехом у женщин».

Кларк откинулся на спинку кресла, набил трубку и закурил. Ну что ж, с этим Полонски стоит познакомиться поближе. Из таких обычно получаются толковые агенты. Правда, в России придётся ему нелегко, но для человека молодого, с честолюбием успешное участие в операции «Феникс» — прекрасный шанс сделать блестящую карьеру, а заодно и состояние. Да, этот парень родился в рубашке. Жаль, что Кларку выпал такой случай только теперь. Большую часть своей жизни он просидел под безопасными крышами различных посольств, в удобных, кондиционированных кабинетах. Рискованную азартную игру вели другие. На долю Кларка выпадало главным образом составление планов и писание отчётов.

Но, если быть откровенным, наконец-то и ему досталось настоящее дело. Только бы операция «Феникс» прошла успешно, и тогда Кларк может вернуться домой на коне. А сейчас главное — не ошибиться или чего не упустить. «Спокойно, Кларк, — сказал он себе, — только не горячиться. Нужно ещё решить, кто из двоих больше подходит для замены Физика. Нужно проверить своё впечатление на других — оно может оказаться субъективным. Но это он сделает завтра».

Утром, войдя в свой кабинет, Кларк первым делом нажал кнопку внутренней связи и вызвал сотрудника «специального сектора». Через минуту в комнату вошёл человек огромного роста, с крупной и совершенно лысой головой. Лёгкий костюм тёмно-серого цвета сидел на пем с исключительным изяществом. Человек остановился у стола шефа в торжественной позе посла, вручающего верительные — грамоты. Рядом с ним приземистый Кларк в рубашке с распахнутым воротником казался мелким, незначительным провинциалом.

На Мюллерштрассе, 31, вошедшего звали Бароном. Он действительно был отпрыском остзейских баронов. Впрочем, Барон откликался, когда к нему обращались «мистер Розенберг». Розенберг был всегда так серьёзен, настолько лишён элементарного чувства юмора, что сотрудникам доставляло огромное удовольствие позубоскалить над ним. Как бы примитивно они ни шутили, Барон всё принимал за чистую монету. Но зато в других отношениях Розенберг не знал себе равных. Никто с таким мастерством не мог организовать обед или ужин в ресторане, произнести застольный спич, встретить и проводить гостей. Само присутствие этого человека придавало любому светскому мероприятию солидность и даже аристократический лоск.

— Доброе утро, сэр Розенберг, — сказал Кларк. — Как отдыхали? Присаживайтесь.

— Благодарю вас, сэр. — Барон церемонно изогнул свой стройный, несмотря на возраст, корпус и опустился в кресло, расправив полы пиджака.

Кларку претила церемонность Барона и его замашки выпускника Кембриджа, но сейчас он думал о другом.

— У меня к вам поручение, сэр Розенберг.

— К вашим услугам, сэр. — Барон вежливо раскланялся.

— Китайский ресторан готов к приёму гостей?

— Как всегда. Я как раз только вчера всё проверил. Аппаратура в полной исправности, сэр.

— Прекрасно. Организуйте сегодня там ленч на четверых, включая вас. Скажем, так… к часу дня.

Барон вынул маленькую записную книжку и пометил в ней: «Ленч на 4 персоны. К часу дня».

— По какому разряду, сэр?

— Можно по первому.

Барон отметил в своей книжке и это обстоятельство.

— К часу дня к вам в ресторан доставят двух молодых людей, — продолжал Кларк, — но не сразу, а по очереди, с промежутком в десять — пятнадцать минут. Молодые люди не знакомы друг с другом, и надо сделать так, чтобы они не встретились. Посадите их в разные залы. Вы поняли?

Барон, правда, ничего не понял, но за много лет службы он привык ничему не удивляться и не задавать лишних вопросов. Поэтому он бодро ответил, что ему всё ясно.

— Так слушайте дальше. Несколько позже в зале появится наш сотрудник и подсядет к одному из молодых людей. Если он подсядет к тому, с которым беседуете вы, посидите несколько минут и оставьте их одних. Займите другого молодого человека, попытайтесь с ним сблизиться. Держитесь с ним попроще — не корчите из себя барона.

Последняя фраза покоробила Розенберга своей вульгарностью, но он промолчал.

— Сегодня же вечером, — продолжал Кларк, игнорируя молчаливую обиду Барона, — обо всём доложите мне.

— Слушаюсь, сэр.

— Вы свободны.

Едва за Розенбергом закрылась дверь, Кларк снова нажал кнопку селектора. В динамике раздался весёлый женский голос.

— Бетси, зайдите ко мне, — распорядился Кларк.

В ожидании сотрудницы Кларк набил трубку и, выпустив к потолку, где тихо жужжал вентилятор, облако дыма, удовлетворённо потёр руки. Вчера вечером в голове его родился план, и чем больше Кларк его обдумывал, тем больше он ему нравился.

Вошла Бетси, высокая девица со скучающим лицом и танцующей походкой. Бетси вяло улыбнулась, что, видимо, должно было изображать, что она рада встрече.

Кларк приветствовал её лёгким взмахом руки, вспомнив вчерашний вечер. Воспоминание было не из приятных: как мужчина Кларк вчера окончательно скомпрометировал себя в глазах Бетси. Ещё сегодня утром он пытался реабилитировать себя, но безуспешно. Кларк похлопал её по бедру.

Бетси ничего не имела против подобной фамильярности: за лёгкое отношение к нравственности она получала хорошие деньги и в глубине души не совсем понимала нерешительности шефа.

Она села в кресло без приглашения, закинув ногу за ногу.

— У вас ко мне дело, шеф?

— Конечно, Бетси. — Кларк не переставал улыбаться.

— Опять какой-нибудь клиент?

— Что-то в этом духе.

— Но, надеюсь, не такая лысая развалина, как в прошлый раз.

— Наоборот, приятный молодой человек.

— Гм… — усомнилась Бетси. — Посмотрим, но имейте в виду, шеф, если вы мне будете подсовывать стариков с вставными челюстями, я попрошу прибавку к зарплате.

Кларк расхохотался:

— Нет, нет, Бетси, отныне у вас будут мальчики, которых не стыдно поместить на обложку «Плейбоя». Но поговорим о деле. Сейчас вы увидите, что на сей раз я позаботился о том, чтобы вы проводили время в приятном обществе.

Кларк нажал кнопку на панели маленького столика у кресла, и шторы на окнах медленно задвинулись. Кабинет погрузился в темноту. Потом он нажал другую кнопку, и на стене раздвинулись шторы тут же замерцавшего экрана — из маленького окошка над головой Кларка бил конусообразный молочно-белый пыльный столб света.

На экране появился Ганс Кушниц-Физик: он шёл по дорожке парка, опустив светловолосую голову. Вдруг он остановился, поднял голову, камера приблизилась вплотную, и он рассмеялся вымученно и неестественно.

— Ну, как он вам нравится? — спросил Кларк.

Бетси согласилась, что внешность у молодого человека приятная.

Потом Ганс смеялся, прохаживался по комнате, беседовал с кем-то за кадром. Впрочем, лента была не озвучена, и что говорил Ганс, было не ясно.

— Вы хорошо запомнили его лицо? — спросил Кларк, когда экран потух и шторы на окнах раздвинулись. — Вам придётся опознать его в толпе.

Бетси заверила, что ей это будет сделать нетрудно.

— Тогда слушайте меня внимательно, — продолжал Кларк, встав из-за стола и прохаживаясь по кабинету. — Сегодня в час двадцать вы должны быть в китайском ресторане. Молодой человек, которого вы только что видели, будет там.

— Я должна подсесть к его столику и завести беседу? Простите, я первый раз в этом ресторане, не поможете ли вы мне с меню? — скороговоркой выпалила Бетси.

— Я не сомневаюсь, — улыбнулся Кларк, — тут вы окажетесь на высоте. Но ваша задача сложней: в соседнем зале будет другой молодой человек, очень похожий на первого. Вы должны не ошибиться и сесть за столик человека, которого вы сейчас видели.

— И всё?

— Почти. Вы можете поморочить ему голову, но, разумеется, не настолько, чтобы тому взбрело в голову на вас жениться. Это бесполезно: он пробудет в Берлине недолго, а когда вернётся — неизвестно.

Закрыв глаза, Бетси вздохнула.

— Ах, шеф, вот так всегда. Если мне понравится человек, то ему обязательно нельзя на мне жениться. Нет, вы хотите, чтобы я состарилась в одиночестве.

Кларк засмеялся.

— Думаю, Бетси, что вам это не грозит. Да, кстати, там вы встретите Барона, но, разумеется, сделаете вид, что с ним не знакомы. Вечером я вас жду с докладом.

Бетси поднялась. Кларк вышел из-за стола и потрепал её по щеке.

— Ну, девочка, без глупостей. Смотри не влюбись сама.

Бетси дёрнула плечами и под пристальным жадным взглядом Кларка, покачивая бёдрами, направилась к дверям.

Китайский ресторан находился в американской зоне, на одной из крупнейших улиц — Бисмаркштрассе. По соседству с ним было много отелей, универсальных магазинов, контор, кинотеатров. На тротуарах Бисмаркштрассе можно было услышать речь почти на всех языках, в окрестных магазинах купить всё, начиная от новейшей марки «мерседеса» или европейского «форда» до таблеток от изжоги.

Скромный «опель-рекорд» Кларка с трудом двигался в диком скопище машин и, теснимый со всех сторон, остановился у двухэтажного ярко рассвеченного здания в китайском стиле — с изогнутой крышей и такими же изогнутыми козырьками над узкими окнами. Кларк с трудом нашёл место у тротуара, чтобы припарковать машину.

В прохладном низком холле с бамбуковыми занавесками, закрывающими дверные проёмы, и цветными фонарями под потолком Кларка встретил китаец в тёмно-синем костюме, с лица которого, по-видимому, никогда не сходила тошнотворно-сладкая улыбка. Кларк попросил провести его к управляющему. Китаец, непрерывно кланяясь, засеменил впереди Кларка по полутёмному коридору.

Толкнув дверь, Кларк оказался в маленькой комнатке.

— А, Кларк! — воскликнул седовласый человек и протянул ему руку. — Рад тебя видеть! — Они обменялись рукопожатием. — Ты, как всегда, по делу? — спросил управляющий, хорошо знавший гостя, поскольку сам был сотрудником того же отделения разведки. Они-то и устроили его на эту должность.

— Да, Бренн, по делу. Срочно ключи от пультовой.

Бренн открыл стоявший в углу сейф, достал ключи и вручил их Кларку.

— Пойдём, провожу.

По узкой лестнице в конце коридора они поднялись на второй этаж и оказались на узкой лестничной площадке с единственной дверью. Здесь управляющий оставил гостя одного. Кларк отпер дверь и вошёл в довольно просторную комнату. Переднюю стену её занимал телевизионный пульт, на щитке которого шеренгой расположилось несколько экранов, а под ними система разноцветных кнопок. Скрытые в стенках и потолочных нишах маленькие телекамеры и магнитофоны передавали в эту комнату звуки и изображение так, что, сидя перед пультом в одном из широких кресел, можно было слушать и видеть всё, что происходит в зале. Если беседа за каким-нибудь столиком представляла интерес, то достаточно было нажать одну из кнопок — и скрытые в той же металлической коробке магнитофоны запишут эту беседу. Запишут с необыкновенной чистотой, поскольку соответствующая аппаратура отсеет все посторонние шумы. А поскольку посещение этого ресторана входило в программу всех туристических маршрутов по Западному Берлину, то Кларк и его сотрудники черпали отсюда немало полезной информации, что полностью окупало и установку сложных приборов и ту сумму, которая переводилась на счёт владельца ресторана.

Кларк взглянул на часы. Было десять минут второго. Двойники должны быть в зале, а до появления Бетси оставалось ещё десять минут. Он открыл дверцу низенького шкафа, достал оттуда бутылку «Куин Энн», сифон с содовой и металлическую коробку со льдом. Приготовив себе виски, он включил несколько кнопок на панели и опустился в кресло.

Все экраны молочно засветились. Камеры медленно ощупывали зал. Перед взором Кларка проплывала вереница сидящих за столами людей, жующих, смеющихся, скучающих, весело переговаривающихся друг с другом. Проплывали лица, молодые, старые, женские и мужские, красивые и безобразные.

Не отрывая от экранов взгляда, Кларк лениво потягивал виски. «До чего же смешон человек, — думал он, — когда он не знает, что за ним наблюдают. Взять хотя бы вон того толстяка — уставился на блондинку за соседним столиком так, что даже отвисла нижняя губа. Эх, людишки, людишки», — вздохнул Кларк. Он почувствовал презрение к этой жрущей ораве.

Но вдруг камера вырвала лысину Барона и хорошо знакомое лицо с ямочкой на подбородке. Кто это был — Краузен или Полонски, — Кларк затруднился бы сказать наверняка. Молодой человек был одет в светло-коричневый костюм, гладко зачёсанные напомаженные волосы блестели. Кларк впился в его лицо, пытаясь в жестах, улыбке отыскать индивидуальные характеристики, отличавшие этого курсанта от Физика. Кларк поставил стакан с недопитым виски и нажал две кнопки. Камера остановилась. Кларк убавил звук, показавшийся ему излишне громким.

Разговор шёл пустяковый: вежливые расспросы Барона о дороге, о впечатлениях гостя о Западном Берлине. Кларк переключил звук на запись и снова нажал кнопку, приводящую телекамеру в движение.

Наконец в дверях появилась Бетси. Метрдотель тут же подошёл к ней и предложил провести её к свободному столику, она отказалась от его услуг, сказав, что ищет друзей. Метрдотель отошёл с несколько огорчённым видом, а Бетси пошла по залу своей вызывающей походкой; подбородок её был гордо вздёрнут, казалось, что она смотрела прямо перед собой, и, только приглядевшись внимательно к экрану, где её лицо показывалось крупным планом, Кларк заметил, что взгляд Бетси под длинными опущенными ресницами шарит по залу. Вот она прошлась мимо столика Барона и курсанта, но и виду не подала, что узнала Барона, только ресницы её слегка вздрогнули, когда взгляд её наткнулся на курсанта. «Узнала, — удовлетворённо подумал Кларк, — значит, сходство всё-таки большое».

Потом он увидел Бетси в другом зале. И почти сразу же — второго курсанта. Откинувшись на спинку низенького кресла и заложив ногу на ногу, он сидел у колонны со скучающим видом.

Кларк затаил дыхание. Бетси нерешительно остановилась, как бы раздумывая, где ей сесть. Курсант посматривал на неё с интересом. Но Бетси повернулась и пошла в другой зал: ей не хотелось ошибаться.

Шеф потянулся к панели и нажал кнопку: теперь на экране лицо второго курсанта показывалось крупным планом. Кларк подумал, что перед ним Юзеф Полонски. Но он не был уверен в этом до конца. Почти в то же мгновение его догадку подтвердила Бетси. Она подошла к столу курсанта и, улыбаясь своей великолепной улыбкой, спросила:

— Вы разрешите?

— О, конечно, мадам, — ответил Полонски, поднимаясь, — с удовольствием.

Бетси поблагодарила курсанта взглядом и грациозно села, достав сигареты. Полонски щёлкнул зажигалкой.

— Герберт Спарк, — представился он. (Под этой фамилией Полонски прибыл в Западный Берлин.)

— Меня зовут Бетси… Бетси Крамер, — представилась его собеседница.

— Вы, вероятно, из Англии? — поинтересовался Полонски.

— О, да! Я здесь с группой туристов, — охотно пояснила Бетси. — Знаете, я никогда не была в китайском ресторане. И вот решила посмотреть, что это такое. Кстати, вы не поможете мне выбрать что-нибудь съедобное. Я совсем не разбираюсь в китайской кухне.

— Признаться, я тоже не большой специалист. Давайте выберем что-нибудь вместе и испытаем на мне, если я не отравлюсь, тогда рискнёте вы… Оба весело рассмеялись…

— Скажем так, по порции Мао-Тай, яйца в глине, телятина с грибами, — предложил Полонски.

Кларк включил запись и отправился на Мюллерштрассе, 31.

В тот же вечер Кларку позвонил Лейнгарт откуда-то из Франкфурта-на-Майне. Его, естественно, интересовало, как идёт подготовка к операции «Феникс». Шеф западноберлинского отделения ответил, что всё идёт по плану: замена найдена, с ней ведётся работа.

— Завтра я буду у вас, — предупредил Лейнгарт. — Хочу поговорить с ним сам.

Работа с Юзефом Полонски действительно началась. Вечером Барон и Бетси докладывали ему о своих беседах с двойниками. Кларк слушал рассеянно. Перед этим он уже успел прослушать запись, и вряд ли сотрудники могли сообщить ему что-то новое. Кларка интересовало главным образом поведение Бетси. Почему она выбрала именно Полонски?

— Я долго колебалась, — рассказывала Бетси, — но потом решила: второй всё же больше похож на того человека, которого я видела на экране. Но и в другом много сходства.

— И как вам показался второй?

— Он очень мил. Завтра мы договорились встретиться.

— Не возражаю. Но сегодня вы проболтали о пустяках. Надеюсь, что завтра вы принесёте более ценную информацию.

Отпустив своих людей, Кларк ещё раз прокрутил плёнки с изображением Ганса Кушница-Физика и его двойников и ещё больше укрепился в своём первоначальном решении. Да, Полонски подходил вполне для роли Кушница: сходство между ними было поразительным.

Кларк позвонил в отель и предупредил охрану, чтобы Полонски оставался на месте. Уже часов в девять вечера Кларк сел в свой «опель» и направился на служебную квартиру. Закрылись лавочки и магазины; кое-где уже вспыхнули огни реклам. После дневной суеты и зноя город умиротворённо отдыхал.

Но Кларк не обращал внимания ни на что, кроме огней светофоров на перекрёстках. Мысли его были заняты предстоящим разговором с Полонски.

Через четверть часа он был в отеле. Полонски сидел в своём номере и смотрел телевизор, но, увидев вошедшего Кларка, выключил его и с интересом посмотрел на гостя. Кларк назвал себя. Полонски отрекомендовался Гербертом Спарком.

— Здесь конспирация ни к чему, — улыбнулся шеф западноберлинского отделения. — Нас вполне устраивает ваша настоящая фамилия — Юзеф Полонски. Я только недавно просмотрел ваше личное дело. И у меня к вам серьёзный разговор. Но, может быть, у нас найдётся что-нибудь выпить?

Полонски развёл руками:

— Но я здесь ещё не обжился. Не знаю, может быть, и есть… — Он всё время не спускал с гостя испытующего взгляда.

— Тогда откройте тот бар в углу. Там должно быть.

Действительно, в низеньком шкафу стояло с полдюжины бутылок и лёд в кубиках. Полонски быстро приготовил виски. Парень Кларку понравился. На нём были хорошо подогнанные кремовые брюки, перехваченные в узкой мальчишеской талии тонким ремешком, зелёная рубашка с короткими рукавами, обнажавшими сплетение развитых бицепсов. «Такой должен нравиться женщинам», — с завистью подумал Кларк.

Кларк завидовал всему: молодости, деньгам, служебному успеху.

Они молча выпили.

— Юзеф, — начал Кларк, — как вы себя чувствуете? Нет ли у вас жалоб на здоровье?

Полонски ответил, что чувствует себя превосходно.

— Вы догадываетесь, зачем мы вас вызвали?

— Понятия не имею. Мне просто сказали, что я должен лететь в Западный Берлин, и всё.

Полонски отхлебнул виски. Кларк чувствовал, что молодой человек слегка волнуется и что ему не терпится узнать в чём дело. Но молчит, ожидая, что скажет его собеседник. «Хорошая выдержка», — отметил про себя Кларк.

— Вам предстоит трудная миссия, Юзеф. Не хочу скрывать, что она связана с риском. Вы готовы к этому?

— Меня готовили к риску много лет, — после короткой паузы ответил Полонски.

Ответ Кларку понравился.

— Вам предстоит выехать за «железный занавес». Некоторое время Полонски молчал.

— Куда именно? — наконец спросил он.

— В Москву.

Полонски поставил бокал на столик.

В номере стало тихо. Кларк пристально наблюдал за лицом собеседника. Полонски, казалось, замер, потом, судорожно сглотнув, поинтересовался:

— И что я должен там делать?

— Вы, наверное, слышали об этом новом русском оружии? Последней антиракете. Наша задача — овладеть её секретом. И вы будете одним из тех, кто поможет нам это сделать.

— Я не первый раз слышу о новом оружии русских. А потом оказывается, что его вовсе не было, — смущённо ответил Полонски.

Не дождавшись последних слов фразы, Кларк торопливо сказал:

— Мы были бы рады, если бы и на этот раз было так. Но и это мы должны доказать.

Полонски поспешно достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Кларк заметил, что пальцы курсанта слегка дрожат.

— У нас в Москве есть свой человек, — продолжал Кларк, — хотя у него есть хорошие возможности и прочное положение, сам он всего лишь шофёр — возит одного восточногерманского дипломата. Ему нужен технически подготовленный руководитель.

— Но разве в Москве нет такого человека?

— Разумеется, есть. Но их возможности ограничены. Вы знаете, как русские подозрительны в отношении западных дипломатов и журналистов. С них не спускают глаз. Для вас же мы подыскали удобную крышу — Совет Экономической Взаимопомощи, «Комэнком», как называют эту организацию в нашей прессе. Вы поедете туда техническим экспертом.

— Но каким образом? — удивился Полонски.

— О, дело довольно просто и в то же время весьма сложно. Здесь находится человек из Восточного Берлина, который через три недели должен выехать в Москву, в СЭВ. Мы следили за ним давно и рассчитывали, что он согласится стать нашим сотрудником. Но он попал под влияние коммунистической идеологии и отказался от нашего предложения. Тогда мы решили найти ему замену и остановились на вас. Дело в том, что вы, как две капли воды, похожи на него. Завтра вы его увидите.

— Но родственники могут догадаться о подделке?

Кларк усмехнулся.

— Не волнуйтесь. Мы предусмотрели всё. Из родственников у него только дряхлый дед. В последние годы он довольно редко видел внука и вряд ли заметит разницу. В Москве мы знаем всех его знакомых, даже его подружку. Нам удалось выжать из него все подробности. Вам остаётся только хорошо их усвоить, и вы будете гарантированы от случайностей.

— Но меня могут опознать в посольстве Восточной Германии или в этом… СЭВе…

— Это исключено. В посольстве он бывал не так часто, а в СЭВе всего два раза.

Полонски задумался.

— Вы можете отказаться, если хотите, — продолжал Кларк, — но подумайте вот о чём. Вам выпало задание, о котором другие агенты мечтают всю жизнь. В случае успеха вы сделаете блестящую карьеру. Вы станете богатым человеком…

— Богатым? — переспросил Полонски. — И сколько же я буду получать?

— Десять тысяч долларов ежемесячно и сто тысяч по окончании операции.

— Деньги! — воскликнул он. — Что не сделаешь за деньги! Сколько я помню, я всегда нуждался в них.

— Вы будете иметь их. Но это ещё не всё. Вы войдёте в историю разведки и со временем станете национальным героем. На карту, Юзеф, поставлено слишком много, и риск оправдан.

Юзеф молча курил, изредка отхлёбывая виски.

— Подумайте, у нас есть время до утра. В случае вашего согласия завтра же начнём готовиться. В понедельник мы должны выехать в Восточный Берлин.

— Так скоро? — Кажется, в первый раз Полонски открыто высказал удивление. — Я согласен. У меня нет иного выхода. Собственная голова — единственный товар, на котором я могу заработать.

— Каждый зарабатывает как может, — изрёк Кларк, — но времени, к сожалению, у нас действительно мало… Итак, до завтра. — Кларк поднялся. — И вот ещё что, — добавил он, пожимая Юзефу руку: — Не стесняйте себя в расходах. Можете через наших сотрудников заказать всё, что вам потребуется. Ну, там виски, хороший ужин… девочек. Вам не мешает сейчас хорошо встряхнуться…

Наутро началась подготовка Полонски. Приехавший Лейнгарт целый час беседовал с Юзефом и признал, что сходство между оригиналом и двойником поразительное. Лейнгарт подчеркнул военно-стратегическое и политическое значение миссии Полонски и обещал со своей стороны ему всевозможную помощь.

— Вклад, который вы вложите в дело защиты свободного мира, — сказал Лейнгарт, — будет поистине неоценимым.

Полонски не знал, кто именно беседует с ним: ему лишь сказали, что это большой человек из НАТО.

— Вы должны научиться черпать информацию повсюду, — продолжал Лейнгарт, — в разговорах на работе и в метро, в газетах, журналах и книгах. Часто ценная информация поступает оттуда, откуда её не ждёшь. История знает примеры, когда разведывательные сведения черпались, например, даже из такой невинной книги, как библия. Да, да, из библии… Вам не рассказывали в школе об этом классическом случае…

— Нет, — признался Полонски.

— Тогда вам будет полезно послушать следующее.

«В феврале 1918 года, — начал заместитель директора, — генерал Алейби отдал приказ шестидесятой английской дивизии атаковать Иерихон и оттеснить турок за Иордан. Готовясь к нанесению главного удара, англичане должны были захватить деревушку Мичмаш, расположенную на скалистом холме в направлении наступления. Для штурма холма была выделена целая бригада. Мичмаш требовалось взять фронтальной атакой и выбить из этой деревушки укрепившиеся там довольно значительные турецкие силы.

Когда на предварительном совещании было упомянуто название деревни Мичмаш, начальнику штаба бригады Вивьену Джилберту показалось, что он где-то слышал это название. Затем он вспомнил, что встречал его в библии. Он ушёл в палатку и при свете свечного огарка начал просматривать библию, ища упоминание о Мичмаше. Он нашёл это упоминание. Там говорилось:

«И Саул и Ионфан, сын его, и люди, которые были с ними, пребывали в Гибес Вениамина, но филистимляне стали лагерем в Мичмаше…

И случилось так: Ионфан, сын Саула, сказал юноше, который носил его оружие: «Пойдём к войску филистимлян, которое на той стороне». Но он не сказал своему отцу… и люди не знали, что Ионфан ушёл.

И над чёрным проходом, по которому Ионфан хотел пройти в лагерь филистимлян, была острая скала на одной стороне и острая скала на другой стороне, и имя одной было Бознас, а имя другой Сенех.

И одна выходила к северу от Мичмаша, а другая к югу над Гибеей.

Ионфан сказал юноше, который носил его оружие: «Пойдём в лагерь… может быть, господь поможет нам, потому что господь может творить свою волю и через многих и через немногих».

В этом отрывке, — продолжал Лейнгарт, — заключалась важная военная информация о подходах к Мичмашу. Начальник штаба прочёл дальше о том, как Ионфан поднимался по склону, пока вместе с оруженосцем не вышли на высоту. Спавшие филистимляне проснулись. Они решили, что их окружила армия Саула, и бежали в беспорядке. Тогда на них напал Саул вместе со всей своей армией. Согласно библии это была его первая победа над филистимлянами.

Начальник штаба разбудил командира бригады и показал ему библию. «Этот горный проход, — сказал он, — эти скалы и высота, возможно, всё ещё существуют». Командир согласился. Посланные разведчики сообщили, что проход находится точно там, где сказано в библии, и что высота над Мичмашем ясно видна в лунном свете. «Мало что изменилось в Палестине, — сказал командир бригады, — за все эти века».

План штурма был немедленно изменён. Вместо всей бригады командир послал против спящих турок одну роту. Несколько часовых, которые встретились роте, были бесшумно сняты, и библейская высота была достигнута без всяких происшествий. Перед зарёй турки проснулись, как когда-то проснулись филистимляне, и, думая, что их окружили, «рассеялись»…

Учитесь черпать информацию повсюду, — заключил свой рассказ Лейнгарт, — и вы обратите в бегство филистимлян…

Трое специалистов по России почти неотлучно находились при Полонски. Его экзаменовали на знание русского языка, русских обычаев. Перед ним расстелили карту Москвы без всяких обозначений и попросили указать наиболее известные площади, улицы, театры, музеи, исторические памятники, а также наиболее рациональный способ добраться до них городским транспортом. Особый текст был посвящён правилам уличного движения в Москве.

Убедившись, что Полонски подготовлен в школе по этим вопросам хорошо, перешли к изучению подробнейшей биографии Ганса Кушница.

Полонски доказал, что память у него превосходная. Через два дня он уже бегло пересказывал основные жизненные этапы своего оригинала, называл имена родителей, родственников, друзей, описывая их внешность и привычки. Десятки раз перед ним прокручивали плёнки с изображением Кушница, и Полонски копировал его манеру ходить и улыбаться. Впрочем, никто из работавших с ним натовских разведчиков не называли его Юзеф Полонски. Теперь он звался Ганс Кушниц.

Несколько раз ему показывали и самого Ганса. Правда, двойник видел его из соседней комнаты, через стекло в степе. Один из сотрудников беседовал с Кушницем, а Полонски наблюдал. Кушниц выглядел растерянным и подавленным. Систематический допинг окончательно вывел его из душевного равновесия. Воля его была парализована. Он был покорен и тих.

Кларк не отходил от своего агента ни на шаг. Он подробно объяснял ему, как вести себя в России, как держаться в общественных местах, в учреждениях и на протокольных мероприятиях.

В заключение договорились о способах связи. Инструкции Полонски будет получать через передачи «Свободной Европы». Несколько закодированных фраз в передаче последних известий. Один раз в две недели по пятницам в 18 часов 05 минут по московскому времени. Для отправки сообщений в Западный Берлин на Новодевичьем кладбище существовал тайник — богатое надгробие; на могиле купца. Кларк ознакомил Полонски с фотографией этого надгробия и на специальном плане кладбища указал его расположение… Из тайника информация будет передана в Западный Берлин…

В воскресенье Полонски уже галл готов, и ему были переданы документы Ганса, ключи от его квартиры, костюм и другие личные вещи, взятые с квартиры тётки Гертруды. Один из сотрудников, делая последнее сличение между оригиналом и копией, обнаружил у Ганса маленькую родинку на виске, которую как-то впопыхах не заметили при первых осмотрах. Пришлось срочно разыскивать хирурга по пластическим операциям и к часам двенадцати ночи у Полонски на виске сделали искусственную родинку.

В понедельник рано утром Полонски, теперь Ганс Кушниц, выехал в Восточный Берлин.

— Ну что же всё-таки нам делать с оригиналом? — спросил Кларк Лейнгарта при очередной встрече. — Насколько мне помнится, сэр, вы обещали подумать о его судьбе.

— Ах, да, да, — согласился Лейнгарт, — припоминаю. По моему, дорогой Кларк, этот человек невменяем.

Кларк с удивлением посмотрел на шефа: уж не шутит ли. Но серое лицо Лейнгарта было серьёзно.

— Ну, посудите сами, Кларк. Мы предлагали ему деньги, огромные деньги, паспорт любой страны по окончании операции, мы хотели обеспечить его будущее — и он всё отверг. Согласитесь, что нормальный человек так поступить не может.

— Пожалуй, сэр, — осторожно согласился Кларк.

— А как он ведёт себя сейчас?

— Он очень подавлен, сэр.

— Вот видите, — встрепенулся Лейнгарт, — это только подтверждает мои догадки. Я бы на вашем месте, Кларк, обратился к помощи психиатров. Этого человека надо лечить. Мы должны, Кларк, поступить с ним гуманно, хотя он и не оправдал наших надежд.

— Но, сэр… — начал было Кларк.

— Разве, Кларк, — перебил Лейнгарт, — трудно найти специалистов, которые поймут наше затруднение.

— Думаю, что нет, сэр.

— Вот и прекрасно. И, пожалуйста, не скупитесь на гонорар.

— Слушаюсь, сэр.

Так была решена участь настоящего Ганса Кушница. Через несколько дней его перевезли во Франкфурт-на-Майне и поместили в частную клинику. Врачи согласились с заочным диагнозом Лейнгарта. У Кушница признали тяжёлое расстройство психики.

Глава третья
Кто он?

— И всё-таки, как это могло случиться? — в который раз спрашивал начальник специальной группы контрразведки Анатолий Васильевич Петраков. — Каким же образом англичанам удалось получить сведения о работе над новой антиракетой?

Анатолий Васильевич медленно прохаживался по кабинету, вертя в руках шариковый карандаш. Полковнику Петракову было за сорок, из коих семнадцать он проработал в органах контрразведки. Плотно сжатый рот и сросшиеся на переносье брони придавали его облику суровость и даже некоторую неприступность. Многие в управлении считали Петракова человеком суховатым, с трудным характером. В его присутствии как-то не располагало потрепаться, скажем, о последнем хоккейном матче — или поделиться свеженьким анекдотом.

Кроме работы Петраков питал слабость ещё только к своей пятилетней дочке. Всё свободное время полковник отдавал этому белокурому существу с бантиками в косичках. С ней он ходил на хоккей, с ней проводил отпуск, с ней появлялся иногда в клубе — во время праздничных утренников. Казалось, все его душевное тепло ушло на эту худенькую, светлоголовую девочку.

— Попробуем, Анатолий Васильевич, проанализировать всё сначала, — предложил стоявший у окна сотрудник отдела Сергей Николаевич Рублёв, высокий молодой человек лет двадцати семи. Скрестив на груди руки, он покусывал нижнюю губу, что бывало с Рублёвым, когда мысль его напряжённо работала. — На минуту допустим, что эти сведения попали к англичанам даже не от их агентуры, а от наших друзей. Попали случайно. Знаете, как это бывает? Иногда нашим доброжелателям хочется подчеркнуть мощь Советского Союза, и они приписывают ему то, чем он иногда и не располагает. Так порой рождаются слухи.

— Нет, Сергей Николаевич, — продолжал Петраков, — этот вариант исключён. Почитайте-ка внимательно статью в «Дейли миррор». Там прямо сказано: состоялось очередное совещание. Значит, у разведки противника есть все основания считать сообщение о новом топливе для антиракеты абсолютно достоверным. Иначе они не подняли бы тревогу. Хотя, как известно, зачастую они поднимают шумиху с тем, чтобы оказать давление на парламент и добиться дополнительных военных ассигнований. А иногда просто, чтобы ввести в заблуждение общественное мнение и ещё больше нагнетать обстановку.

— Но если они действительно располагают какими-либо сведениями в этой области, то получить их они могли только агентурным путём, — высказал предположение Рублёв.

Они помолчали. На столе Петракова шмелём гудел вентилятор. Косые лучи солнца били в широкие распахнутые окна и рассыпались на полу квадратами.

— Скажите, — нарушил молчание Петраков, — у вас есть соображения, кто мог оказаться первичным источником информации из числа лиц, имеющих касательство к этой проблеме?

— Пока ещё нет. Мне нужно время, чтобы разобраться в этом вопросе.

— Гм… — Петраков на минуту задумался. — И всё же мне кажется, что щель, через которую просочилась информация, нужно искать в институте. В том, который занимается проблемой прогрессивных видов топлива. Стало быть, так…

— Над жидкостью «зет» работает фирма Смелякова… Я не раз слышал эту фамилию, но познакомиться с ним мне не довелось. Говорят, блестящий интеллект, великолепный организатор, фанатик от науки. Вам не приходилось с ним встречаться?

— К сожалению, нет, Анатолий Васильевич. Но слышал, что это любопытный человек. Говорят, беспощаден к себе и подчинённым. В чем-то экстравагантен. Как-то мне рассказывали, что однажды на организованный приём в институте явился в спортивном костюме, чем немало шокировал старичков…

— Кстати, а сколько ему лет?

— Точно не знаю. Но что-то около пятидесяти. Для своей должности Смеляков ещё довольно молод. В тридцать лет он уже стал доктором наук. Говорят, необычайно работоспособен. Честолюбив, не выносит дутых авторитетов и поэтому имеет немало врагов. Но и поклонников. Его хорошо знают и в научных кругах Запада. Мне рассказывали, что в Англии Королевское научное общество даже провело опрос: «Что вы думаете о докторе Смелякове?»

— Чем объясняется эта популярность?

— Видите ли, Анатолий Васильевич, Смеляков ярый приверженец теории энергетической инверсии. Вы, вероятно, знаете, какие горячие споры идут вокруг этой гипотезы?

— Да, я что-то читал. Второй закон термодинамики… Энергия не исчезает, она рассеяна в атмосфере и её можно концентрировать… Что-то в этом духе?

— Да. Проблема проблем. Спор вокруг этой теории ведётся уже семьсот лет. Смеляков математически обосновал эту гипотезу. Естественно, это вызвало интерес к его личности во всём научном мире. Он заявил даже, что в ближайшее время построит прибор, что-то вроде электрической лампочки, которая будет гореть, черпая рассеянную энергию из атмосферы. Вы понимаете, конечно, что подобное открытие имело бы более важное значение, чем, скажем, расщепление ядра атома. Оно дало бы человечеству практически неиссякаемый источник энергии. Многие сочли это заявление Смелякова за шарлатанство. Но многие отнеслись к нему всерьёз.

— Да, это интересно, — задумчиво проговорил Петраков. И после паузы спросил: — Сергей Николаевич, а не могла ли просочиться информация из самой фирмы Смелякова?

Рублёв ответил не сразу.

— Видите ли, Анатолий Васильевич, насколько мне известно, в институте Смелякова строго соблюдаются все меры по предотвращению утечки секретных данных…

— Да, да, — нетерпеливо перебил Петраков, — это я знаю. Но всё же… Разумеется, мы не можем, просто не имеем права подозревать в небрежности руководство института. Но всё же… Практика показывает, что сведения просачиваются там, где они хранятся. Я вовсе не подозреваю кого-то в злом умысле. Возможно, кто-то проболтался хвастовства ради. Ведь пока о ведущихся работах знает узкий круг людей, работающих в институте. Познакомьтесь поближе с теми, кто посвящён в курс дела. Но, разумеется, поделикатнее. Мы не имеем права оскорблять кого-то недоверием. Кстати, что вы знаете о личной жизни Смелякова?

— Очень немногое. Боюсь, что его личная жизнь — это работа. Смеляков бывший офицер технических войск Советской Армии. У нас многие офицеры из военной оборонной промышленности перешли на штатские должности. Он очень строгий, сосредоточенный и внутренне организованный.

— Да, у людей такого рода оно так и бывает. Но каков его, так сказать, матримониальный статус? Он женат? Есть дети? Кто родственники?

— Насколько я знаю, у него жена и дочь.

— Кто жена?

— Врач. Работает в педиатрическом отделении. Дочь — журналистка. Окончила Иняз.

— Замужем?

— Да.

— Хорошо. Завтра к концу дня жду от вас плана действий. Хорошенько продумайте всё. Жду вас в пятнадцать ноль-ноль.

Рублёв встал, намереваясь уйти, но Петраков остановил его жестом.

— Да… Сергей Николаевич, чуть не забыл. С этим англичанином… как-то неудобно получилось.

Рублёв вопросительно посмотрел на своего шефа.

— А в чём дело, Анатолий Васильевич?

— Ну, всё-таки… Зачем вам нужно было выезжать самому?

— Хотелось убедиться…

— Разве у вас нет людей… Вы меня простите, Сергей Николаевич, но я давно заметил, что вы всё пытаетесь делать сами.

— Да, но… — начал было Рублёв.

— Нет, вы послушайте. Вы — руководитель группы. Ваше дело организовать работу. А вы всё сами. Предоставьте такие дела вашим подчинённым.

— Хорошо, я учту… — Рублёв вспыхнул, а Петраков, заметив это, продолжал:

— Ничего, ничего, не расстраивайтесь. Привыкните. И не обнимайтесь…

— Да что вы, Анатолий Васильевич!

— Я понимаю, такие вещи неприятно выслушивать. Но что поделаешь, — Петраков улыбнулся и протянул руку. — Со временем научитесь. Пока… желаю удачи.

* * *
Эпизод, о котором упомянул Петраков, произошёл два дня назад. В конце дня Рублёву позвонил оперативный сотрудник его группы Георгий Максимов, которого в дружеском кругу они звали просто Гошей, и сообщил, что опять на горизонте появился Рыжий.

— Что-то понадобилось ему на Новодевичьем кладбище, — докладывал Максимов.

— Но, может, просто памятниками пришёл полюбоваться?

— Нет. Он приехал не на служебной машине, а на такси…

— Ну, это ещё не довод…

— Да, конечно, — согласился Максимов, — но зачем тогда ему скрываться? Он петлял, крутил, явно пытался оторваться от «хвоста».

— Он что-нибудь заметил?

— Не думаю… Что-то ему здесь нужно. Скорее всего, с кем-то у него встреча.

Да, странно вёл себя в последнее время Джозеф Маккензи, которого в группе Рублёва называли Рыжий: то зачем-то в двенадцатом часу ночи поехал за город, то видели, как он околачивался около одного научно-исследовательского института, то тайком спешил, на какую-то явно секретную встречу. И вот теперь появился на Новодевичьем кладбище. И опять тайком.

— Не выпускай его из поля зрения, — приказал он Максимову. — Я подъеду сейчас сам…

Рублёву казалось тогда, что если он сам проследит за Рыжим, то ему удастся расшифровать загадочное поведение англичанина. Через десять минут машина Рублёва уже была у ворот Новодевичьего кладбища. Было начало шестого, но на улицах жара ещё не спала, а здесь, в тени деревьев, уже затаилась вечерняя прохлада. По аллеям кладбища бродили толпы народа. Рублёв прошёл сквозь шеренгу гранитных памятников военачальникам и свернул на дорожку, ведущую в старую часть кладбища. Максимов сидел на скамейке и читал газету. Сергей Николаевич присел с ним рядом.

— Ну, что?

— Ушёл. — Максимов сложил газету и закурил. Его светлые глаза сощурились от дыма.

— Что он здесь делал?

— Любовался старинными надгробиями. Особенно вон тем. — Максимов указал подбородком в сторону склепа из тёмно-зелёного мрамора.

— С кем-нибудь он встречался?

— Нет. Просто не пойму, почему он хотел, чтобы его визит на кладбище остался незамеченным.

Сергей Николаевич подошёл к памятнику, на который указал ему Максимов. Это был куполообразный склеп. В сводчатой нише коленопреклонённый ангел из белого мрамора, воздев незрячие глаза к небесам и сложив на груди тонкие персты, молился беззвучно. Золотая славянская вязь на цоколе:

«Под сим камнем покоится прах купца первой гильдии Фёдора Васильевича Маклакова, 1886–1916 гг.».

И чуть пониже:

«Господь, ты душу раба своего успокой
И дай в небесах ему вечный покой…».

Рублёв молча обошёл надгробие.

— Так что же здесь понадобилось Рыжему?

— По-моему, у него было назначено рандеву. Но оно не состоялось.

— Ты так думаешь? — переспросил Рублёв, рассеянно оглядывая рослую фигуру Максимова.

— Да. Возможно, что я плохо сработал и Рыжий или его партнёр догадались о слежке.

— Может быть, и так, — согласился Рублёв. — Не думаю, что Рыжий будет тратить время и любоваться памятниками и надгробиями. Что-то ему здесь было нужно. Но вот — что?

Оба контрразведчика помолчали.

— Он должен прийти сюда ещё раз, — сказал Максимов.

— Если догадался, что за ним наблюдали, то вряд ли…

— И всё-таки придёт. Мне показалось, что Рыжий бывал здесь не один раз. Он шёл сюда уверенно, как человек, хорошо знающий дорогу.

— Мгм… Это интересно. В таком случае, старина, нужно выставить здесь нашего человека. Побеспокойся, пожалуйста, об этом.

Конечно, отправляясь на кладбище, Сергей Николаевич действовал из лучших побуждений. Руководителем специальной группы он был назначен совсем недавно и никак ещё не мог привыкнуть к этой роли. Он старался всё делать сам: будь то составление планов или выезд на оперативное задание.

«И действительно, — размышлял Рублёв, — зачем я поспешил на кладбище сам? Ведь можно было послать в помощь Максимову кого-нибудь из группы». Хотя Петраков сделал ему замечание в мягкой форме, он чувствовал, что шеф недоволен его действиями. В глубине души Сергей Николаевич восхищался Петраковым, его покоряла присущая этому человеку властная мужественность. Поэтому услышать от шефа даже пустяковое замечание было для Рублёва мучительно неловко. «Нет, — думал он, — не выйдет из меня руководитель. Для этого мне не хватает данных. Вот шеф — это руководитель. От природы». И Рублёв вспомнил неторопливые манеры Петракова, трезвость и точность его оценок, твёрдость и в то же время мягкую предупредительность в отношениях с людьми. Рублёв ещё долго чувствовал в душе неприятный осадок.

* * *
В конце рабочего дня Сергей Николаевич нашёл у себя на столе пригласительный билет. Машинописный текст гласил:

«Настоящим ставлю Вас в известность, что 17 июня в 19.00 в доме Г. П. Максимова имеет быть скромное торжество по случаю рождения сына, продолжателя славного рода Максимовых. При себе иметь жён (мужей), ненужное зачеркнуть.

Явка строго обязательна. Опоздавшие подвергаются штрафу.

Супруги Максимовы».
В верхнем углу был изображён орущий младенец.

Рублёв невольно улыбнулся. Правда, он собрался ещё поработать. Но и отказаться от приглашения нельзя — Максимов обидится. Рублёв решил, что заедет попозже поздравить супругов, но тут вспомнил о подарке. «Детский мир» открыт до девяти. Значит, до этого времени нужно успеть что-то купить. Настроение у Рублёва было вовсе не праздничное, и общаться с людьми, среди которых будут и вовсе незнакомые, ему не хотелось.

Он снял трубку и набрал телефон Максимова.

— Старина, спасибо за приглашение…

— Мы тебя ждём…

— Но, видишь ли…

— Никаких «но». Надя будет рада тебя видеть. Из-за тебя яблочный пирог испекла… А я два вечера бегал по магазинам.

— Там будет много незнакомых, а я, как ты знаешь…

— Каких незнакомых! — воскликнул Максимов. — Все свои. Мы с женой, ты, Тарков.

С этой фамилией у Рублёва были связаны не очень приятные воспоминания, и он твёрдо решил отказаться.

— Да ещё Катя…

— Какая Катя?

— О, холостяки! Вам имя вероломство! — с шутливым пафосом продекламировал Максимов. — Уже забыл! А ведь сам просил познакомить. Помнишь ту длинноногую на первомайской демонстрации? Она, кстати, тобой тоже интересовалась.

Катя… Он вспомнил последнюю первомайскую демонстрацию. Рядом с ним шла девчонка с длинными распущенными волосами, в джинсах с широким ремнём, которые как-то удивительно ловко обтягивали её длинные ноги. Бесшабашно весёлая, она почти непрерывно смеялась. Даже непонятно чему. Скорее всего, просто от избытка энергии и сознания, что она хороша собой и что каждый из шедших рядом ребят пойдёт за ней по первому её зову.

— Хорошо, — сдался наконец Рублёв. — Я буду, но чуть позднее.

Он положил трубку, но мысли его невольно возвращались к тому солнечному первомайскому дню. После демонстрации они — он, Максимов, ещё трое бородатых ребят в толстых свитерах (они оказались научными сотрудниками какого-то института) — отправились в кафе. Собственно, инициатива насчёт кафе принадлежала Кате:

— Эх, мальчики, закатиться бы сейчас куда-нибудь…

Все дружно поддержали это начинание и, главным образом, потому, что никому не хотелось расставаться с этим весёлым длинноногим существом. Даже Максимов, который всегда торопился домой, к «старушке», как он шутливо называл свою жену Надю, и тот согласился часок посидеть.

Зашли в «Поплавок». Там было шумно, сутолочно и не очень чисто. Но никто не обращал внимания ни на несвежие скатерти, ни на скверные шашлыки. Все невольно заразились бесшабашностью Кати, которая рассказывала забавные истории, с удовольствием пила вино и как-то лихо, по-мужски, курила сигареты. Рублёва и привлекала и пугала эта бесшабашность и несколько обескураживала та откровенность, с какой она отдавала ему предпочтение перед другими. Он видел, что коренастый бородач в свитере и с трубкой сник, замолчал, ушёл в себя. Он был явно неравнодушен к Кате. Сергей Николаевич ожидал, что бородач устроит ему «сцену у фонтана». Но всё каким-то образом устроилось так, что, выйдя из кафе, они сразу остались одни. Максимов со своим бородачом куда-то исчез. Это было очень кстати. Наконец-то Рублёв оказался с девушкой наедине.

«Наверняка Гошка пригласил её ради меня», — улыбнулся про себя Рублёв. Он уже привык, что все друзья и знакомые непременно хотели его женить. Стоило ему прийти к кому-нибудь в гости, и рядом с ним оказывалась приятельница хозяина, или хозяйки дома, или кто-нибудь из его знакомых.

Чаще всего это раздражало Рублёва. Но в тот майский день он был признателен другу. Катя была интересной собеседницей. Она окончила театроведческое отделение ГИТИСа и работала в отделе искусства журнала. Она рассказывала Рублёву о последних спектаклях и фильмах, об актёрах и интересных статьях. Они пробродили по праздничной Москве до вечера.

Катя сама предложила ему свой телефон.

— Будет скучно — позвоните. Свожу вас на какую-нибудь премьеру.

Но позвонить ей Рублёву так и не представился случай. Вскоре после праздника он уехал в командировку. Вернувшись в Москву, вспомнил новую знакомую, вернее, то радостное ощущение, которое она оставила в нём. Но позвонить не решился. Представил себе разговор: «Здравствуйте, это Сергей». — «Какой Сергей?» — «А вот тот, с которым вы познакомились Первого мая»… Нет, это было не для него.

В начале восьмого Сергей Николаевич вышел из управления, добрался на такси до «Детского мира», бродил по этажам, ломая голову: что же выбрать в подарок двухнедельному Илье Максимову. Наконец остановился на упакованном в коробке и перевязанном голубой лентой комплекте для новорождённых, куда входили распашонки, ползунки, простынки, и, довольный своим выбором, отправился в гости.

У Максимовых гремел магнитофон. Ритмы шейка и сиплый, истеричный голос певца проникали сквозь дверь и слышались ещё на лестничной площадке. Гоша открыл дверь и приветствовал Рублёва с преувеличенно шумной радостью подвыпившего хозяина. За столом Сергей Николаевич заметил несколько незнакомых лиц, вероятно родственников Максимова. Возникла маленькая суматоха — обычное явление при запоздавшем госте.

Когда церемония приветствия была закончена, хозяин дома потащил Сергея Николаевича в спальню. Там, в кроватке из-под кружевных простыней выглядывала крошечная курносая мордашечка.

— Тише, — шёпотом предупредил его Гоша, — только что отужинал. Спит богатырским сном. Представляешь, моя-то четыре с половиной кило отгрохала! Кто бы мог подумать! — И он смеющимся взглядом окинул стоявшую рядом с ним жену. Она была невысокого роста, хрупкой, совсем ещё девчонкой.

— Как назвали? — спросил Рублёв, наклоняясь над кроваткой и пытаясь разглядеть в сморщенном круглом личике знакомые черты своего друга.

— Илья, — подсказала жена.

— Хорошее имя…

— А что! Илья Георгиевич звучит…

— Звучит, — согласился Сергей Николаевич. — Что-то прочное, исконно русское. Теперь это имя стало редкостью. Не то, что Сергей. У нас на курсе было три Сергея. А в школе целая дюжина. Я родился, когда в моде были Сергей и Андрей.

Гоша не мог оторвать взгляда от лица сына. Таким наивно-счастливым Рублёв не видел его никогда.

— Как ты находишь — похож он на меня?

— Конечно, — соврал Сергей Николаевич. Ему казалось, что все дети в этом возрасте одинаковы.

— Ну, вот видишь? — с торжеством подхватил отец, оборачиваясь к жене. — Что я говорил? А вот Надя утверждает, что он похож на неё…

— Ладно, ладно, хватит шуметь, пойдём к столу. — Надя снисходительно улыбнулась, беря под руку мужа. — А то проснётся и поговорить не даст…

Ещё из прихожей, сквозь приоткрытую дверь большой комнаты, где был накрыт стол, Рублёв заметил длинные светлые волосы Кати и тонкие пальцы с дымившейся сигаретой. Она о чём-то оживлённо разговаривала с Игорем Тарковым, сотрудником их управления, тоже близким приятелем хозяина дома. Сейчас, направляясь к столу, Рублёв почувствовал, что волнуется перед этой встречей. Он не знал, как себя держать с Катей, как объяснить то обстоятельство, что он ни разу ей не позвонил. Он заметил, что при его появлении в комнате Катя не сразу подняла взгляд, а какое-то мгновение ещё продолжала беседовать с Тарковым, а подняв глаза, изобразила удивление, будто только что увидела Сергея, хотя он по какой-то еле уловимой напряжённости в её плечах понял, что она ждёт его появления, ждёт с беспокойством. На ней было простенькое платьице из ситца с глубоким вырезом на груди. На тонкой длинной шее поблёскивала золотая цепочка. Она уже справилась с минутным смущением и, когда Рублёв пожимал её узкую сухую руку, смотрела на него своими серыми глазами с прежней уверенностью и даже вызовом.

— А мы вас заждались, — сказала она. — Налейте ему штрафной.

Гоша с готовностью потянулся к бутылке с водкой. Но Рублёв остановил его жестом и налил себе «Фетяски».

— Бережёте здоровье? Или служба не позволяет? — насмешливо спросила Катя.

— Ни то и ни другое. Просто люблю вино. А к водке не привык.

— Вы, кажется, рационалист.

— А этого надо стыдиться?

— Нет. Но, помните, у Горького: «Терпеть не могу пьяниц, понимаю пьющих и с подозрением отношусь к непьющим».

— Катерина! — зашумел Гоша. — Дай человеку, поесть. Не забывай, что мужчину нужно покорять после хорошего обеда.

Поднялся Игорь Тарков, невысокий, в замшевом пиджаке, в белой водолазке. Жидкие белёсые волосы были расчёсаны на пробор с какой-то особой тщательностью. Тонкий в талии, с румяной, почти юношеской кожей лица, этакий ухоженный мальчик из хорошей семьи. Впрочем, таковым он и являлся. Отец Игоря занимал крупный пост в Министерстве иностранных дел.

— Я предлагаю выпить за здоровье счастливых родителей!

Позже, когда стол был убран и включили магнитофон, Игорь пригласил Катю потанцевать. Сергей и Гоша вышли на лестничную площадку покурить. Хитровато щурясь, хозяин дома обронил как бы между прочим:

— Послушай, а ведь Катька, кажется, к тебе того…

— С чего ты взял?.. — смущённо пробормотал Сергей.

— Да уж я её знаю… А хороша? Согласись.

— Хороша — ничего не скажешь. Но, кажется, она нравится не только нам с тобой?

— Ты имеешь в виду Игоря? Да он уж давно старается. Но, по моим наблюдениям, — с ничейным результатом.

— Кстати, каков её статус? — спросил Сергей.

— Обычная история. Замужем, но, по моему наблюдению, номинально. Чего-то там не ладится. То ли уже развелась, то ли собирается. Жалко, не повезло девчонке. Я его не видел, но, говорят, добродетелями не отличается. Типичный плейбой и к тому же выпивоха. Ну да ладно, пойдём разомнёмся. Давно со своей «старушкой» не танцевал.

Надя разливала чай. Родители деликатно оставили молодёжь одну. Игорь и Катя изгибались в шейке. Танцевала она увлечённо, но с каким-то сдержанным изяществом: её длинные ноги в белых туфельках на толстом каблуке, только что входившем в моду, передвигались по ковру легко и стремительно, и так же легко и непринуждённо двигались её обнажённые тронутые первым загаром руки.

Свинг Сергей танцевал плохо, но когда его сменило танго, он подошёл к Кате. Она с готовностью положила ему руки на шею.

— А вы, оказывается, прекрасный танцор! — сказала она, когда сделали первый круг.

— У меня вообще масса добродетелей! — засмеялся Сергей.

— Но обязательность не входит в их число.

— Ну, почему же…

— Сейчас вы скажете, что потеряли мой телефон…

— Нет…

— Могли бы тогда и позвонить… Или дел по горло?

— Да нет… Я из тех, кто решения принимает медленно…

— А я наоборот… Так что мой недостаток будет компенсироваться вашей добродетелью.

У неё было прекрасное чувство ритма. Но что-то настораживало в ней Сергея. То ли эта напористость, то ли ничем не скрываемая уверенность, что всё будет так, как она хочет, и что не родился ещё мужчина, который мог бы сопротивляться её обаянию.

К ним подошёл Игорь. Он был слегка навеселе, но изо всех сил старался этого не показать.

— Знаете что, ребята, — предложил он, — забрели бы как-нибудь ко мне в гости. У меня есть неплохие записи…

— С удовольствием, — пробормотал Сергей.

— Мы всё-таки держимся как-то отчуждённо. Вот вы, Сергей… сколько уже мы работаем с вами вместе… А вы ещё ни разу не были у меня в гостях. И вы, Катя, приходите…

Она небрежно тряхнула волосами в знак согласия. «Так вот чем объясняется это неожиданное гостеприимство», — подумал Сергей, удивлённый неожиданным приглашением.

Его одного Тарков наверняка не пригласил бы. Дело в том, что в прошлом году у них возник конфликт. Тарков, конечно, делал вид, что, собственно, ничего не случилось, но это ему плохо удавалось.

Он здоровался с Сергеем подчёркнуто-дружелюбно, но в светлых глазах Таркова таилась холодинка.

А столкнулись они вот на чём. Тарков, входивший тогда в группу Рублёва, занимался делом сотрудницы одного военного завода Людмилы Н. Она проболталась на вечеринке о вещах, о которых посторонним говорить не положено. Тарков довольно остроумно выяснил, каким образом и через кого утекли важные для оборонной промышленности сведения. Он предложил передать дело Людмилы Н. в суд.

Ознакомившись с документами, Рублёв убедился, что доказательства вины Людмилы Н. были неопровержимы. Но вместе с тем он обратил внимание, что сотруднице едва исполнилось девятнадцать лет, что она комсомолка и что никогда ничего подобного за ней раньше не наблюдалось. Рублёв прямо сказал Таркову, что считает его предложение о передаче дела в суд крайней и неоправданной мерой.

— Не лучше ли обойтись мерами административного воздействия?

— Но ведь вина её налицо! — доказывал Тарков.

— Налицо. Но зачем изолировать человека от общества, если можно его исправить?

Словом, они так и не пришли к единой точке зрения. И Тарков обратился к Петракову. Тот, прежде чем принять решение, вызвал Рублёва и, выслушав его доводы, с ним согласился. Тарков обращался и к начальнику управления, но и там ни нашёл поддержки.

— Ну, спасибо, старик, удружил, — как-то однажды вырвалось у Таркова в беседе с Рублёвым. — Такое дело загубил! Ладно, если бы руководствовался соображениями гуманизма…

— А чем же ещё?

— Ножку ближнему подставить…

— Ну, знаешь. — Рублёв пожал плечами. Существовала порода людей, чуждых и непонятных ему. Такие люди обычно отказывались верить, что кем-то могут двигать благородные побуждения. Тарков, как он понял, относился к их числу.

Но всё это было год назад. А сейчас, стоя с бокалом и руках перед Катей, он допытывался:

— Вы не коллекционируете записи? — Та отрицательно покачала головой, а Тарков продолжал: — А я коллекционер. Музыка, книги и ещё африканские маски. У меня приличная коллекция африканских деревяшек. Есть из Конго, с Берега Слоновой Кости, Сьерра-Леоне. Я ещё студентом был на практике в Африке…

— А я вот нигде, кроме дачи, не была, — заявила Катя. Ей явно был скучен этот разговор.

— Ну, у вас ещё всё впереди…

Катя заявила, что она хочет погулять. Сергей счёл своим долгом её проводить. Тарков увязался было за ними, но Катя явно дала ему почувствовать, что хочет остаться с Сергеем. Стараясь не показывать обиды, Игорь подчёркнуто-вежливо распрощался.

— Терпеть не могу таких… — вырвалось у Кати, когда Игорь сел в такси. — Он любит африканское искусство. Никого и ничего он не любит, кроме собственной персоны.

— Ну, вы чересчур строги…

— Нет, я таких на расстоянии вижу насквозь…

Сергею показалось, что в этом неожиданном припадке раздражительности есть что-то от лично пережитого. Но расспрашивать он её не стал. Они медленно прошли несколько кварталов по опустевшему Комсомольскому проспекту.

— Знаете что, Сергей, — прервала молчание Катя. — Я бы не отказалась выпить кофейку. У вас не найдётся?

Сергей сказал, что, конечно, найдётся.

— Тогда, может быть, вы пригласите меня к себе в гости?

— Мой дом к вашим услугам, мадам, — шутливо ответил Сергей.

— Прекрасно. Хотя ничего прекрасного нет. Я знаю, что веду себя ужасно. Но ничего не могу с собой поделать.

Дома Рублёв открыл бутылку «Гурджаани». Кофе Катя вызвалась сделать сама.

— Я люблю крепкий, с солью, — заявила она, зажигая плиту. — Я и на работе всех приучила. У нас в комнате прекрасная немецкая кофеварка.

Пока она возилась на кухне, Сергей разлил вино, сделал сандвичи. Его немного смущала её инициативность. Но он отгонял эти мысли, ведь главное, что она рядом, что он слышит её весёлый голос, любуется её стремительными, красивыми движениями.

— А у вас здесь очень уютно, — сказала она, входя в комнату с «туркой», над узким горлом которой шапкой возвышалась дымящаяся пена. — Просто не верится, что это квартира холостяка.

— Я когда-то учился в суворовском училище, — ответил Сергей. — Бывало, старшина заправку коек по натянутому шнурку проверял.

Разлив кофе но чашечкам, Катя уселась напротив в кресле.

— А меня никто к порядку не приучал. Да и кому? Папа вечно занят, мама занята. Можно сказать, — засмеялась она, — я продукт собственного воспитания.

— И как, довольны результатом?

— Не совсем. Чего-то я в жизни не поняла. Вам Гоша, наверное, говорил, что я замужем? Это было моё первое самостоятельное решение. И неудачное. А вы не пытались?

— Нет.

— Почему?

— Я же говорил, что решения принимаю медленно и трудно. Наверное, поэтому.

— Вы не производите впечатление тугодума. В вас есть спокойствие и уверенность в себе.

— По-моему, — улыбнулся Сергей, — вы тоже не страдаете недостатком решительности?

Она покачала головой.

— Нет. На самом деле я не уверена в себе. Но боюсь это показывать. Придумала себе маску решительной женщины. Но, кажется, я чересчур откровенна. Давайте выпьем.

Сергей предложил потанцевать. Касаясь её, он чувствовал, как медленно тает его сдержанность. Он точно не помнил, как случилось, что они поцеловались. Потом, задыхаясь от волнения, не могли долго оторваться друг от друга.

Пластинка крутилась на одной ноте. За окном с шипением проносились последние троллейбусы и машины. Ветер колыхал занавески сквозь открытую балконную дверь.

Первой опомнилась Катя.

— Что же это происходит? — С трудом переводя дыхание, она оттолкнула его. — Я, кажется, сошла с ума…

— По-моему, со мной творится тоже что-то неладное, — хрипло выговорил он.

Она поправила упавшие на глаза пряди волос.

— Мне пора идти…

— Не уходи… — попросил он.

Она посмотрела на него.

— Я, кажется, совсем потеряла голову. Я ждала твоего звонка каждый день.

— Если бы я знал!..

— Я хотела позвонить сама, но не решилась.

— Ты ведь не уйдёшь?

Она опустилась на тахту, глядя перед собой. Сергей сел рядом. Молчание длилось целую томительную минуту.

— Наверное, нет, — шёпотом выговорила она и уткнулась ему в грудь.