Наследник из Калькутты. Часть II Братство капитана Бернардито

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 14. Секретарь виконта

1

Леди Эллен Райленд одевалась к вечернему приему гостей. Корсет, плотно стягивавший и без того узкую талию виконтессы, делал ее похожей на тоненькую рюмочку. Весьма искусная прическа — творение французского парикмахера миледи — ловко соединяла классические вкусы самого мастера с требованиями английской моды 1778 года. Бальный наряд леди отличался той трудно достижимой художественной простотой, которая стоила господину виконту втрое дороже, нежели прочим бультонским богачам обходились самые замысловатые ухищрения их жен по части модных туалетов.

Чтобы не испортить фигуры, леди Эллен ни на один миг не допустила к материнской груди свою единственную дочь Изабеллу. Девочка, родившаяся вскоре после путешествия супругов по Скандинавии, вкушала с первых минут земного существования молоко своей кормилицы, шведской крестьянки Хельги Лунд.

По традиции, привычной для старых слуг Ченсфильда еще со времен прежней хозяйки дома, кормилица младенца проявляла о ребенке больше заботы, чем сама миледи. Но если маленький Чарльз знал, по крайней мере, отцовскую ласку, то участь Изабеллы оказалась более грустной. Виконт встретил рождение девочки с нескрываемым разочарованием и за пять лет ни разу не подошел к ее кроватке. Изабелле шел уже шестой год, и росла она в родительском доме, как маленькая Золушка, забытая родителями и оберегаемая от всех невзгод только своей суровой рослой няней.

В ранних августовских сумерках за окном уже становились неразличимы осенние краски ченсфильдского сада, когда леди Эллен укрепила на корсаже три живые розы — дар домашней оранжереи — и поправила подвески бриллиантового ожерелья. Она подняла руки к своим светло-золотым волосам, наклонила голову, и эти движения раболепно повторили за ней шесть зеркальных створок туалетного зеркала.

В эту минуту перед ярко освещенным туалетным столиком миледи появилась кормилица Изабеллы. На скверном английском языке Хельга объяснила виконтессе, что ее дочь заболела: у девочки сильный жар и красная сыпь на теле.

Миледи попросила кормилицу отступить от столика и торопливо поставила шандал с пятью свечами между собой и нянькой, воздвигая огненную преграду против неведомой заразы. Затем виконтесса приказала горничной доложить ей, как только прибудет доктор Грейсвелл, который был включен в число приглашенных, и обещала няньке попозднее заглянуть в детскую.

— Девочка заболела оттого, что вы позволяете ей играть бог знает с какими детьми, — недовольно добавила миледи, вспомнив, что недавно, во время верховой прогулки в осенних лугах, она встретила группу крестьянских ребятишек, среди которых веселилась и Изабелла вместе с ее скандинавской няней. — Ступайте и никуда не выходите из детской!

Между тем в нижних залах обновленного до неузнаваемости ченсфильдского дома уже начали собираться гости. Одним из первых прибыл редактор бультонского еженедельника «Монитор». В вестибюле он холодно раскланялся с весьма плотным издателем жиденького оппозиционного «Бультонс Адвертайзера», мистером Руби Розиниусом. Журналисты немедленно затеяли между собою спор на злободневную тему — о неудачах американской войны.

Вскоре среди гостей появился широкоплечий человек с квадратным подбородком, сосед по имению, владелец большого поместья Уольвсвуд, сэр Генри Блентхилл, отпрыск древней рыцарской семьи. Престарелый отец сэра Генри, маркиз Джон Блентхилл, продолжал здравствовать, насчитывая от роду не менее девяноста лет. Он помнил еще сэра Френсиса, первого виконта Ченсфильда, прадеда нынешнего владельца, и считал семейство Райленд безродными выскочками и скороспелыми богачами. Однако женитьба сэра Фредрика на родовитой леди и все возраставшая слава новоявленного виконта в делах коммерции склонили сэра Блентхилла-младшего уступить деловитому соседу участок пограничных охотничьих угодий Уольвсвуда за баснословную сумму. С тех пор господин виконт и будущий маркиз нередко охотились вместе и запросто бывали друг у друга. Поговаривали, что сэр Генри не остался равнодушным к чарам миледи Райленд, но ее супруга это обстоятельство, по-видимому, не особенно тревожило.

Все новые экипажи подкатывали к колоннам парадного крыльца и, высадив гостей, отъезжали по плавному полукругу подъездной аллеи за ворота, на конюшенный двор замка. Пока леди и джентльмены поправляли перед зеркалами наряды, а в залах, коридорах и на лестницах уже шелестели платья, ручейком журчал девичий смех и нарастал гул голосов, седой мажордом со свисающими до плеч бакенбардами (традиция Ченсфильда) громко объявлял имена прибывших.

— Его преосвященство епископ Томас Редлинг, — возвестил мажордом.

Когда это имя было названо, виконт извинился перед сэром Блентхиллом, с которым он сражался на бильярде, передал кий старику Мортону и пошел встречать гостя. Высокий епископский сан достался в удел мистеру Редлингу всего два года назад, и притом отнюдь не без помощи светских друзей и личного банковского счета сэра Фредрика. При перечислении заслуг бультонского викария особо подчеркивались миссионерские заслуги этого лица в Африке.

Епископ подымался по лестнице, слегка поддерживаемый под локти секретарем своей канцелярии преподобным Саймоном Бренди. Виконт, одетый в офицерский морской мундир с капитанскими нашивками и пышными круглыми эполетами, встретил епископа на верхней площадке лестницы.

— Вы облеклись в одежду воина? — тихо спросил епископ и поднял руку для благословения.

Виконт склонил перед ним свой напудренный парик и ответил так же тихо:

— В годину бедствий — это единственная одежда, приличествующая дворянину, отчизне коего грозит опасность.

Затем оба прожженных лицемера проследовали в зал, где леди Эллен уже занималась гостями. Виконтесса была виновницей нынешнего торжества: в этот день ей исполнилось тридцать два года, и она принимала поздравления и комплименты с чуть грустной улыбкой.

В центральном двухсветном зале с балконом и хорами загремела музыка. Кадриль началась. Первой парой шли хозяева дома. Виконт танцевал превосходно: в старинном экосезе он был так изящен и в то же время так мужественен, что вся публика наградила шумными рукоплесканиями заключительное па красивой четы. На вальс миледи оказалась приглашенной сэром Генри Блентхиллом, прибывшим без своей супруги. Незаметно оберегая во время танца носки своих атласных туфелек от опасного столкновения с монументальными башмаками сэра Генри, виконтесса разобрала в числе последних имен, оглашенных мажордомом, фамилию доктора Грейсвелла и вспомнила наконец о заболевшей дочери. Выслушав просьбу виконтессы, доктор отправился в детскую.

После залитых светом парадных залов, детская показалась доктору полутемной. Пара больших васильковых глаз, блестевших от лихорадки, встретила врача с любопытством и опаской. Влажные льняные завитки вились вокруг головы ребенка. Смятое постельное белье было отброшено в беспорядке, а в ногах у девочки, на уголке одеяла, спал котенок.

Доктор присел у постели, пощекотал котенку брюшко и этим мгновенно завоевал доверие пациентки.

— Это Панч, он у меня еще совсем грудной котенок, — пояснила Изабелла оживляясь.

Смущенная Хельга все порывалась убрать котенка, но врач отстранил ее руку. Доктор Грейсвелл был ревностным поклонником Руссо и его воспитательных методов.

— Вы правильно поступаете, Хельга, приучая ребенка к животным, — сказал он. — Это развивает наблюдательность и природную гуманность человека. Следите только, чтобы зверек, играя, не поранил ребенку глаз, а две лишние царапины в этом возрасте ничего не значат.

Врач нашел у девочки корь, велел заказать лекарство и завешивать днем окна детской. Попрощавшись с пациенткой весьма сердечно, доктор Грейсвелл отправился к миледи. Утомленная танцами, она обмахивалась веером. Услышав диагноз, миледи успокоилась и решила подняться в детскую. Шумя волнами шелка, как ченсфильдская роща в бурю, виконтесса подошла к постельке, и девочка увидела перед собою свою блистательную матушку.

— Боже мой, там лежит какое-то гадкое животное! — брезгливо поморщилась дама.

И нянька поторопилась убрать из постели злополучного Панча, ибо идеи автора «Эмиля», по-видимому, были неизвестны миледи. Взятый за шиворот, Панч запищал и растопырил в воздухе пушистые лапы. Девочка подняла отчаянный крик, и миледи покинула детскую с расстроенным лицом. Оставленный ею тончайший аромат духов заставил котенка чихнуть и спрятать нос в собственной шерсти. «Гадкое животное» мирно водворилось на прежнее место. Тишину изредка тревожил отзвук музыки; больной ребенок вздрагивал от этих звуков и приоткрывал глаза, пока не задремал под голос своей усталой няньки.

Тем временем внизу уже распахнулись двери в столовый зал, где два длинных стола блистали парадным сервизом старобританского фаянса на восемьдесят персон, букетами орхидей, фамильным серебром и хрусталем. Усевшись вместе с другими гостями за этот торжественный стол, мистер Ричард Томпсон не смог отказать себе в удовольствии подразнить своего недоброжелателя-хозяина. Он умышленно громко спросил Норварда, не известен ли срок возвращения капера «Окрыленный» в Англию. Адвокат слышал, что у сэра Фредрика были причины избегать любопытства публики по поводу некоторых операций «Окрыленного». Виконт насторожился, услышав вопрос адвоката.

«Какого черта эта крыса интересуется кораблем?» — с раздражением думал владелец капера. В трюмах «Окрыленного» имелась большая партия трофейного оружия с потопленных кораблей, и виконт недавно послал Джозефу Лорну секретное распоряжение найти хорошего покупателя для столь обременительного груза. Клиентуру, готовую платить за оружие втрое дороже, чем платили английские власти, было сейчас нетрудно найти за океаном. Хозяин поместья приветливо улыбнулся адвокату, пояснил, что корабль сражается сейчас с врагами короля — американскими колонистами, — и ловко дал беседе другое направление.

Виконт издавна имел привычку, задаваясь какой-нибудь целью, перевертывать для памяти перстень на безымянном пальце левой руки. Камень, перевернутый вовнутрь ладони, был раздражающе неудобен, но виконт не поправлял перстня вплоть до выполнения задуманного. Посылая адвокату приветливую улыбку, он перевернул на пальце свое кольцо. «Избавиться от Ричарда Томпсона» — намерение не новое, зародившееся у лжевиконта после плавания «Ориона», когда адвокату стала известна тайна Ченсфильда, — вот о чем должен был круглосуточно напоминать владельцу его перстень!

После ужина гостям был предложен домашний концерт. Они смогли насладиться искусством приезжего итальянского скрипача, чье бледное лицо произвело на женскую половину общества не меньшее впечатление, чем исполненные им пьесы Гайдна и Генделя. Затем французская певица, разъезжавшая по городам британского севера, усладила гостей несколькими модными песенками, не лишенными смелости. Сама леди Эллен довольно бегло исполнила несколько этюдов на арфе, инструменте, весьма расчетливо избранном ею в целях наивыгоднейшей демонстрации красивых плеч. Наконец, мистер Ричард Томпсон с большим успехом продекламировал несколько монологов из трагедий Шекспира. Сэр Генри Блентхилл, уснувший в первом ряду кресел еще на интродукции итальянца, тактично и своевременно пробудился при заключительном монологе: он остался доволен, сочтя главным достоинством концерта его непродолжительность.

Затем из-под сводов крытой верхней галереи, откуда днем открывался эффектный вид на парк и озеро, гости любовались красивым фейерверком. В туманном воздухе взвились красные, зеленые и золотистые ракеты, забили фонтаны холодного бенгальского огня и в ослепительном световом вензеле засияло имя миледи.

В танцевальном зале вновь заиграла музыка, и молодежь уже при меньшем скоплении неблагосклонных зрителей из числа пожилых леди и джентльменов с тем большим удовольствием предалась танцам и играм. Любители карт расположились за зеленым сукном ломберных столов. Наконец часть гостей простилась с гостеприимным домом, которому новая хозяйка сумела придать столь не хватавший ему прежде блеск.

Поздно ночью, когда большинство оставшихся в доме гостей уже спали в отведенных им покоях, перед воротами замка (так именовала вся округа перестроенный ченсфильдский дом) соскочил с коня какой-то запоздалый всадник. Привратник, самый старый из слуг Ченсфильда, вышел из своей будки в башне ворот и вгляделся во мрак. Спешившийся всадник нетерпеливо тряс калитку.

— Что нужно? — спросил привратник.

— Срочные известия для господина Райленда.

— Господин виконт занят и приказал не допускать никого…

— Немедленно передайте виконту вот это, — сказал ночной гость, протягивая сквозь решетку клочок бумаги с несколькими словами, написанными по-итальянски.

Привратник рассмотрел сперва морской мундир, потом лицо посланца с белым шрамом над переносицей. Он открыл калитку, впустил приезжего в свою будку и послал второго сторожа к хозяйскому камердинеру.

Камердинер, Эрик Мерч, памятуя некоторые хозяйские предупреждения, немедленно отправился с запиской к виконту.

2

Огромный пылающий камин, где можно было бы изжарить на вертеле целого меннингтрийского быка [95], озарял стены охотничьего кабинета. Поэтому здесь не требовалось ни ламп ни свечей, и с большой люстры, свисавшей посреди покоя, не был даже снят чехол.

За стеклянными дверцами шкафов матово поблескивали в свете камина ружейные стволы. Вороненая вудвортская сталь английских изделий, металл из прирейнских недр, прошедший обработку в оружейных цехах Эссена и Зуля, букетный и ленточный дамаск Востока, золотые насечки на благородных изделиях шведской Гускварны привлекали взоры знатоков к этим шкафам, вмещавшим две сотни превосходных ружей. На стенах, сплошь покрытых восточными коврами, было развешано холодное оружие и различные доспехи; на узких длинных столиках, обитых темно-синим бархатом и защищенных сверху стеклянными крышками, лежали в особых гнездах пистолеты всех оружейников мира, от неуклюжих британских епистолей XV века до современных французских, бельгийских, русских и английских систем. Пара превосходных «каретных» пистолетов тульского оружейника лежала прямо на письменном столике хозяина. А над креслом виконта висел новейший карабин Фергюссона [96], только что принятый на вооружение английской армии в колониях.

Кресло хозяина было покрыто великолепной шкурой африканского леопарда с выделанной головой, блестевшей зеленью глаз и страшными клыками, которые некогда оставили неизгладимые следы на руках виконта. По углам кабинета стояли четыре статуи рыцарей в стальных доспехах, в ногах одной из них находилось логово борзой суки Леди.

Вытянув длинную морду, Леди неподвижно лежала на шерстяной подстилке, посматривая на кружок джентльменов у огня. Сэр Генри Блентхилл, мистер Норвард, военный комендант Бультона полковник Джон Бартольд и сам хозяин дома обсуждали со старшим егерем Ченсфильда план завтрашней охоты. Поодаль, на широкой тахте, покрытой персидским ковром, доктор Грейсвелл, журналисты, Паттерсон и Мортон вполголоса толковали о войне.

Виконт велел принести в кабинет вина и прислушался к беседе, что велась на тахте.

— «Декларация независимости» составлена этим американским пророком Джефферсоном очень сильно, — сказал Паттерсон. — Она завоевала симпатии в Европе и завербовала американцам много сторонников, в особенности во Франции. Пылкие умы так и рвутся послужить «делу свободы»…

Полковник Бартольд, глава бультонского гарнизона, недовольно поморщился, когда доктор Грейсвелл эпическим тоном начал перечислять неудачи британского оружия.

— Плохо обученная, но храбрая повстанческая армия Георга Вашингтона становится большой силой. Никто не верил, что регулярные войска нашего генерала Гейджа понесут поражение от рассыпанных по лесам и городкам повстанцев-колонистов с охотничьими ружьями. Королевский гарнизон Бостона не устоял против натиска повстанцев. Наши войска едва ли удержат Филадельфию. Поражение наших наемников-гессенцев под Трентоном, где войска Вашингтона ночью перешли реку Делавар, сильно подняло дух повстанцев и помогло мистеру Бенджамену Франклину уговорить французов признать независимость колоний. Боюсь, что капитуляция нашего генерала Бургойна под Саратогой говорит уже о крушении стратегического плана кампании.

Мистер Паттерсон вздохнул сокрушенно:

— Да, правительство его величества проявило нерешительность в начале военных действий, когда можно было подавить возмущение в зародыше. Теперь пожар разгорелся, и бог весть, чем это все для нас кончится.

Французы вступили в войну, помогают повстанцам и деньгами, и войсками, и флотом… А главное — революционный дух восставших! С ним трудно бороться… наемными руками гессенцев… Плохо, господа!

— Не выношу, когда глубоко штатские джентльмены начинают обсуждать военные дела! — с раздражением прервал Паттерсона полковник. — Весь этот оборванный американский сброд, не имеющий понятия о регулярных действиях…

Но полковник не успел досказать свое глубокомысленное суждение, прерванный на полуслове появлением камердинера.

— Простите, ваша милость, — шепотом сказал он виконту. — Какой-то всадник у ворот требует допуска к вам. Он просил вручить вам вот это.

— Господа! — торопливо проговорил хозяин, тайком взглянув на карандашные строки записки. — Полагаю, что перед охотой вы нуждаетесь в нескольких часах хорошего сна. Здесь мы все являемся гостями сэра Генри. Этот кабинет в его распоряжении.

Гости безропотно вняли столь прямому намеку, а виконт поднялся в свой верхний кабинет. Через минуту усталый моряк в потертом мундире переступил порог. Виконт отослал камердинера вниз и крепко обнялся с приезжим.

— С какими вестями, Джузеппе? — осведомился он по-итальянски.

Джозеф Лорн осмотрелся вокруг:

— Это единственная комната, которую я узнаю в Ченсфильде. Ты превратил свой дом в настоящий замок. У тебя важные гости?

— Гостей полон дом, но здесь нам никто не помешает.

Рассказывай, Джузеппе.

— Вести не слишком отрадные для короля. В Америке дела идут неважно. Зато трофейное оружие я продал чертовски выгодно. Американские купчишки заплатили звонкой монетой, однако новой партии пока не заказали. Полагают, что скоро у них будет достаточно английских трофеев.

— Никто не пронюхал об этой операции?

— Никто. Блеквуд воображает, будто я передал оружие нашим войскам.

— Ну что ж, деньги не пахнут. Впрочем, вся эта партия была сборным хламом… Ты, как всегда, молодчина, Джузеппе! В каком состоянии корабль?

— «Окрыленный» подбит. В корме пролом. Выгорела часть левой палубы и фок-мачты нет. Дрались с тремя американскими каперами. Доползли сюда с заплатой.

— Завтра введем судно в док. Где произошел бой?

— Северо-восточнее Бермудских островов. Американцы пока еще плохие моряки. Два судна мы утопили, третье ушло. Я зашел в порту к Вудро. Он передал мне два письма для тебя. Одно прибыло из Америки с транспортом раненых «Омега», а другое — с военным фрегатом из африканского порта Капштадт. Что ты так смотришь на меня, Джакомо?

— Ты стареешь, Джузеппе! Я думаю о том, как плохо я вознаграждаю твою дружбу. По моей милости тебе приходится вести беспокойную жизнь, мой старый товарищ. Оставайся со мной, старина, я тебя женю. Хочешь сесть на землю и нянчить детей?

— Эх, Джакомо, давно ли ты перед завтраком убивал полдюжины немецких рейтаров, а потом жаловался генералу Гамильтону на свою спокойную жизнь и требовал настоящей работы! Нет, моя жизнь повеселее твоей. Пусть пока все идет по-старому.

Пока Джозеф Лорн расправлялся с парой жареных куропаток, безбожно орошая их неразведенным ромом, хозяин дома вскрыл оба пакета.

— Ты доставил важные вести, Джузеппе! Я недаром решил держать этого чистоплюя Мюррея под наблюдением.

— Мюррея? Ах, того… с острова? Значит, он остался под новым именем?

— Да, я снабдил его документами одного погибшего американца родом из Виргинии. Единственный дядя этого американца умер. Документы надежны. Дурак мог бы жить припеваючи, не вспоминая о делах в Ченсфильде. Но я решил все же не выпускать его из поля зрения и, оказывается, не напрасно!

— Кого же ты посадил ему на хвост?

— Капитана Бернса. Помнишь такого?

— Этого прощелыгу из нашего взвода? Где ты откопал его?

— Там же, где всех наших.

— Ты выручил его из тюрьмы, что ли?

— А то откуда же? Конечно, не из виндзорского дворца, старый ты чудак! Я купил ему капитанский чин и отправил в Америку с некоторыми инструкциями. Командование форта Детройт, как я и предвидел, согласилось, что Голубая долина является «важным стратегическим пунктом», и по приказу начальства и моему секретному ходатайству он отправился туда с полуротой наших драгун.

— Что это за Голубая долина?

— Райский уголок, Джузеппе, где мистер Мюррей свил себе теплое гнездышко. Там он порхает, как голубок, над тысячами акров захваченной земли и приносит в клювике червячков для своей любезной миссис Эмили. Это ей нравится больше, чем участь виконтессы… А злой коршун летает близехонько!

— Чем они тебе мешают? Пусть себе воркуют и любятся.

— Видишь ли, вокруг этого гнездышка стали оседать еще кое-какие птички. Это мне уже не нравится. Вот об этом Бернс и извещает меня.

— Что же это за птички?

— Во-первых, там угнездился этот сумасброд Эдуард Уэнт с дочкой Мортона. Старика чуть удар не хватил, когда они сбежали.

— Об этом ты писал мне. Рассказывай дальше.

— Во-вторых, Уэнт доставил туда в своем ковчеге сынка и матушку Одноглазого.

— Что? Сына Бернардито? Вот это серьезнее! Сколько же лет этому… тигренку?

— Лет десять… Еще пять-шесть годков, и он станет опасен.

— Станет? Нет, черт возьми, он и сейчас уже опасен, Джакомо! Это сын дьявола! Неужели даже мертвый Бернардито все еще грозит нам? Ведь мальчишка знает, как ты, Джакомо, охотился за стариком на острове, знает и про камешки… Плохо, очень плохо, что у Каррачиолы сорвалось тогда это дело в Пирее! Да, значит, в Голубой долине растет деревце из твердой косточки! Где она находится, эта долина?

— В бассейне Огайо, на притоке реки Уобеш. Там объявился и тот мальчишка с обезьяной, помнишь, что шлялся с Фернандо.

— Действительно, веселенький птичник! Что же ты предпримешь, Джакомо?

— Я почувствовал бы себя лучше, если бы этот дубина Бернс, вместо того чтобы оборонять долину от индейцев, помог им пополнить коллекцию скальпов за счет некоторых колонистов. Но как объяснить столь тонкую задачу такому дуралею?

— Где сейчас Каррачиола?

— Ты всегда понимаешь меня с полуслова, старый Джузеппе, но Каррачиола далеко. Письмо из Капштадта как раз от него.

— Что он там делает?

— Тревожится об исчезновении двух моих судов — «Глории» и «Доротеи». Они ушли из Капштадта на мой остров и не вернулись к назначенному сроку. В письме Каррачиола спрашивает, что ему предпринять.

— Постой, объясни мне по порядку. Почему Каррачиола торчит в Капштадте?

— Я послал его в Африку с тремя шхунами, начальником экспедиции.

— Опять Масляные реки или Камерун? Ты ведь не любишь проторенных дорог, Джакомо.

— Нет, на этот раз Конго. Там хозяйничают португальцы и шныряют французы, но я рискнул. В середине февраля все три шхуны поднялись вверх по Заире, но «Удача» села на мель и с проломанным днищем еле выбралась назад в устье. Негры оказались вояками; мои люди установили, что в дебрях Конго недавно погиб целый французский отряд. Но англичане имеют больше опыта… Наш друг О’Хири так ловко перессорил между собою двух царьков, что Каррачиола погрузил в трюмы около девятисот рабов. Корабли отплыли с ними в Капштадт, причем «Удача» еле-еле доползла. Я заранее распорядился отправить на мой остров сотни две черномазых женщин, подростков и мужчин, чтобы заложить плантации, а всех остальных послать в Америку для продажи. В Капштадте «Удача» стала на ремонт, а обе другие шхуны пятого мая ушли с неграми к острову. До него десять суток среднего хода. В конце мая шхуны должны были вернуться в Капштадт. Однако ни «Глория», ни «Доротея» не вернулись. Каррачиола отправил мне это письмо двадцатого июня. Боюсь, что со шхунами что-то случилось…

— Может быть, негры восстали и перебили экипажи?

— Черт их знает! Каррачиола пишет, что «Удачу» уже отремонтировали, но теперь, пожалуй, не стоит отсылать ее в Америку. Придется Каррачиоле отправить этих негров на остров, а самому возвращаться. Плантацией на острове займется О’Хири. Каррачиолу я пошлю в Голубую долину.

— Послушай, Джакомо, а если обе шхуны добрались до острова и негры взбунтовались там? Тогда Каррачиола попадет в хорошенькую кашу и доставит неграм пополнение.

— Я уже думал об этом, но экипаж «Удачи» состоит из девяноста парней. Неужели они не управятся с кучей голых негров? Да я отошлю тогда Каррачиолу в богадельню!

— Позволь, эти негры все-таки истребили, как ты говоришь, целый французский отряд. Я могу даже добавить кое-что об этом. Мне случайно рассказал один французик… Ты знаешь, Джакомо, это дело по мне! Пошли-ка меня на остров, а для «Окрыленного» подыщи другого помощника. Надоели мне эти господа офицеры, как ежедневная солонина… «Хау ду ю ду, мистер Блеквуд?» — «Вери уэлл, мистер Лорн!» [97] Тьфу! Жаль, что корабль попал в их осторожные, чистенькие руки! Черт побери! Что сотворил бы на «Окрыленном» покойник Бернардито! Клянусь богородицей, ни один капитан не смыкал бы ночью глаз в радиусе тысячи миль от «Окрыленного», а в береговых фортах канониры спали бы стоя с горящими фитилями. Мне надоел этот тихоня-капитан с его джентльменством. Пошли меня навести порядок на острове!

— Ну что ж, Джузеппе, если тебе по душе, то в добрый час! Боюсь, что там действительно заварилась каша. Вероятно, там очень нужен настоящий человек.

— На чем мне добраться до этого чертова острова?

— Отправляйся на моей новой яхте «Элли». Она домчит тебя, как ветер. За шесть недель, ручаюсь, ты доберешься туда! Когда увидишь могилу в ущелье… поклонись ей!

— Да, там лежат настоящие люди! Старик был дьяволом, но, черт меня побери, если у него не было причин выгнать меня с «Черной стрелы»!

— Я не люблю вспоминать о нем, Джузеппе! У меня больше причин избегать мыслей об Одноглазом… Но он отомстил мне по-сатанински, и считаться обидами мы будем на том свете… Когда ты вернешься с острова, «Окрыленный» уже выйдет из ремонта, а вскоре я спущу и новый капер, «Король Георг III». Еще два тяжелых фрегата, «Виндзор» и «Уэлльс», я готовлю в подарок королю. Эти корабли я сам поведу в море.

— Наконец-то! Я уж подумывал, что твой морской мундир — «патриотическая» маскировка…

— Ты думаешь, мне-то не надоело возиться с надутой бабой и нянчиться с девчонкой… Эх, Джузеппе! А помнишь моего мальчика?.. Никогда не заживет эта рана…

— Да, мальчонка был хорош! Жаль его… А что слышно о его матери?

— Ничего, Джузеппе. Старуха умерла весною в Сорренто, об этом я узнал совсем недавно от одного монаха… А Доротея и Антони словно в воду канули.

— Славная тоже была женщина! С горячей кровью. Помнишь, ты советовал мне жениться на ней, старый грешник?

— Моя совесть — покладистая старуха, она слепа на оба глаза и глуха на оба уха. Но когда я вспоминаю об этих людях, тихая старушка превращается в чертовку и царапает душу когтями. Ведь эта семья спасла меня, а я… Не будем говорить больше ни о них, ни о Чарли… Мальчику шел бы сейчас девятый год. Он уже любил бы страшные сказки и стрелял бы из лука… Налей мне чистого рому, Джузеппе!

— Спокойнее, старик! Твоя голова должна всегда оставаться ясной. Ты командир… и дом полон гостей!

Грелли зло посмотрел на большой кубок с ромом, залпом осушил его и после минутного молчания нерешительно произнес:

— Знаешь, Джузеппе, оставайся-ка здесь подольше… Мне чертовски не хватает настоящего парня. Все эти гости не по душе мне…

— Ну уж нет! Дворцы и замки — не моя стихия, если их… не требуется обобрать! Утром поскачу обратно, взгляну на твою яхту, а через денек и отплыву. Суденышко-то у тебя в порядке?

— Это мой морской конь. Он всегда оседлан и взнуздан.

— Тогда готовь письмо Каррачиоле. Ну, а к пьянчуге Бернсу пока придется послать с ответом другого расторопного малого. Пусть ребята Бернса подготовят там почву для Каррачиолы, чтобы тот смог управиться в долине быстро и гладко… Где сейчас Джеффри Мак-Райль? Он бы растолковал Бернсу…

— Джеффри в Архангельске. Торгуется с русскими бородачами. Лес для верфи я теперь покупаю у русских, и два корабля, «Орион» и «Френсис Райленд», болтаются между Архангельском и Бультоном, как ткацкие челноки… Нет, Джеффри занят.

— В долине… задача тонкая, Джакомо! К прибытию Каррачиолы там все должно быть готово. Письмецо Бернсу будет… рискованное!

Грелли с досадой оттолкнул пустой кубок и раскурил трубку.

— Мне давно нужен толковый и надежный секретарь. Мортон по горло занят сейчас как единственный юрист, которому я могу доверять, да и состарился он сильно. После бегства дочери он совсем опустился. Нет ли у тебя, Джузеппе, подходящего парня среди экипажа?

— Там есть этот Кольгрев, бывший гравер… Но у него неважное настроение. Нет, пожалуй, на корабле не подберешь никого. Но знаешь, Джакомо, сегодня я видел у Вудро одного малого, лет девятнадцати-двадцати. Парень здесь чужой, простой матрос, сидит на мели, потому что отстал от корабля, родные у него поумирали, вот и околачивается у Вудро. Он нарисовал его портрет так хорошо, что сам Ван-Дейк не смог бы вернее заклеймить Черного. Вудро стоит за своей стойкой как живой, а глаза так и смотрят на тебя, словно пистолетные дула. Пишет парень тоже хорошо, Вудро не нахвалится на этого Неда. Вот этот парень, пожалуй, и подошел бы тебе. Хочешь, я пришлю его завтра в Ченсфильд? Ты приглядись.

— Присылай. Как его полное имя?

— Кажется, Эдуард Мойнс.

— Хорошо! А послезавтра я приеду в порт проводить тебя и вручу письмо для Каррачиолы. Кстати, прими во внимание: Каррачиола пишет, что в Гвинейском заливе за тремя моими шхунами погналась какая-то старая французская калоша, допотопный фрегат под названием «Святой Антуан». Это было, правда, в апреле, но старый ворон, видать, давно караулит простаков в тех водах. Не сунься невзначай ему под пушки, Джузеппе.

— Эти пушки уже на дне морском, Джакомо! Ровно десять суток назад «Окрыленный» с дыркой в корме, без одной мачты и с выгоревшей палубой скормил этого «Святого Антуана» рыбам. Дело было ночью, в открытом море, юго-западнее Азорских островов. Французы открыли огонь первыми, и Блеквуд так ответил им, что через двадцать минут они взлетели на воздух. Из всего экипажа мы выудили одного отставного пехотного капитана, некоего Леглуа. Он сообщил, что судно несло службу в западных африканских водах, но получило приказ идти к берегам Америки, на перехват наших торговых кораблей. Похоже, что этот Леглуа не очень-то стремится на родину; тип довольно скользкий… Он-то и рассказал мне про французскую экспедицию, погибшую в дебрях Конго. Это была детская «работорговая» затея какого-то французского маркиза… Нет, уважаемый господин виконт, западные воды Африки уже освободились от «Святого Антуана». Спокойной ночи, Джакомо!

3

Багровое солнце выкатилось из-за горизонта и повисло в низкой пелене тумана. На конюшне седлали лошадей. Глухо лаяли и взвизгивали собаки. В сумраке аллей раздавался нетерпеливый топот, бряцанье удил и конское ржанье.

Сэр Фредрик в красном охотничьем рейтфраке первым вскочил в седло. Под ним заплясал темно-гнедой жеребец с длинной сухой головой, короткой гривой и высоко подстриженным хвостом. Псари не спускали со сворок рвущихся собак, чтобы лошади в сутолоке не передавили им лап. Егерь держал на привязи борзую Леди.

Генри Блентхилл долго ощупывал подпругу, прежде чем поставить ногу в стремя. Потом он легко перенес в седло свое грузное тело, и его вороной Патрокл, который без особого труда смог бы донести закованного в латы крестоносца до самой святой земли, встряхнулся, замотал головой и уронил клок пены на гравий дорожки.

Грум подвел к виконтессе ее серого коня. Леди Эллен, одетая по-мужски, в охотничьем фраке и широкополой черной шляпе, сбежала с крыльца, ударяя стеком по голенищу лакированного сапожка. Паттерсон поддержал ей стремя. В седле миледи казалась прелестным кокетливым мальчиком. Она взяла поводья в левую руку, обтянутую лайковой перчаткой, и шаловливо подняла свою лошадь на дыбы.

Из кустов вынырнул старший егерь, едва не наскочивший в тумане на собак. Он сообщил виконту, что три оленя обложены в лесу с ночи, цепь загонщиков уже находится на границе оклада и ждет сигнала.

— Туман, кажется, начинает рассеиваться. День будет ясным, — сказал Блентхилл, посылая шенкелями [98] свою лошадь вперед. — Сэр Фредрик, любезный сосед, я не из терпеливых! Вперед!

Кавалькада перешла на рысь и скоро миновала длинные уродливые корпуса и навесы нового кирпичного завода, выстроенного вдоль шоссейной дороги. Из высоких труб валил вонючий дым, и вереница молчаливых рабочих с бескровными, серыми лицами прошла мимо всадников; рабочие тащили носилки со свежеобожженным, еще теплым кирпичом. Всадников долго преследовал тяжелый запах угольного дыма, мешавшегося с туманом.

Еще дальше кавалькада потревожила большое стадо тонкорунных овец, охраняемое двумя злобными шотландскими овчарками. Псы накинулись было на привязанных охотничьих собак, те зарычали, и псари ударами арапников отогнали овчарок от узкомордых, визжащих борзых.

Из багрового солнце становилось огненно-желтым. Оно поднялось над лесом, и туман пушистыми клочьями поплыл вверх, в бесцветное небо. Темные кочковатые луга, осыпанные брусникой, и полоса порыжелого кустарника подступали к самой лесной опушке. Всадники придержали коней и стали делиться на партии.

Старший егерь перекинул со спины на грудь кривой охотничий рог, набрал полные легкие воздуху и приложил губы к мундштуку…

Протяжный серебристый звук, печальный и чистый, пронесся над лугами. Два ворона с карканьем сорвались с одинокой сосны на вершине холма. Длиннохвостая сорока, часто махая коротенькими крыльями, полетела от опушки в луга, а в глубине ожившей лесной чащи покатился волнами глухой нарастающий гул. Щелканье деревянных трещоток, отрывистые человеческие голоса, барабанная дробь, треск сучьев и пронзительные звуки рожков заглушили шорох ветерка в вершинах деревьев.

Молодой олень с двумя отростками на крепких рогах рысцой выбежал на опушку против замаскированных конников группы сэра Генри Блентхилла. Наследник Уольвсвуда приподнялся в стременах и стиснул шенкелями бока лошади. В тот же миг псари, затаившиеся у самой опушки, спустили собак. Захлебываясь страстным, прерывистым лаем, шесть живых стрел ринулись за оленем. Огромным прыжком животное вымахнуло на поляну и, прижав рога к спине, понеслось вскачь, но уже вся группа сэра Генри мчалась ему наперерез. Псари заулюлюкали и затрубили вслед, и травля началась.

Олень летел к дальнему лесу, черневшему по другую сторону лугов. Но он не успел покрыть и половину этого пространства. Собаки настигли его, окружили на скаку. Одна из борзых вцепилась в олений бок. Запах крови привел псов в исступление. Бег оленя замедлился. Перелетая через рытвины, кусты и кочки, всадники догоняли зверя. Затравленное животное отбросило ударом рогов собаку, порывавшуюся к его горлу. Собака перевернулась в воздухе и с визгом отлетела; но сэр Генри Блентхилл, обскакавший оленя справа, вскинул короткоствольный карабин и на ходу выстрелил. Олень осел на задние ноги, всадники налетели на него. Торжествующий переливчатый звук рога прокатился в лугах.

Другой олень понесся в сторону поместья. Группа всадников с леди Эллен во главе погналась за ним. Спасаясь от преследования, олень влетел в самую гущу овечьего стада. Овцы в испуге прыснули в стороны, мальчишка-пастушонок заметался среди животных и угодил под копыта бешеных лошадей охотников. Серый конь виконтессы сшиб мальчишку, но всадница проскакала, даже не оглянувшись на это малозначительное препятствие. Отставший Паттерсон приблизился рысцой к своей группе, когда всадники уже спешивались вокруг затравленного оленя. В руках миледи Паттерсон заметил дымящийся пистолет, а животное, запрокинув маленькую голову и прикусив язык, лежало на окровавленной траве.

Тем временем сэр Фредрик погнался по краю болота за третьим оленем. Зверь забился в опасные для всадников крепи на болоте, и забрызганные грязью собаки потеряли след. Внезапно из-под копыт метнулась в сторону вспугнутая рыжая лисица, и вся свора скололась за ней. Только одна борзая Леди продолжала рыскать в поисках оленьего следа. Наконец она подняла оленя в прибрежном лозняке у болотистого озерка. Вздымая брызги, раненый олень выскочил на мох противоположного берега, но Леди отрезала зверю путь к лесу. Виконт пустил коня в карьер и настиг оленя, уже окончательно измученного неотвязной борзой. Бросив коня, охотник ударил оленя ножом под лопатку.

Старший егерь затрубил отбой и общий сбор. Загонщики тащили на носилках тела убитых животных к дороге, где все эти трофеи были сложены на крестьянскую тележку. Леди Эллен, прогуливаясь пешком вдоль опушки, метким выстрелом из дробовика подстрелила фазана, вырвавшегося у нее из-под ног. Виконтесса отдала ружье и птицу егерю, сорвала зеленую веточку, сунула ее в петлицу и, усевшись в седле, коротким галопом поскакала навстречу мужу. Сэр Генри Блентхилл с восхищением поглядел ей вслед.

Охота прошла на редкость удачно. Лишь одна борзая была ушиблена оленьими рогами и сильно хромала, какой-то загонщик вернулся домой с пулей в мякоти ноги да подмятый конями мальчишка-пастушонок к полудню умер от ушибов. Но эти незначительные происшествия не омрачили праздника.

После веселого обеда под сенью старых лип вереница карет и верховых лошадей уже в сумерках покинула Ченсфильд. Виконт лично следил в своем охотничьем кабинете за водворением на место всего вычищенного и смазанного оружия. Когда все было убрано и застекленные шкафы приняли свой обычный вид, камердинер доложил виконту, что его спрашивает какой-то незнакомый юноша.

— Он назвал себя Эдуардом Мойнсом, сэр, — добавил слуга.

Владелец Ченсфильда увидел перед собою молодого человека лет девятнадцати, с чуть веснушчатым лицом, спокойным взглядом серых глаз и длинными светлыми волосами, зачесанными на прямой пробор. Юношу облекала синяя морская куртка с начищенными до блеска медными пуговицами. Стоптанные башмаки были весьма старательно вычищены; крупные, чуть огрубелые руки хранили следы работы с жесткой пенькой корабельных снастей. — Милорд, — заговорил посетитель, глядя без смущения на хозяина дома. — я прибыл из Бультона от мистера Лорна. Он приказал мне явиться к вам лично, сэр, поэтому извините мою смелость.

— Тебя зовут Нед?

— Таково действительно мое уменьшительное имя, сэр.

— Садись к огню, Нед. Ты пришел пешком?

— Да, сэр.

— В таком случае, раньше чем толковать о делах, займись-ка сначала холодной олениной. Эрик, прибор и бутылку рейнского!

Молодой матрос принял предложение без жеманства и притворного отнекивания; вилку и нож он держал довольно уверенно, и виконт успокоился насчет его манер.

— Теперь расскажи мне, Нед, о себе. Откуда ты родом?

— Родом я из Клепхан-Грин, что на юго-западе Лондона. Отец мой, Арвид Мойнс, сначала держал там небольшую торговлю, потом разорился и сделался докером. Мы перебрались в Ист-Энд, это было нам больше по средствам. Отец умер в госпитале святого Варфоломея, после того как упал с трапа и разбился. Мать тоже умерла. Мне тогда было лет четырнадцать. Пришлось бросить ученье и уйти в море.

— Как же ты попал в Бультон?

— Я шел на корабле из Копенгагена, заболел на борту и пролежал здесь две недели у святого Христофора. Судно мое за это время ушло, и вот я остался в порту. С последнего корабля у меня есть хорошие рекомендации. Я слышал, милорд, что у вас много добрых кораблей, и был бы рад получить работу на одном из них.

— Что ты умеешь делать, Нед?

— Ничего особенного, милорд.

— У тебя, говорят, хороший почерк?

— В юности я учился чертить и писать тушью, но давно не занимался этим.

— Лорн сказал мне, что ты хорошо рисуешь.

— Не угодно ли вам испытать меня, сэр?

— Это мы еще успеем. Мне нужен расторопный секретарь, Нед, и я хочу предложить тебе эту работу.

— Что вы, сэр, разве мне по плечу такое важное дело?

Виконту все больше нравился этот юноша. Он потрепал его по плечу:

— Не боги обжигают горшки, Нед. Я надеюсь, что ты быстро войдешь в круг своих новых обязанностей. Нравится тебе у меня?

— Сэр, за всю мою жизнь я еще не бывал в такой комнате. Это похоже на зал в Британском музее. Неужели вы пользуетесь такой массой оружия? По-моему, его хватило бы на всю британскую армию.

Виконт засмеялся:

— Ты тоже будешь пользоваться этим оружием. Поди выбери себе нож и пистолет по душе, только всегда пускай их в дело с умом. Оружие — это, знаешь ли, такая вещь, что делает человека или очень страшным, или очень смешным. Поэтому никогда не махай им попусту!.. Что ж ты стоишь? Выбирай любые.

— Если вы не шутите, милорд, я выбрал бы этот пистолет и вон тот кинжал.

— Гм! Ты сделал недурной выбор! Это добрый испанский клинок, и служил он когда-то… Впрочем, это все равно! Бери их. Ты сильно устал с дороги?

— Нет, сэр.

— Тогда садись за стол и напиши письмо, которое я тебе продиктую. Я взгляну на твой почерк. Эрик, позови ко мне старика Мортона.

Молодой человек очинил перо и положил перед собой лист чистой бумаги. Виконт заложил руки за спину и, расхаживая из угла в угол, начал диктовать письмо для Каррачиолы в Капштадт. Оно было кратким, предлагало Каррачиоле молниеносно провести с помощью Джозефа Лорна «операцию на острове», а затем, сдав командование экспедицией, отправиться в Голубую долину в низовьях Огайо, в ста милях выше поселка Винсенс, предварительно получив от Лорна некоторые дополнительные указания. Молодой человек водил пером очень быстро, и бумага покрывалась идеально ровными строками с четким рисунком букв.

— Я хотел бы обладать твоим уменьем, Нед, — сказал виконт, глядя через плечо юноши. — Мне еще не случалось видеть у матроса такой почерк. Давно ли ты бросил ученье?

— Больше пяти лет назад, милорд. Но один художник потом занимался со мной живописью и рисованием, а штурман на корабле поручал мне вести журнал и много других записей. Он был добрый человек и хотел сделать меня своим помощником.

— Когда-то и мне случилось встретить такого доброго штурмана и кое-чему научиться у него. Он был норвежец, и плавали мы с ним…

В кабинет вошел Томас Мортон. Его усталое, старчески обрюзгшее лицо, кислая мина, засаленная косичка парика и неряшливо сидящий камзол с обильными следами пудры свидетельствовали о холостяцком образе жизни старого атерни.

Мортон прочитал письмо, написанное Эдуардом Мойнсом, и велел исправить две ошибки. Юноша покраснел.

— Не смущайся, мой мальчик, сам я наделал бы двадцать! Обратите внимание на почерк, Мортон!

Виконт подписал бумагу, положил в конверт и запечатал письмо. В кабинете запахло жженым сургучом. Готовое письмо сэр Фредрик сунул в карман.

— Завтра сам вручу его Лорну. Ты останешься здесь, Нед, и будешь жить в угловой левой башне. В замке у нас имеется превосходный художник, мистер Огюст Джернс, с ним ты сможешь заниматься и живописью… Теперь ступай. Мортон, когда вы проводите Неда в башню, поднимитесь ко мне в верхний кабинет.

Томас Мортон застал хозяина на том самом диване, где накануне ночевал Джозеф Лорн.

— Не ведите лишних разговоров с этим мальчиком и держите его подальше от старых слуг, пока я не присмотрюсь к нему. Сейчас же пошлите о нем запрос в Лондон, нашему агенту Кленчу, в Темпль. Пусть Кленч наведет подробные справки в Ист-Энде, в доках и в госпитале святого Варфоломея об Арвиде Мойнсе и его сыне Эдуарде. Ответ должен быть с обратной почтой, немедленно.

Парень мне, в общем, понравился. Вы знаете, чей кинжал ему достался? Чертенок, прах его побери, выбрал толедский клинок Бернардито. Теперь я хочу послушать, что нового рассказали вам журналисты. Кстати, последняя статья Кемпбелла в «Мониторе» мне не понравилась. Он хвалит нас слишком усердно, от статьи пахнет дешевой рекламой. Предупредите его, что это медвежья услуга. Вот Руби Розиниус в «Адвертайзере» ругает нас так ловко, что статья привлечет нам сотни новых акционеров. «Адвертайзеру» нужно увеличить субсидию; он очень ловкий пройдоха, этот Руби… Что же сообщили вам эти господа о парламентских делах? Какие кандидаты имеют наибольшие шансы?

— Сэр Генри Блентхилл унаследует титул маркиза очень скоро и станет полным владельцем больших поместий, где он наберет столько голосов, сколько ему будет нужно. Едва ли возможно победить его. Затем называют кандидатуру сэра Гарри Хартли, графа Эльсвика, владельца угольных копей. Он считается соперником Блентхилла по количеству подвластных ему избирателей, но, по-видимому, Блентхилл все же сильнее. За последнее время начали упоминать и ваше имя, но…

— Нужно, чтобы оно-то и оказалось впереди! Мы не можем тягаться с Блентхиллом и Эльсвиком ни в деньгах на покупку голосов, ни в количестве избирателей на наших землях, но попытаемся соперничать с ними кое в чем другом! Что вы уже сделали, Мортон, в нужном направлении?

— Все, что вы наказывали, сэр… Собрал все нужные сведения. Между Хартли и Блентхиллом существует неприязнь…

— Это старо. Что вы еще узнали?

— Гарри Хартли граф Эльсвик очень молод. Ему двадцать два года. Титул графа Эльсвика и огромное состояние он унаследовал после смерти отца этой весной…

— Все это я помню из газет. Как называется его поместье?

— Солейсхолм. Это на полсотни миль восточнее Дональд-Корта, имения графа Стенфорда.

— Графа Артура? Брата первого мужа Эллен?

— Да.

— Рассказывайте дальше. Кто его друзья?

— Гарри Хартли очень дружен со своим соседом, графом Стенфордом.

— Вот как? Очень интересно. Ведь соперник Хартли, этот наш соседушка Генри Блентхилл, тоже бывает у Артура Стенфорда?

— Именно так. Но Блентхилл и Хартли друг друга недолюбливают. Впрочем, может быть, со временем их общий друг граф Артур помирит их между собою.

— Вы дурак, Мортон! Как раз этому-то и нужно помешать. Хартли и Блентхилл должны насмерть возненавидеть один другого. Пусть перегрызутся!.. Ни один из них не должен занять парламентское кресло от нашего графства в нижней палате. Оно пустует для меня, это вам ясно, Мортон? Скажите, есть ли у моего соседа Блентхилла и у Гарри Хартли какие-нибудь неподеленные куски? Есть у них, например, смежные владения? Словом, ищите, Мортон, ищите casus belli [99] между ними, и я озолочу вас… Что известно о привычках, о характере Гарри Хартли?

— Говорят, он страдает приступами сплина, влюбчив…

— Влюбчив? Отлично!

— Очень любит спорт. Прекрасный фехтовальщик; в ранней юности считался даже забиякой. Увлекается парусными гонками, имеет яхту… Впрочем, теперь-то ему будет не до спорта и не до драк!

— Благодарю вас! Вы можете идти, Мортон.

Виконт прошел в спальню миледи. Она встретила его в ночной одежде. Модная прическа была уже распущена, золотые волосы падали на плечи. Виконтесса сделала нежнейшее лицо, закрыла глаза и подставила мужу благоуханную щечку для поцелуя.

— Как здоровье Изабеллы? — осведомился он.

— Ей уже лучше, — последовал уверенный ответ. Миледи после охоты еще не успела заглянуть в детскую, но в безошибочности своего ответа не сомневалась. — У тебя какие-нибудь новые вести, Фредди?

— Ничего особенного, Нелль.

— Кто у тебя вчера ночевал, милый?

— Лорн, помощник с «Окрыленного».

— Значит, корабль вернулся?

— Да. Он, вероятно, уже на причалах верфи. Лорна я отправляю в Африку к твоему любимцу — Каррачиоле… Скажи-ка мне, Нелль, как идут твои дела с Блентхиллом?

Задавая этот вопрос, виконт потянулся к свече на столике и зажег сигару. Виконтесса вздохнула.

— Он объяснялся мне уже дважды: вчера во время танцев и сегодня в поле. Мой выстрел по фазану сразил и его.

Супруг улыбнулся краем губ.

— Зачем ты навязываешь мне этого медведя, Фредди?

— Скоро ты поймешь сама, как это необходимо.

— Но ты так неласков со мною, милый! Мне кажется, я этого не заслужила.

— Нелль, дорогая, сейчас не до поцелуев. Скоро выборы. Блентхилл стоит поперек моей дороги… Скажи-ка, давно ли писал тебе граф Артур?

— Мой прежний деверь? Я его терпеть не могу… Впрочем, вчера я получила его поздравление. Он приглашает нас и Блентхиллов погостить как-нибудь у него в Дональд-Корте.

— Вот как? Отлично! Ты уже ответила ему?

— Ну что ты! Когда же я могла успеть?..

— Дорогая, не ленись и сейчас же напиши ему, что я ухожу на войну.

— О Фредди, я так боюсь этого!

— Бог милостив, и отправлюсь я еще не завтра… Но Артуру ты напишешь, что приедешь одна или с дочерью, как тебе будет удобнее. И, может быть, сэр Генри проводит тебя до имения графа. Это мы решим позднее. А там… там ты постараешься сблизиться с молодым Хартли.

— Ах, с этим угольным крезом? Его поместье расположено недалеко от Дональд-Корта.

— Да, и он дружен с Артуром. Ты когда-нибудь видела этого длинноногого джентльмена с лошадиными зубами?

— Я видела его в Дональд-Корте, когда он был еще юношей.

— Так вот, моя умница, умоляю тебя, влюби его в себя, как Блентхилла, а если сумеешь, то еще сильнее.

— Ты с ума сошел, Фредди! Да он на пять лет моложе меня!

— Не на пять, а на десять, моя дорогая… Поэтому он и не устоит перед моей золотой русалочкой. Выведай его вкусы… Но, ради бога, выскользни из этой истории, как вьюн. Малейшая неосмотрительность, малейшее пятнышко на тебе — и все погибло! Нелль, говорю тебе прямо: мне нужно поссорить насмерть Блентхилла и Хартли и убрать их обоих с дороги… Иначе я не попаду в парламент, а ты, моя умница, никогда не станешь настоящей миледи!

— О господи, как все это… сложно, мой Фредди!

4

Узкий светло-серый корпус с приподнятым носом и низкой кормой и голубоватый оттенок оснастки делали яхту «Элли» малозаметной в море на фоне облачного неба. Бультонские моряки привыкли к внезапным появлениям и столь же внезапным исчезновениям этого маленького корабля, который, едва подняв паруса, набирал уже на рейде все двадцать узлов полного хода и скрывался вдали, как морская птица. Внутренняя отделка и все оборудование яхты радовали самый взыскательный глаз и позволяли превращать морское путешествие в настоящий праздник для пассажиров. Девять матросов, стюард, капитан Роберт Трессель и штурман Хью Ольберт могли бы рассказать немало интересного о некоторых рейсах «Элли», но, к сожалению, они были неразговорчивыми людьми!

В полдень 11 августа владелец яхты, вручив пакет для Каррачиолы мистеру Джозефу Лорну, прощался с ним на борту корабля. Они стояли у небольшой носовой пушки.

— По мне, на этом морском гиганте многовато бархата и маловато оружия… но, клянусь всеми попутными ветрами, скорлупка у тебя действительно хороша! Дорого дал бы старый Бернардито за эту игрушку, а Джакомо?

— У тебя на уме одни мертвецы, Джузеппе. Пошли их к черту! Нам пока хватит забот с живыми… Спасибо тебе за этого Неда! Я сделаю из него настоящего парня. А тебя прошу — не застревай на острове. Если придется возиться с черной сволочью, бей ее как попало.

— Скажи, виконт, народ на яхте у тебя обстрелянный?

— Трессель командовал корветом. Ольберт был у меня на шхуне «Удача», отличный моряк. Все горели, тонули, нюхали порох. Груз Каррачиолы от них таить не нужно, они все — участники последней экспедиции Джеффри Мак-Райля в Африку.

— Тебе, старик, самому пора проветриться. Ты же собирался подраться за добрую старую Англию с американцами?

— Я собираюсь подраться за парламентское кресло с двумя высокородными джентльменами… А для этого мне многое нужно, прежде всего — успех! Успех решительно во всем и повсюду, чтобы двор, король, парламент слышали имя виконта Ченсфильда только в сочетании со словом «победа». Его величество король благожелательно отнесся к моей идее колонизировать новый остров. Поэтому надо побыстрее навести там порядок. Если морскому министру взбредет на ум послать какую-нибудь комиссию в мое губернаторство, то она должна застать там цветущие плантации, счастливых колонистов и их благоденствующих черных слуг. Прошу тебя, Джузеппе, вразуми этих невоспитанных негров и научи их хорошим манерам раз и навсегда! После твоих уроков они станут шелковыми. Тогда возвращайся сюда, как на крыльях, а Каррачиолу поскорее отправь в Голубую долину… Скажи-ка, Джузеппе, что это за корабль виднеется там на рейде?

— Это военное транспортное судно «Омега». Вернулось на днях из Нового Света и вскоре уйдет назад. Окружено военной тайной так усердно, что даже мальчишки в порту знают его назначение: порт Йорктаун.

— Когда оно отваливает?

— Это тоже военная тайна. Все говорят: через неделю.

— Ты уже посматриваешь на часы, Джузеппе?

— Да, я назначил отвал ровно на полдень… Счастливо оставаться, Джакомо!

— А тебе ни пуха ни пера, старик!

Когда виконт Ченсфильд уселся в седле, два маленьких кабестана с железными тормозами уже выбрали оба якоря. Они повисли над миниатюрными красными клюзами, похожими на огненные ноздри кровного скакуна, и зыбкая вода гавани запенилась под форштевнем. Через четверть часа вымпел с отдыхающим львом, поднятый над голубыми парусами, уже потерялся в пелене облаков.

В сопровождении камердинера виконт отправился на верфь, где у причала стоял «Окрыленный», словно раненый воин перед палаткой полевого лазарета. Виконт приветствовал капитана Блеквуда, обещал выхлопотать ему награду за доблестный бой с тремя американскими кораблями и ободряюще кивнул пленному французу мосье Шарлю Леглуа.

— Бутби, — подозвал виконт боцмана, — ну-ка, приведи ко мне пленного француза. Я побеседую с ним в капитанской каюте.

— Он, ваша милость, просто жулик, по-моему, этот Шарль Леглуа, — произнес боцман конфиденциально. — Только и умеет, что фехтовать, а моряк вовсе никудышный.

Беседа с Леглуа, к удивлению честного боцмана, заняла у милорда не менее часа. Попрощавшись с французским «охотником за простофилями», как сам пленный изящно отрекомендовал себя виконту, владелец капера отдал распоряжение Блеквуду предоставить мосье Леглуа полную свободу.

Стрелки томпионовского [100] хронометра виконта уже приближались к семи часам, когда владелец покинул борт своего раненого корабля. Отослав камердинера домой, сэр Фредрик верхом направился на Сент-Джекоб-стрит.

Небольшой особняк на Сент-Джекоб-стрит, окруженный кустами запущенного сада, был куплен виконтом для неофициальных встреч в городе.

Вудро Крейг беседовал с виконтом, поместившись в кожаном кресле. Виконт Ченсфильд большими шагами мерил комнату из угла в угол. При этом он резко поворачивался на каблуках, словно встречая в углах зала невидимые препятствия.

— Выбрал ты парня, чтобы послать к Бернсу? — Отрывистый тон вопроса свидетельствовал о том, что виконт не совсем доволен необходимостью личного вмешательства в такие пустяки.

— Есть один на примете, — очень спокойно отвечал Вудро. — Он был свидетелем по делу Бернса и хорошо знает капитана.

— А, знаю: Куница Френк… Это пройдоха, но Меджерсона он в свое время все-таки упустил. Ведь ты имеешь в виду Куницу?

— Да, я предлагаю Френка Вилерса.

— Что ж, пожалуй, сойдет. Историю его я помню: карточный шулер, потом полукалека, потом судовой парикмахер и в конце концов твой шпион. Сколько он служит у тебя?

— Давно, много лет. Исполнителен, не болтлив, точен. Случай с Меджерсоном — его единственный промах. Он потерял его из виду на улице.

— Хорошо. Согласен. Как мы переправим Френка в Америку?

— Вы заметили в порту транспорт «Омега»? Судно ожидает партию немцев-волонтеров из Гессена. Боцман этого транспорта держит для меня одну вакансию на должность судового цирюльника. Френк Вилерс отправится через океан на этом корабле, а с побережья он любыми средствами доберется за полтора-два месяца и до Голубой долины.

— Я напишу письмо Бернсу на чистой тряпке и велю вшить в подкладку матросской куртки. Эту куртку с письмом завтра привезет тебе Нед Мойнс.

— Славный парень, не правда ли?

— Да, он понравился мне… Письмо будет зашито в левом боку, под карманом. Моего имени не называй Френку. Бернс поймет все из письма, а Френк должен знать только тебя, Вудро.

— Ясно, хозяин! Есть еще какие-нибудь поручения?

— Есть одно, очень спешное. Как только ты его уладишь, я перекуплю у Гопкинса «Белого медведя» и отдам его тебе со всем содержимым. Сверх того, получишь пятьсот гиней.

— Что от меня требуется, хозяин?

Виконт Ченсфильд зло чертыхнулся и потрогал перевернутый перстень на пальце.

— Нужно ко всем чертям убрать эту адвокатскую крысу Ричарда Томпсона! Но, Вудро, дело должно не только сойти без сучка без задоринки для нас, но еще и навек оскандалить этого Томпсона перед властями.

— Это как… посмертно?

— Ну да.

— Ясно. Сколько времени вы даете мне на это дело?

— Один… ну, два месяца, не больше. Это следовало сделать давно.

— На это дело у меня есть на примете человек. Сейчас он в отъезде, но месяца через два вернется. Это Алекс Кремпфлоу.

— А, тот с усиками? Что ж, в свое время ему отлично удался «апоплексический удар» старого банкира Ленди!

— У вас хорошая память, хозяин.

— Скажи, Вудро, кто из прислуги в доме Томпсона связан с тобой?

— По-прежнему кучер Флетчер. А в конторе — старый Дженкинс, старший клерк.

— Что ж, прибавим еще Алекса, и подпиленное дерево должно упасть… Но помни, Вудро, я не смогу быть вполне спокоен, пока жив этот адвокатишка, пронюхавший слишком много.

— Не беспокойтесь, хозяин. Но вместе с Алексом у меня всегда работали два помощника, ребята с прошлым; Гримльс и Венсли бежали с каторжного рудника в Новой Каледонии. Придется дать их в помощь Алексу.

— Хорошо. Потом их можно будет тоже отослать к Бернсу. Там нужны такие ребята… Черт возьми, чуть не забыл! Завтра к тебе в таверну явится один француз, мосье Шарль Леглуа. Придет он за документами. Вызови этого своего Дженкинса из конторы, и пусть он побыстрее сфабрикует французу такие рекомендации, какие тот закажет. Он должен поступить учителем фехтования в один интересующий меня дом… Прощай, Вудро!

Туманным утром 12 августа, когда весь Ченсфильд еще спал мирным сельским сном, владелец его встал с постели, открыл шкаф в своем кабинете и вынул оттуда морскую куртку. Она была грубоватая, не слишком новая, но прочная и нигде не повреждена. В левой стороне этой куртки, под боковым карманом, старый шов был распорот и вновь зашит грубыми крупными стежками.

— Неважная работа! — процедил виконт. — И нитки свежи и стежки крупнее остальных… Нет, не мастерица Эллен в этих делах. Плохая получилась бы из нее портниха, черт побери!

Виконт велел позвать к себе Эдуарда Мойнса.

— Сверни эту куртку, Нед, — сказал он вошедшему. — Поезжай к мистеру Крейгу за своими пожитками, скажи, что ты поступил ко мне на службу, и отдай ему, кстати, вот эту морскую куртку. Верни ее хозяину и поблагодари. Узнай у Крейга, готов ли к отплытию транспорт «Омега». Скажи, чтобы тебе оседлали Чалого. Это будет теперь твоя лошадь. Возвращайся побыстрее, Нед!

…По бультонскому шоссе приближался к городу всадник на чалой лошади. Прохладный осенний ветер развевал его плащ. Всадник гнал коня галопом, склонившись к седельной луке и надвинув шляпу на самые брови. Доехав до рыбачьего предместья, он спешился, привязал лошадь в каком-то дворе, вышел на огороды и пробрался задворками до одного из крайних домиков поселка. Под каменистым обрывом шумело море. Старая рыбацкая сеть была развешана на кольях перед домиком.

Молодой человек постучал в боковое оконце. Оно открылось не скоро. Старый рыбак-ирландец выглянул наконец во двор.

— Я хотел бы купить макрели, — тихонько сказал молодой человек.

— Нынче плохой улов, — проворчал старик.

— Тогда придется выбрать другую рыбу.

При этих словах пришельца дверь отворилась. Молодой человек со свертком вошел в домик. Рыжий детина с огромными руками и угрюмая старуха молча поклонились вошедшему. Старик хозяин вынул две доски из внутренней перегородки, и позади большой кухонной печи открылся ход в крошечную каморку.

— Дайте две яркие свечи, иглу, утюг и ножницы, мистер О’Греди, — распорядился вошедший. — Нужно хорошенько осмотреть эту куртку. Неспроста сам господин виконт велит передать ее в собственные руки Вудро Крейгу.

Получив свечи, молодой человек внимательно осмотрел куртку и скоро заметил крупный шов в подкладке левого борта, под карманом. Через несколько секунд шов был осторожно вспорот. Из-за подкладки молодой человек вытащил белую полотняную тряпицу, сшитую наподобие почтовой «секретки». Изнутри на тряпице оказалась надпись, нанесенная несмываемой краской с помощью тонкой кисточки:

«Капитан Бернс.

Податель сего послан вам в помощь. Все перечисленные в вашем последнем письме должны вознестись. Прежде всего — вновь прибывший в Голубую долину внучек и обе четы М. и У. Не мешайте это сделать индейцам. Сообщите исполнение.»

Слова «вознестись» и «внучек» были дважды подчеркнуты в этой инструкции.

— Быстрее бумагу и перо, О’Греди! — приказал гость рыбаков.

Он в точности скопировал письмо. Затем полотняное послание было приметано к прежнему месту, и жена О’Греди восстановила распоротый шов; это удалось ей много лучше, чем миледи Эллен.

Снятую копию молодой человек положил в конверт и написал следующее донесение:

Поступил секретарем к виконту. Через несколько дней отсюда должен выйти в Йорктаун транспорт «Омега» с четырьмя сотнями немецких волонтеров из Гессена. По-видимому, этим же транспортом отправится секретный агент Вудро Крейга с поручением виконта к некоему капитану Бернсу. Агент направляется в Голубую долину, что расположена в ста милях выше Винсенса, по Серебряной реке. Копия поручения прилагается. Имя агента установить не смог. Такое же поручение послано в порт Капштадт, капитану шхуны «Удача» Джиованни Каррачиоле. Каким-то колонистам в Голубой долине грозит крайняя опасность. Решайте, как поступить, если нужно их спасти.

Джордж Бингль, сын свободы.

— О’Греди, — сказал молодой человек, — нынче бурная ночь, но делать нечего — придется вам обоим немедленно отправляться в Бельфаст к брату Меджерсону. Донесение важное. Оно должно попасть к нему, а потом в Америку раньше, чем агенты Вудро Крейга прибудут по назначению. А мне нужно спешить. Я должен поспеть с курткой к Вудро и быстрее вернуться в Ченсфильд.

— Патрик, — старик повернулся к своему сыну, — готовь баркас. Через часок мы выйдем в море. Давай ужинать, старуха! Скажите, мистер Бингль…

— Мистер Мойнс, — поправил его молодой человек.

— Виноват, мистер Мойнс, нет ли каких-нибудь известий о вашем брате Томасе? Ах, жаль, жаль, какой был мальчуган!..

…Виконт Ченсфильд выслушал краткий доклад своего молодого секретаря.

— Нед, ты быстро съездил в Бультон, я доволен тобой! Теперь отдыхай и пока ни на шаг из твоей башни, дружок! Можешь заниматься живописью с мистером Джернсом. Я люблю, чтобы мои люди были всегда у меня под рукой!

Через несколько дней виконт получил короткое уведомление Вудро Крейга об отплытии транспорта «Омега». В составе его экипажа следовал в Америку цирюльник Френк Вилерс. А спустя еще месяц нарочный вручил виконту пакет, прибывший из Лондона. Вскрыв его, виконт нахмурился и позвал Мортона.

— Черт возьми, — произнес владелец Ченсфильда в большом недоумении, — знаете, наш лондонский агент Кленч пишет, что ни в доках Ист-Энда, ни в госпитале святого Варфоломея никогда не значился бывший торговец и докер Арвид Мойнс и ничего не известно о его сыне Эдуарде… В лондонской полиции эти лица тоже неизвестны. Тут что-то нечисто! Возьмите-ка с Крейгом этого чертенка на прицел, Мортон!

Глава 15. По дороге, ведущей вверх

1

Эдуард Мойнс стоял перед мольбертом. Мастерская мистера Огюста Джернса, художника и скульптора, служившего в Ченсфильде шестой год, помещалась под чердаком бокового крыла замка. Она была завалена гипсовыми фигурами, холстами, подрамниками, банками красок. Правый угол комнаты был освобожден от этого художественного реквизита, задрапирован бархатом и шелком; угол красиво освещался рассеянным светом из двух слегка затененных окон. Уже третий месяц леди Эллен Райленд позировала здесь мистеру Джернсу, писавшему поясной портрет виконтессы.

Во время одного из этих сеансов новый секретарь виконту испросил у мастера и самой миледи разрешение тоже поставить мольберт и поработать над портретом. Мистер Огюст Джернс с неохотой позволил ученику взяться за кисть: он пока строго ограничивал Неда занятиями одним рисунком, совершенствуя и пополняя его знания перспективы и анатомии. Сам он писал обычный, весьма тщательный «парадный» портрет миледи Эллен в темной гамме тонов. Картина была перегружена элементами драпировки, костюма и обстановки и представляла собою аккуратную, но весьма банальную академическую работу. Нед Мойнс изобразил миледи в ее обычном домашнем платье, на фоне светлого осеннего пейзажа, скорее угадываемого, нежели зримого. Основным в картине были глаза, губы и руки виконтессы. Они так отчетливо выражали властолюбие, коварство и жестокость, что виконт целых полчаса молча просидел перед мольбертом юного художника. На полотне стояла перед сэром Фредриком обнаженная душа его жены. Это было почти обвинением, брошенным в лицо.

Портрет этот не был закончен Недом. Виконт, опасаясь, что при доработке может исчезнуть поразительное сходство с оригиналом, приказал покрыть холст лаком, вставить в раму и повесить в своем верхнем кабинете так, чтобы картина была хорошо видна из-за письменного стола. При свечах портрет еще более оживал. Казалось, что беспокойное пламя отражается в глубине холодных зрачков миледи. Ей самой портрет не понравился, но удивительный талант и мастерство юного художника признали все.

Незадолго перед своим отбытием на фрегат «Виндзор» виконт пригласил мистера Джернса в свой кабинет. Кивком он указал художнику на портрет миледи.

— Скажите, где, по-вашему, учился наш новый живописец, — спросил сэр Фредрик у старика, — и сколько времени он мог провести в обучении?

— Он говорит, что учился в общей сложности менее четырех лет. Манера его письма итальянская. Свои приемы он попросту перенял у какого-то хорошего портретиста. Ему не хватает правильной академической школы, но можно сказать с уверенностью, что будущее у него большое. Поверьте мне!

— Мистер Джернс, по некоторым причинам я полагаю необходимым держать этого юношу в течение нескольких месяцев моего отсутствия под вашим неотступным наблюдением, но… пусть это не бросается в глаза самому ученику. Я не желаю, чтобы он делал картины на сторону… Занимайтесь с ним побольше. Эта обязанность, надеюсь, не обременит вас?

— Нисколько. Он с таким рвением предается работе!.. Его трудно оторвать от мольберта и этюдника!

Почтенный мастер не подозревал, что он — не единственный «попечитель» Эдуарда Мойнса. Два лица, прибывшие в тот же день с запиской от Вудро Крейга, отрекомендовались виконту как мистер Джоус и мистер Слип и получили вместе с назначением на должность наружных сторожей поместья некоторые дополнительные инструкции владельца.

…Нед стоял в мастерской у мольберта. Он набрасывал углем обнаженный торс натурщика, довольно простоватого на вид парня, Бена Гаукерса, в обязанности которого входила доставка свежего мяса, молока и птицы в замок. После консультации с мистером Джоусом и мистером Слипом виконт сам направил этого Гаукерса в распоряжение обоих художников, давно просивших позволения избрать себе натурщика из числа слуг.

Мистер Огюст Джернс вгляделся в рисунок на мольберте.

— Вы хорошо видите игру света и осязаемо передали упругость плечевых мышц. Но посмотрите, Нед, мышцы на бумаге бескостны. Я не чувствую опоры этих мускулов, а между тем смотрите, как выразительны у натуры его крепкие, чисто саксонские кости плеча. Отложите рисунок, нам придется вернуться к скелету. Вот анатомический альбом. Это единственная книга, которую Рембрандт читал, кроме библии! Возьмите уголь, нанесите на коже этого молодца очертания его костей и постройте на бумаге его скелет в этой свободной сидячей позе. А солнечный блик на плече уберите и никогда не прибегайте во время уроков к дешевым эффектам, способным радовать только неучей и профанов.

Пока ученик разрисовывал углем ребра и плечевые суставы натурщика, следившего с опаской за черными линиями на своих боках и груди, старый мастер, сдвинув очки на лоб, держал анатомический альбом перед молодым художником. За этими занятиями застали обоих мастеров господа Томпсон-младший и Паттерсон, явившиеся без приглашения в мастерскую. Увидев разрисованные кости натурщика, Паттерсон ахнул от неожиданности. Нед закрыл от джентльменов голого крестьянина экраном и вопросительно посмотрел на своего наставника. Тот узнал обоих гостей и весьма недовольно осведомился о цели их визита.

— У нас с мистером Томпсоном есть дела к виконту, но, оказывается, он уже отправился на борт «Виндзора». Пока лошади немного отдохнут, позвольте взглянуть на ваши последние работы… У вас новый помощник, мистер Джернс?

— Да, это новый служащий замка и мой молодой ученик. Позвольте вам представить мистера Эдуарда Мойнса, господа.

— Очень рад. Паттерсон, директор «Бультонс-банка»… О, какой великолепный рисунок! Да вы большой мастер, господин Мойнс! А этот солнечный блик на плече просто бесподобен!

Мистер Джернс сердито переглянулся с Недом, и тот не смог сдержать улыбку.

— Ричард, господин Джернс сердится, а этот молодой человек улыбается моим комплиментам. Вероятно, я ошибся в оценке рисунка. Что ж, я действительно отнюдь не знаток искусства…

Пока Паттерсон рассматривал рисунок на мольберте, Ричард Томпсон внимательно приглядывался к молодому художнику. Лицо Эдуарда Мойнса отдаленно напоминало ему одного юного подзащитного… Тот был таким же голубоглазым пареньком… Кто же это был, в каком процессе?..

— Мистер Паттерсон, — в раздумье проговорил Ричард, — мне кажется… в лице мистера Мойнса есть что-то знакомое! Знаете, пожалуй, он похож на того мальчика, который служил у вас чертежником, а потом угодил под суд за соучастие в поджоге верфи. Я защищал его на суде, и бедный мальчишка был оправдан… Как его звали?.. Вы не припоминаете, Паттерсон?

— Его звали Бингль, будь он проклят. Джордж Бингль… Да, пожалуй, у мистера Мойнса есть отдаленное сходство с тем бездельником… Прошу прощения, мистер Мойнс!

Нед Мойнс молча поклонился. Потом, склонившись над мольбертом и не глядя на джентльмена, он спросил безразличным тоном:

— Какая же судьба постигла этого мальчика?

— Не знаю, мистер Мойнс, но этим очень интересовался тот старик, у которого мальчик жил и обучался черчению. Я забыл его имя, — сказал адвокат.

Паттерсон глубоко вздохнул.

— Это был мой старший чертежник, Вильям Барлет, прекрасный знаток кораблестроения. Он и сейчас работает в конторе верфи. Славный старик… Как он горевал об этом негодном Бингле! Ведь мальчишка был старику вроде родного сына. Но я слышать не могу имена всех этих негодяев, погубивших мою верфь! С вашей помощью, мистер Ричард, Джорджа Бингля потом выпустили. Говорят, какой-то рыбак явился за ним, и он исчез. К черту их! Сжег бы их всех на адском огне вместе с проклятым Фернандо Диасом! Вы испортили мне настроение, мистер Томпсон. Мы сейчас же поедем домой.

— Пожалуй, и мы поработали достаточно, Нед. Иди домой, Бен Гаукерс, — сказал старый мастер натурщику, успевшему одеться за спасительным экраном.

Натурщик бочком выбрался из-за экрана и улизнул весьма проворно. Оба джентльмена стали откланиваться. Ричард еще раз подошел к мольберту и вполголоса спросил молодого художника:

— Мистер Мойнс, я очень хотел бы заказать вам один… женский портрет. Вы согласились бы написать прелестную девушку… лучшую в Бультоне?

— Если мистер Джернс разрешит, то с большим удовольствием.

— Нет, мистер Томпсон, этого я не могу позволить Неду. Господин виконт запретил ему выполнять чьи-либо заказы.

— Что ж, очень жаль! До свиданья, господа.

Сквозь окно мастерской, мутное от зимнего дождя, Нед Мойнс видел, как Паттерсон и Томпсон усаживались в экипаж. Но он не видел, как один из двух новых замковых сторожей, коротко переговорив с Беном Гаукерсом, побежал следом за коляской и догнал ее у выезда на шоссе. Вкрадчиво вежливым тоном, исключающим всякую возможность отказа, человек попросил разрешения доехать до порта. На улице Портового Маяка он, к удовольствию кучера, соскочил с козел и торопливо направился к таверне «Чрево кита».

— Это вы, Слип? — вгляделся в него хозяин таверны. — Что-нибудь новенькое из Ченсфильда?

— Паттерсон и Томпсон беседовали с Эдуардом Мойнсом. Бен Гаукерс был при этом. Парень не дурак. Он сделал важные наблюдения. Адвокат Ричард Томпсон тоже нашел сходство между Мойнсом и мальчишкой-чертежником с верфи, Джорджем Бинглем. Подозрение как будто подтверждается. Гаукерс заметил, как Мойнс вздрогнул и отвернулся. Значит, старуха Полли, соседка покойной матери Бингля, дала нам в руки, сама того не подозревая, правильную нить. Миссис Барлет, жена старика чертежника, проболталась ей…

— Знаю, Слип, знаю! — прервал его Вудро Крейг. — Все это… оч-чень занятно!

Два тяжелых фрегата, «Виндзор» и «Уэлльс», подняли якоря в Бультонском порту, вышли в Ирландское море и, обогнув берега Корнуэльса, легли курсом на Портсмут.

Стопушечный двухдечный «Виндзор» шел первым. На его капитанском мостике стоял виконт Ченсфильд в ботфортах и мундире офицера королевского флота Британии. «Уэлльс» следовал в кильватере «Виндзора». Оба судна виконт построил, оснастил и снарядил в подарок его величеству от лица компаньонов «Северобританской компании». Виконт Ченсфильд вел свои корабли на соединение с главными силами королевского флота…

Склонившись над столом, старший чертежник мистер Вильям Барлет рассматривал большой рисунок пятимачтового корабля.

— «Король Георг III», — бормотал он. — Похож на «Окрыленного», но уже не то… Сработан не так, как старые наши корабли с верфей мистера Паттерсона! Едва ли на морях появится в ближайшие десять лет соперник «Окрыленного». Еще два-три месяца, и он опять будет как новенький. В хороших руках он еще наделает чудес. Покамест — свыше десятка потопленных кораблей и ни одного непоправимого повреждения. Хороший счет!

Мистер Гарвей, бывший корабельный мастер, ныне управляющий верфью, вошел в бюро.

— Старина! Мистер Паттерсон приглашает вас в Ченсфильд. Какое-то срочное дело. Коляска уже прислана за вами. Отложите-ка чертежи и одевайтесь потеплее.

Двуколка с каким-то седоком ожидала у ворот. Когда мистер Барлет уселся, его сосед тряхнул вожжами, и легкий экипаж быстро понесся по оледенелой мостовой. На шоссе сосед Барлета сдержал лошадь и пустил ее шагом.

— Мистер Барлет, позвольте представиться: Слип, помощник шерифа. Должен подчиниться прискорбной необходимости известить вас, что вы арестованы.

Старик вытаращил глаза от неожиданности и почувствовал неприятный холодок в спине… Всего несколько месяцев назад под его кровом провел два дня некий милый юноша, который в прошлом был весьма близок его старому сердцу… Юноша предупредил, что скрывает от полиции свое настоящее имя… Уж не попался ли мальчик с какой-нибудь проделкой?

Однако старик почел за благо нахмурить брови и заговорить возмущенным тоном:

— Зачем вы ввели меня в заблуждение? Мне кажется, что можно было предупредить меня в конторе! За шестьдесят лет это случается со мною впервые.

— Если уж так суждено, то когда-нибудь это случается впервые, — успокоил его мистер Слип.

Весь дальнейший путь прошел в молчании. У ворот Ченсфильда экипаж был встречен привратником и мистером Джоусом, новым «замковым сторожем».

— Пройдите сюда, мистер Барлет, — приказал Слип, указывая на винтовую лестницу, ведущую в левую башенку замка. — Здесь вас ожидает приятная встреча со старым знакомым.

Барлета ввели в небольшую круглую комнату со сводчатым потолком. Четыре узких стрельчатых окна были наглухо завешаны шторами. Несколько рисунков украшали оштукатуренные стены. На столе валялся альбом карандашных набросков.

— Попросите-ка сюда из мастерской мистера Мойнса, — приказал Слип своему помощнику Джоусу.

Эдуард Мойнс увидел испуганное лицо Барлета, уже перешагнув порог.

— Пожмите друг другу руки, мистер Барлет и мистер Бингль, — нежным и зловещим голосом пропел агент. — Старые друзья встречаются вновь, не так ли, Джордж Бингль? Теперь потрудитесь объяснить, зачем вам понадобилось втереться в дом милорда под вымышленным именем.

Молодой человек бросил быстрый взгляд на Барлета и, не проявив смущения, отвечал беззаботно:

— О моем сходстве с каким-то Бинглем мне еще неделю назад сказал мистер Томпсон. Это сходство ввело в заблуждение и вас, господа. Имя и личность Джорджа Бингля мне неизвестны.

Джоус, младший по чину из двух агентов, повернулся к Барлету:

— Подтверждаете ли вы, что стоящий перед вами молодой человек есть не кто иной, как ваш бывший ученик, некогда посаженный в тюрьму, за соучастие в поджоге бультонской верфи?

— Во-первых, мой ученик оказался непричастным к поджогу и был вскоре освобожден. Во-вторых, я, правда, тоже замечаю некоторое сходство между этим юношей и Джорджем Бинглем, но полагаю, что оно чисто случайное.

— Вот как? Следовательно, когда вы приютили у себя именно этого молодого человека, вы не узнали в нем вашего ученика?

— Н-нет, не узнал и, повторяю, убежден в случайности этого сходства.

— Скажите, Барлет, а узнали бы вы мать Джорджа и Томаса Бингля?

— Разумеется, я узнал бы женщину, приходившую ко мне каждую неделю за сыном. Уж не собираетесь ли вы откопать ее из могилы?

— Нет, откапывать ее могилу надобности нет. Но, может быть, вы скажете нам, кто изображен в этом рисунке?

С этими словами мистер Джоус раскрыл альбом Эдуарда Мойнса. Лицо покойной тетушки Бингль как живое глядело со страницы. При виде рисунка Барлет понял, что сопротивляться бесполезно. Потупился и Эдуард Мойнс. Игра была проиграна…

— Видите, мистер Барлет, как напрасны попытки обмануть закон. Итак, вы подтверждаете, что приютили Джорджа Бингля после его выхода из госпиталя святого Христофора?

Старик угрюмо молчал.

— Вы напрасно еще увеличиваете свою вину запирательством, — произнес Слип наставительно, — ибо ваша супруга, несмотря на полученное запрещение, недавно рассказала бывшей соседке Бинглей, тетушке Полли, что у вас в доме появлялся Джордж… А тетушка Полли поделилась новостью… с супругой мистера Джоуса…

— Оставьте старика в покое! — резко сказал молодой человек.

— Охотно удовлетворил бы ваше желание, весьма охотно, но имею некоторые основания полагать, что бультонский судья пожелает осведомиться, с какой целью почтенный мистер Вильям Барлет принял участие в обмане милорда. Вам обоим придется погостить здесь до возвращения виконта Ченсфильда из плавания, ибо мы не намерены начинать следствие без его ведома… Джордж Бингль, именем закона я арестую вас!

2

Лорд Артур Стенфорд проснулся в сумерках. Он выглянул из-под полога постели, увидел сереющий за оконными шторами рассвет и вспомнил, что сегодня ему предстоит трудный день. Из Ченсфильда должна приехать кузина Эллен. Это ее первый визит в Дональд-Корт после вторичного замужества. О новом ее супруге ходят разноречивые слухи, но лица, извлекающие удовольствие из передачи сплетен о виконте, делают это все более приглушенным тоном: портить отношения с владельцем Ченсфильда становится небезопасным! Это имя приобрело известность в очень высоких сферах. Впрочем, кузина Эллен пишет, что приедет без мужа, так как сэр Фредрик на днях отбыл в морской поход…

заключается в том, что проводить кузину Эллен вызвался не кто иной, как сэр Генри Блентхилл, и теперь в доме неизбежна встреча двух враждующих джентльменов, ибо под кровом Дональд-Корта уже вторую неделю гостит сэр Гарри Хартли, молодой граф Эльсвик.

Сэр Генри Блентхилл — старый товарищ лорда Артура, друг его юности, а ныне — добрый сосед виконта Ченсфильда и, как поговаривают, слишком близкий приятель его жены. Гарри Хартли лет на двадцать моложе лорда Артура; в его обществе лорд Артур и сам чувствует себя моложе и беззаботнее. Он уже почти согласился с предложением своего молодого гостя совершить небольшое путешествие на яхте в Норвегию, как вдруг письмо кузины Эллен спутало все карты. Уехать до ее прибытия было бы ужасающе невежливым..

— Гарри проснулся? — спросил лорд Артур у камердинера, помогавшего ему одеваться.

— Граф уже в столовой. До завтрака осталось шесть минут, милорд.

Жена лорда Артура, леди Агнес, приветливая и величественная дама, строго соблюдала почти воинский порядок семейных трапез. Дом жил по часам и гонгу. «Точность — это вежливость королей», — любила повторять леди Агнес. Воткнув перед зеркалом золотую булавку в свой пышный галстук, лорд Артур взглянул на угловые стенные часы, стоявшие в красном высоком ящике, и точно, с первым ударом гонга, спустился в столовую.

Его пятнадцатилетний сын Роберт оживленно обсуждал с молодым Гарри Эльсвиком наилучший способ защиты против нового испанского приема нападения с ложным выпадом. Уроки фехтования Роберт брал теперь у отставного французского капитана, недавно предложившего лорду Артуру свои услуги в качестве гувернера и ментора его сыновей. Рекомендации мосье Шарля Леглуа оказались превосходными, и французский экс-капитан остался в Дональд-Корте.

По лицу мужа леди Агнес заметила, что он несколько встревожен. После завтрака, когда из фехтовального зала стал доноситься стук рапир и азартные возгласы Роберта, лорд Артур сообщил жене о письме кузины Эллен, полученном лишь накануне вечером с гонцом из Уольвсвуда.

— Я никогда не любила Эллен Грэхэм, — призналась леди Агнес, — хотя, собственно, мне решительно не в чем упрекнуть ее. Но твои опасения кажутся мне совершенно напрасными. Я очень рада приезду Генри, и уверяю тебя, у нас в доме он помирится с графом. Гарри, по-моему, уже начинает скучать в Дональд-Корте. Я даже благодарна кузине, что ее прибытие помешает вашей сумасбродной поездке в Норвегию.

— И все-таки я очень прошу тебя, Агнес, не выпускать Гарри из своего поля зрения. Чем ничтожнее поводы для вражды, тем непримиримее противники. Соперничество у них буквально во всем. Генри Блентхилл выдумал недавно, что угодья по Кельсексу принадлежат графу Эльсвику незаконно и что все права на них имеет двоюродный дядя Генри. А поскольку Генри — единственный наследник этого дяди, то он собирается отсудить их с помощью своего адвоката Мортона. Узнав об этих смехотворных претензиях, Гарри Эльсвик заявил, что затравит собаками первую же судейскую крысу, которая сунет нос на его земли. Не забудь, что они соперники и на политическом поприще: оба выставили свои кандидатуры на единственное парламентское место от нашего округа…

— Артур, — сказала леди Стенфорд, — я готова выполнить твое желание и наблюдать за Гарри и за Генри, как Аргус [101], но через несколько дней вы втроем будете хохотать над твоими нынешними опасениями. Две недели я вижу Гарри за столом и до сих пор не слышала от него серьезного слова. Даже трудно представить себе, что Гарри, этот мальчик, находящий удовольствие в обществе нашего Роберта, готовится к политической деятельности в близком будущем.

— У Генри Блентхилла больше купленных голосов и больше шансов занять депутатское кресло; разумеется, у него и более зрелый ум. Но если в Гарри Эльсвике проснулся дух соперничества, то он поставит на карту все, даже свои угольные копи, чтобы опередить противника. Опасность таится именно в его ребяческой запальчивости… Впрочем, я первый буду радоваться, если ты окажешься права и в результате нечаянной встречи джентльменов погаснет их нелепая вражда.

В распахнутые ворота замка графов Стенфорд на рысях влетел экипаж, сопровождаемый всадниками. Каретные рессоры, гнутые наподобие скрипичного ключа, упруго раскачивали продолговатый кузов. Грохот колес отозвался гулким эхом на огромном, плохо мощенном дворе Дональд-Корта. Лакей соскочил с запяток, помещавшихся между высокими задними колесами, забежал вперед и помог кучеру остановить у крыльца три пары серых рысаков, одинаковых до неправдоподобия.

Дворецкий поспешил навстречу гостям, но один из всадников, высокий джентльмен в плаще, уже успел соскочить с коня и распахнуть выпуклую дверцу; форейтор проворно подставил подножку; леди Эллен, опираясь на руку высокого джентльмена, ступила на крыльцо. Подоспевшим лакеям осталось только извлечь из недр кареты два объемистых чемодана, три картонки разных размеров, визжавшего бультерьера величиною с кулак, ворох пледов и шалей, а также полнотелую камеристку Бетси.

В вестибюле высокий джентльмен помог миледи снять шубу — величественное, пушистое и почти невесомое творение из русских соболей, гагачьего пуха и нежнейшего атласа. Свой куний палантин на светло-розовом шелку виконтесса уронила с плеч, даже не взглянув, чьи услужливые руки подхватят его на лету.

Общество в Дональд-Корте, только что закончившее традиционный «пятичасовой чай», предавалось легкой болтовне в гостиной, когда дворецкий объявил о прибытии виконтессы Ченсфильд и маркиза Генри Блентхилла.

Гарри Хартли, граф Эльсвик, насупился и не покинул своего кресла за карточным столиком, которое он занимал против леди Агнес. Хозяин дома и мосье Леглуа встали навстречу гостям. Дворецкий распахнул двери. Сэр Генри Блентхилл задержался на пороге, пропуская миледи вперед. В пуховом дорожном костюме, маленькой горностаевой шапочке на золотых волосах, порозовевшая от легкого морозца и чуть взволнованная предстоящей встречей, виконтесса была просто ослепительна. Гарри Эльсвик уставился на нее изумленными очами и, медленно распрямляя свои длинные ноги, поднялся с места. Генри Блентхилл следовал за дамой с воинственным выражением лица. Мосье Леглуа расцвел и расшаркался. Лорд Артур, пряча тайное беспокойство под приветливой улыбкой, пожимал руку сэру Генри. Затем он представил кузине Эллен своего друга, графа Эльсвика, и, наконец, оба враждующих джентльмена надменно раскланялись короткими кивками.

— Вы пожаловали к нам, кузина, как живая архангельская зима или сама царица Екатерина, — улыбнулся лорд Артур. — За сколько часов вы пролетели девяносто миль?

— Мой лучший друг, супруга сэра Генри, долго удерживала меня от этой поездки. Это она настояла, чтобы сэр Генри непременно проводил меня по зимним дорогам до Дональд-Корта. Говорят, что сейчас путешествовать не совсем спокойно.

— Увы, это правда, — подтвердил хозяин замка. — В последнее время крестьяне-арендаторы превратились в грабителей на больших дорогах. Земля нужна под пастбища для овец, цены на шерсть стоят очень высоко.

А эти мужики воображают, что мы обязаны век сдавать им в аренду наши угодья и не можем уж распоряжаться по-своему в своих собственных поместьях…

— С ними нужна твердость, кузен! Супруг мой добился от нашего мирового судьи приговора — повесить трех браконьеров, схваченных в нашем лесу… Но путешествие сюда было чудесным! — щебетала виконтесса. — Муж послал со мною двух конных егерей, а сэр Генри взял еще грума.

Леди Агнес заметила меховые сапожки виконтессы, украшенные своеобразным узором.

— Какая прелесть эта русская зимняя обувь! — воскликнула хозяйка дома. — Мне очень хотелось бы иметь такие северные сапожки, зимой у нас в Дональд-Корте так холодно… Это, вероятно, тоже архангельская покупка.

— Да, конечно. Джеффри Мак-Райль, наш агент, часто присылает нам русские меха. Агнес, у меня с собою целый чемодан маленьких русских пустяков для вас и для кузена.

Общество разошлось и вскоре вновь собралось в столовой. Пока гости рассаживались, леди Агнес успела шепнуть мужу:

— Кузина и виконт сделали нам почти царские подарки. Знаешь, эти «маленькие пустяки»… я просто потрясена. Ты никогда не дарил мне таких дивных соболей, мой друг. Он сказочно богатеет, этот наш новый родственник! А кузина никогда еще не была такой красавицей… Ты видишь ее бриллианты? Они во сне не приснились бы ей, будь она до сих пор женой нашего бедного Джорджи…

Несмотря на старания хозяев создать непринужденную атмосферу за столом, а может быть, именно в силу этих стараний, обед прошел натянуто и вяло. Мосье Леглуа весьма неудачно пытался оживить застольную беседу остроумием, которое лорд Артур оценил как «юмор казармы». После изречения, что на свете стоит жить лишь ради хорошенькой женщины, кровной лошади и доброго поединка, мосье Леглуа поймал негодующий взгляд хозяйки, спохватился и увял.

За кофе граф Гарри Эльсвик нечаянно опрокинул рюмку греческой мальвазии. Лакей переменил рюмку и ловко прикрыл салфеткой расплывшееся на скатерти багровое пятно, похожее на рану.

3

Смуглый человек, в черном плаще, соскочил, потрясая небольшим саквояжем, с подножки дилижанса перед гостиницей «Белый медведь». Он обогнул здание бультонского собора и, насвистывая французскую песенку, устремился по направлению к порту. На улице Портового Маяка человек взлетел по грязной лестнице на второй этаж неуютного дома, населенного разношерстным народом. В полутемном коридоре он столкнулся с хозяйкой квартиры, у которой снимал две комнаты с окнами на улицу.

— А, мистер Алекс Кремпфлоу, наконец-то мы вас дождались домой!

По тону хозяйки можно было заключить, что она благоволит к этому жильцу. Почтенная женщина проследовала за приезжим в его покой и немедленно принялась смахивать тряпочкой пыль, осевшую на всех предметах за время отсутствия мистера Кремпфлоу.

— Непременно запрещу верхним жильцам устраивать эти дикие пляски и топать ногами. Видите, штукатурка осыпалась на все ваши вещи, мистер Кремпфлоу… За последние два месяца вас чуть не каждый день спрашивал какой-то мистер Гримльс.

— Да, я немного запоздал с возвращением. Ведь живешь один раз, мэм, а я вернулся из Парижа… Как поживают ваши жильцы? Что нового?

— Все по-прежнему, мистер Кремпфлоу. Только мистер Френк Вилерс уже два месяца как отправился в далекое путешествие. Хороший он жилец, вроде вас. Мистер Вилерс нанялся на транспорт «Омега» и отправился воевать в Америку…

— Хорошо, спасибо за новости, мэм. Пошлите-ка мне вашего мальчика, надо растопить камин… Сбегай в таверну «Чрево кита», — сказал жилец юному служителю хозяйки, — и закажи для меня у мистера Крейга рому и корицы для грога. Пусть он пришлет мне все это со своим рассыльным.

Когда все заказанное мистером Кремпфлоу появилось на столе, он потребовал у хозяйки сахару и горячей воды. Приготовлением напитка он занялся сам. При появлении хозяйки с горячей водой он небрежно скомкал счет из таверны и бросил его в камин. Хозяйка отправилась за обедом для жильца.

— Вудро редко покидает свою стойку, — пробормотал мистер Кремпфлоу. — Сегодня, в шесть вечера, он зовет в уютный домик. Венсли и Гримльс тоже будут там. Что ж, это теплые ребята. Видно, у старика есть для меня что-нибудь настоящее. Без хорошей работы и жить-то на свете скучновато!

Отпустив последнего клиента, Ричард Томпсон велел своему старшему клерку Дженкинсу повесить над входом в контору белую дощечку с надписью «Закрыто» и запереть двери. Был ноябрьский субботний вечер, и адвокат имел все шансы провести его остаток не без удовольствия.

— Три — всегда было моим счастливым числом, — говорил он, обращаясь к мраморному Меркурию на медной подставке. — Дай-ка я сам на прощанье сотру с тебя пыль, летучий посланец богов и покровитель торговли! Сегодня, мой дорогой божок, я хотел бы обладать твоими крылатыми сандалиями! Сердце подсказывает, что нынче — большой день моей жизни. Мой дорогой покойный отец от души одобрил бы третий выбор своего Ричарда. А она… О, ее глаза так ясно говорят, что она ждет только моего решительного слова! Сегодня оно будет произнесено!

В этот вечер семейство мистера Томаса Неттера, начальника бультонской таможни, тоже находилось в нетерпеливом ожидании. Все взоры были устремлены на старшую дочь, мисс Люси, девицу двадцати четырех лет, любительницу грустных стихов, рыбной ловли и остро приправленных уксусом соусов. Нетерпение в домике таможенного чиновника было понятным, ибо мистер Томпсон многозначительно просил разрешения приехать в субботу для важной беседы с Люси и ее отцом.

Даже без крылатых сандалий римского бога адвокат понесся домой с предельной скоростью и в пути награждал угрюмого Флетчера шутливыми толчками в спину. Тот, почуяв возможность некой дополнительной мзды на лишний стаканчик, погонял рыжую кобылку изо всех сил.

С большим неудовольствием мистер Томпсон увидел дома чужой черный плащ на вешалке. В маленькой гостиной сидел незнакомец в модном парижском камзоле, парике с очень короткой косицей и черных чулках. Нагловатое лицо клиента сразу не понравилось Ричарду. Он решительно заявил, что до понедельника никого принять не может, и, сопровождаемый дряхлым Френсисом, проследовал в кабинет.

— Сэр, этот человек ожидает уже целый час и говорит, что вы непременно его примете, если узнаете, какое у него к вам дело. Говорит, что он из Эдинбурга.

Адвокат взглянул на часы. Его ожидали к девяти, сейчас была половина восьмого. Туалет, приличествующий высокоторжественному случаю, был заранее приготовлен Френсисом и разложен на диване.

— Проси, — буркнул он, и незнакомец вошел в кабинет. — С кем имею честь?

— Меня зовут Филипп. Я человек эсквайра мистера Неттера, владельца поместья «Тихий приют» в Тренчберри. Извольте получить письмецо.

В Тренчберри находилось имение, принадлежавшее престарелому бездетному дяде Люси.

— Так вы не из Эдинбурга?

— Никак нет. Родом я из Эдинбурга, а служу в Тренчберри. Письмецо будет от одной особы…

При этих словах лакей неприятно осклабился.

Ричард схватил надушенный розовый конверт, запечатанный облаткой в виде летящего голубка. Оторвав простроченный кантик, аккуратно склеенный по трем сторонам, адвокат прочел следующие строки:

«Милый мистер Ричард,

эту записку вручит вам Филипп, человек моего дядюшки. Он приехал за нами из Тренчберри, потому что бедный дядюшка умирает. Мы с папой и мамой должны немедленно туда отправиться.

Если бы вы, милый друг, пожелали скорее утешить нас в этом большом горе и присутствовать при вскрытии завещания, то приезжайте в Тренчберри. Мы выехали в наемной карете в седьмом часу вечера; может быть, вы догнали бы нас в легком экипаже. Если бы вы решили ехать (папа тоже был бы очень обязан вам за помощь при разборе бумаг), то возьмите с собою Филиппа.

Ваша Люси».

Мистер Томпсон с сожалением посмотрел на разложенный парадный костюм. Пожалуй, ехать приличнее в повседневном платье… Мистер Томпсон, отвернувшись, быстро поцеловал подпись мисс Люси и спрятал письмо на груди.

— Позовите Флетчера! — крикнул он слуге. — Мама у себя?

— Миссис на заседании благотворительного комитета. Она приказывала послать за ней лошадь к девяти.

— Флетчер, заложите в шарабан обеих лошадей. Мы едем в Тренчберри. Скажите Долли, чтобы она привезла матушку в наемной карете, и передайте ей о моем срочном вызове за город. Вряд ли я вернусь раньше понедельника. Вы без лошадей, Филипп?

— Прибыл сюда почтовым дилижансом. Если позволите, помещусь в вашем экипаже.

— Хорошо, можете ехать со мной. В каком состоянии вы оставили больного?

Ох, уже без памяти! Вся левая половина отнялась. Верно, уже преставился, царство ему небесное. Добрый был господин!

— Правда, что на дорогах у вас шалят?

— Истинная правда! Сколько, прости, господи, развелось этих мужиков-убийц по дорогам! Грабят, убивают господ! Имения поджигают!

— Вы умеете обращаться с оружием, Филипп?

— Так точно, обучены. Из пистолета даже случалось стрелять…

Мистер Томпсон извлек из пыльного ящика под столом пару старых заржавленных пистолетов, а из-за спинки дивана — шпагу с литым медным эфесом. Еще покойный мистер Уильям надевал ее к парадному мундиру в дни своей молодости. Клинок был слегка погнут, и оружие едва ли внушало бы уважение уличному воришке. Натянув на ноги теплые конькобежные ботинки, подбитые мехом, адвокат завернулся в зимний плащ, натянул на голову капюшон и предложил лакею из Тренчберри садиться в экипаж. Выходя из кабинета, тот бросил в корзинку под столом адвоката несколько смятых клочков бумаги.

Кухарка с крыльца посмотрела вслед удаляющемуся экипажу и затем убрала со стола нетронутый обеденный прибор.

Очертания кустов и деревьев расплывались в сизо-серой мгле зимнего вечера. Выпал первый снежок; колеса превратили его на дороге в грязную жижу, но в канавах и под кустами пятна снега белели на темной, подмерзшей земле. Небо очистилось от облаков, и небесный охотник Орион с алмазным мечом у трехзвездного пояса стоял прямо над вершинами леса.

Полночь близилась, когда у брода через лесной ручей остановились два путника. Все расстояние от окраины Бультона до этого брода путники проделали пешком и не заходили по дороге ни в один трактир. Оба были одеты в куртки и шапки простых земледельцев, держали в руках тяжелые дубинки, но разговаривали между собою языком горожан.

— Это здесь, Венсли, — сказал старший, осматриваясь по сторонам. — На целую милю кругом — сплошной лес. Алекс приглядел хорошее местечко.

— Далеко ли отсюда до берега Кельсекса? — спросил его товарищ. — Темновато сейчас разбираться в незнакомом лесу. Надо было прийти засветло.

— Алекс мне все растолковал. Ручей впадает в Кельсекс, должно быть, вон за теми кустами… Пойду взгляну…

Старший перескочил через канаву и скрылся в кустарнике. Спутник его не спеша прохаживался у брода, прислонив свою дубинку к дереву. Среди голых ветвей чернели вороньи гнезда и слабо просвечивал отблеск северных созвездий. Гримльс долго не возвращался.

— Темновато, черт побери! — пробормотал Венсли. — Не разберешь ни масти лошадей, ни цвета шарабана. Как бы не ошибиться…

Он приподнял наушник суконной шапки, опущенный с боков и сзади до самых плеч, и прислушался. Неподалеку похрустывали в кустах сучки под ногами Гримльса. Каждый шорох отчетливо разносился в сухом, морозном воздухе, рождая дальние отзвуки.

— Рыжая кобылка и чалый мерин, желтый шарабан с поднятым верхом. Кучер и двое седоков. Алекс должен сидеть справа. Когда лошади войдут в ручей, он крикнет: «Сэр, лошади боятся воды!..» Нападать, как только запряжка минует брод и начнет брать подъем… Эге, цокают копыта!

Тихим свистом Венсли подозвал Гримльса. Тот перешагнул через кучу слежавшегося снега в канаве.

— Середина реки свободна от льда. Течение довольно быстрое. У берегов — тонкая кромка, человека едва ли выдержит… Чего ты свистел?

— Едут… Слышишь?

Венсли и Гримльс скользнули за ближайшие к броду деревья. Оба приготовили дубинки и ощупали рукоятки ножей под куртками.

Из-за поворота дороги показался экипаж. Напрягая зрение, Гримльс различил, что левая лошадь темнее правой. Перед спуском к броду упряжка чуть сбавила свою быструю рысь.

— Сэр, лошади боятся воды! — раздался резкий голос правого седока, но кучер стегнул по конским спинам и прикрикнул: «И-эх, верблюды!»

Раздался плеск воды и скрежет железных шин по каменистому дну ручейка, из-под копыт полетели комья смерзшейся глины: упряжка вынесла экипаж уже на подъем. Гримльс бросился вперед и замахнулся дубинкой на лошадей. Кони рванулись вправо, экипаж стал посреди дороги, кучер свалился с козел.

— Эй, проклятый лендлорд, давай деньги! — завопил Венсли, появляясь сзади, из-за деревьев.

Внезапно правый седок вскочил с места и выхватил из кармана железную гирьку. Он с силой размахнулся и… обрушил удар на своего спутника. Тот мешком упал на подножку. Подоспевший Венсли ударил его дубиной.

Гримльс и Венсли оттащили труп в кусты. Алекс Кремпфлоу тряс за воротник оторопелого кучера. Тот лежал у переднего колеса, ушибленный и оробевший. Лошади, запутавшиеся в постромках, дернули, Кремпфлоу отскочил с проклятием. Сквернословя и рыча, он ухватил вожжи.

— Да помогите же мне, дьяволово семя, — прохрипел он своим достойным компаньонам, — не то и Флетчеру придет конец! Эти проклятые твари не хотят стоять на месте! Флетчер, будь проклята моя кровь, да отползи хоть в сторону от колес!

Кучер с кряхтеньем отполз в канаву и встал на четвереньки. Лицо его было перекошено от страха.

— Не трусь, Флетчер! Ползи на четвереньках в лес, сделай небольшой крюк, потом снова выходи на дорогу и ступай не спеша в Тренчберри. Не забудь, что и как ты должен объяснить помощнику шерифа.

— Очень вы меня помяли, ребята, — с усилием проговорил кучер, выбираясь из канавы. — Места живого не осталось…

— Ступай, ступай, побыстрее убирайся отсюда! Нам еще придется немного поработать.

— А как же лошади? — робко спросил Флетчер.

— Лошадей мы выпряжем без тебя и верхом вернемся в Бультон. Не теряй времени, Флетчер, и ты до гроба будешь иметь свое виски утром, в полдень и перед сном!

4

На следующее утро после прибытия в Дональд-Корт леди Эллен весьма рано поднялась и незамедлительно занялась таинствами туалета. Сидя за зеркалом, она внимательно прислушивалась к утренним звукам в доме. Как только из фехтовальной залы стали доноситься частые негромкие удары, миледи шепотом подозвала камеристку.

— Поди узнай, где Блентхилл, — приказала она своей неизменной наперснице.

Бетси исчезла, вернулась и заверила даму, что сэр Генри еще не выходил из своей комнаты.

Свежая, как утренний ветерок, одетая подкупающе просто и убранная столь искусно, будто сама природа, без прикосновения человеческих рук, сотворила ее прическу, леди Эллен спустилась вниз. Посреди фехтовального зала граф Гарри Эльсвик и мосье Леглуа молча бились на эспадронах. Роберт Стенфорд считал «поражающие» удары. Сетки защищали лица спортсменов, кожаные перчатки предохраняли их руки от ранений.

— Я не помешала, господа? Какое горе, что господь создал меня женщиной! Больше всего на свете я люблю спорт, охоту, гонки на воде — и все это для меня полузапретные плоды! Дайте мне рапиру, мосье Леглуа, я хочу испытать, сколько секунд я продержусь против первого клинка Оксфорда. Граф, извольте защищаться!

К своему изумлению, граф Эльсвик оказался перед незаурядной фехтовальщицей. Первые выпады прекрасной амазонки он отвел шутя, но когда кончик ее рапиры трижды тронул его плечо и грудь, он сбросил решетчатую маску и стал обороняться тщательнее. В пылу сражения граф не заметил, что с его клинка соскочил защитный наконечник.

— Милорд, — подсказал Леглуа шутливо, — у вас, по-видимому, серьезный противник. Попробуйте испанский прием.

Увлекшийся граф последовал совету ментора, обманул противницу ложным выпадом и сделал молниеносный короткий укол при вывернутой кисти. Миледи слабо вскрикнула и уронила рапиру. Чуть выше ее левой подмышки показалась алая капелька крови. Виконтесса испугалась, побледнела, и встревоженный Гарри Эльсвик подхватил ее за талию.

— Как это случилось? — воскликнул Роберт. — Боже, ваша рапира не имеет наконечника, Гарри! Миледи, вы ранены?

В эту минуту в дверях показался сэр Генри Блентхилл.

— Это просто царапина, — произнесла виконтесса; губы у нее побелели и дрожали. — Зато я теперь на всю жизнь сохраню след моей встречи с лучшей шпагой Оксфорда! Благодарю вас, граф!

Продолжая опираться на руку противника и не взглянув на сэра Генри, виконтесса вышла из зала. Сэр Генри, кипя от негодования, остался на пороге, а граф Эльсвик проводил даму до самых дверей ее комнаты. Здесь, уже приоткрыв дверь, она томно посмотрела ему в глаза и прошептала:

— Обещайте мне вести себя благоразумно, если бы тот, бешеный, вздумал разыгрывать роль моего защитника. Во всем виновата я одна, и никто, кроме моего супруга, не имеет права…

Тут у виконтессы закружилась голова, она пошатнулась и на мгновение обвила рукой плечи кавалера. В следующий миг раненая амазонка исчезла за дверью. На своем белом жабо Гарри заметил влажный отпечаток алого пятнышка… Ошеломленный, с пьянящим чувством головокружения, он шел по коридору, ничего не видя перед собой; у лестницы он лицом к лицу столкнулся с Генри Блентхиллом.

— Угодно вам условиться о нашей встрече? — спросил сэр Генри надменным тоном.

— В любую минуту готов к вашим услугам, — бросил граф небрежно, показывая всем своим видом, что встреченный джентльмен являет собою самое незначительное и пустое препятствие на пути.

— Молокосос! — Прошипев это слово и задыхаясь от ярости, сэр Генри схватил графа за плечо, повернул к себе лицом и легонько задел его по носу парой лайковых перчаток, которую держал в руке.

На языке джентльменов это была полновесная и оглушительная пощечина. Граф взревел и, как раненый вепрь, бросился на обидчика. Вынырнувший, словно из-под земли, мосье Леглуа развел разгоряченных противников.

Уже через час секундант графа Эльсвика мосье Шарль Леглуа и секундант маркиза Блентхилла юный Роберт Стенфорд уединились на нейтральной почве библиотечного зала и под величайшим секретом выработали условия поединка, предусмотрев все меры, чтобы не затронуть репутации дома и оставить в тени имя благородной леди. Местом встречи была выбрана роща около Шрусбери. По просьбе обоих противников, секунданты их — юный Роберт и мосье Леглуа — поклялись дворянской честью, что имя леди Эллен при любом исходе поединка никогда и ни при каких обстоятельствах не будет упомянуто.

Тем временем леди Эллен с немалым беспокойством примеряла очень открытый вечерний туалет. К своему огорчению, она убедилась, что треугольная ранка приходится выше выреза платья. Это совершенно испортило настроение виконтессы, и мысленно она от всей души прокляла неловкого графа. Наконец, с ударом гонга, она спустилась к завтраку, оставив камеристку с нахлестанными щеками, в слезах и одиночестве.

— Вы сегодня бледны, дорогая, — встретила ее леди Агнес. Графиня, подобно всем дамам, перешагнувшим критический возраст, извлекала из такого рода участливых наблюдений над более молодыми особами истинно христианскую радость. — Хорошо ли вы спали после дороги?

— Меня мучили кошмары. Мне снились страшные мужики с дубинками и пролитая кровь. Это последствия наших вчерашних разговоров о мятежниках. Я так впечатлительна!

Лорд Артур развернул газету, доставленную утренней почтой из Бультона. Номер был датирован предшествующим понедельником.

— Боже мой, — воскликнул хозяин дома, пробежав заголовки, — какое несчастье! Близ Бультона погиб от руки этих негодяев… Вы видели вещий сон, кузина! Нет, дальше теперь невозможно! Я прерву отпуск, чтобы быстрее провести в парламенте билль о проклятых мужланах!

— Кто погиб, Артур? — в один голос спросили обе леди.

— Ричард Томпсон, наш славный молодой адвокат…

Леди Эллен вздрогнула… «О, Фредди, ты поистине страшный противник… Пал еще один твой недоброжелатель… А теперь, если удастся перессорить этих…»

— Прочтите вслух, Артур, — попросила виконтесса тихо. — Или нет, дайте мне газету, и… господа, простите меня… Я поднимусь к себе. Это… так ужасно…

Общество закончило завтрак в молчании. Все знали, что миледи была некогда помолвлена с погибшим юристом, и все молчаливо склонились перед скорбью женского сердца.

После завтрака лорд Артур занялся в своем кабинете разбором лондонских газет. В них писалось о прибытии из Бультона в Портсмут двух новых фрегатов — «Виндзора» и «Уэлльса». Они как раз поспели к смотру военно-морских сил и были удостоены личным посещением его королевского величества. Король Георг III наградил высоким орденом виконта Ченсфильда и одного из участников блестящего подвига капера «Окрыленный», капитана Блеквуда. Виконт Ченсфильд удостоился чести сопровождать его величество из Портсмута в Лондон, принял участие в заседании лордов адмиралтейства и имел продолжительную аудиенцию у короля, после чего был возведен в ранг контр-адмирала и вышел в море с эскадрой из пяти кораблей, подняв свой вымпел на фрегате «Виндзор».

— Виконт делает быструю карьеру, — заметил лорд Артур, откладывая газеты. — Если бы кандидатуры двух его соперников не имели решающего перевеса над его собственной, он мог бы со временем стать моим соседом в палате.

Леди Эллен забыла и о происшествии в фехтовальном зале, и даже о собственной ране, так поразила ее газетная заметка. Она подозвала Бетси, велела ей вытереть слезы, запереть дверь и прочитать всю заметку вслух. Бетси, часто усыплявшая свою госпожу чтением романов, развернула «Бультонс Адвертайзер» и прочла:

РАЗБОЙНИЧЬЕ НАПАДЕНИЕ НА КОРОЛЕВСКОГО АДВОКАТА.

МИСТЕР РИЧАРД ТОМПСОН ПАЛ ЖЕРТВОЙ ДОРОЖНЫХ ГРАБИТЕЛЕЙ

Вчера, на рассвете воскресного дня, купец из поселка Тренчберри, ехавший в Бультон, заметил на эдинбургском шоссе поврежденный шарабан. Заиндевелая трава и снежок, выпавший накануне, сохранили следы двух тел, которых волоком тащили сквозь кусты к обрывистому берегу Кельсекса.

Пока купец осматривал место ночного происшествия, из Тренчберри прибыли помощник шерифа и констебль, ибо утром к ним явился кучер адвоката Томпсона, Арнольд Флетчер, и заявил, что неизвестные крестьяне-грабители ночью совершили нападение на экипаж и убили пассажиров. Сам Флетчер, сильно избитый грабителями, лишь случайно остался в живых и с трудом доплелся до Тренчберри.

Флетчер объяснил, что цель поездки мистера Томпсона осталась ему неизвестной. Накануне вечером к адвокату явился один его знакомый из Эдинбурга, по имени Филипп Прейс, и вручил мистеру Томпсону письмо, чрезвычайно взволновавшее адвоката, после чего они вместе отправились в Эдинбург, заявив, однако, членам семьи мистера Томпсона, что следуют в Тренчберри. На глазах у Флетчера оба седока были убиты ударами дубин, а тела сброшены в реку.

К вечеру того же дня энергичными усилиями полиции один из трупов, зацепившийся за корягу, был обнаружен под береговым льдом. В утопленнике был опознан мистер Томпсон. Тело его спутника из Эдинбурга пока не обнаружено, ибо сильное течение снесло его, очевидно, ниже, но черный плащ со следами крови, а также шляпа с надписью «Филипп Прейс» извлечены из воды. Лошади, загнанные и обессиленные, обнаружены в полумиле от Бультона. Очевидно, грабители добрались на похищенных лошадях до города. Преступление совершено, по свидетельству Флетчера, пятью или шестью разбойниками, что подтверждается и данными полиции.

В последний час поступили новые сведения, делающие это происшествие еще более загадочным. Установлено, что мистер Томпсон намеревался покинуть Англию. В распоряжении редакции имеются весьма интересные дополнительные материалы, не подлежащие опубликованию до окончания следствия.

«Монитор», выходящий по вторникам, успел напечатать очень краткую хронику о похоронах адвоката. Бросалось в глаза отсутствие на похоронах городского мэра и судьи, а также других должностных лиц и почетных старожилов Бультона. Весь тон заметки был на редкость сухим.

Виконтесса отослала Бетси и бросила газеты. При мысли о страшном конце Ричарда ее передернуло: «Ночь в лесу… Дубиной по голове… Ледяная вода… Брр!» Дверь приоткрылась. Генри Блентхилл стоял на пороге. Виконтесса нежно улыбнулась и протянула ему навстречу руки и губы, как маленькая девочка. Тот прикрыл дверь, заслонил ее своими плечами и сказал ледяным тоном:

— Эллен, я пришел проститься. Обстоятельства требуют моего отъезда.

— Вы покидаете меня, мой друг? — Тон виконтессы изменился. — Ну что ж, я отправлюсь в Ченсфильд одна. Надеюсь, что даже с раненым плечом и трусливой челядью я окажусь счастливее при встрече с разбойниками, чем атерни Томпсон. Прощайте, сэр!

Двумя часами позже Генри Блентхилл распрощался с хозяевами дома. Родители Роберта позволили юноше проводить маркиза до Шрусбери. Утром следующего дня ворота замка Дональд-Корт закрылись и за графом Гарри Эльсвиком. Мосье Леглуа тоже просил у лорда Артура разрешения сопровождать графа до Шрусбери, откуда он должен был вернуться вместе с Робертом.

5

Бультонский главный судья и городской мэр мистер Хью Бетлер только что выслушали отчет полицейского агента Слипа. Судья сидел в своем рабочем кресле, облаченный в черный костюм с позументами. Его судейский парик красовался на деревянной подставке, а мантия висела на дверце шкафа, еще не убранная после заседания.

— Ричард Томпсон уже давно был нам подозрителен, — сердито проворчал судья. — Неблагоприятные сведения о нем накапливались у нас годами. Покажите мне записку, извлеченную из его корзинки под столом.

Слип положил на стол перед судьей лист бумаги с наклеенными обрывками записки. Аккуратные руки полицейских чиновников разгладили и подклеили порванное письмо. Теперь можно было без труда прочесть следующее:

«Мистер Т.,

податель этой записки, которого вы, вероятно, припомните по 73-му году, устно сообщит вам подробности нашего провала. Джордж Бингль в Ченсфильде разоблачен. Эдинбургская группа под угрозой. Дорог каждый час. Постарайтесь прибыть немедленно, но держите ваш отъезд в секрете. Если не можете прибыть лично, пришлите инструкции с мистером Филиппом Прейсом. В случае провала перебирайтесь в Ирландию, а оттуда — во Францию. В Нанте найдете приют.

Ваши эдинбуржцы.»

— Записка проливает свет на многое, — сказал судья. — Она свидетельствует о темных связях с шотландскими заговорщиками и их ирландскими и французскими помощниками. Нити ограбления Мак-Райля ведут к Томпсону. Обыск в его квартире показал обилие запрещенных, преступных книг. Найдены письма из Америки от какого-то эсквайра Мюррея. Имеются письма и от моряка-дезертира Эдуарда Уэнта… Заговорщики направили в дом к виконту этого Бингля, которого где-то скрывали до сих пор. Следовательно, и пожар верфи, и мятеж луддитов, и шотландский заговор — это все звенья одной тайной цепи. Заговорщики, с Томпсоном во главе, злоумышляли против всего Северного графства и его виднейшего деятеля — виконта Ченсфильда.

— Но убийство Томпсона?..

— Это божий суд над злоумышленником! Направляясь тайно в Эдинбург, чтобы, как свидетельствует эта записка, оттуда бежать за границу, Томпсон оказался одной из ночных жертв банды мятежных крестьян. Пособник негодяев сам пострадал от преступных рук. Так бывает нередко!.. Узнайте, Слип, что там за шум за стеной.

Помощник шерифа вышел, но через несколько минут не просто вернулся, а влетел в комнату.

— Милорд, — еле вымолвил он, — ужасная весть! Из Шрусбери получено известие…

— Замолчите, Слип! — сердито прервал его судья. — Шрусбери — это уже не наш округ, а у нас пока достаточно собственных ужасных вестей. Вредно так волноваться из-за чужих забот!.. Ну, что же там такое сообщают из Шрусбери?

Выслушав помощника шерифа, судья и сам переменился в лице. Бормоча проклятия, он на ходу накинул теплый плащ и выбежал из мэрии к своей карете.

На небольшой полянке в нескольких милях от Шрусбери происходили последние приготовления к дуэли. Условия были решительными.

Привязанные кони четырех джентльменов жадно грызли голые прутья кустов у подножия холма, с вершины которого открывался прекрасный вид. Утро было холодное; морозный иней густо покрывал порыжелую траву, примятую ногами соперников.

Сэр Генри Блентхилл вложил в свой первый натиск всю силу накопившейся ненависти. Ему было сорок лет, дважды он бился в сражениях и в молодости уже стоял под пистолетом известных дуэлянтов.

Шпага его с тяжелой рукоятью засверкала, как молния, и граф Эльсвик, проживший на свете почти вдвое меньше своего опытного противника, стал отступать. Клинок маркиза уже коснулся его груди, и кровь окрасила кружево сорочки.

Дуэльные правила разрешали противникам разойтись, но Гарри Эльсвик упрямо мотнул головой и, парируя яростные удары, задел шпагой плечо своего врага. Злоба сэра Генри еще больше возросла. Он становился нерасчетливым.

— Испанский выпад! — услышал он голос чужого секунданта и, отражая ложный выпад, чуть поскользнулся на мху.

В ту же секунду граф Эльсвик, покачнувшись на своих длинных ногах, подался всем корпусом вперед, и острие его шпаги пронзило горло противника.

Пятнадцатилетний Роберт Стенфорд не выдержал страшного зрелища. У мальчика подкосились ноги, и, как подрубленное деревце, Роберт в глубоком обмороке грохнулся наземь.

Неожиданно для графа Эльсвика, еще не успевшего отдышаться, к нему бочком приблизился… его собственный секундант! Гарри Эльсвик в недоумении отступил, заметив обнаженную шпагу в руках француза.

— Защищайтесь, граф, — прошипел мосье Леглуа, — кровь дворянина Блентхилла требует мщения!

— Вы с ума сошли, господин Леглуа! Позаботьтесь о вашем воспитаннике. Бедный мальчик лежит без сознания, и нужно привести его в чувство… Да стойте же, черт побери!.. Ах, вы все-таки нападаете? Тогда держитесь, мосье, и, видит бог, я не хотел вашей смерти!

Француз, памятуя некоторые инструкции, счел момент для их исполнения самым удачным: единственный свидетель — в обмороке, Эльсвик обессилен предшествующим боем и едва ли способен к серьезному сопротивлению!..

Вновь скрещенные шпаги зазвенели, высекая искры, новый бой закипел. Но французу пришлось убедиться, что он недооценил своего усталого противника: не прошло и двух минут, как граф Эльсвик ранил своего бывшего секунданта.

Рана была не смертельной, но кровь хлынула обильно. Не разгадав тайных намерений француза и приписывая его неожиданное нападение простой горячности, Гарри… пожалел противника и отвел руку! Именно этого движения и ждал мосье Шарль Леглуа… Его шпага блеснула и предательски вонзилась в грудь Гарри Эльсвика. Убитый рухнул, но и француз тоже ослабел от потери крови; он сделал несколько шагов в сторону и без чувств свалился на курчавый мох.

Солнце уже клонилось к закату, когда старуха крестьянка, воровавшая хворост в казенном лесу, услышала жалобное конское ржание и заметила четырех породистых лошадей, привязанных у подножия холма. Она подошла ближе, глянула на лужайку и замерла от неожиданности. Два мертвеца со шпагами в окоченевших ладонях лежали на мху, и снежинки тихо ложились на окровавленное кружево шелковых сорочек. На костюмах и шляпах, брошенных среди кустов, виднелись позументы, пышные перья и украшения.

Рядом с окровавленными трупами лежал без чувств красивый юноша, а чуть поодаль, упав ничком в сухой мох, тихо стонал еще один мужчина, раненный в правый бок. Когда старуха наклонилась над ним, он пришел в себя и прошептал:

— Пришли сюда, матушка, лекаря и оповести здешнего графа и епископа.

Часом позже на воинской повозке в замок Шрусберы были доставлены трупы двух благородных дворян Англии и раненый француз, мосье Шарль Леглуа. Сюда же привели бледного, потрясенного юношу, который едва держался на ногах. Одновременно по трем дорогам, ведущим из Шрусбери, во весь опор помчались конные гонцы.

Нерадостную весть везли они в замки Солейсхольма, Дональд-Корта и Уольвсвуда!

Мосье Леглуа поправился очень скоро. Благодетельная медицина восстановила силы экс-капитана для того, чтобы переместить его с больничной койки на скамью подсудимых. Суд происходил в Шрусбери. В зале присутствовало всего несколько дворян из ближайшей округи. Среди них был и девяностолетний маркиз, сэр Джон Блентхилл, оплакивавший сына Генри, чьи останки заняли в фамильном склепе место, приготовленное стариком для себя. Показания о подробностях рокового поединка давали обвиняемый, француз Леглуа, и свидетель, трактирщик из Шрусбери.

Оказалось, что близ Шрусбери лошадь Генри Блентхилла вывихнула ногу, и это маленькое обстоятельство задержало его и Роберта в придорожном трактире. На следующее утро в этот трактир прибыл граф Эльсвик с мосье Леглуа. Эта случайная встреча двух давно враждующих джентльменов оказалась роковой. Если в гостях у сэра Артура они еще сдерживали себя, то здесь уж ничто не могло их обуздать. Трактирщик слышал, как джентльмены заспорили о правах на какие-то угодья по Кельсексу, и граф Эльсвик нанес сэру Блентхиллу тяжелое оскорбление. Явившиеся в трактирную залу юный Роберт Стенфорд и мосье Леглуа застали обоих дворян уже в жестокой схватке. Противников развели, причем Роберт и мосье Леглуа пытались помирить врагов, решительно отказав обоим в просьбе принять на себя роль секундантов. Заподозрив, что ссора может окончиться поединком и без секундантов, мосье Леглуа на следующее утро пытался проследить за обоими джентльменами, отправившимися на лошадях к холму в роще. Он тоже оседлал коня и спешился у холма, где противники уже обнажили шпаги друг против друга.

Когда мосье Леглуа призвал джентльменов к благоразумию, рассерженный граф Эльсвик ударил его шпагой, после чего бедный мосье упал замертво и уж не видел, как джентльмены нанесли друг другу смертельные ранения, от которых оба и скончались. Следом за мосье Леглуа на поиски джентльменов отправился и Роберт Стенфорд. Увидев место кровавого побоища, юноша от потрясения лишился чувств и был подобран шерифом в бессознательном состоянии. Суд даже не счел нужным привлекать его к следствию по этому делу, что, очевидно, было достигнуто не без влияния самого графа Артура.

За сокрытие от властей приготовлений к дуэли суд приговорил экс-капитана к заключению в тюрьму на два месяца с последующей высылкой из Англии. После объявления приговора мосье Леглуа послал прощальный кивок лорду Артуру и был уведен из залы. Небольшой кортеж дворянских карет и кровных верховых коней в тот же час покинул Шрусбери и рассеялся по его трем дорогам.

6

Гремя цепями, отдал якоря на бультонском рейде адмиральский фрегат «Виндзор», победоносно вернувшийся из четырехмесячного боевого похода. В этом походе эскадра контр-адмирала Райленда разгромила у берегов Канады девять кораблей восставших колонистов и их союзников — французов. Та же эскадра, состоявшая всего из пяти боевых судов, на обратном пути захватила два французских судна с грузами для армии генерала Вашингтона. Контр-адмирал Ченсфильд вернулся в Портсмут, не потеряв ни одного корабля, захватив и утопив одиннадцать неприятельских судов общим водоизмещением в тридцать тысяч тонн. Сам контр-адмирал был ранен в левую ногу и отправился для доклада в Лондон на носилках.

Его величество наградил героя орденом Бани, возвел виконта в ранг адмирала флота и выразил свое удовлетворение по поводу исхода выборов по Северному графству. Из-за бессмысленной гибели двух кандидатов депутатское кресло в палате от этого графства занял достойнейший дворянин — виконт Ченсфильд. Король повелел новому командиру «Виндзора» вести фрегат в Бультон, чтобы доставить туда раненого адмирала и новоявленного депутата.

На рассвете 30 марта жители Бультона, осведомленные заранее о прибытии знаменитого земляка, услышали орудийный салют «Виндзора» в сто один залп. На пирсе, украшенном флагами, выстроился для встречи адмиральского катера почетный караул. Огромная толпа запрудила набережную.

Адмирал виконт Ченсфильд, прихрамывая, ступил на пирс и проследовал вдоль фронта почетного караула к большой карете, украшенной гербом с изображением отдыхающего льва и надписью «Et pacem bellum finit» [102]. Мэр города, комендант гарнизона и все высшие должностные лица почтительно эскортировали славного бультонца.

Супруга виконта, взволнованная и счастливая, ждала его в глубине кареты, и, едва лишь дверца захлопнулась, две нежные руки обняли шею мужа, облеченную в расшитый воротник адмиральского мундира.

После первых поцелуев муж и жена глянули в глаза друг друга.

— Знаешь, я ведь тоже была ранена в этой войне, — шепнула она с гордостью.

— Я был уверен в тебе, моя золотая русалка, — ответствовал супруг.

По случаю победного возвращения хозяина весь Ченсфильд пировал. Великолепная иллюминация затмила свет луны и звезд. В замковых залах гремела музыка, развевались перья, шелестели шелка, блистал бархат и атлас, усыпанный драгоценностями. На нижних террасах пировали даже крестьяне-арендаторы и челядь.

К ночи, когда на милю вокруг Ченсфильда нельзя было встретить ни одного человека с прямой походкой, виконт поднялся в свой верхний кабинет. Вудро Крейг, ожидавший здесь хозяина больше двух часов, привскочил на своих культяпках.

— Сиди и пей, Вудро, — сказал адмирал. — Ты привел тех троих?

— Они внизу, в комнате за буфетом. Среди народа им лучше не показываться.

Виконт приказал камердинеру привести трех человек из потайной комнаты.

Гримльс и Венсли вошли робко. Они в смущении стали у порога, переминаясь с ноги на ногу. Алекс Кремпфлоу, в кружевах, лентах и пряжках, шагнул вперед и нагловато ухмыльнулся. Он был навеселе.

— Ну, молодцы, — заговорил виконт, не обращая внимания на покушения Кремпфлоу поздороваться за руку, — я доволен вами. Одна змея издохла под вашими каблуками. У вас золотые руки, мистер Кремпфлоу (при этих словах «золотые руки» прекратили свои покушения и спрятались за спину). Вы станете компаньоном мистера Крейга. У вас будет квартира в «Белом медведе», экипаж и респектабельная жена по вашему выбору. Вы, Гримльс и Венсли, возьмите эти чеки и отдыхайте месяц. Затем вы отправитесь в Америку, в распоряжение капитана Бернса. Если к тому времени Каррачиола успеет прибыть туда из Капштадта, Бернс получит хорошее подкрепление. Там, в Голубой долине, у вас не будет недостатка в работе… по специальности. Мерч, проводите джентльменов за ограду… А ты, старик, — обратился виконт к владельцу «Чрева кита», — получишь свои пятьсот фунтов и гостиницу «Белый медведь». Завтра ты будешь распоряжаться ею, как полный хозяин. Теперь остается выручить этого молодчика Леглуа. Я хочу перевести его из Шрусбери в Бультон и посадить в камеру Бингля; может, в минуту откровенности тот проболтается. Начинка Бингля еще неясна. Вы с Джузеппе крепко в нем обманулись!

— Да, Бингля мы не распознали. Его младший брат путался с Фернандо. Уж не к Меджерсону ли тянется нитка?

— Ты правильно поступил, Вудро, что затуманил полиции мозги. Пусть эти господа воображают, будто Бингль — агент Томпсона и мифических шотландских заговорщиков. На этих днях суд приговорит Бингля лет на десять тюрьмы. За это время мы успеем прощупать, что он знает от Фернандо, и придумаем, как с ним поступить. Удавить его никогда не поздно, а может быть, парень еще пригодится. Позаботься, Вудро, о Флетчере. Пусть он побыстрее спивается до белой горячки. А клерк Дженкинс — полезный человек. Почерк он подделывает мастерски…

Звук трубы за воротами замка раздался властно и требовательно. Виконт прервал беседу с Крейгом и приказал узнать, кто прибыл.

— Королевский нарочный из Лондона, — доложил камердинер заикаясь.

Виконт спустился в нижние залы. Весть о прибытии королевского посланца мгновенно облетела весь дом. Музыка на хорах смолкла, пары разошлись и смешались с группами зрителей у стен.

Офицер королевской гвардии, сопровождаемый двумя гвардейцами, вошел в зал. Он окинул все общество внимательным взглядом и, узнав хозяина по адмиральскому мундиру, быстро направился к нему, держа в руках пакет с пятью огромными печатями из голубого сургуча. Виконт принял пакет и пожал руку посланца.

Веселье не возобновлялось, пока адмирал, удалившийся в кабинет, читал королевский рескрипт. Через несколько минут мажордом, вызванный в кабинет, вернулся в зал и шепнул несколько слов капельмейстеру. Лицо мажордома сияло. Гости радостно заволновались, ожидая добрых вестей.

Мажордом вышел на середину двухсветного зала, постучал об пол своим жезлом и провозгласил громко и торжественно:

— Волею его королевского величества хозяину нашего дома, избранному депутатом британского парламента, адмиралу флота Фредрику Райленду, виконту Ченсфильду, даруется титул эрла [103] Бультонского и звание пэра Англии. К личному гербу лорда Ченсфильда отныне присоединяется герб Бультона. Его королевскому величеству было угодно возвестить эту радость лорду Ченсфильду личным письмом, дабы он успел принять участие в ближайшем заседании верхней палаты!

Дальняя дверь зала распахнулась, и лорд Ченсфильд, новый пэр Англии и эрл Бультонский, вошел в зал своей прихрамывающей походкой. Оглушительный оркестровый туш грянул ему навстречу, приветствия и рукоплескания раздавались со всех сторон, и в залах ченсфильдского дома возобновился веселый пир.

После полуночи, разгоряченный вином, удачей и высшими почестями, лорд Ченсфильд прошел в свой верхний кабинет. Наружная стеклянная дверь вела из кабинета на маленький, полускрытый балкон. В парке уже гасли плошки и фонарики иллюминации. Мартовское небо синело сквозь черные прутья лип и хвойные лапы. Луч света из-за портьеры падал на снежок, слегка опушивший ветви парка.

Леопард Грелли расстегнул мундир и жадно вдыхал влажный воздух. Снежинки, огромные и мохнатые, возникали в узком световом луче. За рекою и дальней рощей темнела гряда холмов. Там начинались земли соседнего поместья — Уольвсвуд…

И высоко над грядою холмов, прямо перед взором Джакомо Грелли, стоял в небе огромный торс небесного охотника — Ориона, с алмазным мечом у трехзвездного пояса.

Глава 16. Уроки Мистера О’Хири

1

Укрыв лицо капюшоном плаща, Бернардито пробирался сквозь лесную чащу. Дождь сек листву и пенил коричневую воду ручьев. Старый корсар видел, как спина бежавшей впереди собаки, намокая, быстро темнела и превращалась из рыжевато-серой почти в черную.

Все тропы на острове он знал так, что мог бы ходить по самым опасным местам с завязанными глазами. С легкостью юноши он перепрыгивал ручьи и ступал по скользким камням. Удобные сапожки из сыромятной кожи, какие шьют себе испанские пастухи в горах, защищали ноги Бернардито от шипов и колючек.

Извилистая горная тропа вывела его к бухте, окруженной со всех сторон лесной чащей. Из-за кустов он бегло осмотрел бухту, совершенно пустынную, покрытую мелкой сердитой волной. Стон корабельного колокола, низкий и протяжный, снова пронесся над островом: за каменными мысами, образующими вход в бухту, терпело бедствие неведомое судно.

Бернардито пустился бегом по левому берегу бухты. Уже совсем рассвело, но пелена дождя скрывала даль. Карнеро первым начал карабкаться по крутому склону мыса; охотник свистом отозвал собаку и взял ее на сворку. Шерсть у Карнеро вздыбилась — собака чуяла близость чужих, незнакомых людей.

Островитянин добрался до вершины мыса и осторожно выглянул из-за камней. Ливневые струи наискось перечеркивали горизонт. В море, среди вспененных валов, раскачивались корабельные мачты. У старого капитана от волнения захватило дух. Ветер трепал пеньковые снасти на голых реях, похожих на почернелые кресты… Два корабля бились со штормом в водах пустынного острова.

Бернардито на глаз определил, что обе шхуны — сравнительно недавней постройки, но оставили за собой не одну тысячу миль. Оба корабля высоко сидели в воде, полустертая красная черта ватерлинии то и дело мелькала над волнами; значит, трюмы кораблей были пусты или же содержали легкий груз. Корсар извлек из карманов складную трубу и разобрал надпись над форштевнем ближайшей шхуны: «Доротея». «Порт Бультон».

Расстояние до этой шхуны не превышало двух кабельтовых; второе судно, несколько большего водоизмещения, смутно виднелось сквозь ливень правее и дальше.

Оба судна вцепились якорями в морское дно и перекликались друг с другом звуком корабельных колоколов и сигнальных труб. На мостике и на палубе ближайшей шхуны капитан различил людей в плащах и зюйдвестках.

— «Доротея», «Бультон», — пробормотал Бернардито. — Похоже, что это корабль Грелли. Бультон — это его резиденция, а Доротея — имя его возлюбленной… Не рычи, Карнеро, и не скаль зубов: на Леопарда нужно нападать молча, мгновенно и брать его сразу мертвой хваткой!.. Видать, его капитаны знают о проливе в бухту. А вот здешних ветров они, должно быть, не знают, иначе держались бы подальше от скал. Якорные цепи не выдержат, не будь я одноглазым Бернардито! Ага, Карнеро, они пробуют спустить шлюпку, чтобы разведать пролив… Вряд ли это им удастся!

Носовая шлюпка, спущенная с перекошенных шлюпбалок, вошла в воду кормой и мгновенно перевернулась. Волна швырнула ее о борт, и, потеряв все банки, шлюпка ушла под воду.

Осенний шторм усиливался. Якорные цепи с металлическим скрежетом терлись о клюзы. Когда высокий вал поднял шхуну на гребень, одна из трех цепей лопнула, и шхуну развернуло бортом к берегу. Капитан яростно потрясал кулаками на мостике. Кучка вахтенных матросов перебежала к носовому кабестану. Среди команды Бернардито разглядел человек шесть полуголых негров и какого-то бородатого матроса с нагим торсом почти шоколадного цвела. Женщина, закутанная в белый бурнус, похожий на одежду арабов, стояла на шканцах.

Под нарастающим напором ветра и волн шхуна, удерживаемая на месте двумя кормовыми якорями, продолжала разворачиваться. В тот момент, когда матросы подготовили к погружению запасной якорь, две оставшиеся цепи лопнули одна за другой. Следующий вал подкинул шхуну на воздух и погнал ее на скалы. Штурвальный выпустил колесо, и шхуна, потеряв управление, с размаха наскочила на самый отдаленный от берега риф, почти скрытый под водой.

Обе мачты рухнули вперед, едва не раздавив команду у кабестана. Чернобородый матрос перемахнул через борт, а следом за ним бросились в воду и матросы-негры. Бурная вода кипела у скал; ветер доносил брызги до самой вершины мыса. Борясь с волной, чернобородый плыл на боку, расчетливо держа направление не прямо к берегу, а чуть наискось, к горловине пролива Женщина в белом, стоявшая на шканцах, видимо, заметила среди волн голову пловца. Он махнул ей рукой…

Все последующее свершилось почти мгновенно. Капитан, длинноногий, худой человек, мигом слетел с мостика и, вцепившись в перила фальшборта, выхватил пистолет. Из дула вылетел дымок, звук выстрела отнесло ветром. Капитан целился в чернобородого пловца. Женщина с быстротой дикой кошки бросилась на стрелка, ударила его по голове доской, отколовшейся от фальшборта, и спрыгнула в воду. Ее бурнус остался висеть на перилах; Бернардито успел разглядеть короткую белую тунику женщины, мелькнувшую в воздухе. Чернобородый был уже около женщины. Ветер, гнавший воду в пролив, помогал беглецам.

Капитан и его помощник открыли стрельбу, но большая волна подняла разбитую шхуну с рифа и потащила прямо на скалы берега. Негры, выбравшие для бегства другое направление, удалялись вдоль берега, и корпус судна скрыл их из поля зрения Бернардито.

Теперь все его внимание сосредоточилось на гибнущем корабле. Нос шхуны задрался и ударился о гряду камней перед мысом. Следующий огромный вал накрыл собою судно целиком. Затем вынырнули поваленные мачты, увитые снастями. Новый удар волны с огромной силой перекинул разбитый корабль через гряду на каменистый берег. Шхуна завалилась на борт, обнажив днище, пена клочьями свисала с темного корпуса, словно с боков загнанного оленя. Набегающие волны довершали разрушение корпуса. Вдалеке на миг мелькнули головы шести плывущих негров, потом уступ мыса скрыл их окончательно. Белых пловцов, мужчину и женщину, Бернардито тоже потерял; они, по-видимому, уже достигли пролива.

Из-под взломанной палубы корабля показались десятки черных кудрявых голов. Люди выбирались из трюмов, заливаемых водой. Капитан избивал кого-то рукояткою пистолета. Рыжебородый человек, балансируя на обломках палубы, размахивал хлыстом. Десятка три белых матросов, успевших оправиться от перенесенного страха смерти, выгоняли негров на узенькую полоску прибрежных камней… По-видимому, разбитая шхуна принадлежала работорговцам.

Старый корсар, удерживая собаку за ошейник, бегом пустился к берегу пролива. Выглянув из-за скалы, он увидел близко перед собою бугристые, сердитые волны. Они врывались в пролив, переполняли горловину, вздымались до середины береговых утесов и заливали расселины, оставляя пену на ветвях кустарника. Пловцы достигли уже середины пролива; здесь течение стихало, волна была меньше, но женщина уже ослабевала. Чернобородый поддерживал ей голову над водой.

— Карнеро, принеси! — крикнул Бернардито и отпустил ошейник.

Остроухий бросился в воду, а сам корсар, положив на камень штуцер, плащ и куртку, вышел из-за скалы и стал показывать чернобородому пловцу направление к ближайшей удобной площадке.

Женщина ухватилась рукой за ошейник, и Карнеро уже плыл обратно, увлекая ее за собою. Чернобородый пловец все более отставал от сильного животного. Рука пловца была окровавлена; он тяжело дышал и, ныряя, долго не показывался из воды. Бернардито вошел по пояс в воду, подхватил полубесчувственную женщину, вынес ее на берег и уложил на своем плаще. Собака, отряхиваясь, взвизгивала и порывалась назад, ко второму пловцу, но не шла в воду: справа, со стороны отмели, среди мелкой волны, показалась длинная голова крокодила. Приближался он довольно медленно, очевидно, полагая, что добыча не может ускользнуть.

Пловец исчез под водой. Бернардито взял в зубы нож и нырнул. Тогда следом за хозяином кинулся в волны и Карнеро. В зеленоватой подводной мгле Бернардито заметил расплывчатое коричнево-белое пятно. Он схватил человека за волосы и с силой вытащил на поверхность. Вместе с Карнеро они преодолели последний десяток ярдов до берега и подтянули человека к полоске гальки между скалами. Горько разочарованному крокодилу Бернардито погрозил с берега штуцером.

У спасенного пловца вылилось немного воды изо рта, и он задышал глубоко и неровно. Повиснув на плече корсара и поминутно спотыкаясь, человек сделал несколько шагов вверх по тропе и уже осмысленно взглянул на своего провожатого.

— Отдохните и помогите женщине, — сказал ему Бернардито по-английски. — Карнеро, лежать! Ожидайте меня здесь и не трогайтесь с места, если не хотите попасть на глаза своему капитану.

Оставив собаку около спасенных, Бернардито снова поднялся на вершину. Разбитая шхуна находилась в прежнем состоянии. Все прибрежные камни были усеяны чернокожими. Матросы уже распоряжались выгрузкой на камни каких-то тюков и ящиков. Второе судно едва темнело сквозь мглистую дымку.

Капитан этого корабля, видя, что якоря не удержат напора стихий, решился на смелый маневр. Грязное полотно кливера всползло над бушпритом и затрепетало в штормовом вихре. Другой парус до половины развернулся на марсовых реях. Кабестан завертелся, носовые якоря пошли вверх, и, нацелившись на пролив, судно двинулось вперед, волоча за собой по твердому грунту кормовые якоря. Когда до горловины пролива осталось полтора кабельтовых, цепи якорей лопнули. Волны вокруг корабля бесились, грозя размозжить его о камни.

Толстый моряк в капитанском мундире махнул рукой с мостика. Матросы, сгрудившиеся на носу, опрокинули по обе стороны форштевня несколько бочек растопленного жира.

Маслянистая жидкость разлилась по бурной воде, и яростные волны вокруг корабля на мгновение стихли. Перед шхуной открылась горловина пролива с успокоившейся, чуть бугристой и рябой от дождя поверхностью. Корабль в секунды преодолел расстояние до горловины.

Шквал ветра врывался в нее, словно в узкую трубу. Он сорвал паруса и погнал шхуну с быстротою стрелы. Если бы пролив был прямым, корабль благополучно влетел бы в защищенную бухту, но узкий рукав изгибался влево, и маневр поворота не вполне удался.

Послышался треск, корму с белой надписью «Глория» занесло на камни, руль шхуны разлетелся в щепы. Ударом снесло грот-мачту, проломило обшивку над ватерлинией. По инерции «Глория» сорвалась с камней и, благополучно миновав край песчаной отмели, достигла бухты. Шхуна не потеряла плавучести, днище ее уцелело. Мелкая волна в бухте, похожая на речную, заплескалась у изуродованных бортов.

«У этой «Глории» добрый капитан и недурная команда, — рассуждал Бернардито. — «Порт Бультон»! Значит, оба судна следуют вместе… Потеряли два якоря, мачту, руль и получили дырку в корме. Отделались недорого! Бросили якорь… Пора убираться отсюда. Они начнут рыскать по острову и найдут хижину!»

Бернардито не застал спасенных на прежнем месте. Когда «Глория» показалась в проливе, чернобородый мужчина оттащил женщину подальше от берега и укрылся за камнями. Собака настороженно следила за чужими людьми и угрожающе рычала, когда они двигались.

— Хватит ли у вас сил, чтобы очень быстро пойти следом за мною по лесным тропам? — спросил островитянин.

Женщина первой поднялась на ноги. Мокрый костюм ее был необычен и не имел ничего общего с дамским нарядом европейского покроя, но лицом она походила на француженку или итальянку. На Бернардито она посмотрела пристально, и такое сильное волнение отразилось в ее лице, что старый корсар испытал некоторое смущение. Однако положение было слишком критическим, чтобы задерживаться хоть на минуту. Женщина помогла своему спутнику встать на ноги. Его раненая рука была уже перевязана обрывком влажной туники.

Теперь Бернардито разобрал, что перед ним — совсем молодой человек, едва ли достигший двадцати лет. Черная борода и давно не бритые щеки придавали ему более зрелый вид. Незнакомке на вид было лет тридцать. На ее лице, красивом и тонком, легко читались следы лишений.

Бернардито быстро повел незнакомцев через лесную чащу. Они с трудом продирались сквозь колючие кустарники. Буря качала деревья, обдавая путников холодными брызгами. Свой старый плащ Бернардито отдал женщине, и шипы изорвали его куртку в несколько минут. Труднее всех пришлось полуголому незнакомцу, весь наряд которого состоял из черных матросских шаровар и грязного красного пояса. Наконец путники выбрались на тропу. Бернардито повел их к лесному озеру. Непроходимая чаща бамбуковых зарослей раскинулась перед ними на полмили. Под ногами захлюпала болотная жижа.

— Ступайте вперед, держите направление на тот далекий утес. Пробираться будете по пояс в воде, но в середине болота, если вы правильно возьмете направление, наткнетесь на песчаный островок. Скройтесь там и ждите меня. Собака останется с вами. Я принесу вам поесть и отведу потом в безопасное место, в горы. Если вы готовы драться с вашими врагами, то возьмите это ружье и нож.

Полуголый человек схватил ружье.

— Драться я буду до последней искры жизни, — сказал он решительно. — Доротея, узнаешь ли ты это ружье? Мистер Фред, перебираясь на «Орион», оставил его в хижине на острове. Раньше этот штуцер принадлежал Джакомо.

— Дай мне нож, Антони, — глухо произнесла женщина. — Я не вернусь к ним живой.

Странная догадка озарила Бернардито. Уж не синьора ли Ченни перед ним? Но Антони — близкий сподвижник и любимец Грелли, а его сестра — любовница Леопарда. Из чьих же рук вырвались эти люди? Однако рассуждать и проверять догадки было некогда. Мальчик один сидел в пустой хижине; неведомые пришельцы с работорговых шхун ежеминутно могли обнаружить жилище охотников…

— Синьор, назовите ваше имя! — крикнул молодой человек вслед удаляющемуся охотнику.

— Это вы узнаете, когда будете в безопасности, — отвечал Бернардито, и заросли бамбука сомкнулись за ним.

Собака метнулась было к нему, но он резко послал ее назад, указав направление в глубину болота.

Шестеро негров благополучно преодолели полосу прибоя у скал и выбрались на сушу. Эти беглецы с разбитой шхуны тоже поспешили укрыться в лесу. Здесь они чувствовали себя уверенно, как дома!

Вся шестерка принадлежала к числу самых лучших охотников большого племени с берегов Конго. Углубившись в чащу, воины стали вооружаться первыми попавшимися средствами самозащиты — палками, сучьями и острыми камнями с зубчатыми гранями. Несколько часов они провели на деревьях, прислушиваясь к лесным шорохам. Перед закатом они тронулись в путь через заросли. По лесу они двигались, как безмолвные черные тени, и ни одной царапины не появилось на стройных матово-черных телах. Лес поредел. Плоскогорье стало понижаться; большие деревья уступили место низкорослым кустарникам; болотная вода стала проступать из-под ног, и в лучах проглянувшего вечернего солнца беглецы увидели сплошные заросли бамбука.

Внезапно один из негров предостерегающе поднял руку. Он заметил на болоте следы двух человек, прошедших здесь не позднее полудня. В ту же минуту из зарослей выскочило громадное серое животное. Оскалив страшную пасть, зверь кинулся на чернокожих.

— Бросьте оружие! — раздался голос из-за кустов.

Слова эти были произнесены на киши-конго — родном языке черных воинов. Чернобородый Антони показался из чащи.

— Бросьте дубинки, друзья, иначе этот дьявольский пес перервет вам глотки. Назад, Карнеро! Идите за мной…

Антони повел беглецов через болото к песчаному островку. Собака, проявляя сильнейшее беспокойство, шла по пятам за людьми, с вожделением посматривая на мелькающие икры. Карнеро несколько успокоился и перестал рычать, когда черные воины уселись рядом с двумя белыми людьми под бамбуковым шалашом. Антони и Доротея успели прикрыть свое легкое сооружение листьями огромных папоротников. Едва кто-нибудь из сидящих пробовал пошевелиться, бдительный Карнеро угрожающе рычал, и всем поневоле приходилось сидеть смирно, словно школьникам под охраной сердитой классной дамы.

— Антони, — говорила женщина своему спутнику, и голос ее дрожал от волнения, — я уверена, что не ошибаюсь. Это он, тот самый человек. Я всего на один миг выглянула тогда в окно каюты, но лицо его запомнилось мне на всю жизнь. Говорю тебе, Антони: человек этот — пират Бернардито Луис, укравший моего Чарли.

— Дороти, это невозможно. Я сам видел следы их трупов. Не терзай себя напрасной надеждой, бедная моя сестра. Я не знаю, кто этот островитянин с завязанным глазом, но Бернардито погиб в пещере вместе с ребенком. Он хотел помочь мистеру Фреду, но не предвидел лавины и обвала.

— Как же попало в руки этого человека ружье Джакомо?

— Когда «Орион» покидал остров, мистер Фред оставил в хижине полное снаряжение. Он думал, что, может быть, судьба вновь забросит сюда одинокого мореплавателя, и даже положил на стол записку: «Неведомому другу от трех первых жителей острова».

— Но почему у этого человека тоже завязан глаз? Почему он скрывается от капитанов кораблей?

— Может быть, он сам расскажет нам об этом. Одно я знаю твердо: капитан Бернардито уже шестой год спит в могиле. И могилу эту я видел своими глазами.

Внезапно Карнеро кинулся в заросли. Фигура Бернардито, обвешанная оружием, появилась из кустов. Негры, заранее предупрежденные Антони, встали перед неведомым «хозяином острова» и поклонились ему.

— Вы разговариваете так громко, что сами выдаете свое убежище. Я невольно подслушал вашу беседу. Усадите-ка ваших чернокожих друзей, господа! Такие низкие поклоны отдают только их страшным богам, а не воскресшему пирату. Некоторые мертвецы, синьор Антони, ухитряются воскресать даже по два раза… Синьора Доротея, надежды ваши не напрасны. Ваш сын жив, и через час вы обнимете его… Антони, да поддержите же синьору, ей дурно! Бедняжка, она уже без сознания. Ступайте вперед, нам нужно скорее добраться до гор. Я сам понесу вашу сестру.

2

Мистер Вильсон, капитан «Глории», сипло командовал разгрузкой. Шхуна стояла в бухте Корсара. Три шлюпки непрерывно крейсировали между берегом и кораблем. Вечернее солнце золотило воду, ветер улегся, и только валы мертвой зыби бились в каменную грудь мысов. Стало жарко. Рои москитов наседали на лица и руки моряков.

Уже все негры из трюмов «Глории» были высажены на берег и рубили лес под охраной двух десятков матросов. Поодаль работали спасенные с «Доротеи». Между работающими бродили надсмотрщики, суданские арабы и берберийские туареги с бичами в руках. В больших черных котлах, подвешенных на жердях, варилась пища.

Шлюпка доставила с берега на борт «Глории» сухопарого капитана Хетчинсона, рыжего американского ирландца О’Хири и еще нескольких моряков с погибшей шхуны. Вильсон пригласил их в каюту своего помощника, датчанина Оге Иензена.

— Велики ли повреждения «Доротеи»? — осведомился капитан Вильсон у своего коллеги.

Хетчинсон вздохнул.

— Велика ли дырка в разбитой бутылке? — сердито проворчал О’Хири. — Мы утопили свои барыши, черт побери! Дернуло вас лезть на скалы, Хетчинсон! Весь излишек негров, который мы решили утаить от Райленда, теперь на дне… И еще эта сбежавшая француженка… За нее можно было взять хорошие деньги…

— Не стоит ссориться, джентльмены, — примирительно сказал Вильсон. — Француженка никуда не денется от нас на этом островке, если только не утонула. Вы подсчитали негров на берегу, мистер О’Хири?

— С обеих шхун высажено сто двадцать мужчин, триста женщин и около сотни подростков. Уцелевшую мелочь не подсчитывал, ее осталось немного. Хетчинсон утопил этих ребятишек в трюме, как щенят, а в придачу еще семьдесят матерей и столько же мужчин. Штук полтораста утонуло, а может быть, и сбежало… Скверно!

— Ну, брат, в нашем деле — где найдешь, где потеряешь… Досадно только, что утопили-то мы негров мистера Райленда, тех, что присланы сюда для островной плантации, а наши две сотни лишка остались у Каррачиолы в Капштадте… «Доротее» теперь конец, а мою «Глорию» будем чинить месяц. Как бы тем временем Каррачиола не уплыл с неграми в Америку. Вот тогда-то плакали наши денежки за весь избыток чернокожих! Ваше мнение, мистер О’Хири?

— Никуда он без нас не уйдет! Закуплено много грузов для островной плантации. Не бросит же он все в Капштадте? Волей-неволей придется ему ждать возвращения наших посудин с острова или идти сюда следом за нами.

— В Капштадте хозяева алмазных копей давали по тридцать фунтов за штуку. Надо было продать весь избыток чернокожих там, на месте, и делить деньги сразу. Нечего было слушать Каррачиолу… Дескать, в Америке продадим вдвое… Вот и продали… рыбам! — Мистер Вильсон с досадой кивнул на сверкающую воду бухты.

— Вы отрядили погоню за беглецами? — помолчав, спросил О’Хири у Хетчинсона.

— Да. В полдень шесть человек с боцманом Броуном отправились в лес на охоту. К вечеру всех поймают.

— Сомневаюсь… — возразил О’Хири. — Ничто не выгонит их из чащобы. Остров достаточно велик, чтобы и укрыться и найти себе пропитание. Полагаю, что завтра придется устроить облаву всем экипажем. Обшарить придется весь остров. Нужно поймать и французов. Экая досада, что они удрали! Вы видели их, Вильсон?

— Нет, я только здесь и узнал, что у вас на борту были двое белых из погибшей экспедиции «Святого Антуана». Почему вы не показали их Каррачиоле в Капштадте, мистер О’Хири?

— Понимаете, Вильсон, я сам обнаружил их только по пути из Капштадта на остров. Вы помните, как мы грузились на Заире? Ночь, сутолока… «Доротея» приняла две сотни мужчин для острова и все бабье с мелюзгой. Эти двое при погрузке затерялись среди чернокожих; в трюме они все время прятались в самой гуще. В Капштадте мы не простояли и суток, а по пути сюда матросы стали пошаливать с черными красавицами и выволокли на палубу эту француженку. Тогда и спутник ее обнаружил себя. До тех пор они оба обматывали лица тряпьем. Оказалось, что они попали в плен к неграм и прожили четыре года среди племени Конго. Вместе с неграми они угодили в наши руки. Она назвалась Мартой Сабо, а он — Франсуа Пише. Этого Франсуа Пише и шестерых здоровенных негров я заставил работать наверху; он толковый матрос, знает все эти негритянские тарабарские языки и научил негров работать с парусами. У нас не хватало матросов. А женщину я решил приберечь для себя. Она была сиделкой в больничной каюте на «Святом Антуане». Красивая особа, но… с характером, чертовка! В любой части света на нее нашлись бы покупатели. Я рассчитывал взять за нее хорошие деньги. Хетчинсон все испортил этим крушением!

— А эти ваши матросы-негры… покинули вас, мистер О’Хири?

— Да, покинули, черт возьми! Одновременно с французами. Хетчинсон стрелял, да, кажется, промахнулся.

— Вероятно, этот промах мистера Хетчинсона придется исправить после поимки, — задумчиво сказал Вильсон своим осипшим голосом. — Мистер Райленд не любит лишних свидетелей.

— Если они оба живы, то француз пригодится на плантации как переводчик. Бежать отсюда трудно. Ну, а если заявится сюда какое-нибудь чужое судно, тогда этот мосье Франсуа… получит свою порцию. Однако для этого его нужно сначала вернуть.

Оге Иензен погрузился в свои воспоминания. Ему вспомнилась некая не столь давняя весна, дорога в Афины, укромная бухта, шхуна Каридаса и лодка с маленьким сыном того человека, чья могила находится на этом острове… Он, Оге Иензен, стрелял из шлюпки в этих людей, ибо так велел ему Каррачиола… Кто-то вскрикнул на лодке… Потом появился лейтенант Уэнт с баркасом… Неудачно все получилось…

В каюту ввалился боцман «Доротеи».

— Поймал беглецов, Броун? — насмешливо спросил О’Хири.

— Пока нет, — прогудел боцман смиренным тоном. — Но в лесу я нашел хижину. Судя по всему, жильцы покинули ее несколько часов назад. Пока мы осматривали хижину, в ограду вбежала черная собака с обрывком веревки. Мы поймали ее и привели с собой.

— Значит, островок-то обитаем, джентльмены? — в недоумении спросил О’Хири.

Иензен вышел на палубу. Неожиданно все сидящие в каюте услышали с палубы радостный собачий лай и возгласы Иензена:

— Нерон, Нерон!

Черная собака неизвестных островитян визжала и ласкалась к датчанину.

— Да это же наш старый Нерон, пес с «Ориона»! Он потерялся тогда, во время раскопок. Нерон, собачий сын, значит, ты стал островитянином! И звери тебя не сожрали!

— Мистер Хетчинсон и мистер О’Хири, — сказал Броун, — полагаю, что эта покинутая хижина подойдет вам под жилье. На «Глории» будет слишком тесно для всех нас.

В полной тишине, под мерцающими звездами, двигалась вверх по ущелью небольшая группа путников. Впереди бежала собака. За нею шел Антони Ченни, ощупывая дорогу палкой. Капитан Бернардито нес бесчувственную женщину на руках. Шесть голых негров замыкали шествие.

— Вы хорошо запомнили этот путь по ущелью, Антони, — заметил Бернардито.

— Еще бы, синьор, мы с мистером Фредом каждый день ходили этой тропой на раскопки вашей пещеры. Кажется, все это было так недавно, а ведь прошло уже почти шесть лет… Скажите мне, синьор, Чарли еще помнит свою мать?

— Антони, прошлое он забыл. Ребенок не помнит отца. А смутное представление о матери я создал заново в его детском уме. Я сохранил в его памяти облик «кормилицы Доротеи» и приучил мальчика связывать его с понятием «мама». Я давно задумал вернуть мальчишке мать, если только вырвусь отсюда живым… Но при одном условии: не открывать Грелли тайну спасения ребенка. Этот мальчик послан мне самой судьбой для свершения давнишней цели. Мать — не помеха мне, если она не откроется перед Леопардом.

Они молча стали взбираться по каменистой лесной тропе. Низко над ущельем висел ущербный месяц. Скоро лес кончился. Горный луг с высокими травами темнел справа. Далеко внизу, отражаясь в водах бухты, мерцали огни «Глории». Бернардито присел со своей ношей на ствол поваленного дерева. Голова женщины лежала у него на плече.

— Зачерпните воды из источника, нужно привести вашу сестру в чувство. Она совсем обессилела: какой глубокий, долгий обморок!

Доротея открыла глаза, увидела звезды, мрак и склоненные головы Антони и Бернардито. Как только сознание вернулось к ней, она вцепилась в поддерживающие ее руки. С губ ее стали срываться бессвязные слова, глухие, как стон:

— Куда вы привели меня? Вы все меня опять обманываете. Его нет! Скажите правду: жив мой мальчик? Где Чарли?

Бернардито снова поднял женщину. Теперь она билась и дрожала в его руках.

— Успокойтесь, синьора Доротея! — Волнение женщины смутило Бернардито. Даже ближайшие друзья сейчас не узнали бы голоса своего сурового капитана. — Еще несколько минут — и вы увидите своего мальчика, подросшего и здорового. Маленькое путешествие под землей — и мы будем дома. Ваш мальчик стал мне вместо собственного сына. Ведь у меня никогда не было детей, синьора!

Шедший впереди Антони резко остановился.

— Стойте! — воскликнул он. — Дороти, синьор капитан не знает, что у него вырос сын!

Бернардито от неожиданности споткнулся и чуть не уронил свою ношу.

— О чем говорит ваш брат, синьора? Что означают ваши слова, Антони?

— Капитан, может быть, я напрасно заговорил об этом в такую минуту, но мне в точности известно, что в Пирее живет ваша мать, синьора Эстрелла Луис, со своим внуком Диего Луисом эль Горра. Ему сейчас… постойте… десять лет. Он родился в Пирее, осенью 1768 года. Его мать… вот горе! Память мне изменяет… Какое-то звучное греческое имя… Ее звали…

— Зоэ… — подсказал Бернардито.

— Да, да, Зоэ! Ее уже нет в живых, капитан… Она спит на греческом кладбище в Афинах. Зоэ умерла во время родов вашего сына, маленького Диего, когда вы были уже на этом острове. Донье Эстрелле давно дали знать о вашей гибели, но она не верит, ждет вас и рассказывает маленькому Диего историю ваших старых подвигов. Все это я узнал в Ливорно летом семьдесят четвертого года. Даже адрес синьоры Эстреллы мне запомнился: Пирей, Афинская дорога, предместье, дом купца Каридаса.

— Купца Каридаса? Георгия? Моего марсового с «Жемчужины»? Когда-то я подарил ему старую шхуну «Светозарная». Уж не тот ли это Каридас?

— Капитан! Все, что я сейчас рассказал, я услышал в Ливорно от юнги шхуны «Светозарная» Томаса Бингля. Этот паренек — друг вашего маленького сына. Донья Эстрелла рассказывает обоим мальчикам про капитана Бернардито.

— Диего Луис эль Горра! — медленно произнес старый корсар, вслушиваясь в эти слова. — Сын моей Зоэ! Мы расстались с ней в декабре 1767 года… Небо! Ты щедрее на милости, чем я мог ожидать! Какими горами сокровищ я должен отплатить тебе за эту весть, юноша?.. Не бойтесь, синьора, это не пропасть, а всего лишь вход в потайную пещеру. Держитесь за мою шею, я понесу вас руслом подземного ручья. Здесь темно, как в склепе, но дальше, за поворотом, горит факел.

Голос Бернардито уже раскатывался под сводами тоннеля. Негры, один за другим, с опаской ныряли в черный зев подземелья.

Корабельный фонарь освещал своды тайника. Глубокое безмолвие царило в подземных коридорах и тоннеле. Лишь поток слабо журчал на самом дне. Пролом в стене, некогда вырубленный капитаном Бернардито, был изнутри завешен волчьей шкурой.

Мальчик вслушивался в гулкую тишину подземелья. В тайнике было светло и тепло. Бернардито давно приготовил это тайное убежище на случай внезапной высадки врагов. Стены и пол пещеры устилали звериные шкуры. Связка одеял лежала в углу. В очаге, выложенном из камней, тлели древесные угли, и еле уловимый дымок уплывал в тоннель и подземные ходы. Запас угля и сухого, как порох, хвороста был сложен в углу. Над огнем кипел в котелке отвар из сушеных ароматных трав; напиток этот заменял островитянам кофе и чай. Продовольствие помещалось в нишах, вырубленных в слоистом шифере стен. Тут же находилось оружие, перенесенное из хижины.

Одиночество сегодня особенно тяготило мальчика. Трудно было лежать здесь, на шкуре, одному, когда на острове творятся такие важные дела… Мальчик поднялся со своего ложа, подошел к пролому и отогнул край завесы. Свет упал на противоположную стену и озарил дно тоннеля. Последние летние месяцы выдались жаркими, дождей выпало немного; ручей в тоннеле почти пересох, и весь подземный путь до тайника был сейчас нетрудным.

Вдалеке послышался шорох, затем человеческие голоса, измененные эхом. Длинная тень метнулась по дну тоннеля, и по знакомому урчанию мальчик узнал свою собаку.

Красноватый отблеск мелькнул из-за поворота, и голоса стали ближе. Наконец в тоннеле показались люди. Их было много! Чернобородый человек, обнаженный до пояса, нес факел. Он заслонял высокую фигуру дяди Тобби, который держал на руках чье-то тело, завернутое в старый плащ. Позади гуськом пробирались голые люди, черные, как уголь. Мальчик откинул волчью шкуру и торопливо спустил из пролома легкую бамбуковую лесенку. В два прыжка Карнеро очутился в тайнике, завертелся около мальчика, взвизгивая и норовя лизнуть его в лицо. Но сейчас мальчику было не до остроухого! Дядя Тобби, покидая тайник, чтобы отправиться за спасенными, говорил странным голосом совсем странные вещи. Он откинул со лба мальчика прядь волос, посмотрел ему в глаза и спросил:

— Сынок, хочешь уйти с этого острова и увидеть большие города и дальние страны?

— Я хочу увидеть их вместе с тобой, дядя Тобби. Ты ведь не отдашь меня тем чужим людям, что приплыли на кораблях?

— Не говори вздора, мой синьорито. Легче мне потерять последний глаз, чем лишиться тебя. Но скажи, если бы твоя мать прислала за тобой, ты обрадовался бы?

— Мама? Значит, это она прислала корабли? О, дядя Тобби, я хочу скорее увидеть ее! И мы всегда будем вместе, с матерью и с тобой! Правда, дядя Тобби?

Бернардито крепко прижал мальчика к груди:

— Оставайся с богом, мой синьорито, держи лестницу наготове и жди меня. Я приду не один и принесу тебе большую радость!

С такими словами дядя Тобби ушел. А теперь Карнеро мешал мальчику приготовиться к важной встрече.

Внезапно ребенок вздрогнул. Всего несколько слов донеслось из тоннеля, но одно из них вызвало смятение в самой глубине детского сердца. Произнес его дядя Тобби. Это было имя, уже полузабытое…

— Дороти, мы постоим здесь. Подымитесь к нему, он ждет!

Мальчик стоял посреди пещеры. На нем была белая курточка из козьей шкурки и короткие штаны. Темные локоны падали на плечи, загорелые щеки порозовели от волнения. Вдруг волчья шкура над входом резко отлетела в сторону. Женщина с горящими глазами упала рядом с ним на колени. Теплые ладони сжали лицо мальчика. Он ощутил прикосновение горячих мокрых щек, залитых слезами. Высвободив руку, мальчик смущенно и неловко тронул пушистые волосы женщины, чуть отстранился от заплаканного лица и, заглянув в самую глубину близких, безумно счастливых глаз, впервые в жизни задыхающимся шепотом произнес:

— Мама!

3

На рассвете следующего дня Бернардито, Антони и старший из беглецов-негров, чернокожий исполин Нгуру, осторожно подкрались к берегу бухты. Густолиственная, сплошная чаща зарослей скрывала их от стражи работорговцев.

Глазам разведчиков представилось малопривлекательное зрелище невольничьего лагеря. Среди кустарников и мелколесья, прилегающего к береговой полосе бухты, была расчищена большая площадка. Сотни две женщин возводили частокол из жердей и бревен с обожженными, заостренными концами. На двух противоположных углах этой площадки возвышались уродливые сооружения на длинных столбах. Это были наблюдательные вышки для стражи — первые образцы европейской архитектуры, воздвигнутые колонизаторами на новой земле. Стражи, по двое на каждой вышке, расположились под пальмовыми листьями навесов и положили на плетеные перила длинные ружейные стволы. Первые форпосты цивилизации на острове Райленда были созданы!

Возле двухстворчатых ворот уже стояла будка, сплетенная из прутьев и веток и похожая на высокую корзину. В ней укрылись еще два вооруженных матроса. Изгородь вокруг лагеря еще не была закончена, и десятка два матросов окружало площадку, дабы кому-нибудь из негров не взбрело в голову поискать себе на острове другое пристанище. Пять больших хижин быстро вырастали на огражденном пространстве. Черные чугунные котлы висели на длинном бревне над пылающим костром. Несколько черных женщин занимались стряпней под надзором корабельного кока «Доротеи», явно сконфуженного подобными обязанностями.

Поодаль, на левобережье бухты, то и дело мелькали верхушки падающих деревьев. Здесь тоже расчищали площадь под строения и поля будущей плантации.

Разведчики, затаившись в кроне высокого дерева, видели, как мистер Хетчинсон повел большую группу невольников к месту крушения своего корабля, для спасения остатков груза. На опушке леса отряд негров был занят распиловкой бревен. Солнце нещадно жгло лоснящиеся от пота черные спины пильщиков. Одни стояли на помосте, другие — внизу, на земле. Мерно сгибались туловища. Вверх — вниз, вверх — вниз сновали маховые пилы, вгрызаясь стальными зубьями в толстые бревна. Уже два больших штабеля свежих досок лежали по обе стороны помоста. Два надсмотрщика с длинными бичами расхаживали между штабелями.

Один из верхних пильщиков, широкоплечий негр, устало выпрямился и отер катившийся с лица пот. Надсмотрщик Урикон, бывший жрец, что-то крикнул невольнику. Тот, не обратив внимания на оклик, подошел к самому краю помоста, зачерпнул черепком воды из деревянного бочонка и сделал несколько глотков.

Урикон вытянул негра бичом по спине, и тот, потеряв равновесие, упал с помоста. Охваченный гневом, он вскочил и запустил черепком в лицо надсмотрщику. К месту драки побежал белый матрос. Негр перепрыгнул через гору опилок и кинулся к ближайшим зарослям. Грянул выстрел, пуля угодила беглецу в ногу, но он, хромая, продолжал бежать. Урикон с рассеченной бровью в несколько прыжков догнал раненого и свистящим ударом бича свалил его с ног. Матросы поволокли несчастного к лагерю. Не прошло и пяти минут, как тело пильщика повисло на суку высокого дерева. Под ногами повешенного вспыхнул хворост, опаляя его скрюченные ноги. Затем матросы разошлись по местам с равнодушными лицами. А пилы продолжали ходить вверх-вниз, вверх-вниз, будто ничего не случилось. Притаившись на дереве, Антони чуть не от ненависти и отвращения. Перед наступлением вечера работорговцы согнали невольников с площадки будущей плантации и с разборки грузов «Доротеи» в одну кучу. Пинками, ударами бичей, поминая сатану и всех святых угодников, матросы выстроили негров в одну общую колонну и раза три пересчитали эти пять-шесть дюжин перепуганных голых людей: с арифметической точностью матросы были явно не в ладах!

Стало смеркаться. На мачтах «Глории» зажглись топ-огни. Щелкая бичами, работорговцы загнали невольников за ограду. Поужинав отвратительным ячменным варевом, без ложек и посуды, полуголодные люди вповалку улеглись под жидкими навесами. Вскоре детский плач и причитания матерей стали стихать. Бернардито и оба его спутника спустились с дерева и осторожно двинулись в обратный путь.

Вдруг на лесной тропе, ведущей к хижине островитян, послышались голоса. Разведчики замерли в чаще. Антони узнал О’Хири, Иензена и Хетчинсона. Они шли с несколькими матросами к хижине, громко толкуя между собой.

— Куда провалились эти островитяне? — говорил О’Хири. — Уже второй день они прячутся от нас. Судя по утвари и количеству скота, здесь жило несколько человек.

— Вероятно, это остатки экипажа какого-нибудь судна. Мне не нравится их поведение, черт бы их побрал!

— Что вы предлагаете? — спросил Хетчинсон.

— Десять поисковых партий обшарят сегодня ночью каждый кустик на острове. Вы, Иензен, с вашими людьми обыщите ущелье. Собака островитян поможет вам…

Голоса работорговцев стихли. Бернардито и его спутники еще несколько минут с большой осторожностью крались вслед за ними, но те подошли к хижине и шумно ввалились в нее. Разведчики свернули в лесную чащу.

— Наш Нерон может оказать нам сегодня плохую услугу, — проговорил Бернардито. — Бестолковый пес вчера улизнул от Чарли и, оказывается, попал к этому горилле Иензену. Расскажите мне, Антонио, кто он, этот датчанин? Я его видел еще на шлюпке с «Ориона». Язык у него неповоротлив, но кулаки — с доброе пушечное ядро!

Десять матросов во главе с Оге Иензеном шли вверх по ущелью. Иензен держал на сворке черного пса и тихонько с ним разговаривал, будто с добрым старым знакомым:

— Веди нас, Нерон, веди… На «Орионе» ты был очень вороват, мой друг, и таскал у матросов сыр… О, я узнаю это место! Где-то здесь находится одна могила…

— Что вы там бормочете, Иензен? — недовольно осведомился один из матросов. — Какую могилу вы поминаете?

— Я говорю: здесь недалеко могила одноглазого Бернардито…

— Что? Стой, ребята! Если вам, мистер Иензен, охота ломать себе шею, тогда лезьте за этим проклятым черным псом, а я не сумасшедший, чтобы ночью идти к могиле Бернардито.

— Мертвые не мстят, — успокоительно сказал Иензен.

— Дух Бернардито не потерпит ночных гостей. Глядите, Иензен, пес скалит зубы! Он ухмыляется! Разрази меня гром, если он не ухмыляется! Провалиться мне на месте, если его не подослал к нам сам мертвый Бернардито! Видите, какой он черный? Клянусь рогами сатаны, это оборотень! Бросьте эту собаку, Иензен, пусть она бежит к дьяволу! Пока не поздно, нужно поворачивать оглобли, а то как бы наши кости не загремели на дне этой кручи.

Красный серп месяца выглянул из-за гребня. Мысли Иензена туго ворочались в мозгу. Ему тоже не слишком нравился путь, по которому черный пес повел группу. Могила Бернардито наводила страх и на его суеверную душу… Ведь всего четыре года назад он, Иензен, целился в мальчика на корме лодки… Не вернуться ли на освещенную «Глорию», чтобы разогнать страх глотком рома? Но куда так рвется собака? Она визжит и порывается вверх, откуда по камням струится ручеек на дно ущелья. Кстати, хорошо бы освежиться глотком студеной воды… Где она, в самом деле, эта проклятая могила? В этой темени ничего не разберешь.

— Тише! — шепотом произнес другой матрос. — Мне почудилось урчанье собаки. Бабы вы, а не моряки! Бьюсь об заклад, что черный пес привел нас сюда недаром. К черту ваши страхи! Здесь кто-то прячется. Это либо негры, либо островитяне.

Иензен колебался. Желание привести в лагерь беглецов боролось в нем с нечистой совестью. Наконец он победил страх.

— Оставайтесь на месте, приготовьте оружие… Ты, Длинный Энди, пойдешь со мной, — сказал он решительному матросу. — Посмотрим, куда так рвется пес.

Собака, чуть не вырывая сворку из чугунного кулака Оге, бросилась вверх по склону. Иензен размотал цепочку своей гирьки и приготовил пистолет.

Ярдов сто Оге и матрос прошли руслом ручья. Вот наконец какой-то уступ на склоне. Ручей отсюда срывается вниз. Вот и край уступа.

Пес еще сильнее потянул сворку, порываясь под низко нависший камень, из-под которого бежал ручеек.

— Вероятно, беглецы прятались на этом уступе, — шепнул длинный Энди.

Месяц уже потерял красный оттенок и освещал все вокруг мертвенным сиянием. Иензен узнал зловещее место: вон, левее, высится скала, где виконт некогда приказал выбить поминальную надпись. У подножия этой скалы насыпан могильный холм…

— Энди, мы пришли к могиле Бернардито!..

Решительный Энди остановился в раздумье. Черная собака продолжала соваться под камень.

— Нет ли здесь какой-нибудь пещеры? Надо позвать остальных, Оге.

В этот миг что-то большое, быстрое, как ночная птица, выскочило из-под нависшего камня. Иензен от неожиданности присел посреди площадки и выпустил сворку из рук. Черный пес юркнул под камень. Длинный Энди стоял на краю уступа, и серая тень метнулась прямо к нему. Вскрикнув, он исчез за краем площадки. Иензен в ужасе глянул вниз. Оттуда доносилось хриплое урчанье. На глубине двух-трех ярдов там чернело тело Энди, его терзал какой-то громадный черный зверь.

Перекладывая пистолет в правую руку, Иензен оглянулся на могилу и… обмер: в свете ущербной луны он увидел белый призрак. Он медленно наступал с протянутой вперед рукой. Датчанин сделал шаг назад, оступился и, неуклюже взмахнув руками, полетел с откоса прямо на гладкие валуны…

…Иензен еще дышал, когда несколько рук подняли его с камней. У него был сломан позвоночник и разбита голова. Бернардито приказал отнести его в тоннель. Очнувшись, датчанин увидел темный свод каменного склепа, озаренного погребальным факелом. На фоне серой стены он различил неподвижную фигуру в белом. Прямо в глаза Иензена со злобой уставилось горящее око мертвеца Бернардито…

Иензен застонал и пошевелился, отстраняя от себя видение, но металлический голос, гулко раскатываясь под сводами, спросил:

— Зачем ты потревожил мой покой, Оге Иензен?

Запекшимися губами Иензен прошептал:

— Во всем виноват Каррачиола. Это он заставил меня стрелять в твоего сына, Бернардито. Ох, я умираю! Не подходи, не приближайся ко мне!

Призрак у стены вздрогнул; голос его осекся и захрипел:

— Вы с Каррачиолой убили моего сына?

— Нет, призрак, он, кажется, остался жив. А вот я умираю… Твой дух может успокоиться. Уходи, скройся от меня.

— Где это случилось? Где вы охотились за моим сыном, проклятые?

— В Пирее, ох, в Малой бухте… Говорю тебе, виноват Каррачиола…

— Издыхай, детоубийца! — грозно произнес призрак, отделяясь от стены.

Датчанин содрогнулся и затих. Бернардито еще долго тряс безжизненные плечи, но даже сам великий инквизитор Торквемада ничего не смог бы добиться от Иензена. Работорговец был мертв.

Тем временем Нгуру с четырьмя воинами и страшным Карнеро, похожим на злобного демона, бесшумно обошел с тыла площадку на дне ущелья, где притаились в ожидании остальные каратели. Нападение было внезапным и стремительным. Ножи чернокожих мстителей и клыки Карнеро покончили с отрядом, даже не потревожив тишины ущелья. Бернардито, уже снявший с плеч свой «саван», застал на площадке девять разбросанных тел. Он приказал присоединить к ним тела Иензена и Длинного Энди и перенести все трупы к подножию скалы с поминальной надписью. Здесь, у своего собственного могильного камня, Бернардито с помощью черного охотника Нгуру принялся рассаживать одиннадцать мертвецов вокруг надгробной плиты…

Осмотрев площадку с могильным холмом и живописные позы неподвижных гостей, Бернардито тихо увел черных воинов под своды своего подземного убежища.

4

Рассвет еще не наступал и невольники в лагере еще лежали в тяжелом сне, когда две темные тени спустились с дерева на левобережную строительную площадку. Изломанный кустарник и вывороченные пни, обрывки лиан и груды сучьев загромождали всю площадь поваленного леса. На отлогом каменистом склоне громоздились кучи земли и камней: накануне здесь начали выравнивать землю под постройку главного дома плантации.

Одна из черных теней, прокравшихся на площадку, торопливо юркнула под груду сваленных сучьев. Второй человек осмотрел место, где укрылся смельчак, поправил над ним ветки и прошептал на языке киши-конго:

— Будь осторожен и не шевелись, Тоопи. Если тебя заметят, все пропало.

— Уходи, масса Анту, я буду тих, как рыба, — прошелестел ответ из-под веток.

Антони Ченни бесшумно покинул площадку и взобрался на одно из ближайших деревьев. Здесь он скрылся среди густой листвы и неподвижно замер в воздушном убежище, поднятом на высоту двенадцати ярдов.

Тем временем в лагере уже запылали костры под котлами, захлопали ременные бичи, и две шлюпки с «Глории» высадили на берег свежую смену стражи, а также распорядителей дневных работ. Вскоре двухстворчатые ворота открылись и выпустили все население крааля за ограду. Конвоиры привели шесть-семь десятков понурых рабов на левобережную строительную площадку.

Невольники разобрали кирки, топоры и лопаты, стражники с ружьями и пистолетами уселись поодаль на бревнах, и взошедшее солнце обдало жаркими лучами голые спины рабов и широкополые шляпы хозяев.

…Две молодые стройные женщины, подбиравшие сучья, притащили свои охапки к большой груде, где затаился Тоопи. Никакой одежды, кроме повязки на бедрах и нитки коралловых бус, на них не было. Веревка от ноши оставила глубокий след на их голых плечах. Младшая устало присела на принесенную связку.

— Нгава, тише, это я, Тоопи, — прошептал из-под валежника голос, хорошо знакомый молодой девушке.

Она наклонилась и увидела под грудой сучьев лицо своего жениха.

— Не бойся, Нгава, и прикрой меня ветками. Где надсмотрщик?

Нгава торопливо развязала свою вязанку и стала забрасывать груду новыми ветками, стараясь не обратить на себя внимание надсмотрщика.

— Ты безумен, Тоопи, — шептала она в страхе. — Зачем ты приполз сюда? Урикон снимет с тебя кожу живьем!

— Где Майни-Мфуму? С вами ли сын правителя племени баконго?

— Он здесь, Тоопи. Его тоже заставили рубить деревья.

— Нгава, пусть Майни-Мфуму осторожно подойдет сюда. Мы готовим ночью нападение на лагерь и корабль. Нужно предупредить всех воинов. Ты, Нгава, скажи только надежным женщинам, будь осторожна, чтобы надсмотрщик и доносчики ничего не пронюхали. Берегитесь Урикона и его змеенышей.

Обе женщины торопливо удалились. Через час к той же груде подтащил охапку веток высокий, мускулистый африканец. Он ненадолго задержался около груды, выпрямился и, смерив проходившего надсмотрщика пристальным взглядом, снова удалился на край площадки, где с каждым часом редели деревья и кусты.

Часа за два перед закатом солнца подошел к берегу бухты отряд матросов. Он возвращался с лесного поиска. Во главе отряда шагал мистер Эрвин Сайрес О’Хири. Многие негры побросали работу, с тревогой взирая на приближение белых. Бичи надсмотрщиков захлопали чаще, на площадке поднялся гомон и крик.

— Утихомирьте черную скотину! — крикнул О’Хири.

Он подошел к заложенному котловану, где негры долбили камень и оттаскивали землю. Распоряжался здесь старший корабельный плотник «Доротеи», который любил похвастаться своим опытом «управления» рабами на американских плантациях.

— Почему так медленно движется работа, Торлей? — недовольно обратился к нему О’Хири.

— Ваши негры бестолковы, ленивы и изнеженны. Вы распустили их, мистер О’Хири, — был ответ.

— Это вы не умеете учить негров! — заорал О’Хири. Он взял у надсмотрщика плеть и соскочил в котлован. Кирки и лопаты замелькали быстрее. — Кто из них сегодня ленился, Торлей?

Не спеша, со зловещим лицом он приближался к цепочке мужчин, рассыпанной вдоль линии работ.

— Вот этот, — без промедления указал Торлей на первого попавшегося невольника.

Он считал излишним распознавать чернокожих, все они казались ему на одно лицо.

О’Хири вытянул негра плетью по спине. Удар, как выражались работорговцы, был сделан «с оттяжечкой». Багровый рубец мгновенно вздулся на черной коже, а невольник, склонившись еще ниже, продолжал усердно действовать ломом. Это его спасло. О’Хири, утомленный походом по лесам острова, отбросил плеть, пощадив покорного раба. Он не ведал, что молодой вождь баконго сегодня приказал мужчинам племени быть терпеливыми… до вечера!

Кроме того, мистер О’Хири был сегодня в благодушном настроении. Правда, беглецы еще не были пойманы, но половину острова моряки уже обшарили и обнаружили много следов островитян: старый, развалившийся шалаш в миле от озера, тропу в бамбуковых зарослях, золу охотничьего костра у ручья… Группа Иензена еще не вернулась. Может быть, она уже ведет пойманных беглецов и жителей острова? Но главной причиной благодушия было другое… Небрежно разгребая песок у ручья, О’Хири обнаружил на волосках своей руки крошечную, но ощутимо увесистую желтую крупинку: на острове имелось золото и… знал об этом пока он один, он, мистер Эрвин Сайрес О’Хири!

Работорговец хлопнул в ладоши. Урикон уже бежал к нему через всю площадку, как пес, узнавший хозяина.

— Скажи этим олухам, Урикон, что они должны стараться. Здесь будет плантация. Они научатся работать, возделывать землю. Если они работают усердно, я даю им сытную пищу. Они должны ценить хорошее обращение. Я никого не наказываю напрасно. Я караю только беглецов и лентяев. А хорошим неграм я дам жевательного табаку. Кто хочет табаку?

О’Хири полез в карман и достал начатую пачку черного дешевого табака, служившего матросам излюбленной жвачкой в часы морской вахты. Несколько черных рук несмело потянулись за табаком.

«Доверчивы, как маленькие дети!» — с горечью подумал Антони, следя за гнусной сценой.

— Э, нет, так я не дам табаку! Вот, смотрите, я кладу эту пачку на землю. Вам нужно выкопать здесь котлован. Вас тут как раз две партии. Пачку я кладу посередине. Долбите, копайте! Кто первый пророет канаву до этого места и сможет достать пачку рукой, тот и получит ее. Поняли, черномазые?

Антони с болью наблюдал, как взрослые, сильные люди ринулись в котлован. Ни один бич не хлопнул в воздухе. Каменистый склон таял, как снежная куча под весенним солнцем. Измученные рабы тяжело, хрипло дышали. Наконец чья-то черная рука ухватила желанную пачку. Обессиленный негр, счастливый обладатель сокровища, шатаясь, вылез из котлована и, отодрав черный пласт табаку, сунул его за щеку. В тот же миг два дюжих надсмотрщика-туарега загородили счастливца от взоров О’Хири и Торлея. Третий надсмотрщик пинком повалил негра на землю и взмахнул дубинкой. Пачка выпала из рук негра, надсмотрщики разделили ее в одну секунду и разошлись, энергично двигая железными челюстями.

— Вот, Торлей, учитесь, как надо работать с плохими неграми, — самодовольно говорил О’Хири, стоя посреди опустевшего котлована. — Вы потратили бы три дня и забили бы насмерть не меньше полудюжины чернокожих, а они ведь денег стоят, друг мой. Берите у меня уроки, Торлей, и вы никогда не выпустите негров из узды. С любым животным надо обращаться умело, если оно принадлежит тебе. А вот с беглыми у меня пойдет другой разговор, это вы увидите, как только вернется группа Иензена с пойманными. Вот и Хетчинсон возвращается… Каковы ваши успехи, мистер Хетчинсон?

— Это сделано сегодня? — воскликнул Хетчинсон, подходя к готовому котловану. — За один день? Поразительно, мистер О’Хири! Наши успехи пока оставляют желать лучшего. Обшарили правобережье ручья. Есть тропы, ночью не мешает выставить засады. Как дела у Иензена?

— Думаю, что он уже обложил дичь в ущелье. У них самый дальний маршрут. Едва ли они успеют сегодня вернуться.

— Послушайте, О’Хири, но вы обещали устроить маленькое развлечение для матросов. Ребятам пора освежиться, хорошенько выпить, побуянить, поразвлечься с африканскими барышнями…

— Ладно, пусть сегодня повеселятся на «Глории». А мы с вами устроим небольшой пикничок в нашей хижине. Там, среди этих негритянок, есть какая-то Нгава… У меня нынче недурное настроение, Хетчинсон!

5

На черной воде бухты дрожали отражения света из иллюминаторов «Глории». Палуба казалась пустой, но у всех четырех пушек, скорчившись, сидели канониры, попыхивая в темноте трубками. Два вахтенных матроса и капитан Вильсон расхаживали на мостике. Боцман обошел караульные посты на корабле. Из кубрика уже доносились выкрики и топот матросских сапог. Береговые посты были поручены Броуну, боцману «Доротеи». Четверо матросов охраняли вход в лагерь. На каждой вышке стояли по два стрелка, и еще два белых стражника находились внутри ограды. Патруль из трех матросов обходил через каждые полчаса всю территорию, следуя по просеке вдоль частокола. Вторая смена караульщиков спала в большом шалаше. У входа в этот шалаш горел костер и восседал сам боцман Броун.

Еще не наступила темнота, когда чуть зашевелились прибрежные кусты. Бернардито, Антони и два негра осторожно выглянули из поросли.

— Антони, ты с Нгано и Нори должен напасть на шалаш с вахтенными. Карнеро уже слушается вас, берите его с собой. Нгуру, Тоопи и двум остальным из вас нужно стрелами снять наблюдателей на вышках. Удалось ли неграм пронести оружие в лагерь?

— Да, во время суматохи на котловане надсмотрщики проглядели, что часть людей взяли с собою лопаты и кирки. Остальные захватили камни и корабельные гвозди. Человек сорок так вооружены. Женщины чистят рыбу ножами. Они бросят их воинам.

На фоне потемневшего неба фонари на мачтах «Глории» казались большими низкими звездами. Пламя костров ярко полыхало в лагере, и в ночной тишине громко раздавалось шипение и треск сырых поленьев. С корабля доносились пьяные песни и выкрики. Вскоре от борта отвалили две шлюпки и направились к берегу.

— Пошли в поход за невольницами… На шлюпках — человек двенадцать, — шепнул Антони. — Все идет, как вы предвидели, капитан!

— Сейчас они повеселятся! — процедил корсар сквозь зубы.

Охотники пробирались лесом к лагерю. До ближайшей вышки оставалось полсотни ярдов. Нгуру, Тоопи и два других негра с луками наготове прокрались к своим постам. Бернардито и Антони стали обходить лагерь с тыла.

— Смотрите, капитан, патруль двинулся в обход.

— С него и начнем, — ответил Бернардито и вытер полою одежды свою длинную шпагу. — Надо перехватить их так, чтобы не заметили с воды. Как только с патрулем будет покончено, подбирайтесь к шалашу со спящими. Проснуться они должны в аду!..

Часовой смотрел с вышки вслед патрулю. Трое патрульных миновали длинную заднюю сторону крааля и поворачивали к просеке, ведущей к бухте… Кусты сильно качнулись, должно быть, кто-то из патрульных споткнулся в сумерках…

— Макс, — обернулся наблюдатель к своему соседу, — вон к воротам уже подходят ребята с «Глории».

В этот миг часовые стали отодвигать плетеные ворота крааля, пропуская посланцев с «Глории». Внезапно что-то резко свистнуло в воздухе. Наблюдатель оторопело спросил:

— Макс, что с тобой? О, черт…

В горле у Макса торчала оперенная стрела. В следующее мгновение и собеседник Макса, уронив ружье, повис на перилах вышки. Меткая стрела угодила ему точно между лопатками.

Черные воины Бернардито, покончив с наблюдателями на обеих вышках, перемахнули через частокол. В свете костров уже кипела яростная схватка перед всеми пятью плетеными шалашами. Негры в лагере, предупрежденные заранее, держались наготове, и, как только поникли часовые на вышках, десятки невольников бросились на матросов с «Глории». В расправе участвовали не только мужчины. Негритянские женщины с остервенением накинулись на матросов — стражников и надсмотрщиков. Из крайней хижины выскочил нагой жрец Урикон и сразу угодил в руки разъяренным женщинам баконго. Полумертвого жреца приволокли к кухонным котлам и бросили в кипящее ячменное варево…

…Боцман Броун, сидя на корточках у костра, озарявшего вход в шалаш со спящей сменой, долго прислушивался к шуму за оградой. Ворота остались приоткрытыми, караульные вошли в лагерь. Что они так долго возятся с этим бабьем?

Броун поднялся и отошел от костра в темноту. Он не сделал и десяти шагов, как удар дубиной сбил его с ног.

Между тем Антони и два черных воина, разметав заднюю стенку шалаша, ворвались в это жилище стражников…

Тихий свист раздался изнутри ограды. Это Бернардито созывал своих товарищей. Захватив все оружие убитых, Антони и оба воина перескочили через изгородь в лагерь.

Здесь уже все утихло. Нгуру, Тоопи и Майни-Мфуму унимали расходившихся женщин. Антони наткнулся на тела туарегов-надсмотрщиков и увидел ноги жреца, торчащие из котла. Захват лагеря был завершен.

Теперь Бернардито разделил черных воинов на три отряда. Человек тридцать во главе с Нгуру исчезли в направлении хижины островитян, а два других отряда, предводительствуемые Антони и Майни-Мфуму, тронулись к берегу. Часть негров в этих двух отрядах надела шляпы и рубашки матросов. Они «конвоировали» к шлюпкам своих вооруженных товарищей, накрывших себе головы листьями пальм, тряпками и обрывками материи. Бернардито велел им изображать процессию поникших, молчаливых невольниц. Он вышел вслед за обоими отрядами и закрыл двухстворчатые ворота. Вооруженные воины молча расселись в двух шлюпках. На одной из них уже находился Антони Ченни, во вторую вскочил Бернардито. Весла, плеснув, погрузились в воду.

Осипший дискант окликнул с мостика «Глории» людей на шлюпках:

— Где вы пропадали столько времени, черти? Все ли благополучно в лагере?

Спокойный голос Бернардито ответил из мрака:

— В лагере все в порядке, капитан Вильсон. Везем веселых гостей… Все добрые ребята будут довольны.

— Это вы, Джонсон? — крикнул капитан, перегибаясь через перила.

В это мгновение издалека донесся долгий, отвратительно резкий крик совы. Он повторился трижды. Нгуру сигнализировал, что воины уже оцепили хижину О’Хири.

— Да, это я, капитан, — отвечал Бернардито, хватаясь за поручень носового трапа. — Сейчас я поднимусь к вам наверх и сообщу отличную новость.

Вторая шлюпка подошла к кормовому трапу. Вахтенные с любопытством сгрудились у борта. Внезапно со шлюпок ударил нестройный ружейный залп. Капитан Вильсон и второй вахтенный офицер рухнули на мостик. В этот же миг серая тень взметнулась по трапу и с ревом бросилась на матросов, кромсая и раскидывая их как волк, ворвавшийся в овчарню. А по обоим трапам уже взлетали на борт гибкие черные тела.

Фонарь разбило выстрелом. В кромешной тьме шло беспощадное побоище. Карнеро метался, как адская фурия.

— Антони! — загремел голос Бернардито. — Ко мне!

Из гущи свалки показался Антони. Шагая через тела, он приблизился к темной фигуре у борта. Бернардито стоял, скрестив руки на груди. Он был совершенно спокоен.

— Это — тридцать девятый абордаж в моей жизни, — сказал он молодому человеку, — и как будто довольно удачный. Сейчас бой дошел до такой точки, когда управлять им невозможно и излишне. Не лезьте в эту свалку, негры обойдутся без вас. Наблюдайте за шлюпками, чтобы никто из врагов не ушел живым. В воду пусть бросаются. Там акулы и крокодилы позаботятся об их дальнейшей судьбе.

Негры уже распахнули люк в кубрик. Расположение корабельных помещений было отлично известно воинам. В кубрике горела яркая лампа, пьяные матросы валялись по койкам, бутылки и кружки стояли на двух столах. Часть пирующих уже успела отрезветь и металась в поисках оружия. Карнеро ворвался в кубрик вслед за озверевшими бойцами Майни-Мфуму. Перемахивая через стол, собака опрокинула лампу. Масло разлилось и вспыхнуло. Загорелась чья-то койка, огонь перекинулся на стену… В пылу боя никто не стал тушить пожар; лишь когда последний матрос в кубрике испустил дух, а пламя уже взметнулось под потолок, Майни-Мфуму приказал своим воинам спасаться из горящего люка, и Бернардито увидел наконец летящие искры и пламя.

— Стой! — крикнул он таким голосом, что весь корабль содрогнулся. — Прекратить возню! Антони! Утихомирьте негров, тушите пожар! Корабль нужно спасти любой ценой.

Пламя уже перекинулось в салон. Затлели доски палубного настила.

В отсвете пожара Бернардито разглядел, что вокруг корабля мелькают в воде десятки курчавых голов. По трапам, якорным цепям и канатам уже взбирались на палубу мужчины, женщины, подростки. С каждой минутой число их возрастало. Антони растерянно взирал на этот странный приступ и наконец по возгласам женщин догадался, в чем дело.

— Капитан, — крикнул он, — кто-то распустил слух, что корабль уходит. Чуть ли не весь лагерь бросился в воду, чтобы не остаться на проклятом острове!

— Так заставьте их подавать вам воду. Берите ведра, расставьте людей цепями!

Пламя уже охватило мостик. Сотни черных рук быстро передавали ведра с водой. В ход пошли багры и топоры. Огонь на палубе был скоро потушен, но из кубрика донесся жалобный хриплый вой. Пламя бушевало вокруг люка, ведущего вниз. Бернардито сорвал с убитого вахтенного парусиновый плащ, набросил капюшон на голову и приказал окатить себя водой. Вмиг несколько ведер обрушилось на него. Через горящую горловину люка он сбежал по трапу в кубрик.

В дыму ничего нельзя было различить. Бернардито наткнулся на стол, и бутылки со звоном покатились на пол. Что-то взвизгнуло под ногой капитана, и, нагнувшись, он нащупал жесткую шерсть Карнеро.

Железным ломом капитан разбил окно. От свежего воздуха пламя вспыхнуло ярче. Обрушился деревянный трап, служивший для выхода. Сознание начало мутиться у Бернардито — в кубрике было жарко, как в горящей печи. Но уже спустилась веревочная лестница, и Антони бросился на помощь корсару. Вдвоем они подтащили громадное тело Карнеро к лестнице и обмотали его гибкой стремянкой. Люди наверху вытащили раненого и обгоревшего Карнеро наружу, а следом выбрались из люка и оба человека. Вскоре негры погасили огонь в кубрике.

Отдышавшись, Бернардито обошел корабль. Пожар не причинил непоправимых разрушений, но для полного восстановления судна требовалось не меньше двух-трех месяцев. Новый капитан корабля обратился к негритянскому вождю Майни-Мфуму:

— Собери своих людей на корме. Я скажу им несколько слов.

Когда сотня негров собралась на юте, а десятка два воинов расположились на реях бизань-мачты, капитан поднялся на бочку. Молодой военачальник Майни-Мфуму стал рядом с ним. Антони принес корабельный фонарь, люди увидели седого воина в обгорелом плаще и с черной тряпицей на лице. Наступила полная тишина.

— Воины славного племени баконго, сыны басунди, майомбе, батоке и других племен священного Конго! — начал капитан, и Антони слово в слово переводил его речь на язык киши-конго. — Мы воевали и победили, потому что действовали согласно и каждый поступал так, как ему было приказано. Но это только половина дела. Нужно починить корабль и отплыть с острова. Я поведу вас на родину. Если мы останемся здесь, придут новые корабли с пушками, и белые солдаты вернут вас в рабство. Кто из вас желает этого, воины?

Выждав, пока стих ответный ропот, Бернардито продолжал:

— Я научу вас, как починить этот корабль, но работать придется быстрее, чем вы вчера работали на берегу, обманутые работорговцем О’Хири. Теперь не пачка табаку, а свобода зависит от ваших рук. Поняли вы меня, мои дети?

По рядам прокатился шум одобрения.

— Так знайте же, что я — строгий и требовательный отец. У меня есть шестеро испытанных друзей из ваших племен. Это мои старшие дети Нгуру, Тоопи, Мгомбу, Нгано, Тимбу и Нори. Молодой вождь Майни-Мфуму и эти шесть человек будут руководить вами. Тот, кто не будет выполнять их приказаний, не вернется к водам Конго. Три полные луны нужно для того, чтобы корабль мог опять поднять паруса. Спроси своих воинов, Майни-Мфуму, все ли поняли мои слова?

— Продолжай, отец, — сказал молодой вождь. — Ты друг черного народа. Каждый твой совет будет законом для людей баконго.

— Пусть теперь люди, неразумно приплывшие на корабль, садятся в шлюпки и возвращаются на берег. Прикажи воинам сломать лагерь и построить себе хижины для жилья, какие вы делали у себя на родине. А завтра начнем работать: нельзя откладывать починку корабля.

— Посмотри туда, отец! — воскликнул вдруг Майни-Мфуму, указывая в сторону ущелья.

Там, над лесом, подымалось зарево. Его красный отблеск смешивался с лучами рассвета. Горела хижина островитян.

На склоне горы, среди лесных зарослей, спускался по тропе отряд воинов. Впереди цепочки шагал Нгуру с мешком на плече. Женщины на берегу приветствовали отряд громкими криками радости.

Три тяжелые шлюпки «Глории» уже перевезли на берег негров с корабля. В лучах разгоравшегося дня черные люди с упоением рушили вышки, выворачивали колья частокола, ломали ворота и навесы. Майни-Мфуму сообщил капитану, что в воде ночные пловцы повстречали и утопили нескольких матросов, которые пытались спастись вплавь. Но и среди негров было немало жертв: несколько десятков людей утонули и достались морским хищникам.

Отряд Нгуру подошел к воде. Черный великан сел в шлюпку и бросил в нее свой мешок. Нгуру был легко ранен пистолетной пулей из окна хижины. Бернардито встретил его у трапа «Глории», потрепал по плечу и вопросительно поглядел на тяжелый мешок. Черный воин с торжеством встряхнул мешок, и из него со стуком вывалился на палубу десяток голов… Новый капитан «Глории» отвернулся и, к большому разочарованию Нгуру, который намеревался выставить эти трофеи для всеобщего обозрения, велел выбросить мешок за борт.

Когда мешок со всем его содержимым погрузился в пучину, Бернардито многозначительно переглянулся с Антони и проговорил со вздохом:

— Видимо, эти плохие негры так и не сумели оценить хорошее отношение мистера О’Хири, его назидательные уроки и пачку табаку!..

6

Дни пещерного заточения Доротеи и Чарльза кончились. Но они были необыкновенными, эти тревожные дни в полусумраке, озаренном красным жаром тлеющих углей.

Мальчик, приученный своим воспитателем к суровой сдержанности, не знал ласки. Заповедное слово «мама» он произносил сначала робко и стыдливо, преодолевая какое-то огромное внутреннее сопротивление, испытывая чувство смущения и даже страха. Потом это прошло, прошло быстро: слишком велик был у матери запас душевного тепла и страстной нежности. Волшебное слово все чаще слетало с губ Чарльза.

Доротея не задела, не оскорбила детской стыдливости сына, потому что сама носила это чувство в себе. Не словами, а глазами говорила, выливалась наружу ее любовь. От наблюдательных материнских глаз не укрылась ни одна мелочь. Они сразу увидели, что сын вырос в заботливых, умных руках. После первых вспышек материнской страстности женщина нашла в себе силы победить ревность к воспитателю сына и почти не нарушала привычного уклада жизни мальчика. Она заняла между мальчиком и старым Бернардито какую-то свою, особую позицию, ничего не требуя, кроме права не разлучаться с ребенком. Если в редкие часы появления Бернардито в пещере он отсылал мальчика с каким-нибудь поручением, у женщины появлялось в глазах выражение птицы, перед взором которой охотник вынимает ее птенцов из гнезда. И старый корсар старался реже прибегать к услугам маленького помощника.

Бернардито заметил, что ни одна посудина, ни один предмет в пещере не переставлены с места на место, только очень тщательно вычищены и накрыты. Вся одежда капитана, развешанная на стенных колышках, была починена и высушена. Для него и Антони женщина сшила удобную кожаную обувь, в то время как на ногах Чарли по-прежнему красовались грубоватые изделия самого капитана. Все это подмечал Бернардито, и однажды, в напряженный час наблюдения с дерева за лагерем невольников, он неожиданно для Антони проговорил про себя:

— Она необыкновенная женщина, эта Доротея Ченни, а Джакомо просто безмозглый осел…

Антони удивленно повернулся к своему спутнику, но тот уже грыз сухой стебелек и сосредоточенно рассматривал пистолетный курок.

Доротея, оставаясь наедине с Чарльзом, старалась победить тревогу за исход боев на острове и за судьбу брата. Она тихонько пела своим прозрачным голосом детские негритянские песенки, шила и чинила одежду, а мальчик лежал рядом на шкуре и смотрел на мать. Он силился вспомнить что-то давнишнее и смутно, будто восстанавливая в памяти сновидения, видел зеленую лужайку около большого дома с двумя башнями… Потом все расплывалось, в памяти возникали страшные сказки Бернардито, и он принимался пересказывать их матери. Все сказки пересказал мальчик: про сокровища в пещерах и про ночные сражения пиратских кораблей, про грозного Одноглазого Дьявола, и про холодные страны северных королей, про рыцарей и злодеев.

И оказалось, что мать и сама знает многие из них, знает даже сказку про коварного Леопарда, только сама не рассказывает, а про Леопарда не захотела и слушать. Она знала другие сказки — про черных людей на великой реке, про их грозных богов и мстительных жрецов, про королей с золотыми обручами на лбу и величавых черных воинов в длинных узких ладьях с высокими носами, скользящих по широким речным водам. Она рассказывала про жирафов, антилоп и гиппопотамов, про львов и огромных черепах, про удивительных птиц и белого слона, которому молятся жрецы баконго… Ручей в тоннеле журчал и мешался с голосом матери; мальчик засыпал, положив голову к ней на колени, Теплые ладони осторожно касались его лица. Негритянская песенка еще долго звучала… Голос все удалялся, таял в светлой синеве и наконец совсем растворялся в сонном небытии… Да, они были счастливыми, эти долгие часы в пещерном полумраке!

Бернардито вел Доротею и Чарльза к бухте. Уже не нужно было ходить крадучись, таиться и говорить шепотом. Звонкий голос мальчика разносился по лесу. Он бежал впереди, а Бернардито помогал Доротее переступать через поваленные деревья и каменистые осыпи. Она была в странной, необыкновенной одежде. Бернардито принес ей из капитанской каюты «Глории» несколько голубых шелковых занавесей — единственную легкую ткань, попавшуюся ему под руку. Из них Доротея сшила себе подобие бурнуса, какие носят женщины некоторых африканских народов. Она обулась в самодельные сандалии, как древняя спартанка, заколола волосы костяным гребнем, завернулась в свой бурнус и вышла на солнечный свет вместе с сыном и высоким моряком. Он годами сберегал для подобного торжественного выхода свою треугольную шляпу и старый морской камзол.

По дороге к бухте Доротея рассказала, что мистер Фред уступил Чарльзу свое родовое имение и титул, а сам под именем Альфреда Мюррея уехал в Америку. Благодаря этим обстоятельствам хозяином Ченсфильда стал Грелли.

— Значит, впереди нас бежит вприпрыжку не кто иной, как его светлость законный виконт Ченсфильд? — задумчиво проговорил Бернардито. — Фред поступил разумно. Он выиграл время, спас женщину и вышел невредимым из когтей Леопарда. Мнимая гибель ребенка тогда развязывала руки Грелли.

— Я не хочу вспоминать о нем, — тихо произнесла Доротея.

Перед путниками открылась просторная бухта с вырубленными участками леса. Здесь кипела работа. Строились хижины, отцы семейств собирали своих домочадцев и сирот под кровом новых жилищ. «Глория» стояла у самого берега и имела довольно жалкий вид. Голубая гладь бухты отражала почернелый корпус, сломанные мачты, рухнувший мостик и путаницу в снастях. Навстречу капитану и его спутнице раздавались радостные приветствия. Антони махал шляпой с корабельного борта. В этой высокоторжественной обстановке Бернардито, Доротея и Чарльз ступили на палубу «Глории».

— Наша старая хижина сгорела, — сказал Бернардито. — На время ремонта судна вам придется довольствоваться жизнью в палатке на берегу, синьора.

— Капитан Бернардито… — заговорил было Антони и сразу осекся под предостерегающим взглядом моряка: капитан просил не называть его при мальчике настоящим именем.

Поминальную надпись на скале затянуло мхом, и Чарльз не знал о ее существовании; имя самого мальчика капитан стал произносить лишь в последнее время, уже не рискуя вызвать словом «Чарльз» воспоминаний о прошлом…

Но укоризненный взгляд, брошенный капитаном на покрасневшего Антони, опоздал! Мальчик резко обернулся и пристально глядел на «дядю Тобби».

— Чарли, — неуверенно произнес старый моряк, — помнишь, ты обещал мне не бояться, если одноглазый капитан придет на остров?

— Помню, — отвечал мальчик, — я и не боюсь его. Знаешь, дядя Тобби, я уже давно догадался, что ты рассказывал про себя, но не хотел тебе говорить об этом. Мама! Наш дядя Тобби — это и есть сам Одноглазый Дьявол, понимаешь, мама?

— Да, мой дорогой синьорито, теперь ты проник в мою тайну. А знаешь ли ты, что у старого Бернардито есть маленький сын?

— Знаю! — радостно закричал мальчик и кинулся на шею капитану. — Зачем ты так долго скрывал это, отец?

Бернардито отступил в сильном смущении. Он никак не ожидал, что мальчик так ложно истолкует его слова. А Чарльз, прижавшись к его груди, говорил торопливо и сбивчиво:

— Я все понял, отец, я давно все понял! Люди ненавидели тебя и считали злодеем. Потому ты молчал и скрывал от меня правду.

Голос мальчика дрожал. Слезы катились у него из глаз на старый камзол Бернардито. Капитан крепко сжимал его в объятиях и не смел произнести ни слова. Он искал взглядом Доротею, и взор его единственного глаза выражал муку и страдание. Антони, склонившись к сестре, что-то быстро шептал ей на ухо. Женщина решительно взглянула в лицо капитану и показала глазами, что разубеждать ребенка не нужно…

…Час спустя, когда мальчик, набегавшись по кораблю, менял вместе с Антони перевязки тяжело раненному и обожженному Карнеро, Бернардито явился в капитанскую каюту для объяснения с Доротеей. Он стал перед нею, торжественный и прямой, застегнутый на все пуговицы.

— Синьора, — начал он после паузы, — мальчик развит не по летам и очень умен. Он отлично понимает, что супруг, жена и их ребенок представляют собою нечто единое, то есть семью. Вам и вашему брату было угодно поддержать спасительный обман, столь осчастлививший мальчика. Это влечет для вас необходимость и впредь играть внешне роль… Мне трудно произнести нужное слово, ибо я знаю свой возраст…

Доротея подняла на капитана свои печальные глаза.

— Синьор, я совсем простая одинокая женщина, порвавшая с человеком, который, только глумясь над моей простотою, называл меня своей женой. Моей ли незначительной особе пристала роль жены человека со столь громкой славой, как ваша? Я знаю, что впереди вас ожидают новые подвиги. Даже мнимая роль вашей супруги слишком ответственна для меня, хотя, разумеется, я желала бы оказаться достойной ее.

Бернардито тихо опустился на колено и почтительно поднес руку женщины к губам.

— А смею ли я надеяться, с моим грузом пережитого за плечами, заслужить в будущем вашу любовь, синьора?

— Она принадлежит вам с той минуты, когда я увидела моего сына таким, каким вы воспитали его, дон Бернардито.

— Доротея, но где-то в мире растет еще один мальчик без матери. Моя кровь течет в его жилах. Он всегда в опасности, враги подсылали убийц к шестилетнему ребенку. Если небо сжалится над ним и приведет его к встрече со мной, сможете ли вы… без предубеждения приласкать этого полусироту?

— Смогу ли я? От всего сердца говорю вам, синьор, я была бы горда и счастлива снискать любовь вашего сына. Клянусь вам, я бы не сделала различия между Чарльзом и Диего.

— Будь же благословен час моей встречи с тобою, прекрасная синьора! Будьте благословенны ветер и море, прибившие ваш корабль к скалам этой земли!.. Ты права: мои руки еще сильны и годятся для битвы. Вряд ли судьба отпустит мне столько лет, чтобы они успели одряхлеть и состариться. Но до последнего моего вздоха я понесу тебя на руках по всей нашей жизни, Доротея!

Они вышли на палубу. Вершина Скалистого пика уходила в небо. В ее глубоких расселинах еще лежал подтаявший снег, но склоны были темными и отливали в солнечных лучах многоцветными оттенками камня. Морская рябь искрилась, словно тысячи осколков хрусталя были рассеяны на воде. Мальчик с разбегу уткнулся в бурнус матери.

— Я охотно побродила бы по острову, — сказала женщина.

Они вышли из лодки и направились в горы. Мальчик то убегал вперед по знакомым тропинкам, то возвращался к старшим. Бернардито рассказывал своей спутнице о трудных годах одиночества, о суровых лишениях и многолетней борьбе с природой. Доротея дивилась богатству опыта Бернардито.

С подножия Скалистого пика они втроем смотрели на закат солнца. На пурпурном шелке зари огромный золотой диск, рассеченный линией горизонта, погрузился в море. Воды и облака слились. Небо стало пылающим морем, а море — огненными небесами. И сказочно прекрасный зеленый луч, последний луч заката, яркий и неповторимый, мелькнул и скрылся на темнеющем небосклоне.