Нищий, вор. Ирвин Шоу

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Начало
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Продолжение
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

7

Из записной книжки Билли Эббота (1971):

«Снова сел за пишущую машинку. Дурные привычки исчезают с трудом. Кроме того, здесь после обеда соблюдают сиесту, а я никак не привыкну спать днем, и, поскольку общаться не с кем, почему бы не поговорить с самим собой? Во всяком случае, нет никаких оснований полагать, что полиция Франко заинтересуется писаниной американского теннисиста, работающего тренером в этом логове богачей на берегу синего моря. В Бельгии все было иначе.

После Брюсселя климат южной Испании кажется райским, и остается только удивляться, почему люди, имеющие возможность выбирать, продолжают жить к северу от Луары.

Приехал сюда в крохотном открытом «пежо», купленном в Париже за сходную цену у торговца подержанными машинами. Как только я пересек Пиренеи, то сразу почувствовал какую-то особую радость, будто все эти деревушки, поля и реки я встречал где-то в другой жизни и теперь после долгого путешествия возвращаюсь домой.

Если я молчу, то вполне могу сойти за испанца. Не могло ли случиться так, что члены семейства Эбботов оказались темноволосыми в результате греха, совершенного страстными андалузцами в те времена, когда «Непобедимая армада» потерпела кораблекрушение у берегов Англии и Шотландии?

Отель, в котором я живу, выстроен совсем недавно, и пройдет еще лет десять, прежде чем ветер и приливы начнут его разрушать. У меня удобный, просторный номер с видом на лужайки для гольфа и море. Помимо начинающих и разных увальней, которым я даю уроки, здесь есть и сильные игроки, и с ними часок-кругом можно ежедневно постукать по мячу. Я человек Нетребовательный, с простыми вкусами.

Испанцы – люди красивые, приятные и вежливые – резкий контраст после американской армии. Многие приехали сюда просто отдохнуть и стремятся показать себя с наилучшей стороны. Пока меня ни разу не оскорбили, и не вызвали на дуэль, и не заставили смотреть бой быков или принять участие в свержении существующего строя.

Стараюсь соблюдать максимальную корректность с дамами. Их мужья или любовники держатся в стороне, но с большим подозрением относятся к молодому американскому спортсмену, проводящему в полуголом виде по крайней мере час в день с их спутницами. Во время уроков они с мрачным видом внезапно появляются возле корта. Я вовсе не хочу, чтобы меня с позором выставили из города, обвинив в том, что я обесчестил жену или любовницу какого-нибудь испанского джентльмена. В мои намерения не входит попадать в неприятную историю.

После Моники радости холостяцкой жизни особенно приятны. Не люблю сумятицы как в постели, так и вне ее.

Я отлично загорел, нахожусь в прекрасной форме.

Платят мне хорошо и на чаевые не скупятся. У меня накапливается порядочная сумма – наверное, впервые в жизни.

Здесь чуть не каждый вечер устраиваются вечеринки, и меня почти всегда приглашают. По-видимому, как недавно приехавшего. Я стараюсь не пить слишком много и не разговаривать с одной дамой более пятнадцати минут. Теперь я уже настолько освоил испанский, что понимаю большую часть ожесточенных политических споров. Здесь частенько говорят об угрозе кровопролития, экспроприации, коммунизме и о будущем Испании после смерти старика. Я держу язык за зубами, благословляю судьбу, что поселился, пусть ненадолго, в прекрасной стране, которая так соответствует моему темпераменту; высказываю свое мнение лишь по наиболее животрепещущим вопросам – например, как держать ракетку при подаче.

Еще раз приходится сомневаться в правоте отца, предостерегавшего, что я происхожу из невезучей семьи.

Мать написала мне несколько писем. Как и раньше, адрес она узнала от отца, которому я пишу в тщеславном убеждении, что только мои письма удерживают его в этом мире и не дают броситься в озеро Мичиган. Письма матери стали значительно мягче. Она, по-видимому, думает, что я не остался в армии только по ее просьбе, и это представляется ей признаком наступления долгожданной зрелости. Теперь она подписывается «любящая тебя мама». В течение многих лет она подписывалась просто «мама», тем самым выражая свое отвращение ко мне. Я ответил ей взаимностью и закончил свое письмо словами «любящий тебя Билли».

Она пишет, что ей очень нравится заниматься режиссурой; это меня вовсе не удивляет: она всегда стремилась командовать окружающими. С восторгом рассказывает об актерских способностях моего двоюродного брата Уэсли. Это одна из профессий, о которой мне следовало бы подумать раньше, поскольку я не хуже любого другого могу быть и лживым и искренним, но теперь слишком поздно. Мать пишет, что Уэсли хочет меня навестить. Что мне сказать ему при встрече? Добро пожаловать, братец-страдалец.

Господи! Через два дня после предыдущей записи здесь появилась Моника в сопровождении немолодого немецкого бизнесмена, занимающегося продажей замороженных продуктов. У нее сейчас период процветания – вся в дорогих тряпках, хорошо причесана. Делает вид, что мы незнакомы, но, вероятно, это затишье перед бурей. Все время думаю о том, что надо бежать.

Проиграл несколько партий человеку, у которого выигрывал шесть дней подряд».

На традиционной вечеринке в павильоне нью-йоркской студии по окончании последнего дня съемок Фредди Кан, оператор, подняв руку Гретхен, дирижировал здравицей в ее честь. Актеры, работники студии и приглашенные друзья пели громко и от души. Гретхен хотелось и смеяться и плакать. Ида Коэн, ради этого случая сделавшая прическу, не скрывала слез. Кан преподнес Гретхен в подарок от актеров часы, на приобретение которых Уэсли дал пятьдесят долларов, и попросил Гретхен сказать несколько слов.

– Спасибо, большое всем спасибо, – начала Гретхен чуть дрожащим голосом. – Вы все работали превосходно, и я хочу поблагодарить каждого из вас в отдельности и всех вместе за то, что вы так помогли мне в моей первой попытке стать режиссером. Правда, в Голливуде говорят: «Покажите мне счастливую группу, и я покажу вам отвратительную картину».

Раздался смех и выкрики: «Это не про нас!»

Гретхен подняла руку, требуя тишины.

– Для всех вас работа закончена; надеюсь, что впереди вас ждут более интересные и более значительные картины, что ваши промахи будут забыты, а взлеты останутся в памяти навсегда или по крайней мере до того дня, когда Академия искусств будет присуждать вам награды. Но для некоторых из нас, для тех, кто занимается монтажом и озвучиванием, для композитора и музыкантов, а также для мистера Коэна, которому предстоит незавидная работа по продаже картины в прокат, все, по сути дела, еще только начинается. Пожелайте нам успеха, потому что впереди у нас месяцы работы и от того, что мы сделаем, зависит, ждет нас успех или провал. – Она говорила скромно, но Уэсли, который стоял неподалеку, видел в ее глазах торжествующий блеск. – Ида, – сказала она, – перестань плакать. Это еще не похороны. – Ида всхлипнула. Кто-то подал Гретхен стакан с виски, и она подняла его. – За всех нас – от самых старых до… – она повернулась к Уэсли, – до самых молодых.

Уэсли, также державший в руке стакан с виски, к которому он пока еще не притронулся, поднял его вместе со всеми. Он не улыбался, и на лице его не было восторженного выражения: он только что видел, как Фрэнсис Миллер и ее муж чокнулись и поцеловались. После того вечера в баре Порт-Филипа Уэсли и Фрэнсис помирились, и она снова приходила к нему в гостиницу, а он несколько раз ночевал в ее нью-йоркской квартире, когда они приступили к павильонным съемкам. Но три дня назад из Калифорнии приехал ее муж, блондин со спортивной фигурой, довольно красивый, хотя и на стандартный голливудский манер. Когда Уэсли увидел, какими взглядами обменялись Фрэнсис и ее муж и как они нежно поцеловались, он пожалел, что пришел на эту вечеринку.

Элис тоже была здесь, хотя сейчас он не мог ее разглядеть в тени декораций. Как всегда, она старалась не привлекать к себе внимания. После того как он несколько ночей не появлялся в квартире, она держалась довольно странно и говорила с ним свысока и довольно официально. Когда он сказал ей о вечеринке, она ответила, что ей очень бы хотелось пойти: она никогда не бывала на вечеринках в павильоне киностудии. Он пригласил Элис, желая сделать ей приятное, но это далось ему не просто. Наверно, с возрастом, думал он, стараясь не глядеть в сторону Фрэнсис и ее мужа, научишься вести себя в подобных ситуациях.

Уэсли сделал большой глоток виски с содовой, вспомнив при этом, что последний раз пил виски в баре «Розовая дверь» в Канне. Вкус виски был приятным, и он сделал еще глоток.

Гретхен ходила по площадке, кому-то пожимала руки, кого-то целовала в щеку, у многих женщин в глазах стояли слезы. Никто не уходил, словно всем хотелось подольше сохранить отношения, установившиеся за время совместной работы. Уэсли слышал, как пожилая характерная актриса сказала Гретхен:

– Благослови вас бог, дорогая: лучше, чем было, уже не будет.

Уэсли удивился, что такое привычное для актера дело, как совместное создание фильма, вызывает столько эмоций. Он с удовольствием принимал участие в съемках, но ему было безразлично, увидит он снова кого-нибудь из группы, помимо Фрэнсис и Гретхен, или нет. Может быть, несмотря на слова Гретхен, он все-таки не родился актером.

– Уэсли Джордан, я буду без тебя скучать, – сказала Гретхен, подойдя к нему, и поцеловала его в щеку. Уэсли видел, что она говорит искренне.

– Вы очень хорошо говорили.

– Спасибо тебе, милый, – поблагодарила она, продолжая оглядываться по сторонам, словно кого-то разыскивая. – Уэсли, а Рудольф не говорил тебе, что он опоздает или вообще не придет?

– Нет, не говорил. – В последние дни съемок дядя Рудольф сказал ему только, что, по словам антибского адвоката, он может вернуться во Францию. Но билета Уэсли пока еще не купил. Хоть он и не признавался себе в этом, но уехать из Америки был не готов: слишком многое оставалось здесь нерешенным.

– Он сегодня снова собирался в Коннектикут с мистером Доннелли, – сказала Гретхен, продолжая смотреть поверх голов, – но обещал вернуться к пяти часам. Сейчас уже больше семи. Это на него не похоже. Я сейчас не могу отсюда уйти, так что будь добр, позвони ему в отель и узнай, не просил ли он что-нибудь передать.

– Сейчас позвоню, – сказал Уэсли и направился к телефону-автомату за съемочной площадкой; дядя постоянно держал номер в гостинице «Алгонквин» и ночевал там, когда ему случалось задержаться в Нью-Йорке.

Уэсли пришлось подождать: по телефону, хихикая, разговаривала Фрэнсис. Он отошел в сторону, чтобы не слышать, о чем она говорит. Однако она не спешила уходить и то и дело опускала в автомат десятицентовые монеты. Он взял с собой стакан с виски и к тому времени, когда Фрэнсис закончила разговор, выпил все без остатка. Возбужденный звуком ее голоса, он упрямо твердил: «Больше никогда в жизни», хотя понимал, что лжет.

Хихикнув напоследок, Фрэнсис повесила трубку и направилась к двери в павильон, возле которой стоял Уэсли.

– А-а, – сказала она, снова хихикнув, – чудо-мальчик в полной готовности.

– Просто мне надо позвонить, но сначала… – Внезапно он схватил ее и поцеловал в губы.

– Наконец-то научился кое-чему у актеров. Например, как проявлять страсть в присутствии мужей. – Ее голос был несколько хриплым от выпитого.

– Когда мы увидимся? – Уэсли не выпускал ее рук, как будто надеялся удержать силой.

– Кто знает? – насмешливо сказала Фрэнсис. – Может, никогда, а может, когда подрастешь.

– Ты же не всерьез так думаешь.

– Никто не знает, что я думаю на самом деле. А я – тем более. Я хочу дать тебе один хороший совет. Мы неплохо повеселились, а теперь ты об этом забудь.

Дверь из павильона распахнулась, и они увидели мужа Фрэнсис.

– Пусти ее.

Уэсли разжал руки и немного отступил.

– Мне известно, чем вы до сих пор занимались. Шлюха.

– Джек, успокойся, пожалуйста, – тщательно выговаривая слова, сказала Фрэнсис.

Муж дал ей пощечину.

– А что касается тебя, ублюдок, – сказал он Уэсли, – если я еще раз увижу, что ты сшиваешься около моей жены, то сверну тебе шею.

– Супермен, – с издевкой сказала Фрэнсис. Она даже не поднесла руку к щеке, словно муж до нее и не дотрагивался. – Всюду и везде, кроме постели.

Он глубоко вздохнул и снова ударил ее по щеке еще сильнее.

Однако Фрэнсис и на этот раз не приложила руку к щеке.

– Ты такая же свинья, как и твои шпионы.

Муж схватил ее за руку.

– Сейчас ты пойдешь со мной и будешь улыбаться, потому что твой муж, которого задержали дела на Западном побережье, сумел вырваться в Нью-Йорк, чтобы провести с тобой уик-энд.

– Как тебе будет угодно, свинья, – ответила Фрэнсис. Она взяла его под руку и, не взглянув на Уэсли, пошла с мужем обратно в павильон, где теперь играла музыка и танцевали пары.

Уэсли стоял неподвижно, лицо у него подергивалось. Затем он с силой сжал пустой пластиковый стаканчик и швырнул его в стену. Так он стоял минуты две, пока не Почувствовал, что теперь уже не бросится за ними вслед и не вцепится этому человеку в горло.

Убедившись, что голос у него не дрожит, он позвонил в гостиницу, и телефонистка на коммутаторе сказала ему, что мистер Джордах ничего не просил передать. Уэсли еще немного постоял у телефона, потом вернулся в павильон, нашел тетку и передал ей слова телефонистки. После этого он подошел к бару, заказал виски, залпом выпил, заказал еще порцию и тут почувствовал на плече чью-то руку. Он повернулся и увидел рядом с собой Элис. На ее лице было то самое высокомерное выражение профессиональной медсестры, которого он уже начал побаиваться.

– Мне кажется, – спокойно сказала Элис, – было бы неплохо привести себя в порядок. У тебя все лицо в губной помаде.

– Спасибо, – ответил он деревянным голосом, вынимая носовой платок, и вытер им губы и щеки. – Так лучше?

– Намного. Ну, мне пора. Я убедилась, что у киноактеров вечеринки самые обыкновенные, хоть о них и рассказывают бог знает что.

– Спокойной ночи, – сказал Уэсли. Ему хотелось попросить у нее прощения, хотелось, чтобы ее глаза перестали быть холодными и чужими, но он не знал ни как это выразить словами, ни за что она должна его простить. – Ну пока, попозже увидимся.

– Может быть.

Боже мой, подумал он. Что я наделал! Пора убираться из Нью-Йорка. Он снова повернулся, к стойке и заказал еще виски. Когда он брал у бармена стакан, к нему подошел Рудольф.

– Хорошо проводите время, мистер Джордан?

– Чудесно. Гретхен вас ищет. Она беспокоится. Даже просила меня позвонить в отель.

– Меня задержали. Пойду поищу ее. А потом мне надо с тобой поговорить. Ты где будешь?

– Здесь.

Рудольф нахмурился.

– Не спеши, мальчик, – сказал он. – В Нью-Йорке бутылку виски найдешь и завтра утром, если постараешься. – Он дружески похлопал Уэсли по плечу и пошел разыскивать Гретхен.

Рудольф увидел ее на другой стороне площадки, где танцевали пары. Гретхен разговаривала со сценаристом Ричардом Сэнфордом. Рудольф мысленно отметил, что Сэнфорд не пожелал отказаться от неизменной куртки и, шерстяной рубашки с открытым воротом даже по случаю окончания съемок своего первого фильма.

– Больше всего меня беспокоит, – серьезно говорил Сэнфорд, – то, что в материале, который я пока видел, у героини мало крупных планов, а средним планам не хватает выразительности, а…

– Дорогой Ричард, – сказала Гретхен, – боюсь, что, подобно большинству сценаристов, вы увлеклись прелестями актрисы и не обращаете внимания на ее способности.

Сэнфорд покраснел.

– Это вы бросьте, – пробормотал он, – я с ней почти не разговаривал.

– Зато она с вами разговаривала, – сказала Гретхен. – А когда имеешь дело с такой молодой особой, этого более чем достаточно. Я очень сочувствую, что из-за других дел ей было не до вас.

– Вы меня недооцениваете, – обиделся Сэнфорд.

– Эта проблема занимает людей искусства более пяти тысяч лет. Вы еще к ней привыкнете.

– У нас с вами дружеские отношения не сложились. Вас просто раздражает то, что я мужчина. Я с самого начала это чувствовал.

– Во-первых, это не относится к делу, а во-вторых, абсолютная чушь. И если вы сами этого не знаете, то разрешите сказать вам, молодой человек, что в основе искусства лежат не дружеские отношения.

– Вы просто злобная, стареющая женщина. – Копившееся месяцами возмущение прорвалось в его голосе. – Чего вам не хватает, так это хорошего мужика. Но не находится достаточно вежливого человека, чтобы прийти вам на помощь.

Гретхен потерла глаза, прежде чем ответить.

– Вы талантливый, но неприятный молодой человек. С возрастом вы станете менее неприятным и, вероятно, менее талантливым.

– Зачем вы меня оскорбляете?

– В нашей профессии, – сказала Гретхен, – оскорбления не имеют значения. Вы меня раздражаете. И я, наверно, вас тоже. Впрочем, и это не имеет значения. – Но, дорогой Ричард, – она чуть коснулась его щеки, одновременно и ласково и угрожающе, – я обещаю служить вам исправно. Большего не просите. Я обещаю столько крупных планов и чувств, сколько может выдержать зритель. С нашей героиней проблема не в том, что ее на экране будет слишком мало, а в том, чтобы не было слишком много.

– У вас на все готов ответ. Мне ни разу не удалось вас переспорить, Кинселла предупреждал меня…

– А как поживает наш дорогой Эванс? – спросила Гретхен.

– Неплохо. – Сэнфорд смущенно переступил с ноги на ногу. – Он предложил мне написать сценарий для его новой картины.

– Значит, вы на пути в Голливуд?

– В общем… да.

– Очень рада за вас обоих. Вы, безусловно, будете довольны друг другом. А сейчас извините, мне надо поговорить с братом.

Сэнфорд безнадежно покачал головой. Когда она добралась до Рудольфа, тот посмеивался.

– Над чем это ты?

– Я видел, какое выражение лица было у этого молодого человека, когда ты от него отошла.

Гретхен скорчила гримасу.

– Мы занимались делом, требующим наибольшего напряжения творческих сил: старались как можно больше оскорбить друг друга. Одна картина, и он считает себя уже главным редактором «Кайе дю синема»[31]. Погибшая душа. Но невелика трагедия. Америка полна талантов, способных создать всего одну-единственную вещь. А где ты был все это время? Я беспокоилась.

– У нас неприятности в Коннектикуте. Доннелли готов кусать себе локти. Похоже, наш проект рухнет.

– Почему? Что произошло?

– Какое-то паршивое общество по охране окружающей среды возбудило против нас дело – требуют прекращения строительства. Мы целый день просидели с адвокатами.

– А я думала, что все в порядке.

– Я тоже так думал до вчерашнего дня. Мы-то покупали заброшенный фермерский участок. А теперь нам говорят, что это, видите ли, драгоценная заповедная земля, где полно редких птиц, чудесных оленей, прелестных змей. А за последние годы замечены даже три рыси. И вместо благодетелей стареющего человечества мы оказались городскими хапугами, намеренно загрязняющими чистый воздух суверенного штата Коннектикут, и к тому же врагами рысей. – Он полунасмешливо покачал головой.

– А что говорят адвокаты?

– Что если в конечном счете мы и выиграем, то на это уйдут годы. Доннелли чуть не плакал от досады, когда понял, сколько времени наши деньги будут заморожены.

– А где он?

– Я уложил его – он мертвецки пьян. Завтра у него настроение будет еще хуже. Да, вот еще что. Вчера мне звонил из Калифорнии один знакомый агент по фамилии Боуэн.

– Я тоже его знаю, – сказала Гретхен. – У него солидная контора.

– Он говорит, что до них дошли слухи об Уэсли и что он может устроить ему выгодный контракт. Если Уэсли собирается продолжать актерскую карьеру, то ему непременно нужен будет агент, а Боуэн ничуть не хуже других. Я хочу поговорить с Уэсли.

– Последний раз, когда я его видела, он, весь перемазанный губной помадой, атаковал бар.

– Я его тоже там видел. Постараюсь дать ему мудрый дядюшкин совет. – Рудольф наклонился и поцеловал Гретхен в щеку. – Поздравляю тебя. Ты отлично поработала. И так считает не только твой брат.

Он снова направился к бару, но Уэсли там уже не было. Бармен сказал, что он ушел пять минут назад.

Когда появился Уэсли, Элис сидела в гостиной и читала. По дороге домой он заглянул еще в два бара, где было так темно, что никто не спросил, сколько ему лет. Возвращение домой пешком оказалось делом непростым: тротуар почему-то все время ускользал из-под ног, а при переходе улиц страшно мешали обочины.

– Добрый вечер, – мрачно приветствовал он Элис.

– Добрый вечер, – бросила она, не поднимая глаз от книги. Он заметил, что на кушетке не постелено как обычно. У него было странное чувство, будто он видит перед собой не Элис, а ее отражение в покрытой рябью воде.

Пытаясь сесть, он не рассчитал расстояния и чуть не упал. А затем уставился на Элис, которая по-прежнему расплывалась у него перед глазами.

– Из меня не выйдет ничего путного. Ты напрасно тратишь на меня время.

– Во-первых, ты пьян, а во-вторых, я на тебя времени не трачу.

– Завтра, – сказал он, и звук собственного голоса показался ему далеким и странным, – я отдам тебе весь долг до последнего цента и у… у… уеду отсюда.

– Хоть сию минуту, – сказала Элис, по-прежнему глядя в книгу. – Я уверена, что тебе нетрудно будет найти другое место для ночлега. А о деньгах говорить не надо. Ты мне ничего не должен: все, что я для тебя делала, я делала не ради денег.

Он смотрел на нее, с трудом удерживая ее в фокусе.

– А ты не будешь возражать, если я скажу спасибо?

– Я возражаю против всего, что бы ты ни сказал, – бросила она. – Голливудский подонок.

– Я никогда не был в Голливуде, даже в Калифорнии не был, – сказал он глупо.

– Путаешься с проститутками! – Она швырнула книгу на пол. – И зачем я читаю эту проклятую книгу?

– Я думал, ты мне… ну… как сестра.

– Я тебе не сестра.

Уэсли подыскивал слова, но мысли и язык его не слушались.

– Ты говорила, что я умираю. В твоей книге. Ты хочешь, чтобы я был благородным и умер. Ты хочешь от меня слишком многого…

– О господи! – Она обхватила его голову и прижала к себе. – Прости меня. Я не хочу, чтобы ты умирал, Уэсли. Честное слово.

– Все хотят от меня чего-то такого, чего я не могу дать, – сказал Уэсли. – Я не знаю, где я. Ищи меня завтра в столе находок.

– Прошу тебя, Уэсли. Не говори так.

– Ты как-то сказала, что крадешь частицу моей души… Я слушаю, как ты стучишь по ночам на машинке, и говорю себе: «Вот уходит еще одна частица».

– Ну, пожалуйста, милый… – Она еще крепче прижала его голову к себе, чтобы он больше ничего не смог сказать. – Ты меня убиваешь такими словами.

– Все только и делают, что меня стыдят. Через что я прошел сегодня… А теперь ты… Я не оправдал твоих надежд… Я это знаю, но…

– Ш-ш-ш, маленький мой.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она притянула его к себе. И вдруг неожиданно засмеялась.

– Сколько же времени тебе понадобилось, чтобы об этом сказать! – Она опустилась перед ним на колени и нежно его поцеловала. – Скажи еще раз.

– Я тебя люблю.

– У тебя ужасный вид.

– Я и чувствую себя ужасно. Я второй раз в жизни напился. Прости, пожалуйста, меня сейчас вырвет. – Он с трудом встал и, нетвердо держась на ногах, двинулся в туалет. Его вырвало, однако легче ему не стало. Он медленно разделся, долго чистил зубы, а затем принял холодный душ. Вытираясь, он почувствовал себя немного лучше, хотя голова поворачивалась с трудом, а в желудке было такое ощущение, будто он наглотался гвоздей. Уэсли надел халат, который купила ему Элис, и с мокрой головой направился обратно в гостиную, держась рукой за стену.

Гостиная была пуста, и на кушетке все еще не было постелено.

– Я здесь, – раздался из спальни голос Элис. – Сегодня тебе не придется спать на кушетке.

Он побрел в спальню. Там горела лишь одна маленькая лампочка и царил полумрак, но Элис, лежавшая под одеялом на широкой кровати, все так же колыхалась и покрывалась рябью.

– Иди сюда, под одеяло.

Не снимая халата, он стал ложиться.

– Сними эту противную тряпку.

– Выключи свет. – Одна только мысль, что Элис Ларкин, эта застенчивая девушка, увидит его голым, привела его в трепет.

Она засмеялась и потушила свет.

8

Из записной книжки Билли Эббота (1971):

«Она все еще здесь.

Однако пока не подает и виду, что знает меня. Насколько я мог заметить, она и ее торговец замороженными продуктами из Дюссельдорфа ни с кем не разговаривают, я ни разу не видел их в чьем-либо обществе. На вечеринках мы до сих пор не встречались. Он каждый день играет в гольф. В отеле она зарегистрировалась как «сеньорита Моника Хитцман», то есть совсем не под своей фамилией. Когда мы случайно встречаемся, независимо от того, одна ли она или со своим другом, мы проходим мимо как чужие, но меня обдает таким леденящим холодом, словно я проплываю мимо айсберга.

Время от времени – иногда одна, иногда со своим другом – она появляется возле теннисных кортов и останавливается посмотреть игру.

С каждым днем я играю все хуже.

К тому же возникло еще одно осложнение. За мной ухлестывает, если так можно выразиться, одна молоденькая испанка по имени Кармен (неужели не удастся отделаться от знакомой мелодии?). Она ожесточенно и неутомимо играет в теннис; родом из Барселоны, где отец ее, как мне стало известно, занимал высокий пост во франкистском правительстве. Иногда он ее сопровождает – прямой седовласый джентльмен с жестким лицом.

Ей двадцать лет, у нее опасные темные глаза, светлые волосы и движения как у тигрицы – и на корте, и вне его: такое впечатление, что она решила не уступать героине оперы. В одиночной игре она совсем загоняла меня. После игры и вообще при всяком удобном случае она приглашает меня выпить и поверяет свои тайны, которые я вовсе не желаю знать. Она училась в Англии и хорошо говорит по-английски – правда, с сильным акцентом. При ней я играю свою дурацкую роль – изображаю спортсмена, но она, по ее словам, видит меня насквозь; боюсь, так оно и есть. Она рассказала мне, что ее отец, хоть он и каталонец, сражался на стороне Франко и придерживается тех же взглядов, что и полководцы Фердинанда и Изабеллы, изгнавшие из Испании мавров и евреев. Она обожает своего отца, однако часто приводит его в бешенство, разговаривая с ним по-каталански. По ее словам, она будет счастлива только тогда, когда над Барселоной взовьется флаг Каталонии и поэты «ее родины» начнут писать на этом языке. Они с Моникой, которая также придает большое значение делению Европы по лингвистическому признаку, сразу нашли бы общий язык, хотя Кармен еще не заложила ни одной бомбы. Она распространяет какие-то листовки, что, вполне возможно, не разрешается законом. У нее чудесная гибкая фигурка, и я не знаю, сколько еще смогу выдерживать осаду, хотя и побаиваюсь ее отца, который смотрит на меня – что, впрочем, случается редко – холодно и подозрительно. Кармен говорит, что он относится с подозрением ко всем иностранцам, и к американцам особенно, но я не могу отделаться от чувства, что его антипатия вызвана соображениями не только шовинистического характера.

Кармен похожа на испанок, чьи фотографии часто появляются в испанских газетах, – они обычно стоят у barrera[32], а матадоры в их честь закалывают быков, и совсем не похожа на девушек, которые распространяют листовки в Америке.

И еще одно сходство с Моникой: из нее тоже никогда не выйдет хорошей жены».

Следующий день оказался для Билли Эббота скверным. Моника пришла со своим другом на корт и записалась на целую неделю занятий, ежедневно с 11 утра.

Билли дал ей первый урок. Она была безнадежна. Поговорить с ней ему не удалось, так как в течение всех сорока пяти минут ее друг сидел у корта и смотрел, как они играют. Она называла Билли «мистер Эббот», а он обращался к ней «сеньорита Хитцман». Подавая ей мячи, которые она большей частью пропускала, он думал, что надо бы ее отвести в сторону и спросить, что она затевает, – не могла же ее привести в Эль-Фаро чистая случайность.

Днем Билли чуть не проиграл Кармен. Она была в плохом настроении и играла с ожесточением.

После игры, когда они сидели в баре гостиницы, он спросил ее, что случилось.

– Вы читали утренние газеты?

– Нет.

– На первой странице помещена фотография, на которой ваш адмирал получает награду от Франко.

– Адмиралы на то и существуют, – пожав плечами, ответил он. – Откровенно говоря, я ничего не имею против какой-то медали, а вот то, что он со своими кораблями и наши военно-воздушные силы с их самолетами находятся здесь, мне совсем не нравится. Я долго служил в армии и сильно сомневаюсь, что в случае кризисной ситуации от них будет большая польза.

Кармен сверкнула глазами.

– А вы бы хотели, чтобы русские захватили Европу!

– Если бы у них было такое желание, они бы уже давно ее захватили. Наши войска в Европе вызывают у них раздражение, но их слишком мало, чтобы оказать сопротивление русским. В случае войны решающее значение будут иметь ракеты, а не наземные войска. Ими пожертвуют в первый же день. Я служил в этих войсках и не испытывал большого удовольствия.

– Я просто счастлива, – саркастически заметила Кармен, – что у меня есть собственный американский военный эксперт, который разъясняет мне истинное положение вещей.

– Это все делается для рекламы, – продолжал Билли. Зачем он с ней спорит? Возможно, просто потому, что последняя партия закончилась со счетом 8:6 в ее пользу? А возможно, ему надоело, что привлекательные молодые женщины учат его политике? – Создание баз по всему миру дает военным возможность немного встряхнуться и выжать из конгресса побольше денег, чтобы потом разъезжать в роскошных автомобилях и жить раз в пять лучше, чем дома. – И, скорее чтобы поддразнить ее, чем всерьез, он добавил: – Если бы мы сняли военную форму со всех американских солдат и отправили их домой заниматься чем-то полезным, все от этого только выиграли бы – в том числе и испанцы.

– Слабые и ленивые всегда находят оправдание своей слабости и лени, – сказала Кармен. – Слава богу, что не все американцы такие, как вы. – Ее собственные политические взгляды были достаточно сложны. Она ненавидела Франко, ненавидела коммунистов, а теперь, по-видимому, и его вместе с адмиралом-американцем. – В том, что адмирал находится здесь, ничего страшного нет, а вот то, что он, американец, позволяет Франко нацеплять себе на грудь медаль, – безнравственно. Одно дело – защищать какую-то страну, и совсем другое – поддерживать отвратительный режим. Будь я американкой, я бы немедленно обратилась с протестом в конгресс, в государственный департамент, к президенту, во все газеты. Вот, если хотите сделать что-то полезное, напишите хотя бы в «Геральд трибюн».

– А сколько, по-вашему, я здесь продержусь, если это письмо напечатают?

– Двадцать четыре часа. Все равно стоит.

– Человеку, между прочим, надо есть.

– Ну конечно, – сказала Кармен пренебрежительно, – для таких людей, как вы, главное – деньги.

– Разрешите вам напомнить, что у меня нет богатого папочки, как у некоторых моих знакомых.

– Как вы смеете так говорить! Испанцы по крайней мере не мерят свою жизнь на доллары и центы.

– Испанцы, которых я вижу здесь, весьма богаты и занимаются лишь тем, что приумножают свое богатство. Скупают, например, оливковые рощи и превращают их в ловушки для туристов. И владельцы этих огромных яхт в заливе тоже не давали обета бедности.

– Это подонки, потерявшие совесть. Они делают все, что велит им Франко и его банда. Им лишь бы сохранить свои fincas[33], свои яхты и своих любовниц, а остальные пусть голодают. Я не коммунистка, но, когда я вижу, как приходится трудиться простым людям, чтобы прокормить семью, я могу понять, почему они за коммунистов.

– Так чего же вы хотите – еще одну гражданскую войну? Еще миллион убитых? Кровь на улицах?

– Если дойдет до этого, – сказала Кармен, – то виновниками окажутся ваши друзья – владельцы яхт. Конечно, я этого не хочу. Я хочу спокойных и планомерных преобразований. Если это возможно в Америке, то почему же невозможно здесь?

– Я не занимаюсь изучением национального испанского характера, но где-то я слышал, что ваши соотечественники в возбужденном состоянии кровожадны, жестоки и неистовы.

– О боже мой, как я устала от таких разговоров, – воскликнула Кармен. – Как будто Испания – это только бой быков, флагелланты да мстители за поруганную честь. Почему никто не говорит о жестокости немцев – после того, что они натворили в Европе? Или французов – после Наполеона? Я уже молчу о том, что в свое время творили американцы. Эх вы, бедный, никчемный теннисист. – Кармен презрительно подписала поданный ей счет. – Ну вот, вы сэкономили на четырех порциях джина с тоником. Разве вы не рады, что приехали в жестокую и буйную Испанию и стали здесь лакеем богачей?

– Вероятно, – обиделся Билли, – нам не следует больше встречаться. Ищите себе другого партнера.

– Вы по-прежнему будете играть со мной в теннис, потому что вам за это платят. Завтра в то же время. – Она вышла, оставив его одного в огромном пустом баре. Боже мой, думал он, а я-то считал, что она меня добивается! Сначала Моника со своими бомбами, а теперь вот эта!

На следующее утро Моника появилась на корте одна. Билли должен был признать, что выглядела она настоящей теннисисткой – маленькая, стройная, с красивыми ногами, в коротком теннисном платьице и с лентой вокруг головы, чтобы не растрепались аккуратно уложенные волосы.

Когда они вместе шли на корт. Билли тихо спросил:

– Моника, какую игру ты сейчас затеваешь?

– Мистер Эббот, меня зовут сеньорита Хитцман, – сказала она холодно.

– Если тебе нужны деньги, которые я отвозил в Париж, и… остальное, то я все тебе верну. Правда, на это, потребуется некоторое время, но я мог бы это сделать…

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, мистер Эббот.

– Да брось ты это, – сказал он раздраженно. – Мистер Эббот! Ты не называла меня мистером Эбботом, когда мы спали в одной постели в Брюсселе.

– Если вы будете продолжать в том же духе, мистер Эббот, я буду вынуждена сообщить администрации, что вы тратите время на разговоры, вместо того чтобы выполнять свои обязанности, то есть обучать меня игре в теннис.

– Ты никогда не научишься играть в теннис.

– В таком случае, – сказала она спокойно, – это еще одна неудача, о которой вы будете вспоминать с сожалением, когда состаритесь. А теперь, с вашего позволения, я хотела бы начать занятия.

Вздохнув, он направился на другую сторону корта и начал подавать ей мячи. Ее ответные удары были ничуть не лучше, чем накануне утром.

Когда урок закончился, она сказала:

– Благодарю вас, мистер Эббот, – и ушла с корта.

Днем он выиграл у Кармен со счетом 6:0, 6:3, нарочно перемежая свечи укороченными ударами, чтобы заставить ее побегать, пока наконец лицо ее не запылало.

– Вы играете как последний кастрат, – вот и все, что она сказала, уходя с корта. Посидеть в баре она его не пригласила и пошла в гостиницу одна. Билли смотрел ей вслед и думал о том, что Испания становится для него все менее привлекательной.

Уэсли поехал из Лондона в Бат поездом и с удовольствием любовался из окна аккуратными зелеными ландшафтами сельской Англии. После напряженности и неуверенности в Америке прогулки по Лондону действовали на него успокаивающе, он никого здесь не знал, и никто ничего от него не требовал. Однажды в какой-то закусочной Уэсли услышал голос официантки, очень похожий на голос Кейт, и вдруг почувствовал, что сильно по ней соскучился. Он доел свой сандвич, пошел на вокзал и первым же поездом отправился в Бат. Вот Кейт удивится, когда его увидит! И наверное, обрадуется.

В Бате он дал таксисту адрес и, сидя на заднем сиденье, с любопытством рассматривал аккуратные улочки и красивые дома. Да, это тебе не Индианаполис.

Такси остановилось перед маленьким белым домиком в сплошном ряду точно таких же домов. Уэсли расплатился с таксистом и позвонил. Дверь тут же открылась, и невысокая седая женщина в фартуке сказала:

– Добрый день.

– Добрый день, мэм, Кент дома?

– Простите, а вы кто?

– Уэсли Джордах, мэм.

– Господи! – Женщина широко улыбнулась и протянула ему руку. Жесткая, с мозолями, трудовая рука. – Я столько о тебе слышала. Заходи, заходи, мальчик. Я – мать Кейт.

– Очень приятно познакомиться, миссис Бейли.

Они вошли в маленькую гостиную. На полу в манеже с гуканьем ползал малыш.

– Это твой брат, – сказала миссис Бейли. – Вернее, твой единокровный брат. Его зовут Том.

– Я знаю, – сказал Уэсли, с интересом разглядывая малыша. – Отличный парень!

– Просто чудо. Такой веселый! Ты чаю хочешь?

– Нет, спасибо. А Кейт дома?

– На работе. Можешь туда сходить. Закусочная «Кингс армз», всего в нескольких шагах отсюда. То-то она обрадуется! Ты останешься ужинать?

– Пока не знаю. Здравствуй, Томми, – сказал он, подходя к манежу, – как поживаешь?

Малыш улыбнулся и загукал. Уэсли наклонился и протянул ему руку, выставив вперед один палец. Малыш сел, затем ухватился за палец, встал и победоносно засмеялся. Ну и хватка, подумал Уэсли.

– Томми, – сказал он, – а ты сильный парень.

Малыш был счастлив. Может быть, он и сам был так же счастлив в его возрасте. Интересно, надолго ли брату хватит этого счастья. При такой матери, как Кейт, может быть, и на всю жизнь.

– А где та закусочная? – спросил он. – Как туда пройти?

– Выйдешь из дома – поверни налево; это через три квартала отсюда, прямо на углу. – Миссис Бейли открыла ему входную дверь. Она стояла рядом с ним, едва доставая ему до плеча, у нее было простое, очень приятное лицо. – Я хочу, чтоб ты знал, Уэсли, – сказала она серьезно, – то время, которое моя дочь провела с твоим отцом, было лучшим в ее жизни. Она никогда этого не забудет. – Она сделала шаг назад и улыбнулась, но он увидел, что на глазах у нее слезы. – Помни, мы тебе не чужие.

– Я обязательно вернусь. Кто-то должен же научите его играть вместо крикета в бейсбол, так почему бы не я?

– Ты хороший мальчик, – засмеялась миссис Бейли. – Именно таким по рассказам Кейт я тебя и представляла себе.

Она стояла у открытой двери и смотрела, как он идет по залитой солнцем улице.

Было почти три часа – время закрываться, – и закусочная «Кингс армз» уже опустела, только один старик дремал за маленьким круглым столиком над кружкой пива. Кейт мыла стаканы, а мужчина в фартуке расставлял бутылки.

Уэсли молча стоял у стойки, ожидая, когда Кейт оторвется от своей работы. Наконец она, не оборачиваясь, спросила:

– Что вам угодно, сэр?

Уэсли засмеялся.

– Уэсли! – воскликнула она. – Сколько же времени ты здесь стоишь?

– Пятнадцать минут. Умираю от жажды.

– Хочешь пива?

– Нет. Я просто хочу посмотреть на тебя.

– Я ужасно выгляжу.

– Ну что ты. – Она почти совсем не изменилась, только лицо и грудь пополнели да загар стал бледнее. – Ты очень красивая.

Она серьезно посмотрела на него.

– Это неправда, но все равно приятно.

Часы над стойкой пробили три, и Кейт громко сказала:

– Время, джентльмены, прошу вас.

Старик за столиком встрепенулся, допил пиво и ушел.

Кейт вышла из-за стойки и остановилась перед Уэсли.

– Я так рада снова тебя видеть. – Она обняла его и поцеловала. – Как ты узнал, где меня найти?

– Я был у тебя дома.

– Видел малыша?

– Да. Мировой парень.

– Ну, не такой уж мировой, но ничего. – Уэсли видел, что она довольна. – Подожди, я сейчас накину пальто, мы выйдем на улицу, и ты расскажешь, как ты жил все это время. – Выходя, она крикнула мужчине за стойкой: – До шести, Элли.

Мужчина что-то пробурчал в ответ.

– Красивый городок, – сказал Уэсли на улице. – Должно быть, здесь приятно жить.

– Бат видел и лучшие дни. – Она пожала плечами. – Раньше сюда приезжало высшее общество – пили воды, выдавали замуж дочерей, играли в казино. А теперь здесь больше туристы, и иногда кажется, что живешь в музее. Не знаю, куда теперь ездит высшее общество. И осталось ли оно вообще на свете.

– Скучаешь по Средиземному?

– Кое по чему да… а по остальному нисколько, – ответила она, задумчиво глядя перед собой. – Давай не будем об этом говорить. Ты лучше расскажи о себе.

Уэсли рассказывал долго, и за это время они прошли почти весь город, из конца в конец. Он начал с Индианаполиса, и Кейт, слушая его, печально качала головой. Когда Уэсли перешел к людям, с которыми он встречался и разговаривал об отце, она совсем погрустнела, зато, когда он рассказал, что снимался в фильме, она стала смотреть на Уэсли чуть ли не с благоговением.

– Актер! Вот это да! Ты и дальше будешь этим заниматься?

– Может быть, но потом. Сейчас у меня есть дела в Европе.

– Где это, в Европе? – подозрительно спросила Кейт. – Уж не в Канне ли?

– Да, в Канне.

Она кивнула.

– Кролик боялся, что рано или поздно этого не миновать.

– Рано или поздно.

– Мне бы тоже хотелось отомстить всему этому проклятому миру, а я вот подаю пиво в баре. У мести где-то должен быть конец.

– Но прежде у нее должно быть начало.

– А если тебя убьют, кто отомстит? – В ее голосе теперь звучала горечь.

– Об этом придется думать уже кому-то другому.

– Я не собираюсь с тобой спорить. Ты слишком похож на своего отца. Того, если он что задумал, отговорить было невозможно. Желаю тебе удачи. А что ты будешь делать потом?

– Об этом я тоже думал. На деньги, которые я получу в наследство, и на то, что смогу заработать в кино, через пару лет я куплю яхту, что-нибудь вроде «Клотильды», я тоже буду возить пассажиров.

Кейт нетерпеливо замотала головой.

– Ты не Том, а его сын. Живи своей жизнью, Уэсли.

– Это и будет моя жизнь. Я даже подумал о том, что ты, может быть, захочешь стать моим компаньоном, а то и членом команды. К тому времени, когда мы сумеем купить яхту, малыш… Томми… он уже достаточно подрастет, и его можно будет взять с собой и…

– Мечты. Старые мечты.

Они молча прошли еще с полквартала.

– Я должна тебе кое-что сказать, Уэсли. Про деньги. У меня их больше нет.

– Кончились? – недоверчиво переспросил Уэсли. – При том, как ты живешь…

– Я знаю, как я живу, – сказала она с горечью. – Я живу как идиотка. Есть один человек, который говорит, что хочет на мне жениться. У него в Бате свое дело, небольшая контора по доставке грузов. Он попросил у меня денег, чтобы спастись от банкротства.

– И ты все ему отдала?

Она кивнула.

– Я думала, что люблю его. Ты должен меня понять. Я не могу жить одна, без мужчины. Мы видимся с ним почти каждый день после закрытия бара. Сегодня он тоже ждет меня, а когда я скажу ему, что провела это время с сыном Тома, он будет в ярости. Он ведь даже не смотрит на малыша, когда заходит за мной.

– И ты хочешь выйти замуж за такого человека?

– Он не был таким, пока не разорился. До этого он был добрый, ласковый. Со мной, с матерью, с малышом… – Она вздохнула. – Ты еще молод. По-твоему, на свете есть только черное и белое… Ну, так я тебе сейчас кое-что скажу. Для женщины моего возраста, с ребенком, некрасивой, всю жизнь занятой самой черной работой, это не так просто. – Она посмотрела на часы. – Уже почти пять. Я во время перерыва стараюсь хоть час провести с Томми.

Они молча шли к дому ее матери. Перед домом стояла машина, за рулем сидел мужчина.

– Это он, – сказала Кейт. – Ждет и злится.

Когда Уэсли и Кейт подошли к дому, человек вышел из машины. Это был высокий плотный мужчина с красным лицом, от него пахло спиртным.

– Где ты, черт побери, шляешься? – сказал он громко. – Я с трех часов тебя жду.

– Я немного прошлась с этим молодым человеком, – спокойно ответила она. – Гарри, это Уэсли Джордах, он приехал меня повидать. Гарри Доусон.

– Немного прошлась, да? – переспросил Доусон и с силой ударил ее по лицу. Это произошло так быстро, что Уэсли не успел ничего сообразить. – Я научу тебя, как немного пройтись, – выкрикивал Доусон, снова поднимая руку.

– Одну минутку, приятель, – сказал Уэсли и, схватив его за руку, оттолкнул от Кейт.

– Пусти, сволочь… янки паршивый! – прошипел Доусон, стараясь освободиться.

– На сегодня ты драться кончил, мистер. – Уэсли отталкивал Доусона плечом все дальше. Но тут Доусон вырвал руку и ударил Уэсли по голове. Уэсли покачнулся, но удержался на ногах и двинул Доусона в челюсть. Доусон повалился на него, и они оба упали на мостовую. Уэсли получил еще два удара по голове, но затем ударил Доусона коленом в пах и начал молотить его кулаками по лицу. Доусон лежал, обмякший, на мостовой, и Уэсли, встав, дважды злобно пнул Доусона ногой в голову.

Во время драки Кейт стояла, согнувшись, не произнося ни слова, но теперь она подбежала к Уэсли и, обхватив руками, стала оттаскивать от лежавшего на земле Доусона.

– Хватит, остановись, – кричала она. – Ты что, хочешь его убить?

– Именно этого я и хочу, – сказал Уэсли, дрожа от ярости. Однако из рук Кейт вырываться не стал.

– Он тебя сильно ударил? – спросила она, все еще не отпуская его.

– Не-ет, – сказал он, хотя голова у него гудела. – Ничего особенного. Можешь меня отпустить. Я не трону твоего приятеля.

– Уэсли, – быстро проговорила Кейт, – тебе надо отсюда немедленно убираться. Садись на первый же поезд и уезжай в Лондон. Когда он встанет…

– Он ничего больше не сделает – он свое получил.

– Он вернется и приведет своих дружков. И они придут не с пустыми руками. Уходи, я тебя прошу, уходи сейчас же…

– А как же ты?

– Обо мне не беспокойся. Со мной ничего не случится. Только уезжай.

– Я не могу оставить тебя с этим ворюгой. – Он поглядел на Доусона – тот шевельнулся, хотя глаз не открывал.

– Он ко мне больше не подойдет. Я с ним покончила.

– Ты это говоришь только для того, чтобы я поскорее уехал?

– Клянусь тебе, это правда. Если он только попытается ко мне подойти, я напущу на него полицию. – Она поцеловала Уэсли в губы. – До свиданья, Томми.

– Томми? – засмеялся Уэсли.

Кейт тоже засмеялась, смущенно прикрыв лицо рукой.

– Слишком много событий за один день. Береги себя, Уэсли. Жаль, что тебе пришлось впутаться в эту историю. А теперь иди.

Уэсли посмотрел на Доусона. Тот пытался сесть, бормоча что-то окровавленными губами. Уэсли опустился на колени и схватил его за галстук.

– Слушай, ты, обезьяна, – сказал он, наклонившись к распухшему уху Доусона, – если я узнаю, что ты ее тронул, я вернусь. И то, что ты получил сегодня, – это еще цветочки по сравнению с тем, что будет потом. Понял?

Доусон пробормотал что-то невнятное.

Уэсли поцеловал Кейт в щеку и пошел по улице, не оглядываясь. Голова у него все еще болела, но шел он легко, чувствуя себя с каждым шагом все лучше – воспоминание о драке наполняло его какой-то удивительной умиротворенностью. И в поезде всю дорогу до Лондона он чувствовал себя отлично.

Билли играл с Кармен – на этот раз без всякой злобы, – когда возле корта появился молодой парень с выгоревшими светлыми волосами, в джинсах и с рюкзаком за спиной; он постоял некоторое время, понаблюдал за игрой, затем снял рюкзак и удобно расположился на траве. Путешественники с рюкзаками были необычным явлением в Эль-Фаро, и Билли то и дело на него посматривал. Парень с интересом следил за игрой, однако ни восхищения удачными ударами, ни возмущения ошибками не показывал.

Билли заметил, что у Кармен он тоже вызвал любопытство и она частенько на него посматривала.

– Не знаете, кто это? – спросила она, когда они менялись сторонами.

– Первый раз его вижу, – сказал Билли, вытирая лоб полотенцем.

– Лучше он, чем эта Хитцман, – заметила Кармен. Моника ежедневно появлялась в начале пятого – то есть как только Кармен и Билли выходили на корт – и внимательно следила за их игрой. – В ней есть что-то странное, словно ее интересует не теннис, а мы сами. И интерес этот какой-то нехороший.

– Я занимаюсь с ней каждое утро, – сказал Билли. Его отец, увидев Монику в Брюсселе, тоже говорил, что в ней что-то странное. – Может быть, она решила посвятить себя изучению тенниса.

Они снова начали игру, и Билли выиграл; на этот раз Кармен не обзывала его последним кастратом.

– Спасибо, – сказала она, надевая свитер. – Сегодня было больше похоже на теннис. – Она не пригласила его в бар выпить, а проходя мимо сидевшего на траве парня, улыбнулась ему. Однако на ее улыбку ответа не последовало.

В этот день Билли больше некого было тренировать, поэтому он тоже надел свитер и собрался уходить. Парень встал.

– Мистер Эббот?

– Да. – Билли удивило, что он знает его фамилию. Парень был явно не из тех, кому по карману уроки тенниса в Эль-Фаро.

– Я твой двоюродный брат, – сказал молодой человек. – Уэсли Джордах.

– Вот это да! Я много слышал о тебе. – Они пожали друг другу руки. Рука у двоюродного брата была твердая и сильная.

– Я тоже много о тебе слышал.

– Что-нибудь хорошее?

– Не особенно, – усмехнулся Уэсли. – Ты, однако, здорово играешь в теннис.

– Роузволл[34] может спать спокойно, – скромно сказал Билли, хотя комплимент был ему приятен.

– И девушка тоже, – сказал Уэсли. – Она неплохо играет, верно?

– Она в хорошей форме.

– Если все твои ученицы так выглядят, то ты неплохо устроился.

– Они не все так выглядят. А где ты остановился?

– Нигде. Езжу с места на место.

– А сюда зачем приехал?

– Посмотреть на тебя, – серьезно ответил Уэсли.

– На меня?

– Я решил наконец посмотреть на второго представителя молодого поколения Джордахов.

– Ну и как?

– У тебя хорошая подача, и ты прилично играешь у сетки. – Оба засмеялись.

– Ну, это еще ничего, – сказал Билли. – Послушай, я просто умираю от жажды. Пойдем выпьем пива?

– С удовольствием, – сказал Уэсли, вскидывая рюкзак на плечи.

По дороге в гостиницу Билли не без зависти поглядывал на рослого, сильного парня, который так легко вскинул сейчас на плечи рюкзак, но все равно кузен ему определенно нравился.

– Мой… наш дядя Рудольф говорит, что ты знал моего отца, – сказал Уэсли.

– Я видел его всего один раз. Еще мальчишкой. В доме у бабушки – мы ночевали в одной комнате.

– Ну и как он тебе показался? – спросил Уэсли подчеркнуто безразличным тоном.

– Он мне понравился. Рядом с ним все остальные казались неженками. И мне хотелось жить так же, как он, – драться, плавать по морям в дальние края. Потом, – Билли улыбнулся, – он не спал в пижаме, как все остальные. Это стало для меня, наверно, каким-то символом свободной жизни.

– Ты, наверно, был странным парнишкой, – засмеялся Уэсли.

– Не таким уж и странным, – ответил Билли.

Они вошли в бар и заказали два пива.

В баре вместе с отцом сидела Кармен. Она с любопытством поглядела на вошедших, но больше ничем своего интереса не выразила.

– А получилось так, – продолжал Билли, – что я ни разу ни с кем не дрался, нигде не был и всегда сплю в пижаме. – Он пожал плечами. – И еще меня поразило, что у твоего отца был пистолет. Вот это да, подумал я, по крайней мере в семье есть хоть один настоящий человек. Не знаю только, зачем он был ему.

– А ни за чем. Когда пистолет понадобился, его не оказалось под рукой.

Они помолчали.

– Мне очень жаль, Уэсли, – мягко сказал Билли, – что все так произошло.

– Да-а-а.

– А какие у тебя планы? В данный момент и вообще.

– Пока никаких. Посмотрим, что подвернется.

У Билли было такое впечатление, что какие-то планы у Уэсли есть, но обсуждать этот вопрос ему не хочется.

– Мать считает, что тебя в кино ждет большое будущее.

– Я готов принять предложение, но не сейчас. Подождем, посмотрим, как пройдет картина.

– Мать пишет, вашу картину хотят послать на фестиваль в Канн.

– Это для меня новость, – сказал Уэсли. – Я рад за тетю Гретхен. Она женщина стоящая. Пора бы тебе относиться к ней помягче. Будь она моей матерью, я бы сделал для нее все, что в моих силах. Слушай, а почему бы тебе не навестить ее в Канне?

– Неплохая мысль, – задумчиво проговорил Билли. – А ты туда собираешься?

– Да. У меня там еще и другие дела.

– Давай поедем вместе на машине? Когда фестиваль?

– В конце мая.

– То есть через полтора месяца. Отличное время для поездки.

– А тебя отпустят?

– Ты слышал о «теннисном локте»? – усмехнулся Билли.

– Слышал.

– Ну вот, мне кажется, у меня скоро будет приступ, а это значит, по крайней мере две недели полного покоя. А ты чем будешь заниматься?

– Не знаю, – пожал плечами Уэсли. – Покручусь немного тут, если не возражаешь. Может, поучусь у тебя играть в теннис, а может, поработаю на пристани.

– Как у тебя с деньгами?

– Пока кое-что есть, – сказал Уэсли, – но немного деньжат не помешало бы.

– Тут в бассейне работал один парень – чистил его, вытаскивал матрацы и спасателем еще подрабатывал, так вот, он два дня назад уволился. Ты плавать умеешь?

– Вполне прилично.

– Хочешь, я спрошу про это место?

– Это было бы здорово.

– У меня в комнате две кровати. Так что можешь располагаться.

– А разве у тебя нет девушки?

– В данный момент нет, – сказал Билли. – И пока не предвидится.

– Я не хочу тебя стеснять.

– Двоюродные братья для того и существуют, – сказал Билли, – чтобы стеснять друг друга.

На следующий день Уэсли начал работать в бассейне, а вечером при свете фонарей Билли учил его играть в теннис. Уэсли был прирожденным атлетом с отличной реакцией и скоро превзошел остальных учеников Билли. Он играл с упоением, забывая обо всем на свете. Билли гордился успехами своего ученика, но сдержанная ярость в игре Уэсли вызывала у него растерянность, и временами ему хотелось сказать: «Опомнись, ведь это всего лишь игра». У него было такое, не дававшее ему покоя чувство, что игра в обычном понимании этого слова в жизни его двоюродного брата Уэсли полностью отсутствовала.

Билли наслаждался обществом Уэсли и скоро обнаружил, что он идеальный сосед, умеющий поддерживать образцовый порядок, что было приятно после беспорядочного хозяйствования Моники. Управляющий гостиницей был доволен Уэсли и поздравил Билли с удачной находкой. После того как Билли представил Уэсли Кармен, ее отношение к нему изменилось, и она вскоре стала приглашать их обоих ужинать в маленький ресторанчик неподалеку от порта, когда отца в отеле не было. Уэсли держался с Кармен спокойно и вежливо, и Билли обнаружил, что Кармен, которая до сих пор плаванием не увлекалась, теперь почти все утро проводит в бассейне. А узнав, что мать Билли была режиссером фильма, в котором снимался Уэсли, Кармен начала проявлять к нему даже признаки уважения и, когда в городе шла интересная, на ее взгляд, картина, приглашала их обоих в кино. Ей нравились фильмы, где проливалось много крови и был печальный конец, и она часто выходила из кинотеатра заплаканная.

После двух недель занятий Моника сообщила Билли, что на следующее утро она уезжает. Но, добавила она, давая ему щедрые чаевые, она непременно вернется; однако точной даты не назвала.

– Мы будем рады снова увидеться с тобой, – сказала она, не уточняя, кого она имеет в виду.

– А тебе не интересно узнать, что произошло на улице Гро-Кайю? – спросил Билли.

– Я знаю, что произошло на улице Гро-Кайю. Там по ошибке убили не того человека. И еще нескольких.

– Я тебе звонил.

– Ты забыл оставить свой адрес. Не повторяй ту же ошибку снова. Ты так и собираешься всю жизнь оставаться тренером по теннису в этой несчастной стране?

– Не знаю.

– Где ты познакомился с парнем, который работает в бассейне?

– Он просто забрел сюда в один прекрасный день, – солгал Билли. Он никому не говорил, что Уэсли его двоюродный брат: ему не хотелось, чтобы Уэсли связался с Моникой.

– Я тебе не верю, – спокойно сказала Моника.

– Ничем не могу помочь.

– У него хорошее лицо. Сильное и неистовое. Как-нибудь я должна с ним серьезно поговорить.

– Оставь его в покое.

– Пожалуйста, запомни, я в твоих указаниях не нуждаюсь.

– Запомнил. И не только это. Еще целую кучу вещей. Некоторые из них восхитительны. Как у тебя сейчас с памятью?

– Плохо. Очень плохо. Благодарю вас за терпение, проявленное по отношению ко мне на корте, хоть оно и не очень пошло на пользу, верно?

– Совсем не пошло. Ты безнадежна.

– Надеюсь, вы добьетесь больших успехов с другими учениками. Например, с этой испанской шлюхой. Сколько она платит вам? Вы ведь при ней в качестве жиголо? А в Испании жиголо должен быть членом профсоюза?

– Я не обязан выслушивать подобную мерзость, – сказал он сердито.

– Через несколько лет придется привыкнуть. Adios[35], крошка.

Он посмотрел ей вслед, потом дрожащими руками положил в карман чаевые и взял ракетку. И все же его не оставляла надежда, что Моника вернется, скажет, в каком она номере, и пригласит зайти после полуночи.

Две недели спустя Уэсли сидел за столом в их номере и писал письмо. Билли одевался, собираясь пойти на вечер фламенко. По этому случаю были приглашены цыгане, а гостей просили прийти в испанских национальных костюмах. Билли купил себе нарядную рубашку с кружевами на груди и попросил у одного из музыкантов оркестра узкие черные брюки, курточку болеро и туфли на более высоком, чем обычно, каблуке. Уэсли тоже был приглашен, но решил вместо танцев заняться письмами и добавил, что в таком наряде чувствовал бы себя настоящим идиотом.

Утром он получил письмо от Гретхен, в котором она сообщала, что «Комедия реставрации» представлена на Каннский фестиваль, и просила его туда приехать, чтобы разделить славу. Вместе с ней и Дэвидом Доннелли поедет Рудольф. Постарается приехать хотя бы на три дня и Фрэнсис Миллер. Эти две недели обещают быть интересными. Она очень рада, что они с Билли наконец познакомились и понравились друг другу. Дальше Гретхен выражала надежду, что ему удастся повлиять на Билли и убедить его тоже приехать в Канн.

– Билли, – сказал Уэсли, – я пишу письмо твоей матери. Она просит нас обоих приехать в Канн. Что ей ответить?

– Напиши… – Билли задумался; одна туфля была уже надета, вторая стояла на полу, – напиши ей… приедем, а почему бы и нет?

– Она обрадуется.

– Ладно, – сказал Билли, всовывая ногу в другую туфлю и вставая, – я полагаю, раз в десять лет человек может доставить удовольствие собственной матери. Как я выгляжу?

– По-идиотски.

– Так я и думал. Ну, я пошел к цыганам.

– Желаю повеселиться.

– Если к утру я не вернусь, значит, меня похитили. От этих цыган можно всего ожидать. Выкупа больше тринадцати с половиной долларов не давай.

И вышел, насвистывая арию тореадора из «Кармен».

Цыгане были превосходны, гитары и кастаньеты зажигали в крови огонь, музыка и пение наполняли сердце грустью, заставляли его трепетать в ожидании любви, танцоры плясали гордо и темпераментно, а вино лилось рекой. И снова, как в тот первый день в Испании, Билли почувствовал, что он оказался в стране, которая словно создана для него.

Один из танцоров подошел к Кармен и пригласил ее. Она танцевала с удовольствием и очень легко – не хуже профессиональной танцовщицы, решил Билли; ее длинные блестящие волосы развевались, лицо по обыкновению выражало гордое презрение. Вот танец окончился, и гости, в том числе и Билли, громко зааплодировали. И тут, вместо того чтобы снова сесть, Кармен подошла к нему и подняла его с места. Под общий смех и хлопки Билли начал с ней танцевать, слегка пародируя движения цыган.

Когда танец кончился, Кармен наградила взмокшего Билли поцелуем.

– Я хочу на воздух, – сказал он. Они вышли на террасу. Небо было тревожным и темным, черные рваные тучи то и дело закрывали луну.

– Ты был неподражаем, – сказала Кармен.

Билли обнял ее и поцеловал.

– Позже, – прошептал он, – я приду к тебе.

Она замерла в его объятиях, а затем оттолкнула его.

– Я готова танцевать с тобой, – холодно сказала она, – играть в теннис и спорить. Но мне бы в голову не пришло отдаться тебе…

– Но ты на меня так посмотрела…

– Во время танца все так смотрят, – сказала она, с презрением вытирая рот. – Только поэтому. Уж если я и соберусь кому-то здесь отдаться, так это тому парню, что работает в бассейне.

– Понятно, – ответил он хриплым от злости и разочарования голосом. – Хочешь, чтобы я ему об этом сказал?

– Скажи. – Вот до чего уже дошло.

– Так и сделаю. Как всегда, к вашим услугам, мадам.

– Мой номер триста один. Не забудешь?

– Буду помнить до гробовой доски.

Она засмеялась. Смех был не из приятных.

– Мне пора обратно. Все видели, как мы выходили вместе. Вы, наверное, знаете, что Испания – отсталая страна, где придается огромное значение соблюдению приличий. Вы идете со мной?

– Нет. Мне ведь надо выполнить поручение. А затем я собираюсь спать.

– Приятных сновидений. – Она повернулась и направилась в зал навстречу музыке.

А он медленно побрел к себе, внезапно ощутив всем телом ночную прохладу. Опасайся сеньорит, писал ему отец. Старик знал, о чем говорил.

Когда Билли вошел в номер, Уэсли спал. Он спал беспокойно, ворочаясь и вздрагивая, и время от времени стонал, словно какая-то неутолимая боль, которую ему удавалось отогнать от себя или не замечать днем, ночью целиком овладевала им. Билли смотрел на своего новообретенного двоюродного брата, не зная, жалеет ли он его, любит или ненавидит.

Он собирался раздеться и лечь спать, предоставив Уэсли его мрачным сновидениям, но потом подумал: ну какого черта, мы же из одной семьи – и начал расталкивать Уэсли.

– В чем дело? – встрепенулся Уэсли.

– У меня для тебя новость. В номере триста один тебя ждет дама. Ее зовут Кармен. Она просила меня передать это тебе лично.

– Ты шутишь. – Уэсли окончательно проснулся.

– Никогда в жизни не говорил более серьезно.

– Что это ее так воспламенило?

– Я бы на твоем месте не задавал вопросов, а ковал железо, пока горячо. Ты сам говорил, какая она красивая.

– Я ее не люблю, – сказал Уэсли обиженно, точно маленький мальчик, которого впервые заставляют делать что-то очень неприятное; Билли вспомнил, что между ними разница в семь лет. – Наверное, это глупо. Но не могу. Я влюблен в одну необыкновенную девушку. Она в Нью-Йорке. Может быть, скоро она приедет в Европу. Мне наплевать, что эта дама обо мне подумает, – добавил он вызывающе, – я буду ждать мою девушку.

– Потом пожалеешь, – предупредил Билли.

– Никогда. Кармен тебе ведь тоже нравится, и ты знаешь ее гораздо лучше – почему бы тебе не пойти!

– Она ясно дала понять, что меня она не ждет. Ну ладно, я свою обязанность выполнил и ложусь спать… Спокойной ночи, Уэсли. У тебя было серьезное испытание, и тебе нужен отдых.

– Да-а. Выключи ты этот чертов свет.

Билли протянул руку и погасил свет. Он долго лежал с открытыми глазами и смотрел в темный потолок. Через пять минут он услышал ровное дыхание Уэсли, изредка прерываемое тихим стоном: у парня снова начались кошмары. Билли лежал без сна до тех пор, пока в комнате не забрезжил рассвет. Издали все еще доносились звуки музыки. В Испании, подумал он, это время отведено для секса.

На следующий день ровно в четыре Кармен появилась на корте. У нее был спокойный и отдохнувший вид. Им предстояла парная игра. Партнеры уже ждали, и Кармен приветствовала их и Билли одинаково сияющей улыбкой. Оба партнера были мужчины, но играли значительно слабее Кармен, поэтому они с Билли оказались на разных сторонах площадки. Кармен превзошла себя, и ее противникам пришлось порядком побегать. При счете 4:4 после долгого обмена ударами она дала свечу над головой Билли. Отбегая назад, он заметил на ее лице ироническую усмешку, высоко подпрыгнул, успел принять мяч и с лета злобно погасил, стараясь, чтобы он упал у ног Кармен и она не смогла его отбить, но она бросилась к сетке, споткнулась, и мяч угодил ей в глаз. Кармен вскрикнула, уронила ракетку и закрыла глаз руками.

О господи, подумал Билли, перепрыгивая через сетку и устремляясь к ней, только этого мне еще не хватало.

Лицо доктора было серьезным. Глаз в опасности, сказал он. Кармен должна немедленно ехать в Барселону к опытному специалисту. Возможно, придется делать операцию.

– Я прошу вас простить меня, – сказал Билли, когда они возвращались от доктора в гостиницу.

– Вам не за что просить у меня прощения, – твердо сказала Кармен, хотя он видел, что ей очень больно. – Это не ваша вина. Мне не надо было бросаться к сетке. Я хотела спровоцировать вас, чтобы вы промазали. Вы и думать не должны, будто в чем-то виноваты.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. На этот раз она его не оттолкнула.

Но что бы там ни говорилось. Билли знал, что виноват, что, если бы не вчерашний вечер, он никогда бы не погасил мяч с такой силой.

На следующее утро его вызвал к себе управляющий.

– Молодой человек, кажется, вы переусердствовали. Мне только что звонил ее отец. Специалист считает, что операции можно избежать и, по-видимому, все обойдется, но отец просто в бешенстве. Что касается меня, то я нанимал вас вовсе не для того, чтобы вы увечили моих постояльцев. Отец требует, чтобы я вас уволил, и, хотя дочь тоже звонила мне и говорила, что она никогда мне этого не простит, я, к сожалению, вынужден удовлетворить желание отца. Так что собирайтесь и уезжайте. И чем скорее, тем для вас же лучше. – Управляющий достал из ящика стола конверт и протянул его Билли. – Здесь ваше месячное жалованье. Никаких вычетов я не делал.

– Благодарю вас, – скромно сказал Билли.

– Жаль, что вы уезжаете. Вы здесь всем очень нравились. – Управляющий пожал ему на прощанье руку.

Направляясь к бассейну, чтобы рассказать Уэсли, что произошло. Билли вспомнил слова отца о невезении, которое преследует Джордахов. Правда, его фамилия Эббот, а не Джордах, но это не имеет значения.

В тот же день в открытом «пежо», пригреваемые ласковым солнцем, они уже ехали во Францию. Билли пытался убедить Уэсли, что глупо ему бросать работу, но Уэсли с ним не согласился, а Билли не слишком настаивал. Он привязался к двоюродному брату, и перспектива совместного автомобильного путешествия по весенней Испании и Франции была весьма заманчива. Они ехали не спеша, осматривали достопримечательности, обедали в тени оливковых деревьев на обочине или у виноградников. Еда их состояла из колбасы, простого деревенского хлеба и бутылки вина. Мячи и ракетки они взяли с собой, и почти в каждом городке им удавалось найти корт и сыграть несколько партий.

– Если будешь тренироваться, – говорил Билли, – то через два года сможешь меня побить.

Чем дальше забирались они на север, тем больше Билли радовался, что они покинули Эль-Фаро. Ему было жаль расставаться с Испанией, зато теперь не придется каждый день думать о том, что перед ним в любой момент может появиться Моника со своими туманными намеками на будущие неприятности и полнейшим отсутствием способностей к теннису.

Уэсли стал откровеннее и рассказал ему о встречах с людьми, знавшими его отца, и о своем визите в Бат. О драке с Доусоном он умолчал и говорил только о Кейт и с чувством нежности – о своем маленьком единокровном братишке.

– Такой симпатичный малыш. Сильный, как молодой бычок. Наверное, вырастет, будет похож на своего… нашего отца. И он по-настоящему счастлив.

– А вот ты, по-моему, нет, – сказал Билли. – Ты молодой, сильный, красивый парень, мать пишет, что тебя ждет прекрасная карьера, если ты только этого пожелаешь, а на счастливого парня ты не похож.

– Я вполне счастлив, – уклончиво ответил Уэсли.

– Во всяком случае, когда ты спишь, этого сказать нельзя. Почему ты всю ночь стонешь?

– Просто мне снятся дурные сны. Это ничего не значит.

– Психиатры так не считают.

– А ты? – неожиданно спросил Уэсли.

– А я считаю, что тебя что-то гложет. Что-то страшное. Если бы ты об этом рассказал, тебе, наверное, стало бы легче.

– Может, когда-нибудь и расскажу, только не сейчас. Давай переменим тему.

Переехав французскую границу, они остановились на первый ночлег в маленькой приморской гостинице в городе Порт-Вандр.

– У меня блестящая идея, – сказал Билли. – Нас ждут в Канне только через две недели. Почему бы нам не махнуть в Париж и не погулять там?

– Нет, – покачал головой Уэсли. – Я должен ехать в Канн. Я все откладывал, а теперь пора.

– Зачем?

Уэсли как-то странно посмотрел на Билли.

– Мне надо повидаться с Кроликом – он ходил со мной на «Клотильде»… он сейчас в Сен-Тропезе. У него могут быть для меня важные сведения. Ты поезжай в Париж, а я на попутных машинах махну прямо туда.

– Какие сведения?

И снова Уэсли странно посмотрел на него.

– Я разыскиваю одного человека, и Кролик может знать, где его найти. Только и всего.

– А не может этот человек подождать пару недель?

– Он и так уже слишком долго ждет.

– А кто это?

– Это человек, из-за которого я так плохо сплю. Я каждую ночь вижу его во сне. Мне снится, что я всаживаю в него нож – снова и снова, а он не падает, стоит и смеется мне в лицо… Когда я просыпаюсь, у меня в ушах все еще звучит его смех.

– Ты узнаешь его? Я имею в виду – узнаешь во сне?

Уэсли медленно кивнул.

– Это человек, убивший моего отца.

Уэсли произнес это таким тоном, что Билли стало жутко.

– Что же ты собираешься делать, когда его найдешь?

Уэсли глубоко перевел дух.

– Рано или поздно все равно придется кому-нибудь об этом сказать, так почему бы не тебе. Я собираюсь его убить.

– О господи!

Они сидели молча и смотрели на море.

– И как ты собираешься это осуществить? – наконец спросил Билли.

– Не знаю, – пожал плечами Уэсли. – Придет время, тогда и решу. Может быть, ножом.

– А пистолет у тебя есть?

– Нет.

– А у него может быть?

– Вполне.

– Значит, тебя убьют.

– Постараюсь, чтобы этого не случилось, – мрачно сказал Уэсли.

– Ну а если тебе удастся его прикончить, тебя тут же начнет разыскивать полиция, ты это понимаешь?

– Допустим.

– В лучшем случае отделаешься двадцатью годами. Тебе так хочется сесть в тюрьму?

– Нет.

– И все же ты хочешь поехать в Канн и сделать это?

– Да.

– Послушай, Уэсли, – сказал Билли, – я не допущу, чтобы ты очертя голову шел на смерть. Я тебе помогу.

– Как?

– Прежде всего у меня в Париже спрятан пистолет с глушителем.

– Он может пригодиться, – согласился Уэсли.

– Я мог бы помочь тебе составить план… убийства. – Билли споткнулся на этом слове. – Я все же прошел солдатскую подготовку и знаю, как обращаться с оружием. Потом, я гораздо лучше тебя говорю по-французски. Я тебе сейчас кое-что скажу, о чем ты не должен говорить ни одной живой душе: когда я был в армии, я вступил в террористическую группу в Брюсселе…

– Ты? – недоверчиво переспросил Уэсли.

– Да, я. И участвовал во взрыве испанского туристического агентства в Амстердаме. Я умею собирать бомбы. Лучшего помощника в этом деле тебе не найти! Мы вот что сделаем: пока ты будешь добираться до Сен-Тропеза, я съезжу в Париж, возьму пистолет и встречусь с тобой либо в Сен-Тропезе, либо в Канне. Ну как, согласен?

Уэсли задумчиво поглядел на Билли.

– А ты не обманешь?

– Ты что? – обиделся Билли. – Никогда в жизни. А что, собственно, ты теряешь? Через несколько дней я приеду. Привезу пистолет. И достаточно патронов, чтобы ты смог попрактиковаться. Это похоже на обман?

– Пожалуй, нет. Ладно. Сообщи, где ты остановишься в Париже, и я тебе позвоню и скажу, где меня найти.

– Хорошо бы выпить, а? – сказал Билли.

– Да, пожалуй, – согласился Уэсли.

На следующий день они вместе доехали до Нима, где Билли должен был повернуть на север, к Парижу. Поставив машину на обочину в тени тополя. Билли молча сидел за рулем; Уэсли вытащил рюкзак и закинул его на спину. Они договорились, что Билли телеграфирует ему до востребования в Сен-Тропез и сообщит, в какой гостинице в Париже он остановился.

– Ну, пока, – сказал Уэсли, – смотри в оба.

– И ты тоже, – ответил Билли. – Ты без меня ничего не выкинешь?

– Нет. Обещаю. – Они пожали друг другу руки. – Я буду скучать без тенниса.

– Помни, что во французских тюрьмах в теннис не играют.

– Буду помнить, – сказал Уэсли и сделал шаг назад.

Билли включил мотор, помахал рукой, и автомобиль выкатился на дорогу. В зеркале заднего обзора видна была высокая худощавая фигура, зашагавшая в направлении Канна.

В Париже Билли снял номер в гостинице на Левом берегу и сразу же заказал разговор с Америкой. Услышав голос Рудольфа, Билли сказал:

– Дядя Рудольф, это Билли Эббот. Я в Париже в гостинице «Аламбер». Мне срочно нужна ваша помощь. С Уэсли может произойти нечто ужасное… и со мной тоже, если… – Он замолчал.

– Если что, Билли?

– Если мы кое во что не вмешаемся. Это не телефонный разговор.

– Завтра я буду в Париже.

– Слава богу! – сказал Билли. – Это самое приятное, что я мог услышать.

Он устало лег на кровать и через минуту уже крепко спал.

9

– А теперь, Билли, – сказал Рудольф, когда они свернули на автостраду, ведущую из аэропорта в Париж, – объясни мне, в чем дело.

– Дело в Уэсли, – сказал Билли, осторожно ведя машину. Шел дождь, и огни вечернего потока машин отражались на мокрой поверхности дороги. – Он сейчас на юге Франции, разыскивает убийцу.

Рудольф сдвинул шляпу на затылок и провел рукой по лбу, словно прогоняя боль.

– Откуда ты знаешь? – глухим голосом спросил он.

– Он сам рассказал. Мы подружились в Испании. Мы жили в одном номере. Когда он спал, можно было подумать, что он лежит в одиночном окопе, а вокруг все ближе и ближе рвутся снаряды. Я понял: парня что-то гложет. В конце концов я спросил его, и он мне все рассказал.

– Ты считаешь, он говорил серьезно?

– Конечно, серьезно. Он не из тех, кто шутит. Он даже в теннис играет так, что смотреть жутко. Я таких никогда еще не встречал, даже среди бывалых мужчин.

– А он в своем уме?

– Во всем, кроме этого.

– Почему ты не остался с ним? – осуждающе спросил Рудольф.

– Ну… – смущенно протянул Билли. – Это вторая половина истории. Я обещал ему помочь.

– Как?

Билли неловко заерзал на сиденье и перехватил руль.

– Обещал принять в этом участие и придумать что-нибудь такое, чтобы нас не поймали. Учитывая мою военную подготовку и тому подобное.

– Ну а ты-то в своем уме? – резко спросил Рудольф.

– Я всегда считал, что да.

– И ты действительно собирался выполнить свое обещание?

– Даже не знаю. Одного его я, конечно, не брошу. Вы разговариваете со мной, словно полицейский, который допрашивает заключенного.

Рудольф безнадежно махнул рукой.

– Два идиота. Два молодых дурака с одного дерева.

– Это у нас семейное, – сказал обиженно Билли. – Добро пожаловать, дядюшка, в страну дураков, в ее европейское отделение.

– А почему ты сидишь в Париже, когда он там затевает черт знает что? – Рудольф злился все больше.

– Я сказал ему, что в Париже у меня есть пистолет с глушителем, и обещал его привезти.

– И он у тебя в самом деле есть?

– Да.

– Чем, черт подери, ты тут занимался последние годы?

Билли опять неловко заерзал на сиденье.

– Я предпочел бы об этом не говорить. Лучше и для вас… да и для меня… если вы не будете знать.

Рудольф сделал глубокий вдох, затем шумно выдохнул.

– Тебя разыскивает полиция?

– Нет. Мне по крайней мере об этом неизвестно, – сказал Билли, довольный тем, что сидит за рулем и не видит выражения дядиного лица.

Рудольф устало провел рукой по небритой щеке.

– Тебе придется отдать этот пистолет мне.

– Но я обещал Уэсли привезти его через пару дней.

– Послушай, Билли, – сказал Рудольф, стараясь говорить спокойно, – ты ведь сказал, что тебе нужна помощь. Я вылетел первым же самолетом. Ты будешь делать то, что я говорю, или… – Он замолчал.

– Или что?

– Пока еще не знаю. Где сейчас Уэсли?

– В Сен-Тропезе. Мы договорились, что я сообщу ему телеграммой свой парижский адрес, он мне позвонит, и мы условимся, где и когда встретимся на юге.

– Так ты послал телеграмму?

– Сегодня утром.

– Зачем ты так спешил? Почему нельзя было дождаться моего приезда? Пожалуй, было бы лучше, чтобы он не знал, где тебя найти.

– Он и так относится ко мне с подозрением, – защищался Билли. – А если я его обману, он плюнет на меня и займется этим в одиночку.

– Может быть, ты и прав. Он уже звонил?

– Нет еще.

– Отлично. Когда позвонит, не говори, что я здесь. Скажи, что тебе не удалось достать этот проклятый пистолет, что это оказалось не так просто, как ты думал.

– И что это даст?

– А то, что у меня будет время придумать какой-то выход, – сердито сказал Рудольф. – И тебе тоже не мешало бы пошевелить мозгами. А теперь помолчи, пожалуйста. После перелета мне хочется несколько минут спокойно посидеть с закрытыми глазами – а вдруг нас с тобой осенит какая-нибудь мысль.

В отеле, прежде чем расстаться, Рудольф сказал:

– Не забудь: завтра пистолет должен быть у меня. И еще одно: чтоб Уэсли его даже не видел.

– Тогда он возьмет нож или дубинку, а то и с голыми руками пойдет. Вы его просто не знаете, – возразил Билли.

– Не знаю, и очень плохо, что начинаю узнавать его именно теперь.

– Послушайте, – сказал Билли, – если вам не хочется впутываться в это дело, я постараюсь справиться сам. Можете считать, что я вам ничего не говорил.

Рудольф задумчиво посмотрел на Билли, словно прикидывая, что его ждет, если он согласится с этим предложением, затем покачал головой.

– Наверно, разыскивать Дановича должен был я. Давным-давно. Только до сегодняшнего вечера мне это не приходило в голову. Нет, считать, что ты мне ничего не говорил, – не решение вопроса. Спокойной ночи. Билли. Если ночью у тебя возникнут идеи, позвони мне. Хорошо поспать все равно вряд ли удастся.

Он снова несколько раз провел рукой по лицу и медленно, тяжелой походкой направился к лифту.

Я ни разу не подумал о его возрасте, упрекнул себя Билли, когда дверца лифта закрылась.

Утром они позавтракали вместе. Лицо у Рудольфа было усталое, под глазами мешки, он ел молча и чашку за чашкой пил кофе.

– Сегодня ты заберешь… этот предмет, – проговорил он наконец, – и отдашь его мне.

– Вы уверены, что хотите… – начал Билли.

– Единственное, в чем я уверен, – огрызнулся Рудольф, – это в том, что не желаю слушать от тебя никаких возражений.

– Ладно, подчиняюсь. – Он произнес эти слова с большим облегчением: ответственность за принятие решения теперь лежала не только на его плечах.

В зал вошел портье и по-французски обратился к Билли:

– Вас просят к телефону в холле, мистер Эббот.

– Спасибо. – Билли поднялся. – Это, наверно, он. Больше никто не знает, что я здесь.

– Будь осторожен и не говори лишнего. Постарайся, чтобы все звучало правдоподобно.

– Постараюсь, но от этого парня можно ожидать чего угодно, – сказал Билли, выходя из ресторана. От кофе у него во рту вдруг стало горько. В холле он вошел в телефонную будку и взял трубку.

– Билли, – услышал он голос Уэсли, приглушенный расстоянием, – ты можешь говорить?

– Не очень.

– Я в отеле «Лэ Пинед» в Сен-Тропезе. Когда ты приедешь?

– Через несколько дней, не раньше, Уэсли. С этим делом возникли некоторые осложнения. – Звук собственного голоса казался ему фальшивым.

– Какие осложнения? – резко спросил Уэсли.

– Расскажу, когда увидимся.

– Так ты достанешь или нет?

– Обязательно достану. Только на это потребуется еще немного времени.

– Сколько?

– Четыре-пять дней.

– Если ты в ближайшие пять дней не появишься, я уезжаю в Канн, – сказал Уэсли. – Один. Тебе понятно, что я говорю?

– Ты не волнуйся, Уэсли. Я делаю все, что от меня зависит.

– А по-моему, ты тянешь. Билли.

– Ничего я не тяну. Просто возникли некоторые препятствия.

– Все ясно, – сказал Уэсли и повесил трубку.

Билли медленно вернулся в ресторан.

– Он в отеле «Лэ Пинед» в Сен-Тропезе, – сказал он, садясь. – Он недоволен и дал мне пять дней сроку.

Рудольф кивнул.

– Ты не сказал ему, что я здесь?

– Нет.

– Сегодня вечером я уезжаю в Антиб поездом. Я не хочу, чтоб меня осматривали в аэропорту. Если тебе потребуется со мной связаться, я буду в отеле «Коломб д’Ор» в Сен-Поль-де-Вансе.

– Вам ночью пришла в голову какая-то идея?

– Возможно. – Рудольф мрачно улыбнулся.

– Не хотите со мной поделиться?

– Не хочу. Ты сам сказал вчера вечером, что о некоторых вещах не надо говорить. Так будет лучше для нас обоих.

– По части секретов наша семейка любой даст сто очков вперед.

– Да, пожалуй. – Рудольф встал. – Сегодня я собираюсь любоваться Парижем, может, даже схожу в Лувр. Встретимся здесь в пять часов. Не наделай глупостей до этого времени.

– Постараюсь. Увидимся в пять.

После ухода Рудольфа Билли на такси отправился в банк. Он не хотел, чтобы кто-нибудь обратил внимание на «пежо» с откидывающимся верхом и, чего доброго, записал номер. Он захватил с собой теннисную сумку и, когда служитель в хранилище, открыв оба замка, удалился к своему столу, положил в нее автоматический пистолет и запасные патроны, а также то, что осталось от десяти тысяч франков. Он поднялся наверх, сказал банковскому служащему, что сейф ему больше не нужен, и вернул ключ.

Затем с сумкой в руках, снова на такси, вернулся в гостиницу, положил сумку на кровать и, не сводя с нее глаз, просидел в номере до пяти часов вечера.

Сойдя с поезда, Рудольф окунулся в залитое южным солнцем утро Антиба. Машина, заказанная им в агентстве Хертца, ждала его на вокзале. Расписываясь у стойки в ее получении, он все время прижимал ногу к стоявшему на полу чемодану.

Подъехав к отелю «Коломб д’Ор», он сам внес чемодан в холл, а сняв номер, пошел следом за носильщиком, чтобы не упускать его из виду.

Когда носильщик ушел, Рудольф позвонил старому адвокату в Антибе и договорился встретиться с ним в одиннадцать часов. Потом побрился, лег в ванну и долго дремал в воде. По нью-йоркскому времени было два часа ночи, и организм его еще не перестроился. Двигаясь словно во сне, он оделся и заказал в номер большую чашку кофе. Это был тот самый номер, где он останавливался раньше. Сюда приходила Жанна, и воспоминания о проведенных с нею часах вызвали к жизни старые желания. Он взял лист бумаги и написал: «Дорогая Жанна! Я снова в нашем отеле, и, может быть, если сейчас ты свободна…» Он не дописал и скомкал листок. Слишком давно. Уже все в прошлом.

В половине одиннадцатого он запер чемодан, спустился вниз, сел в машину и поехал в Антиб.

Старик ждал его за большим полированным столом, а за его спиной в огромном окне, словно на картине, сверкало залитое солнцем ослепительно синее море.

– Здесь можно разговаривать? – спросил Рудольф, садясь.

– Безусловно.

– Я имею в виду – здесь нет магнитофонов в столе или другой аналогичной техники?

– Есть, – признался адвокат, – но он не включен. Я пользуюсь им только по просьбе клиента.

– Надеюсь, вас не обидит, если я попрошу поставить его на стол – для большей верности.

– Как вам угодно, сэр, – холодно отозвался старик. Нахмурившись, он открыл ящик и поставил маленький аппарат на край стола.

Рудольф встал, чтобы взглянуть на него поближе. Магнитофон действительно не был включен.

– Благодарю вас, сэр, – сказал он и снова сел. – Я бы также просил вас не делать никаких записей – ни сейчас, ни после того, как я уйду.

– Хорошо, никаких записей, – кивнул старик.

– Дело, по которому я к вам приехал, очень деликатное. Речь идет о безопасности моего племянника, сына моего убитого брата.

Старик снова кивнул.

– Очень печальная история. Надеюсь, время немного залечило раны…

– Немного.

– И что наследство было разделено с минимальными… э… неприятностями.

– С максимальными, – мрачно ответил Рудольф.

– Увы, – сказал старик, – семейные проблемы…

– Мой племянник сейчас на юге Франции. О том, что я здесь, ему неизвестно, и я предпочел бы, чтобы на данном этапе такое положение сохранилось.

– Очень хорошо.

– Он приехал сюда, чтобы найти Дановича.

– О! – воскликнул старик.

– Он собирается его убить.

Старик закашлялся, словно что-то застряло у него в горле. Он достал большой белый носовой платок и вытер губы.

– Извините меня, – сказал он. – Теперь мне понятно, почему вы назвали дело «деликатным».

– Я не хочу, чтобы он нашел этого Дановича.

– Естественное желание, – отозвался адвокат. – Но чем я могу быть вам полезен?

Рудольф глубоко вздохнул.

– Если Дановича убьют до того, как мой племянник узнает о его местонахождении, то проблема будет решена.

– Понимаю, – задумчиво сказал старик. Он снова закашлялся и вытащил платок. – И как же, по-вашему, я могу помочь вам добиться желаемого результата?

– В свое время, сэр, вы наверняка занимались делами, связанными с определенной средой на этом побережье.

Адвокат кивнул.

– В свое время, – сказал он тихо, – да.

– Если бы вы познакомили меня с человеком, который знает, где находится Данович, и если бы он согласился взять на себя это дело, я был бы готов очень хорошо заплатить за его… услуги.

– Понимаю, – повторил адвокат.

– Естественно, – добавил Рудольф, – я готов перевести значительную сумму и на ваш счет в швейцарском банке.

– Естественно, – согласился адвокат, вздыхая то ли из-за возможности риска, то ли при мысли о значительной сумме в швейцарском банке.

– Это должно быть сделано быстро, – сказал Рудольф. – Мальчик глуп и нетерпелив.

– Я вам сочувствую, мсье Джордах, – кивнул адвокат, – но, как вы понимаете, такие дела не делаются за одну ночь, если делаются вообще.

– Я готов заплатить двадцать тысяч долларов.

И снова адвокат закашлялся. И снова вытирал носовым платком рот.

Долгое время в комнате стояла тишина. Рудольф мучительно раздумывал над тем, что же он делает. Всю жизнь он верил в доброту и порядочность и теперь совершает преступление. Но во имя чего он это делает? Чтобы предотвратить еще большее преступление. Порядочность может оказаться ловушкой, думал он, так же как и множество других благородных слов. Вопрос в том, что для тебя важнее: твои принципы или твоя собственная плоть и кровь!

Не поворачиваясь к Рудольфу, адвокат сказал:

– Я подумаю, что можно сделать. Постараюсь связаться с одним человеком и, если он проявит интерес, попрошу его найти вас. Я надеюсь, вы понимаете, что этим мое участие в деле и ограничится.

– Понимаю, – сказал Рудольф, вставая. – Я остановился в отеле «Коломб д’Ор» в Сен-Поль-де-Вансе. Я буду ждать звонка.

– Я ничего не обещаю, дорогой мсье, – напомнил адвокат. Он повернулся и, стоя теперь спиной к морю, с трудом выдавил из себя улыбку. – Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы убедили своего племянника отказаться от его безрассудного замысла.

– Я бы тоже, но сомневаюсь, что мне это удастся.

– Ох, уж эта молодежь, – хмуро кивнул адвокат. – Ладно, я постараюсь что-нибудь сделать.

– Спасибо. – Рудольф встал. Когда он выходил из кабинета, взгляд адвоката был снова устремлен на море. Прощаясь, они не пожали друг другу руки.

Сила денег, думал Рудольф, проезжая по улицам порта. Интересно, нанял бы Гамлет Розенкранца и Гильденстерна, чтобы убить своего дядю-короля, если бы у него были на это флорины?

Добравшись до «Коломб д’Ор», он позвонил в гостиницу «Аламбер» в Париже. К счастью. Билли был в номере. Рудольф не знал, что после поездки в банк Билли не выходил из гостиницы.

– Билли, у меня все-таки есть надежда. Я ничего не могу тебе сказать, поэтому и не спрашивай – ни сейчас, ни потом. Но все же надежда есть. Теперь главное – выиграть время. Поэтому ты должен сдерживать Уэсли. Ты хорошо меня слышишь?

– Слишком хорошо. Ну а как же я должен его сдерживать?

– Поезжай на пятый день в Сен-Тропез. Придумай какую-нибудь историю… ты же умный парень…

– Все мне об этом только и твердят, – уныло отозвался Билли.

– Не оставляй его одного, чтобы он куда-нибудь не исчез. Мы все время должны знать, где он находится. Тебе понятно?

– Понятно, – сказал Билли без всякого энтузиазма.

– Если будет необходимость, скажи ему, где я нахожусь. Я бы этого не хотел, но, если иначе его не удержишь, придется сказать.

– Сколько же времени я должен его сдерживать?

– Столько, сколько нужно.

– Симпатичный кругленький срок.

– Пожалуйста, без насмешек, – резко сказал Рудольф. – Я выполняю свою часть дела, а ты – свою.

– Слушаюсь, сэр. Следующие несколько дней я посвящаю придумыванию какой-нибудь истории.

– Вот и отлично.

– Только удастся ли заставить этого сумасшедшего в нее поверить – это уже другой вопрос.

– Желаю удачи, – сказал Рудольф и повесил трубку.

«Клотильда» стояла на якоре в порту Сен-Тропеза, неподалеку от яхты, на которой служил Кролик, и они с Уэсли отправились туда, чтобы на нее посмотреть. Кролик долго отговаривал Уэсли.

– Ты и так ее уже достаточно видел, – говорил он.

– Не беспокойся, Кролик, – сказал Уэсли, – я не заплачу и никого не прибью. Это единственный дом, где мне хорошо жилось. Я только взгляну на нее и вспомню, как все было, когда на ней ходил отец. С тех пор я насмотрелся много чего и похуже… – Поджидая Билли, он дни и ночи болтался по ночным кабакам в Сен-Тропезе и Канне. Он не решался спросить у Кролика, не встречал ли тот Дановича, потому что Кролик тотчас начал бы с ним препираться. Уэсли не мог спросить о Дановиче и никого другого: он не хотел, чтобы Данович и в конечном счете полиция узнали, что он его разыскивает. Но сам искать он мог. Он искал ежедневно и был уверен, что рано или поздно Данович где-нибудь непременно объявится. Ну а времени у Уэсли было достаточно. К его удивлению. Канн и Антиб в этот тихий предсезонный месяц действовали на него умиротворяюще. Он даже спал теперь спокойнее, и кошмарные сны, которые так долго его преследовали, больше не повторялись.

Дойдя до того места, где была пришвартована «Клотильда», они остановились. Яхта выглядела старомодной и комфортабельной, и Уэсли было приятно, что она содержится в чистоте и порядке.

– Они хорошо ее содержат, правда? – спросил он у Кролика.

– Немцы. Такая чистота – прямо хоть на палубе ешь. Хочешь подняться на борт посмотреть? Они поставили автопилот.

– Нет, – покачал головой Уэсли. – И так достаточно. Я рад, что посмотрел на нее.

Они направились обратно к яхте Кролика, где к обеду жарилась рыба. Обедать они должны были втроем, так как Кролик подружился с девушкой, которая работала в магазинчике в порту и теперь обедала с Кроликом каждый день. Это была хорошенькая темноволосая девушка, она довольно прилично говорила по-английски. Кролик был от нее без ума и, насколько мог понять Уэсли, она – от Кролика. Она приходила на яхту и после работы, а иногда оставалась на ночь. Они собирались пожениться и вместе наняться на более крупное судно.

Обед был вкусный и сытный, с бутылкой холодного вина. Уэсли попросил Кролика никому не говорить, что он снялся в картине, которую будут показывать в Канне, но, когда девушка – ее звали Надин – спросила Уэсли, чем он занимается, Кролик выпалил:

– Он, черт побери, киноактер. Как тебе это нравится – мой старый товарищ по плаванию?

Что ж, подумал Уэсли, если это только повышает шансы Кролика в глазах девушки, то ничего плохого тут нет.

– Это правда? – Надин смотрела на него недоверчиво.

– Правда. После того как картина выйдет, меня, возможно, будут считать бывшим киноактером.

– Вы что, меня разыгрываете? – спросила Надин.

– Сама убедишься, – сказал Кролик. – Он герой в кинокартине, которую будут показывать на фестивале.

– Не герой, – запротестовал Уэсли. – У меня там просто эпизодическая роль.

Надин пристально посмотрела на него.

– Я так и подумала, потому что уж слишком ты хорош собой, чтобы быть никем. Со мной работает одна девушка, – продолжала Надин, – моя лучшая подруга, удивительно милая, она просто с ума сходит по кино. Привести ее сегодня на ужин?

– Я пробуду в Сен-Тропезе недолго, – сказал Уэсли смущенно. Помня обещание Элис приехать на две недели в Европу, он не хотел, чтобы его соблазнила удивительно милая французская девушка.

– Она хорошо говорит по-английски.

– Видите ли, у меня сегодня свидание. – Это был пятый день его пребывания здесь, и он хотел встретить Билли в гостинице, когда тот появится.

– А как насчет завтрашнего вечера? – настаивала Надин.

– Завтра вечером я, наверное, буду в Канне. Как-нибудь в другой раз.

– А если мы приедем в Канн, – спросила Надин, – ты сможешь достать нам билеты на твою картину?

– Наверно, смогу. Кролик будет знать, где я остановился.

Черт побери, подумал Уэсли, только мне не хватает, чтобы две французские девицы висели у меня на шее, когда я налечу на этого сукина сына Дановича.

– А ты не забудешь? – спросила Надин, собираясь возвращаться в свой магазинчик.

– Не забуду, – солгал Уэсли.

Надин поцеловала Кролика, и они с Уэсли посмотрели вслед ее точеной маленькой фигурке, танцующей походкой быстро удалявшейся по набережной.

– Как она тебе? – спросил Кролик. Раньше он этот вопрос задать не решался.

– Очень хорошенькая.

– Ты считаешь, слишком легкомысленна, чтобы стать хорошей женой? – тревожно спросил Кролик.

– Она славная, – сказал Уэсли. Он не хотел брать на себя ответственность за такое серьезное дело, как женитьба Кролика. – Я ведь ее почти не знаю.

– Я тебе вот что скажу: с твоей внешностью и твоими киношными делами, да с тем, чему ты научился у отца, держу пари, ты теперь в сто раз лучше меня разбираешься в женщинах. У меня это всегда было слабым местом, и я боюсь ошибиться. – Он помолчал. – Тебе не показалось, что она с тобой вроде немного заигрывала?

– Ну что ты. Кролик, – удивился Уэсли.

– Я бы не хотел связать себя с женщиной, которая строит глазки моим друзьям.

– Зря волнуешься. Она мне и ресницей не моргнула.

– Рад слышать. Ну а как насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Ты ведь приехал на Лазурный берег не только повидаться со старым приятелем и посмотреть какую-то там дурацкую картину…

– Ну что ты придумываешь. Я только…

– Ничего я не придумываю, – сказал Кролик. – Я просто хорошо тебя знаю. Знаю, когда ты в хорошем настроении. Знаю, когда тебя одолевает беспокойство. Сейчас ты что-то скрываешь. Я все время за тобой незаметно наблюдаю, и ты мне не нравишься, Уэсли.

– Чепуха все это, – сказал Уэсли резко. – Что ты охаешь, как старая баба.

– Одно я знаю точно: твоему отцу очень не хотелось бы, чтобы ты попал в беду, особенно из-за этого Дановича. Ты слушаешь меня, Уэсли?

– Слушаю.

– Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы у тебя в жизни все было хорошо. Того же хочу и я. У меня нет желания навещать тебя в тюрьме или в больнице или опознавать в морге.

– Не заставляй меня жалеть, что я приехал с тобой повидаться.

– Плевать мне, если ты меня вообще больше не увидишь, – сказал Кролик, – лишь бы вколотить в твою башку хоть что-то разумное. У тебя впереди прекрасная жизнь – не губи ее. Твоего отца нет в живых, ну ничего теперь не поделаешь. Уважай его память – вот все, о чем я тебя прошу.

– Мне пора возвращаться в отель, – сказал Уэсли. – Я жду звонка.

Кролик остался на корме, а Уэсли под его осуждающим взглядом сел на взятый напрокат одноцилиндровый мопед и с треском помчался в сторону отеля.

Подъехав, он увидел на стоянке «пежо» с откидывающимся верхом.

– Вас в баре ожидает какой-то джентльмен, – сказал ему портье, отдавая ключ от номера.

В пустом баре Билли в одиночестве потягивал пиво. Он сидел ссутулившись и казался маленьким и несчастным. Костюм его был помят, а спутанные ветром волосы так и остались непричесанными. После поездки в открытой машине в Париж, а затем сюда лицо его, и без того смуглое, стало еще темнее. Похож на араба, решил, подходя к нему, Уэсли. Билли встал, и они обменялись рукопожатиями.

– Ну, кузен, давно бы пора приехать, – сказал Уэсли.

– А по-другому ты разговаривать не умеешь? – спросил Билли раздраженно.

– Пошли ко мне, – сказал Уэсли, кинув взгляд на бармена, который у другого конца стойки чистил лимоны. – Поговорим там.

– Подожди, я допью. К тому же тебе и самому кружка пива не помешала бы.

– Мне многое не помешало бы. Допивай быстрее.

Билли огляделся.

– Хороший отель. Стоит, наверное, кучу денег.

– Я же собирался пробыть здесь всего дня два, а не весь сезон. Ну что, допил свое пиво?

– Допил, но надо еще заплатить.

– Запишите на мой счет, – бросил Уэсли бармену.

– Спасибо, – сказал Билли, выходя вслед за Уэсли из бара.

– Это самое малое, что я могу сделать, – с издевкой заметил Уэсли, – для моего верного кузена.

В номере Уэсли сразу же набросился на Билли.

– Достал? – резко спросил он.

– Сейчас я тебе все объясню. Человек, который его для меня хранил, скрывается от полиции. В Париже его нет, и его девчонка сказала, что не знает, где он. Но он будет ей звонить и…

– Когда? Когда он собирается ей звонить?

– Она точно не знает. Наверное, скоро.

– Скоро? В День независимости? Или, может быть, на рождество?

– Какого черта ты так со мной разговариваешь? Я сделал все, что от меня зависело.

– По-моему, ты врешь. Билли, – сказал Уэсли ровным тоном.

– Почему ты всех подозреваешь? Я ведь сам вызвался помочь тебе, правда? Никто меня не заставлял под дулом пистолета. Я изо всех сил старался.

– Врешь! Ты ведь знаешь, где этот пистолет… если он вообще существует…

– Он существует. Клянусь тебе.

– Тогда ты скажешь, где он находится. Сейчас же. – И Уэсли, как кошка, прыгнул на Билли и принялся его душить. Билли отчаянно сопротивлялся, но Уэсли был тяжелее его на сорок фунтов. Они молча продолжали бороться. Потеряв равновесие. Билли упал, и Уэсли придавил его коленом. Лицо его по-прежнему было спокойно, цепкие, как у маньяка, руки сдавили горло Билли. И только когда Билли уже начал терять сознание, Уэсли чуть разжал пальцы.

– Ты скажешь или нет?

– Отпусти. – Билли задыхался. – Ты мог меня задушить.

– Вполне вероятно. – Руки Уэсли снова начали сдавливать его горло.

– Рудольф… Он в Сен-Поль-де-Вансе… отель «Коломб д’Ор». Отпусти!

Уэсли медленно разжал руки и встал. Он помог Билли подняться, и Билли повалился на стул, ощупывая руками шею.

– Откуда взялся дядя Рудольф? Только без вранья.

– Я позвонил ему в Нью-Йорк. Я подумал, что уж если кто может тебе помочь, так это он. Исключительно ради тебя. Ты ведь не думаешь, что я о себе беспокоился?

– Струсил, – презрительно сказал Уэсли. – И позвал на помощь Санта-Клауса. Мне следовало бы это предвидеть. Чего еще, черт возьми, можно ожидать от теннисиста?

– Отправляйся теперь в Сен-Поль-де-Ванс, кровожадный идиот, и попытайся придушить дядю Рудольфа.

– Может быть, так и сделаю. А ты катись отсюда. И чтоб я тебя не видел, не то пожалеешь.

– Больше я к тебе без ножа не подойду, – сказал Билли, вставая. – Предупреждаю.

– Спасибо. Буду иметь в виду.

В дверях Билли обернулся.

– Еще одно слово. Что бы ты ни думал, я – твой друг.

Уэсли надменно кивнул, и Билли вышел из номера.

Снизу он позвонил в Сен-Поль-де-Ванс и рассказал Рудольфу, что произошло.

– О господи, – сказал Рудольф. – Неужели он в таком скверном состоянии!

– Даже хуже, – сказал Билли. – Лишился рассудка. Вы лучше переезжайте в другой отель, а то он и вас начнет душить.

– Никуда я переезжать не стану, – спокойно сказал Рудольф. – Пусть приходит.

– Только не встречайтесь с ним наедине, – сказал Билли, восхищаясь дядиным спокойствием.

– Я готов встретиться с ним так, как он пожелает.

– Вы что-нибудь придумали?

– Возможно.

– Я бы на вашем месте все же отделался от той вещицы до его прихода. Бросьте ее в море.

– Нет, – задумчиво сказал Рудольф, – я думаю, этого не стоит делать. Она в ближайшем будущем может пригодиться.

– Желаю удачи.

– Увидимся на следующей неделе на фестивале в Канне. Я заказал для всех нас номера в отеле «Мажестик». Ты – в одном номере с Уэсли. Но при сложившихся обстоятельствах… – он усмехнулся, – придется поместить тебя на другом этаже.

– Вы все успеваете предусмотреть, – с сарказмом сказал Билли.

– Почти все, – ответил Рудольф.

Билли повесил трубку и, подойдя к стойке портье, сказал:

– Пожалуйста, запишите этот разговор на счет мистера Джордаха.

Уэсли не позвонил ни в этот день, ни на следующий. Зато позвонил адвокат из Антиба.

– У меня есть кое-какие новости, – сказал он. – Человек, к которому я намеревался обратиться по поводу вашего дела, в настоящее время сидит в тюрьме. Но через две недели он выйдет и вернется домой в Марсель. Я с ним свяжусь и сообщу ему, где он сможет вас найти.

– Я буду в отеле «Мажестик» в Канне, – сказал Рудольф.

– Извините за задержку.

– Ничего не поделаешь. Благодарю вас за труды. Я буду ждать звонка.

Ничего не поделаешь, подумал Рудольф, вешая телефонную трубку. Хороший заголовок для истории моей жизни. Ничего не поделаешь.

10

Рекламный агент «Комедии реставрации» напечатал статью о Гретхен – женщине, чья первая режиссерская работа должна была вместе с другими фильмами представлять американское киноискусство на Каннском фестивале. Поэтому, когда самолет Гретхен приземлился в аэропорту Ниццы, ее уже ждали фотографы. Они снимали, как Гретхен выходит из самолета, как встречается с Билли и Рудольфом. Гретхен крепко обняла и поцеловала сына, едва удерживаясь от слез.

– Сколько времени прошло, – прошептала она.

Билли был смущен проявлением материнских чувств в присутствии фоторепортеров и мягко, но решительно высвободился из объятий матери.

– Мама, – сказал он, – давай отложим эту семейную сцену на потом.

Ему вовсе не улыбалась перспектива появиться на страницах газет чуть не задушенным в родственных объятьях, независимо от того, пойдет ли такая фотография на пользу картине или нет.

Гретхен отступила, и ее губы плотно сжались в столь хорошо знакомую Билли тонкую холодную линию.

– Билли, – сказала она официальным тоном, – разреши мне представить тебя мистеру Доннелли, нашему художнику.

Билли пожал руку рыжебородому молодому человеку.

– Очень рад познакомиться, сэр, – сказал он. Еще один. Она никак не может от них отказаться. Он отметил, с каким покровительственным видом собственника Доннелли держал мать под руку, когда они проходили через небольшую толпу, образовавшуюся у выхода из таможенного зала. Во время этой встречи – первой за столько лет – Билли собирался быть нежным и чутким, но вид матери, как всегда красивой, в шикарном светло-голубом дорожном костюме, под руку с человеком не намного старше его самого, вызвал у него раздражение.

Однако ему стало стыдно, что он позволил этому чувству одержать верх. В конце концов, мать взрослый человек, и что она делает в свободное время и кого выбирает – это ее личное дело. Поэтому сейчас, идя с ней к машине, он нежно сжал ее руку, как бы извиняясь за недавнее замечание по поводу семейной сцены. Она удивленно взглянула на него, а затем радостно улыбнулась и сказала:

– Нас ждут чудесные две недели.

– Надеюсь. Мне не терпится поскорее посмотреть твою картину.

– Тем, кто ее видел, она как будто нравится.

– Мало сказать «нравится», – вмешался в разговор Рудольф. – Все просто в восторге. Мне уже предложили продать мою долю в картине со стопроцентной прибылью, но я отказался.

– Преданный братец, – весело сказала Гретхен, но тут же нахмурилась. – Руди, ты плохо выглядишь. У тебя такой вид, словно ты ночи напролет не спишь. В чем дело?

– Ни в чем, – смущенно рассмеялся Рудольф. – Наверное, слишком подолгу засиживаюсь в казино.

– Честно говоря, я огорчена, – сказала Гретхен, пока носильщик и шофер укладывали чемоданы в машину.

– Чем?

– Что Уэсли не приехал меня встретить.

Рудольф и Билли переглянулись.

– Разве он не в одном с нами отеле? – спросила Гретхен.

– Нет, – сказал Рудольф.

– Но он ведь в Канне? После показа картины газеты и телевидение будут рвать его на части. Он должен вести себя как актер, даже если он таковым себя не считает.

– Гретхен, – осторожно сказал Рудольф, – мы не знаем, где он сейчас. Он был в Сен-Тропезе – это последнее, что о нем известно, но потом куда-то исчез.

– Что это значит?

– Да ничего, – солгал Рудольф. – Ты не беспокойся. Я уверен, он появится.

– Да уж лучше ему появиться, – сказала Гретхен, садясь с Доннелли в машину. – А то мне придется объявить розыск.

Из-за багажа в машине не осталось места для Рудольфа, и они с Билли направились на стоянку к «пежо».

– Надо срочно придумать для нее какое-то объяснение, – сказал Рудольф.

– На этот раз придумывайте сами, – сказал Билли. – То, что я придумал в последний раз, чуть не стоило мне жизни.

– Может быть, увидев в газете фотографию Гретхен, он объявится. Во время съемок он очень к ней привязался.

– Я знаю. Он мне рассказывал. Сейчас его занимает только одно – как найти некоего югослава. – Билли с любопытством посмотрел на Рудольфа. – У вас есть какие-нибудь новости?

– Возможно, будут через несколько дней.

– Вы по-прежнему не хотите сказать мне, что вы затеяли?

– Нет, – решительно ответил Рудольф. – И не выпытывай.

Некоторое время Билли молчал, сосредоточенно следя за дорогой. По случаю приезда матери он вымыл машину и надел чистый, отутюженный костюм. Ему было жаль, что отсутствие Уэсли омрачило встречу.

– Надеюсь, что он не испортит моей матери этот торжественный момент в ее жизни. В аэропорту она была в отличном настроении. И сегодня она очень красивая, правда?

– Очень.

– А что у нее с этим Доннелли? – Билли повернул голову и посмотрел на Рудольфа.

– Ничего, насколько мне известно, – ответил Рудольф довольно резко. – Они хорошо поработали вместе, а сейчас мы с ним затеяли одно дело. И здесь тоже ничего не выпытывай.

– Я просто спросил, – сказал Билли. – Естественное беспокойство сына о матери. А что он за парень?

– Отличный парень: талантливый, честолюбивый, честный, пьющий.

– К этому она уже должна была привыкнуть за время жизни с отцом. Я говорю про пьянство.

– Твоего отца она тоже приглашала сюда. Но у него теперь какая-то новая работа, и он не может уехать из Чикаго. Возможно, он наконец взял себя в руки.

– Не уверен. Хватит и того, что он сделал для своего сына одну полезную вещь.

– Что же именно?

– Привил мне отвращение к пьянству. – Билли усмехнулся. – Послушайте, у меня идея. Не по поводу родителей, а насчет Уэсли.

– Какая же?

– Вы, конечно, знаете, что полиция собирает карточки, которые заполняют при въезде в гостиницу…

– Да.

– У Уэсли здесь, в Канне, наверняка нет знакомых, остановиться ему не у кого, так что скорее всего он живет в гостинице. Можно пойти в полицию и узнать. В конце концов, он же играет в фестивальной картине… скажем, что его разыскивают, чтобы взять интервью и сфотографировать…

– Нет, этого делать нельзя. Чем меньше полиция будет интересоваться Уэсли, тем лучше для всех. Нам придется искать его самим. Поброди в районе порта, зайди в ночные клубы, вообще посматривай по сторонам. А матери пока скажи, что он стесняется – не хочет никакой шумихи до показа картины, ему кажется, что он не очень хорошо сыграл и над ним будут смеяться, а потому старается не показываться на людях…

– Вы думаете, она на это клюнет? – с сомнением спросил Билли.

– Возможно. Она знает, что парень он странный, и, вероятно, скажет, что этого от него и следовало ожидать.

– Меня только удивляет, – сказал Билли, – что он не пришел к вам и даже не позвонил.

– Я был почти уверен, что он этого не сделает. Того, что он ищет, от меня он никогда не получит, и ему это прекрасно известно.

– А пистолет еще у вас? – спросил Билли.

– У меня.

Билли снова усмехнулся.

– Держу пари, вы единственный человек на фестивале, у кого в кармане лежит пистолет с глушителем.

– От такого преимущества я бы с радостью отказался, – мрачно заметил Рудольф.

Когда они проезжали по набережной Круазетт в Канне, среди афиш фестивальных фильмов Рудольф увидел афишу «Комедии реставрации» с фамилией Гретхен.

– Теперь, – шутливо сказал Билли, – плюс ко всем другим заботам мне еще предстоит научиться быть сыном знаменитой матери. Что же мне говорить, если у меня будут брать интервью и спрашивать, каково это?

– Говори, что это потрясающе.

– Следующий вопрос, мистер Эббот. Не считаете ли вы, что ваша мать приносила вас в жертву ради карьеры? Ответ: только последние десять – пятнадцать лет.

– Так ты можешь шутить со мной, – резко сказал Рудольф, – но больше ни с кем. Надеюсь, тебе это понятно?

– Да, сэр. Конечно, я валял дурака.

– Во всяком случае, пока она еще не знаменита, и вообще, в таких местах сегодня ты знаменит, а завтра – нет. У твоей матери сейчас время сложное и напряженное, и мы должны быть к ней очень внимательны.

– Я буду поддерживать ее, как могучий дуб, и она не узнает своего непослушного сына и будет с изумлением на меня взирать.

– Хоть ты и не пьешь, как твой отец. Билли, но ты, по-видимому, унаследовал его способность производить впечатление человека, который ни к чему не относится серьезно.

– Это просто защитный прием, передаваемый от отца к сыну, чтобы скрыть от постороннего взгляда нежную и трепетную душу.

– Пусть она хоть изредка проглядывает наружу. Это тебя не погубит.

Когда они вошли в холл гостиницы, Рудольф спросил, нет ли для него каких-либо известий. Нет, ничего не было.

В глубине холла сидела Гретхен, окруженная журналистами и фотографами. Главные знаменитости в Канн еще не прибыли, и рекламный агент «Комедии реставрации» старался максимально использовать это время. Гретхен говорила хорошо, улыбалась и, по-видимому, чувствовала себя прекрасно.

Заметив их, она сделала им знак подойти, но Билли отрицательно покачал головой.

– Я ухожу, – сказал он Рудольфу, – пройдусь по порту и поищу нашего пропавшего ангелочка. Скажите матери, что я ее люблю, но у меня дела.

Рудольф подошел к Гретхен, и она представила его как своего брата и одного из тех, кто финансировал картину. Куда отправился Билли, она не спросила. Когда один из фотографов предложил им стать рядом, Рудольф спросил ее, где Доннелли.

– Догадаться нетрудно. – Она улыбнулась Рудольфу, глядя в объектив.

Рудольф пошел в бар; там с мрачным видом, сгорбившись над стаканом виски, сидел Доннелли.

– Наслаждаетесь весельем и забавами знаменитого фестиваля? – спросил Рудольф.

Доннелли бросил на него сердитый взгляд.

– Не надо было мне сюда приезжать.

– Почему? – удивился Рудольф.

– Этот мальчишка, ее сын Билли, так на меня посмотрел в аэропорту…

– Вам показалось.

– Не показалось. Боюсь, теперь он из-за меня устроит Гретхен веселую жизнь. Он что, ревнует?

– Нет. Вероятно, просто беспокоится: все-таки вы намного ее моложе, он боится, как бы ей потом не пришлось мучиться.

– Он вам это сказал?

– Нет, – признался Рудольф. – Он ничего не говорил.

– Она рассказывала мне о нем. – Доннелли допил виски и знаком велел бармену подать еще. – От него и в детстве была одна морока.

– Он сказал, что открывает в своей жизни новую страницу.

– В аэропорту в Ницце он не открывал никаких новых страниц – это уж точно. А где второй парень – этот Уэсли? Гретхен сказала, что они должны были вдвоем приехать на машине из Испании.

– Он здесь, – неопределенно ответил Рудольф.

– Где это «здесь»? – не отступался Доннелли. – Когда мы прилетели, его здесь не было, а он, черт побери, должен был ее встретить после всего, что Гретхен для него сделала. – Он с жадностью отпил из стакана. – Держу пари, все это дело рук ее сыночка.

– Ну зачем так нервничать из-за одного взгляда в аэропорту? Уверяю вас, все будет в порядке.

– Хотелось бы надеяться. Потому что, если он испортит своей матери и эти две недели, я сверну ему шею. Так и передайте. И скажите, что я сделал его матери предложение.

– И что же она ответила?

– Засмеялась.

– Поздравляю.

– Я настолько на ней помешался, что ничего не вижу кругом, – мрачно сказал Доннелли.

– Вы будете лучше видеть, если перестанете так налегать… – и Рудольф слегка постучал стаканом по стойке бара.

– Вы тоже решили меня перевоспитывать?

– По-видимому, Гретхен уже затрагивала эту тему?

– Конечно, затрагивала. Я обещал ей, что, если она за меня выйдет, я перейду на вино.

– И что она ответила?

– Опять засмеялась.

Рудольф улыбнулся.

– Желаю вам хорошо провести время в Канне.

– Постараюсь, но только если у Гретхен все будет о’кей. Между прочим, за день до нашего вылета из Нью-Йорка мне звонил адвокат и сказал, что, по его мнению, наше дело в Коннектикуте уладится до конца года.

– Вот видите, все складывается в нашу пользу, так что не надо сидеть с таким трагическим видом.

Рудольф дружески похлопал Доннелли по плечу и вышел из бара. Пресс-конференция в холле закончилась, но рекламный агент Симпсон еще собирал бумаги.

– Ну как, прошло нормально? – спросил его Рудольф.

– Прекрасно, – ответил он. – Она умеет их очаровать. Вы знаете, я был на просмотре в Париже и думаю, что одно из первых мест нам обеспечено.

Рудольф согласно кивнул, хотя, пожалуй, ни один рекламный агент на свете не признает в первую неделю работы, что его клиента ждет провал.

– Мне хотелось бы, чтобы в газетах было побольше фотографий Уэсли.

– Никаких проблем, – сказал агент. – О нем уже и так все говорят, что он – чудо, и фотографии не повредят.

– Он сейчас тоже здесь, и, если его начнут узнавать на улице, мы сразу его найдем. Тогда газетчики смогут взять у него несколько интервью еще до того, как картина будет показана.

– Будет сделано. Мне этот материал и самому пригодится.

– Спасибо, – сказал Рудольф и поднялся к себе в номер. Чемодан стоял на стуле – там, где он его оставил. Он набрал шифр и открыл его. Пистолет по-прежнему лежал на месте. Какой отвратительный предмет, подумал он, снова запирая чемодан. Он поймал себя на том, что открывает чемодан не меньше десяти раз в день.

Он пошел в ванную и принял две таблетки успокоительного. С тех пор как он приехал в Париж, он находился в крайне возбужденном состоянии – у него даже появился нервный тик. Действия таблеток хватало на два часа.

Когда он вошел в спальню, зазвонил телефон. Он снял трубку, и женский голос произнес:

– Можно попросить мистера Рудольфа Джордаха?

– Я у телефона.

– Вы меня не знаете, – сказал женский голос. – Я знакомая Уэсли. Меня зовут Элис Ларкин.

– Да, Уэсли рассказывал мне о вас. Вы где сейчас?

– В Нью-Йорке. А Уэсли с вами?

– Нет.

– Вы не знаете, где он?

– В данный момент, к сожалению, нет.

– Он должен был позвонить мне еще на прошлой неделе, – сказала Элис. – Я хотела перенести свой отпуск и на несколько дней приехать в Канн. По-моему, с отпуском все будет в порядке, но мне хотелось бы знать, не переменились ли у него планы.

– Мне кажется, вам следует немного подождать, прежде чем принимать решение. Дело в том, что Уэсли куда-то исчез. Если он появится, я скажу ему, чтобы он вам позвонил.

– С ним ничего не случилось? – с беспокойством спросила она.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Рудольф, взвешивая каждое слово. – Хотя утверждать не берусь. Он человек непредсказуемый.

– Что верно, то верно. – Теперь ее голос звучал сердито. – Во всяком случае, если вы его все-таки увидите, пожелайте ему от меня самого большого успеха.

– Непременно. – Он медленно положил трубку. Таблетки еще не подействовали. От этого одержимого можно сойти с ума. Может, подумал он, когда я его найду, отдать ему этот проклятый пистолет и умыть руки? Рудольф подошел к окну и посмотрел на море – синее и спокойное. Внизу на набережной Круазетт гуляли люди; над их головами светило солнце и весело хлопали на ветру флаги фестиваля. Счастливцы, подумал Рудольф, глядя на пеструю толпу. Поменяться бы с кем-нибудь из них местами!

Билли вернулся в свой номер, когда уже стемнело. Весь день он мотался по старому порту, рассматривал яхты, заходил в бары и рестораны. Уэсли нигде не было. Он позвонил матери в гостиницу, но телефонистка ответила, что миссис Берк просила ни с кем ее не соединять. Наверное, в постели со своим бородачом. Лучше уж об этом не думать.

Он разделся и принял душ. После долгого жаркого дня это было настоящее блаженство – стоять под острыми струйками холодной воды, забыв обо всем на свете и чувствуя лишь их приятное покалывание.

Когда он выходил из душа, в дверь номера постучали. Билли обмотал вокруг бедер полотенце и, оставляя на ковре мокрые следы, подошел к двери. Перед ним стояла улыбающаяся Моника.

– О! – выдохнул Билли.

– Я вижу, ты готов к приему гостей, – сказала она. – Можно войти?

Он бросил взгляд в коридор, проверяя, одна ли она.

– Не беспокойся, это просто светский визит. Со мной никого нет. – Она проскользнула в номер, и Билли закрыл дверь. – Ну и ну, – сказала она, оглядывая огромную, красиво обставленную комнату. – Мы растем! Это совсем не то, что в Брюсселе. Капитализм тебе к лицу, мой мальчик.

– Как ты меня нашла? – спросил Билли, пропустив мимо ушей ее слова о Брюсселе.

– Очень просто. На этот раз ты оставил свой новый адрес.

– Постараюсь избегать подобной ошибки в дальнейшем. Что тебе надо?

– Мне просто хотелось с тобой повидаться. – Она села скрестив ноги и улыбнулась ему. – Ты не возражаешь, если я закурю?

– А если я скажу, что возражаю?

– Я все равно закурю. – Она засмеялась, вынула из сумочки сигарету, но огня к ней не поднесла.

– Пойду оденусь. Я не привык принимать посторонних дам в голом виде. – Он направился было в ванную, где были брюки и рубашка, но Моника, бросив сигарету, схватила его за руку.

– Не надо. Я вовсе не посторонняя. Кроме того, чем меньше на тебе надето, тем лучше ты выглядишь. – Она подняла голову и посмотрела на него. – Поцелуй меня.

Он попытался высвободиться, но она его крепко держала.

– Ну и что ты теперь задумала? – спросил он резко, хотя уже почувствовал знакомое возбуждение.

– Все то же, – усмехнулась она.

– В Испании того же не было, – заметил он, проклиная внезапно возникшее желание.

– В Испании я была занята другими делами. И к тому же я туда приехала не одна, если ты помнишь. Теперь я одна, ничем не занята и все будет по-старому. Я, кажется, тебе как-то говорила, что «новые левые» меня не удовлетворяют. С тех пор ничего не изменилось.

– О господи! – Он был уверен, что в конечном счете пожалеет об этом. – Пойдем в постель.

– В общем-то за этим я и пришла. – Она встала, и они поцеловались. – Я по тебе скучала, – прошептала она. – Иди ложись, я разденусь.

Он лег, не снимая обмотанного вокруг бедер полотенца. Моника через голову сдернула платье. Он закрыл глаза. Один последний раз, подумал он, в конце концов, какого черта? Этажом выше мать, по-видимому, занимается тем же. Он слышал, как Моника босиком идет к кровати. Щелчок выключателя – она погасила свет. Билли отбросил полотенце. Она упала на него с тихим стоном, и он крепко ее обнял.

Он лежал на спине в душной темной комнате, а Моника уютно устроилась рядом, положила голову ему на плечо. Он вздохнул:

– Лучше не бывает. Все, кто согласен, пусть скажут «да».

– Да, – сказала Моника. – Теперь не забывай оставлять свой адрес.

– Не забуду, – сказал он, хотя не был уверен, что говорит правду. Она заставила его пройти через слишком многое, и единственным местом, где, находясь с нею, он чувствовал себя в безопасности, была постель. – А у тебя какой сейчас адрес?

– Зачем он тебе?

– Вдруг я буду проходить мимо твоего отеля и меня охватит внезапное и неодолимое желание.

– Когда неодолимое желание возникнет у меня, я навещу тебя здесь. Я не хочу, чтобы меня видели с тобой. Ты будешь достаточно часто меня видеть, но только в этой комнате.

– Черт побери! – Он высвободил руку и сел. – Почему инициатива должна всегда исходить от тебя?

– Потому что я люблю действовать таким образом.

– Действовать! Мне не нравится это слово.

– Придется привыкнуть, милый, – сказала Моника. Она тоже теперь сидела и искала сигареты на тумбочке у кровати. Вынув из пачки сигарету, она чиркнула спичкой, и пламя осветило ее лицо и глаза.

– Ты ведь, кажется, сказала, что сейчас свободна.

– Свободное время тоже когда-нибудь кончается.

– Если ты не скажешь, где я могу тебя разыскать, то это последняя наша встреча.

– Мы увидимся здесь, – сказала она, затягиваясь, – завтра в это же время.

– Сука.

– Меня всегда поражал твой лексикон. – Она встала и начала в темноте одеваться. – Между прочим, сегодня днем около одного отеля я видела твоего двоюродного брата. Того самого парня, с которым ты играл в теннис.

– Да? Кто тебе сказал, что он мой двоюродный брат?

– Я нашла его в справочнике «Кто есть кто».

– Как всегда, очень остроумно. Около какого отеля ты его видела?

– А разве он живет не с вами? – не сразу спросила Моника.

– Нет. Так около какого отеля мы должны его разыскивать?

– Кто это мы?

– Ладно, оставим это.

– Видишь ли, я забыла название отеля.

– Ты врешь.

– Может быть, – засмеялась она. – Вот если ты, как хороший мальчик, будешь завтра вечером меня здесь ждать, я могу и вспомнить.

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Меня интересует другой член семьи.

– Боже мой, – сказал Билли, – как ты умеешь осложнять секс.

– Секс? Когда-то ты называл это любовью.

– Это было давно, – мрачно сказал Билли.

– Пусть будет по-твоему, мальчик. – Она бросила сигарету, подошла к постели, нагнулась и поцеловала его. – Спокойной ночи, мальчик. Мне пора.

Когда дверь за ней закрылась. Билли откинулся на подушки и уставился в темный потолок. Новая проблема – говорить ли Рудольфу, что Уэсли сегодня видели в городе возле отеля, названия которого он не знает, хотя завтра может выяснить. Но тогда придется объяснять, откуда он это узнал и почему надо ждать до завтра. А объяснить что-либо, не упоминая имени Моники, он не мог. Он с раздражением покачал головой. У Рудольфа и без Моники хватает забот.

Зазвонил телефон. Это был Рудольф, который сказал ему, что через полчаса они все встречаются перед ужином в баре внизу. Повесив трубку, Билли пошел в ванную и снова принял душ. Интересно, что делает мать – может быть, тоже принимает душ?

11

– Нет, – говорила Гретхен, – я не хочу ничего устраивать. Я устала, хорошо бы лечь и не вставать по крайней мере двое суток. – Она сидела в гостиной своего номера вместе с Доннелли и Рудольфом.

Рудольф предложил после просмотра картины устроить праздничный ужин для членов жюри, представителей главных прокатных компаний и журналистов, с которыми у Гретхен и Рудольфа установился контакт. Чем меньше оставалось дней до показа фильма на фестивале, тем больше Гретхен волновалась, и такой вечер мог бы снять напряжение.

– Будь здесь кто-нибудь еще помимо нас троих, – сказала Гретхен, – тогда, может, и стоило бы что-то устроить. Я не хочу одна принимать все почести, если они будут, а уж лицезреть в одиночку вытянутые лица, если картина провалится, и вовсе ни к чему. Вот если бы здесь были Фрэнсис Миллер и Уэсли, я бы согласилась, но эта сучка так и не приехала, а Уэсли куда-то пропал, да и вообще я уже стара для таких сборищ…

– Отлично, – сказал Рудольф. – Мы просто поужинаем в узком кругу и поздравим друг друга. – Он взглянул на часы. – Уже поздно. Ложись и постарайся заснуть. – Он поцеловал Гретхен и направился к двери.

– Я – с вами, – сказал Доннелли, – мне тоже надо выспаться. Если, конечно, Гретхен не хочет, чтобы я остался.

– Нет, спасибо, – сказала Гретхен. – Увидимся утром.

– Мне надо поговорить с вами, Руди, – сказал Доннелли по дороге к лифту. – Я беспокоюсь. Она очень тяжело все это переносит. Не спит, принимает таблетки, плачет, когда рядом нет посторонних. Я просто не знаю, как ее успокоить.

– Хорошо быть женщиной, – отозвался Рудольф. – Я бы сам с удовольствием поплакал.

– А я-то думал, что вы полны оптимизма, – удивился Доннелли.

– Это так и есть, тут дело не в картине.

– А в чем же?

– Как-нибудь потом расскажу.

– Я ничем не могу помочь?

– Можете. Заботьтесь о Гретхен.

– А что, если мы с ней после просмотра прокатимся на машине по окрестностям – все-таки она хоть на пару дней вырвется из этого сумасшедшего дома.

– Я – за, – сказал Рудольф, – если вам удастся ее уговорить.

– Завтра утром попробую.

– Прекрасно, – сказал Рудольф. Дверь лифта открылась. – Спокойной ночи, Дэвид. Отдыхайте. – Доннелли пошел обратно по коридору и остановился перед дверью Гретхен. Он поднял было руку, чтобы постучать, но раздумал. Сегодня ей, наверное, лучше спать одной. Он вернулся к лифту и спустился в бар. Когда бармен спросил, что он будет пить, он ответил не сразу. И все-таки заказал виски с содовой. Вино пока подождет.

Открывая дверь номера, Рудольф услышал настойчивый звонок телефона. Он поспешно снял трубку.

– Мсье Джордах? – спросил мужской голос.

– Да.

– L’avocat d’Antibes m’a dit que vous vorlez me parler…[36]

– Вы говорите по-английски? – спросил Рудольф. Если это тот самый человек, то надо, чтобы он понял каждое слово.

– Говорю немного. – У него был низкий грубый голос. – Адвокат в Антибе сказал, возможно, у нас будет маленький бизнес вместе…

– Когда мы можем встретиться?

– Сейчас, – ответил мужчина.

– Где?

– A La gare. Вокзал. Я буду у стойки в буфете.

– Я приеду через десять минут, – сказал Рудольф. – Как я вас узнаю?

– Я одет в синие брюки, – сказал человек, – пиджак коричневый, я – маленький, с великий живот.

– Договорились, – сказал Рудольф. – Через десять минут. – Он повесил трубку. Синие брюки, коричневый пиджак, большой живот. В конце концов, красота и умение одеваться сейчас не самое главное. Он отпер чемодан, заглянул в него. Пистолет на месте. Он закрыл чемодан, запер его и вышел.

Спустившись вниз, он вошел в комнату кассира за стойкой портье и попросил открыть его сейф. Банк в Нью-Йорке прислал ему десять тысяч долларов, и Рудольф перевел их во франки. Он знал: то, что произойдет – хорошее или плохое, – будет стоить денег. Он оглядел аккуратные пачки банкнотов, задумался и взял пять тысяч франков. Остальные пачки он оставил в сейфе и запер его. Потом вышел из гостиницы, сел в такси и сказал: «La gare». По пути на вокзал Рудольф старался ни о чем не думать. Расплачиваясь, он неловко вытащил из кармана несколько десятифранковых бумажек. Когда он брал сдачу и давал таксисту чаевые, руки его дрожали.

Толстяка, человечка в синих брюках и коричневом пиджаке, он увидел возле стойки бара. Перед ним стоял стакан с пастисом.

– Добрый вечер, мсье, – сказал Рудольф, подходя ближе.

Человек обернулся и окинул Рудольфа оценивающим взглядом. Он был темноволосый, с жирным лицом, маленькими, глубоко посаженными черными глазками и толстыми мокрыми губами. Нелепая светло-голубая кепочка сидела у него на затылке, открывая выпуклый морщинистый лоб. При других обстоятельствах Рудольф не доверился бы такому человеку.

– Может, пойдем пройдемся, – сказал человечек. – Здесь сильный свет – это вредно глазам.

Они пошли по узкой, темной и пустынной улочке, где ничто не напоминало о яркой многолюдной шумихе фестиваля.

– Я слушаю предложение.

– Вы знаете человека по фамилии Данович? – спросил Рудольф. – Югослав.

Человечек молча прошел еще шагов десять и покачал головой.

– Может, знаю под другая фамилия. А где, по-вашему, он?

– Скорее всего, в Канне, – сказал Рудольф – Последний раз его видели в ночном клубе «Розовая дверь».

– Плохое место, – кивнул человечек. – Очень плохое.

– Верно.

– Если я найду его, что будет?

– Вы получите определенную сумму, если с ним разделаетесь.

– Что значит – разделаетесь?

– Убьете. – Господи боже, подумал Рудольф, я ли это говорю?

– Compris[37], – сказал человечек. – Теперь будем говорить про деньги. Сколько это – определенная сумма?

– Скажем, пятьдесят тысяч франков, или примерно десять тысяч долларов, если вы хотите получить в долларах.

– А сейчас задаток какой? Чтобы искать?

– У меня с собой пять тысяч франков, – сказал Рудольф. – Можете их взять.

Человечек остановился и протянул короткую толстую руку.

– Я берет деньги сейчас.

Рудольф достал бумажник и вынул деньги. Его спутник тщательно пересчитал их в тусклом свете уличного фонаря. Интересно, что он скажет, если я попрошу у него расписку. При этой мысли Рудольф чуть не рассмеялся. В мире, с которым он сейчас имеет дело, есть только одна гарантия – месть.

Человечек запихнул банкноты во внутренний карман пиджака.

– Когда я найдет его, – сказал он, – сколько я получит?

– До или после… работы?

– До.

– Двадцать тысяч, – сказал Рудольф. – Это будет ровно половина.

– D’accord[38], – сказал человечек. – А как я получит остальное?

– Как вам будет угодно.

Человечек немного подумал.

– Когда я скажет, что нашел его, вы передадите адвокату двадцать пять тысяч. Адвокат читает в «Нисматэн», что с этим человеком… как это вы называет?

– Разделались, – сказал Рудольф.

– Так вот, разделались, и мой друг идет к адвокат и берет деньги. По рукам? – И он протянул Рудольфу руку.

Рудольф в своей жизни скреплял рукопожатием множество сделок, а потом праздновал их заключение. На этот раз никакого празднования не будет.

– Будьте близко от телефон, – сказал человечек, повернулся и быстро зашагал в сторону от вокзала.

Глубоко вздохнув, Рудольф медленно пошел на набережную Круазетт в свой отель. Он думал о тех двух бандитах, которые напали на него в Нью-Йорке и пришли в ярость, обнаружив в карманах у такого богатого человека всего несколько долларов. А что, если кому-нибудь взбредет в голову ограбить его на темных улицах Канна? Обшарив его карманы, они сразу же его прикончат. Оставшихся при нем денег только-только хватило бы на такси до гостиницы.

Билли проснулся от стука в дверь. Еще не стряхнув с себя сон, он встал, подошел к двери и открыл ее. Перед ним стояла Моника. Она быстро вошла, он закрыл за ней дверь и включил лампу.

– Привет, – сказал Билли. – Я все думал, когда же ты снова появишься? – После ее визита прошло четыре дня.

– Ты по мне скучал? – Она сбросила плащ и, улыбаясь, села на смятую постель.

– Я тебе расскажу потом. Сколько сейчас времени?

– Двенадцать тридцать.

– У тебя странное расписание.

– Лучше поздно, чем никогда. Разве ты не согласен?

– Об этом я тоже скажу тебе потом. Мне дневное время нравится больше.

– Ты стал таким европеизированным.

– А ты-то чем днем занимаешься?

– Любопытство до добра не доведет, – с притворной скромностью улыбнулась Моника.

– Я вижу, у тебя сегодня вечер избитых фраз. Ты вспомнила название отеля, возле которого видела моего двоюродного брата?

– Я очень стараюсь вспомнить. Иногда мне кажется, что оно вот-вот слетит у меня с языка.

– Иди ты… – сказал Билли.

– Какое прелестное выражение. – Она бросила сигарету и втоптала ее в ковер. Билли передернуло. Одеваться она научилась, но манера вести себя дома оставалась на брюссельском уровне. Она встала, подошла к нему, обняла и поцеловала. В нем тут же вспыхнуло желание. Он пытался думать о другом – не пора ли сменить масло в машине, не пойти ли завтра поиграть в теннис и не отдать ли погладить смокинг, который ему придется надеть через два дня на вечерний просмотр «Комедии реставрации», – но это не помогало.

– Пойдем ляжем, – пробормотал он.

– А я-то все думала, когда же ты наконец это скажешь. – И она засмеялась, уверенная в своей власти над ним.

Час спустя она сказала:

– А ночью тоже неплохо, правда?

Он поцеловал ее в шею, но она высвободилась из его объятий и встала.

– Мне пора.

– Почему, черт возьми, ты не можешь остаться на ночь? Ну хоть один раз.

– Не могу. Существует более ранняя договоренность. – Она оделась и, расчесывая перед зеркалом волосы, сказала: – Кстати, мы решили получить с тебя долг.

По его телу пробежала холодная дрожь, и он натянул на себя одеяло.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь сохранить спокойствие.

– Парижский долг, – сказала она. – Ты о нем помнишь, надеюсь?

Он ничего не ответил и продолжал лежать не шевелясь.

– Вот что ты должен сделать, – продолжала она, расчесывая спутанные волосы. – Послезавтра к шести вечера ты придешь в бар «Вуаль вер» на улице Антиб. Там увидишь человека с журналами «Экспресс» и «Нувель обсерватер». Ты сядешь за его столик и закажешь себе вина. Он достанет из-под стола шестнадцатимиллиметровую кинокамеру.

– Только на самом деле это будет не шестнадцатимиллиметровая кинокамера, – с горечью сказал Билли.

– Ты умнеешь.

– Да прекрати ты, ради бога, причесываться!

– С этой камерой ты войдешь во Дворец фестивалей, вынешь то, что в ней лежит, и спрячешь в укромном месте. Часовой механизм сработает в девять сорок пять. – Моника наконец положила расческу и поправила рукой волосы, стараясь при этом увидеть себя в профиль.

– Ты что, спятила? – сказал Билли. – В девять сорок пять там будут показывать картину моей матери.

– Совершенно верно. Тебя никто не заподозрит. Там будет масса людей с камерами, и ты сможешь ходить по всему зданию, и никто тебя ни о чем не спросит. Вот почему тебя и выбрали для этого задания. Не беспокойся. Никто не погибнет.

– Иными словами, это будет милая безвредная бомбочка?

– Мог бы уже бросить свои шутки. В девять часов в полицию позвонят и сообщат, что в здании заложена бомба. За пять минут они очистят помещение. Мы не собираемся никого убивать, во всяком случае сейчас.

– Тогда зачем же все это? – спросил Билли, стыдясь своего дрожащего голоса.

– Это будет демонстрация, о которой узнают все благодаря прессе и телевидению и всемирно известным знаменитостям, которые будут давить друг друга, пробиваясь к выходу. Что может убедительнее продемонстрировать гнилость всей системы, чем этот отвратительный цирк!

– А если я откажусь?

– Тобой займутся, – спокойно сказала Моника. – Если же все будет сделано как следует, я постараюсь вспомнить название отеля, где живет твой двоюродный брат. Не забудь: бар «Вуаль вер», два журнала, шесть часов вечера. Спокойной ночи, мальчик. – Она взяла сумочку, накинула плащ и вышла.

Поднимаясь по ступенькам Дворца фестивалей вместе с Гретхен, Рудольфом и Доннелли, Билли сказал, что сядет в партере, «вместе с простыми людьми», хотя у всех четверых были места на балконе. Он поцеловал мать и прошептал ей на ухо:

– Merde.

– Что? – спросила удивленно Гретхен.

– Так во французском шоу-бизнесе желают удачи.

– Надеюсь, картина тебе понравится, – улыбнулась Гретхен и чмокнула его в щеку.

– Я тоже надеюсь, – ответил Билли серьезно. Он показал свой билет и вошел в зал. Зал был уже полон, хотя до начала утреннего просмотра оставалось еще минут десять. Укромное место, думал он, где же его найти? Он прошел в мужской туалет. Там было пусто. На полу возле раковины стоял бак для использованных бумажных полотенец. За тридцать секунд, если ему никто не помешает, он успеет снять заднюю крышку камеры, вынуть бомбу и спрятать ее. Если никто не помешает.

Дверь отворилась, вошел мужчина в цветастой рубашке и сразу же направился к писсуару. Билли для виду вымыл руки и, вытянув бумажное полотенце, тщательно их вытер. Он вернулся в зал и сел в первых рядах, где еще оставалось несколько свободных мест. Он был в таком состоянии, что не знал, сможет ли досмотреть картину до конца, – вот почему ему не хотелось сидеть рядом с матерью. Но картина сразу его захватила, и в комических местах он даже смеялся вместе со всеми. А игра Уэсли его просто поразила.

Когда картина кончилась, зрители аплодировали особенно долго и дружно. Затем они повернулись к балкону, и Билли увидел, что они аплодируют его матери, которая теперь стояла у перил балкона и робко улыбалась. Взволнованный успехом матери. Билли хлопал громче всех и мысленно ругал себя за то, что столько лет относился к ней как последняя свинья!

На набережной Круазетт он увидел толпу молодых любителей автографов, окружавшую человека, который стоял к нему спиной. Билли направился было туда, но остановился. В человеке, подписывавшем программы, тетрадки и даже клочки бумаги, он узнал Уэсли. Билли усмехнулся: «Актер не удержится от соблазна на себя посмотреть, как я сразу не подумал». Он стал по возможности вежливо проталкиваться к Уэсли, который в этот момент, нагнувшись, давал автограф невысокой девушке в цыганской юбке.

– Мистер Джордан, – зашепелявил Билли высоким женским голосом, – подпишите и мне. Я от вас просто в восторге!

Уэсли поднял глаза.

– Иди ты к черту, – сказал он. Однако на его лице расплылась довольная улыбка.

Билли крепко взял его за руку.

– На сегодня все, ребята, – сказал он громко. – Мистера Джордана ждут на пресс-конференции. Пойдемте, сэр. – Он двинулся вперед, продолжая крепко держать Уэсли. Уэсли сначала слегка упирался, затем послушно зашагал рядом.

– Ты сейчас нужен матери больше всего, – сказал Билли, – и не смеешь ее подводить.

– Да-а, – протянул Уэсли. – Она просто молодчина.

– Еще бы! И ты ей непременно об этом скажешь. Знаешь, а у тебя тоже здорово получилось.

– Да, ничего, – довольно ответил Уэсли. Улыбка теперь уже не сходила с его лица.

Стоя в ожидании лифта. Билли тихо спросил:

– Ну как, нашел того человека?

Уэсли покачал головой.

– А не пора тебе об этом забыть?

Наконец Уэсли перестал улыбаться.

– Нет, не пора.

– Кинозвездам не положено бегать по городу и убивать людей.

– Я не кинозвезда.

– Сейчас в Канне твое лицо известно каждой собаке. Ты и мухи не прихлопнешь без свидетелей, не то что человека. – К лифту подошли еще двое, и Билли замолчал.

Когда Билли и Уэсли вошли в конференц-зал, Гретхен, окруженная журналистами, уже начала говорить, но, увидев их, остановилась на полуслове.

– Дамы и господа, – сказала она взволнованно, – сюда пришел один из самых многообещающих молодых актеров, каких мне доводилось встречать. Уэсли, поднимись, пожалуйста, сюда.

– О господи! – пробормотал Уэсли.

– Иди же, идиот. – Билли подтолкнул его в сторону помоста, на котором стояла Гретхен.

Уэсли медленно прошел через зал и поднялся на помост. Гретхен поцеловала его, а затем, обращаясь к аудитории, сказала:

– Имею честь представить вам Уэсли Джордана.

Зал зааплодировал, засверкали «блицы» фотографов, а на лице Уэсли снова появилась улыбка, теперь уже немного искусственная. Билли незаметно выскользнул из зала.

На набережной Круазетт он зашел в кафе, заказал пиво и, сделав глоток, попросил жетон для телефона-автомата. Внизу, в телефонной будке, он полистал справочник и набрал номер префектуры полиции.

– Алло, – ответил мужской голос.

– Сегодня вечером в кафе «Вуаль вер» на улице Антиб, – сказал Билли по-французски с характерным для жителей Южной Франции акцентом, – вы увидите человека с журналами «Экспресс» и «Нувель обсерватер»…

– Одну минутку! – полицейский явно встревожился. – Кто это говорит? Что вам нужно?

– На полу под столиком, – продолжал Билли, – будет лежать бомба.

– Бомба! – закричал полицейский. – Что вы говорите? Какая бомба?

– Механизм бомбы установлен на девять сорок пять вечера. Повторяю: сегодня в шесть, в кафе «Вуаль вер».

– Подождите! Я должен… – еще громче закричал полицейский.

Билли повесил трубку, поднялся наверх и допил пиво.

После вечернего просмотра они сидели у Гретхен и пили шампанское. Симпсон, рекламный агент, говорил:

– Мы увезем домой все призы – за лучший фильм, за лучшее исполнение женской роли, за лучшее исполнение мужской роли второго плана. Я это гарантирую. Обычно я склонен настраиваться на худшее, но теперь… – Он покачал головой, словно не в силах осмыслить ценность вверенного ему сокровища. – Я приезжаю в Канн вот уже пятнадцать лет подряд и, скажу вам, такого восторженного приема еще не видел. А что касается вас, молодой человек, – он повернулся к Уэсли, – что касается вас, даю руку на отсечение, вы отсюда без премии не уедете.

Уэсли сидел молча, с деланной застывшей улыбкой на лице. Билли встал и налил себе пятый бокал шампанского. Все начало картины он просидел, тупо уставясь на экран. То, что происходило там, казалось ему теперь лишенным смысла, а слова – пустым звуком. Он то и дело смотрел на часы, а в девять сорок пять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Гретхен, бледная и усталая, непрерывно вертела кольцо на пальце. К шампанскому она не притронулась и за весь вечер не проронила ни слова. Сидевший рядом с ней на диване Рудольф время от времени похлопывал ее по руке, стараясь приободрить. Доннелли стоял, прислонившись к камину, и пощипывал бороду. Излияния рекламного агента, по-видимому, его раздражали.

– Завтра, – не унимался Симпсон, – у вас, Гретхен, и у вас, Уэсли, напряженный день. Каждому захочется с вами поговорить и вас сфотографировать. Завтра в девять я дам вам программу и…

Рудольф и Доннелли переглянулись, и Рудольф встал.

– Если завтра у нас такой трудный день, – сказал он, прерывая Симпсона, – то Гретхен надо отдохнуть. Давайте расходиться.

– Я тоже так считаю, – поддержал Доннелли.

– Конечно, конечно, – согласился Симпсон. – Просто я сейчас настолько взволнован, что…

– Мы все понимаем, дружище, – сказал Рудольф. Он нагнулся и поцеловал Гретхен. – Спокойной ночи, сестричка.

Она через силу улыбнулась. Когда они уходили, она поднялась, подошла к Доннелли и взяла его за руку.

– Дэвид, – сказала она, – задержись на минутку.

– С радостью, – сказал Доннелли и мрачно посмотрел на Билли.

Билли попытался улыбнуться и поцеловал Гретхен в щеку.

– Спасибо, мама, – сказал он, – сегодня был такой чудесный день.

Гретхен схватила его за руку и всхлипнула.

– Извини, – сказала она, – это просто… просто слишком много всего за один день. Утром я буду в полном порядке. – И, обращаясь к уже стоявшему в дверях Уэсли, спросила: – А ты не исчезнешь?

– Нет, мэм, – ответил Уэсли. – Если я вам понадоблюсь, я всего двумя этажами ниже. – Рудольф хотел поселить кузенов в одном номере, но Билли отказался: мало ли что взбредет в голову этому сумасшедшему. Он не сказал Рудольфу, чего он опасается на самом деле и о чем, если ему. Билли, повезет, Рудольф никогда не узнает.

В коридоре Рудольф сказал:

– Мне что-то совсем не хочется спать. У меня в номере есть бутылка шампанского. Пошли разопьем ее.

– У меня завтра утром деловая встреча, – сказал Симпсон. – А вы идите. – Он стоял, прислонившись к стенке лифта, длинный и мрачный, обреченный всю жизнь хвалить других; на прощание он грустно помахал рукой дяде и двум племянникам, намеревавшимся продолжать праздничный вечер за бутылкой шампанского, и пошел готовиться к завтрашней утренней встрече.

Открывая шампанское, Рудольф заметил, что Уэсли не сводит глаз с запертого чемодана, лежавшего на стуле возле окна.

– Держу пари, – сказал Уэсли, когда пробка вылетела и Рудольф стал наполнять бокалы, – он здесь.

– Что здесь? – переспросил Рудольф.

– Вы знаете, о чем я говорю.

– Давай выпьем, – сказал Рудольф.

Уэсли неторопливо поставил бокал на стол и вытащил из кармана маленький пистолет.

– Тот мне все равно больше не нужен, – сказал он очень спокойно, – так что можете хранить его в качестве сувенира.

– Так и остался ненормальным, – заметил Билли.

– Я за это и выпью, – сказал Уэсли.

Они выпили.

Уэсли сунул пистолет обратно в карман.

– Значит, – сказал Рудольф, – ты смотрел фильм, а потом принимал поздравления, и эта штука все время была у тебя в кармане?

– Точно, – ответил Уэсли. – Ведь мишень может появиться в любую минуту.

Рудольф, нахмурившись, расхаживал взад и вперед по комнате.

– А если я тебе скажу, Уэсли, что этим делом займутся и тебе самому не надо ничего делать?

– Как это понимать – займутся?

– А так, что сейчас, когда мы здесь пьем шампанское, того человека разыскивает профессиональный убийца.

– Я не желаю, чтобы кто-то это делал за меня, – сказал Уэсли холодно, – и я больше не нуждаюсь ни в ваших, ни в чьих-либо благодеяниях.

– Я пробуду в Канне до конца фестиваля. Еще десять дней. Если к тому времени работа не будет сделана, я уезжаю домой и ставлю на этом деле точку. Только обещай мне, что в течение десяти дней ты ничего предпринимать не будешь. Потом делай что хочешь.

– Я ничего не могу обещать.

– Уэсли… – начал было Билли.

– А ты не суйся, – оборвал его Уэсли. – Хватит уже.

– Успокойтесь, – сказал Рудольф. – Оба успокойтесь. Да, вот еще что, Уэсли. На днях звонила твоя приятельница, мисс Ларкин.

– И что она сказала?

– Что хочет приехать сюда. Она считает, что получит в редакции отпуск на две недели, и ждет твоего звонка.

– Пусть подождет. – Уэсли допил шампанское.

– Она сказала – ты сам хотел, чтобы она приехала.

– Я думал, к тому времени все будет кончено. А ничего не получилось. Повидаемся после.

– Как знаешь, – сказал Рудольф. – Я не собираюсь разыгрывать из себя Купидона – у меня и так дел хватает. Давайте допьем, и я пойду спать.

– А ты что будешь сейчас делать? – спросил Билли, когда они с Уэсли вышли из отеля на улицу.

– Пойду погуляю. Хочешь, пошли вместе?

– Нет.

– А что ты вообще обо всем этом думаешь? – спросил Уэсли.

– Я до смерти боюсь, – сказал Билли. – Боюсь за всех нас.

Уэсли серьезно кивнул головой.

– Я дойду с тобой до стоянки, – сказал Билли. – Я забыл поднять верх у машины, а скоро, похоже, пойдет дождь. – На стоянке Уэсли помог ему поднять верх и задраить стекла. – Уэсли, – сказал Билли, – а все-таки, может, нам с тобой махнуть на машине в Париж? В теннис по дороге поиграем, покутим… Ты мог бы позвонить своей девушке и сказать, чтобы она приехала туда. Подумаешь, какие-то десять дней! Ведь уже столько лет прошло.

– В теннис я с тобой играть согласен, – ответил Уэсли, – но только здесь. Спокойной ночи, приятель.

Билли посмотрел вслед высокой фигуре в темном костюме со слегка оттопыривавшимся карманом, покачал головой и пошел в отель. Дверь он запер на два оборота.

На следующее утро он проснулся рано и попросил прислать в номер газеты. Ему принесли специальные выпуски, посвященные фестивалю, и «Нис-матэн». На первой странице Билли увидел фотографию человека в темных очках, стоявшего между двумя полицейскими. Лицо его показалось Билли знакомым. Он узнал приятеля Моники из Дюссельдорфа, торговца замороженными продуктами. В заметке под фотографией говорилось, что этот человек арестован по звонку в полицию неизвестного лица и что у него была найдена бомба, спрятанная в футляре кинокамеры. Человек, звонивший в полицию, говорил по-французски с сильным южным акцентом.

Читая эти строки. Билли улыбнулся. И кроме Уэсли, подумал он, в нашей семье есть актеры.

На следующее утро в маленьком открытом автомобиле они поехали в тихий загородный клуб в Жуан-ле-Пэн играть в теннис. Уэсли был в джинсах, выгоревшей хлопчатобумажной рубашке и твидовом пиджаке с обтрепанными рукавами и совсем не походил на актера, которому пресса предсказывала головокружительную карьеру. Билли с отвращением дотронулся до его кармана:

– Неужели ты не можешь расстаться с этой проклятой штукой, даже когда идешь играть в теннис? Мне все время кажется, что, если я начну выигрывать, ты возьмешь и пристрелишь меня.

– Где я, там и он, – снисходительно улыбнулся Уэсли. Когда они переоделись и отправились на корт, он накинул пиджак поверх теннисного костюма, а перед самым началом игры аккуратно свернул его и положил на скамейку возле сетки, где пиджак все время был на виду.

В первый день Уэсли играл так же самозабвенно, как и в Испании, с яростью бил по мячу и чаще всего попадал в сетку или в аут. Через два часа Билли сказал:

– На сегодня достаточно. Если бы ты в кино так играл, тебя бы даже по билету в зал не пустили.

– Молодой задор, – усмехнулся Уэсли, накидывая пиджак поверх мокрой от пота рубашки. – Обещаю исправиться.

– Это когда же?

– С завтрашнего дня, – заверил Уэсли.

В раздевалке, кроме них, никого не было, но Уэсли потребовал, чтобы они шли в душ по очереди и не оставляли пиджак без присмотра.

– Много я делал глупостей, – ворчал Билли, – но караулить пиджак мне не приходилось. – Уэсли начал раздеваться. Глядя на его мускулистую спину, длинные, крепкие ноги. Билли добавил: – Мне бы такое сложение, я бы уже давно дошел до финала в Уимблдоне.

– Нельзя иметь все сразу, – заметил Уэсли. – Ты зато умный.

– А ты разве нет?

– Похвастаться нечем.

– Ты далеко пойдешь в своей профессии.

– Если я ее выберу, – сказал Уэсли, направляясь в душ.

Минуту спустя Билли услышал сквозь шум льющейся воды голос Уэсли, который пел «Мне на голову падают капли дождя…». Если кто-нибудь зайдет в раздевалку, подумал Билли, и услышит это беззаботное пение, то в жизни не догадается, что парень днем и ночью носит при себе пистолет.

Когда они шли к машине. Билли сказал:

– Если ты бросишь кино, мать никогда тебе не простит. Да и я тоже.

Уэсли молча плюхнулся на сиденье и стал насвистывать мелодию из своего фильма.

На следующее утро Уэсли сдержал обещание и играл спокойно. Казалось, он вдруг усвоил тактику игры и чередовал удары, не стараясь гасить каждый мяч. Через два часа Билли наконец выдохся, но выиграл все четыре сета. А у Уэсли даже дыхание не участилось, хотя он бегал вдвое больше, чем Билли. И снова, как накануне, он заставил Билли караулить его пиджак, когда они пошли в душ.

На третий день им удалось поиграть всего час: Билли обещал вернуться рано, чтобы Гретхен и Доннелли могли съездить на его машине в Мужен пообедать. В Канне после демонстрации картины Гретхен не оставляли в покое ни на минуту, и постоянное напряжение стало уже сказываться.

За час Билли и Уэсли сыграли только один сет. Билли пришлось бороться за каждое очко, но все же он выиграл со счетом 6:3.

– Уф-ф-ф, – отдувался он по дороге в раздевалку. – Зря я тебя утихомиривал. Если так пойдет и дальше, от меня ничего не останется.

– Детская игра, – самодовольно сказал Уэсли.

Когда они одевались, раздался сильный взрыв.

– Это что еще? – спросил Билли.

Уэсли пожал плечами.

– Наверное, газовая труба взорвалась.

– На газовую трубу не похоже, – сказал Билли. У него слегка закружилась голова, и он сел на скамейку. В раздевалку вбежал управляющий.

– Мсье Эб-б-бот… – Он заикался от страха. – Идите скорее. Это ваша машина… Случилась беда.

– Сейчас иду, – сказал Билли, продолжая неподвижно сидеть. Послышался вой полицейской сирены. Билли надел рубашку и медленно и методично начал застегивать пуговицы; Уэсли торопливо натягивал джинсы.

– Уэсли, – сказал Билли, – не ходи туда.

– То есть как – не ходи туда?

– Неужели непонятно? Через несколько секунд там будет полиция. – Билли говорил торопливо, проглатывая слова. – Твой портрет будет во всех газетах. Сиди здесь. И спрячь свой дурацкий пистолет в укромное место. Если тебя будут спрашивать, ты ничего не знаешь.

– Но я действительно ничего не знаю…

– Ну и прекрасно. Так всем и говори. А я пойду посмотрю, что произошло. – Он кончил застегивать рубашку и не спеша вышел из раздевалки.

Из ближайших жилых домов к клубу начали стекаться люди. В ворота влетела маленькая полицейская машина с включенной сиреной и резко остановилась. Из нее выскочили двое полицейских и бросились к тому месту, где стояла машина Билли. Билли увидел, что от машины практически ничего не осталось – передних колес не было, капот лежал в нескольких футах от кузова. Какая-то женщина, отчаянно жестикулируя, говорила полицейскому, что, проходя мимо ворот, она видела мужчину, который возился в моторе, а когда она уже миновала ворота, раздался взрыв.

Полицейский спросил управляющего клубом, чья это машина; управляющий указал на Билли. Билли пробился поближе и только тогда увидел обезображенное и залитое кровью тело мужчины, лежавшего лицом вниз рядом с тем, что раньше было радиатором «пежо».

– Мсье, – сказал Билли, – это моя машина. – Не будь здесь управляющего, он сделал бы вид, что говорит только по-английски.

Когда полицейские стали переворачивать тело. Билли отвернулся. Толпа отпрянула, раздался женский крик.

– Мсье, – обратился один из полицейских к Билли, – вы узнаете этого человека?

– Я предпочитаю не смотреть, – сказал Билли, по-прежнему глядя в сторону.

– Прошу вас, мсье, – сказал полицейский, молодой парень с побелевшим от ужаса лицом. – Вы обязаны сказать нам, знаете ли вы этого человека. Если вы не сделаете этого сейчас, вам позже придется приехать в морг.

Второй полицейский стоял на коленях у тела и осматривал то, что осталось от карманов. Потом встал и покачал головой:

– Никаких документов нет.

– Прошу вас, мсье, – настаивал молодой полицейский.

Билли заставил себя посмотреть вниз. На месте груди зияла красная дыра, лицо было изуродовано, на нем застыла жуткая гримаса, обнажавшая разбитые зубы между обуглившихся губ, но Билли все же узнал это лицо. Он встречался с этим человеком в Брюсселе – там его звали Джордж.

– Извините, мсье, – покачал головой Билли, – я никогда в жизни не видел этого человека.