Наследник из Калькутты. Часть I В добром старом Бультоне

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 4. Крестники Нептуна

1

На низком потолке каюты, окрашенном лаковой краской, двигались зеленоватые световые пятна. Отблески солнечных лучей, дробившихся в гребнях волн, проникали в каюту через иллюминатор и веселыми зайчиками плясали на стенах и потолке.

Все общество на «Орионе» закончило обед и разошлось по своим каютам. Судно держалось недалеко от берегов Африки. Сухой восточный ветер, казалось, доносил до самого океана знойное дыхание Сахары.

Убаюканная слабой бортовой качкой, леди Эмили задремала, откинувшись на спинку легкого кресла. Крошечная слезинка повисла на ее длинных ресницах. На коленях у нее лежало письмо, конверт со сломанными сургучными печатями упал в ногам. Она не проснулась, когда раздался слабый стук в дверь каюты. Затем дверь тихонько приоткрылась.

Мистер Ричард Томпсон заглянул внутрь каюты и, заметив отдыхающую в кресле даму, уже хотел было удалиться, но невольно залюбовался ею и замер на месте. Юношеское ли чувство к прежней нареченной шевельнулось в нем, или его просто тронул печальный вид молодой леди, похожей в этой спокойной позе на уставшего ребенка, застигнутого сном, только мистер Ричард испытывал живейшую потребность поцеловать руку этой спящей красавицы. Склонившись к ней, мистер Томпсон увидел на полу распечатанный конверт, а на коленях леди — листок со строчками письма.

Тут профессиональное любопытство победило — увы! — джентльменскую скромность молодого адвоката, ибо при виде конверта он сразу вспомнил следующий маленький эпизод. Незадолго перед отплытием из Бультона, когда пассажиры «Ориона» уже разместились по своим каютам, он, обследуя корабль и выбирая себе укромное местечко для послеобеденного отдыха, решил забраться в одну из шлюпок левого борта, приветливо освещенного осенним солнышком. Устроив себе из пледа и плаща весьма уютное гнездышко в шлюпке, мистер Томпсон уже готовился погрузиться в сон, как вдруг услышал на палубе негромкий, но очень резкий разговор. Выдавать свое присутствие было поздно, и мистер Ричард слышал, как сэр Фредрик Райленд строго потребовал от своей супруги выдачи какого-то важного письма. Леди не соглашалась, тот настаивал довольно грубо. Наконец они удалились в каюту леди, а через несколько минут туда же был приглашен мистер Мортон. Сначала несколько сконфуженный своей ролью невольного соглядатая семейной размолвки, мистер Томпсон впоследствии совершенно позабыл об этом эпизоде; но теперь, увидев пакет со сломанными печатями, он не удержался от соблазна взглянуть на подпись.

Брови его в недоумении поднялись, и, еще более заинтересованный, он прочитал через плечо леди Райленд все письмо. Пробежав его до конца, мистер Томпсон отступил и удалился из каюты так же тихо, как и вошел в нее. Лишь закрывая дверь, он нечаянно щелкнул запором.

Эмили вздрогнула, мгновенно пробудилась и поспешно прикрыла письмо книгой, совершенно не подозревая, в какое глубочайшее душевное смятение приведен господин адвокат.

Убедившись в том, что испугавший ее звук был случайным, молодая женщина вновь извлекла письмо.

«Моя дорогая Эмили, — перечитывала она хорошо знакомые ей строки, — с тех пор как я очутился на острове и прочел оставленную вами записку, до самого нынешнего дня, когда после четырехлетнего перерыва я смог снова получить от вас письмо, доставленное капитаном Брентлеем, не было ни одного часа, чтобы я не терзался мыслями о вас и вашем положении. Тяжелая борьба, которую вы ведете в полном одиночестве, восхищает меня, и вся моя жизнь, если ей суждено еще продлиться, целиком принадлежит вам.

Вы просите сообщить мое решение в ответ на условия, поставленные мне бесчестным пиратом Джакомо Грелли. Что ж, я вынужден вновь принять их и не делать в течение новых трех лет попыток покинуть остров и разоблачить злодея, укравшего мое имя. Пока человек этот держит вас в своей власти, у меня не остается иного выбора, но его преступления громко взывают к небесам и приближают час расплаты.

Мой атерни Мортон, ставший сообщником Джакомо Грелли, неизбежно разделит и будущую судьбу пирата. Дневник Мортона, переписанный под диктовку Грелли, как всякое лжесвидетельство, не выдержит испытания светом правды. Заранее сожалею о его дочери, милой Мери. Быть может, мне удастся помочь этой молодой особе устроить ее будущность после свершения правосудия над ее преступным отцом.

Всегда находящийся мысленно около вас, преданный вам до последнего вздоха, ваш Фредрик Джонатан Райленд, виконт Ченсфильд.

10 мая 1772 года. Безымянный остров в Индийском океане.

P.S. За отсутствием бумаги я не мог вести дневник. Описание моих приключений я пришлю, когда появится полная уверенность, что вы окажетесь их единственной читательницей, ибо леса и ущелья этого острова хранят не только нашу тайну».

Леди Эмили поцеловала строки письма, смахнула слезинку с ресниц, вложила письмо в конверт и спрятала на груди. Затем она достала тетрадь в тисненом кожаном переплете и вновь принялась ее внимательно перечитывать.

2

Выскочив на палубу, Ричард Томпсон стремительно бросился к своей каюте. Он делил ее с мистером Паттерсоном и теперь торопился отыскать соседа, однако в каюте никого не оказалось.

Навстречу адвокату на палубе попался мистер Мортон. Отступив, словно перед дьяволом, Ричард с необычайной резвостью взлетел по ступенькам на спардек.

Часть пассажиров наблюдала отсюда за узкой полоской Африканского материка на востоке. Не обнаружив и среди них своего соседа, адвокат в растерянности остановился у перил. Ветер растрепал его волосы и освежил разгоряченное лицо. Несколько успокоенный величавой картиной океана, он спустился вниз.

В надежде встретить Паттерсона в обществе леди Стенфорд и не решив еще, следует ли открыть удивительную тайну в присутствии своей невесты, чьи быстро возраставшие симпатии к лжевиконту уже начинали тревожить адвоката, он постучал в дверь ее каюты.

За дверью послышался шорох. Решив, что Бетси, горничная леди Стенфорд, занята уборкой каюты, и намереваясь узнать у нее о местонахождении ее госпожи, Ричард сильнее нажал на дверь. Язычок замка выскочил из своего паза, дверь подалась, и мистер Томпсон, споткнувшись о порог, чуть не упал внутрь каюты.

Здесь царил полумрак, но то, что он успел разглядеть, было невероятно!

Находившаяся в каюте Эллен торопливо освободилась из объятий владельца «Ориона»… В следующее мгновение кавалер прекрасной леди шагнул вперед, и бедный мистер Ричард ощутил прикосновение двух железных рук, приподнявших его на воздух; затем его с силой вышвырнули из каюты. Ударившись головой о противоположную стенку узкого прохода, он свалился у порога.

Дверь каюты с треском захлопнулась, но адвокат не успел даже подняться, как она снова распахнулась и выпустила владельца корабля. Мнимый мистер Райленд наклонился над поверженным адвокатом, сгреб его в охапку и бегом спустился с ним в свою каюту, расположенную поблизости от места рокового происшествия.

В просторном салоне, убранном с восточной роскошью, владелец, не дав своей жертве отдышаться, достал из-за спинки широкого дивана две шпаги и молча сунул одну из них Ричарду.

Сам он прошел в угол и, сбросив персидский халат, остался в кружевной рубашке и заправленных в чулки панталонах. Талию его охватывал широкий шелковый пояс, какие в Испании носят тореадоры. В этом бретерском [37] наряде он попробовал шпагу. Гибкий стальной клинок со свистом прочертил воздух во всех направлениях.

Мистер Томпсон, тяжело дыша, сидел на диване и наблюдал за приготовлениями соперника. Шпага, сунутая ему хозяином корабля, осталась зажатой между коленями. Пошевелившись, он уронил шпагу на пол и не сделал даже движения, чтобы поднять ее.

— Будете ли вы драться или вы намерены тратить время на приглашение секундантов? — прошипел ему противник. — А может быть, вы вообще не склонны требовать удовлетворения? Тогда вы дадите мне честное слово, что…

Мистер Томпсон был плохим бойцом. Он еще не держал в руке пистолета и некогда вызывал смех товарищей своими неумелыми выпадами рапирой в гимнастическом зале колледжа. Но, будучи плохим фехтовальщиком, Ричард Томпсон не был трусом. Он попросту не успел еще прийти в себя от растерянности и безграничного удивления всеми своими нынешними открытиями.

Слова противника дошли наконец до его сознания и вернули ему самообладание. Он резко поднялся, наступив ногой на оброненную шпагу.

— Требовать удовлетворения, — сказал он твердо, — или давать честное слово я мог бы, имея дело с джентльменом, а не с наглым самозванцем, присвоившим себе чужое имя.

Пораженный соперник Ричарда опешил, но мгновенно овладел собой. Отбросив шпагу, он кинулся на адвоката. Ричард нанес ему встречный удар ногой: Через мгновение два сцепившихся в жестокой схватке тела покатились на ковер.

В тот же миг дверь каюты распахнулась, и на пороге появился пастор Редлинг вместе с судостроителем, мистером Паттерсоном.

3

Эллен Стенфорд, медлительная леди с надменной осанкой, происходила из старинного, но обедневшего дворянского рода Грэхэм. Предки ее участвовали в крестовых походах. Но уже дед леди Эллен потерял право на титул и проиграл в карты остатки фамильного состояния. Отец леди окончательно лишился всех наследственных привилегий, заслуженных рыцарскими основателями рода, и всю жизнь именовался просто мистером Грэхэмом.

Красивая, наделенная болезненным честолюбием, леди Эллен с детства мечтала о громких титулах, прекрасно разбиралась во всех тонкостях геральдики [38] и генеалогии [39] древнейших дворянских родов Англии. Листая пожелтевшие страницы семейной хроники, она с волнением видела своих предков в блеске королевских турниров, в дыму сражений. Она читала, как графы Грэхэм самозабвенно истребляли друг друга во славу Алой или Белой розы [40], как, желая подняться ближе к трону, они частенько поднимались на эшафот или делили с королями в походах пусть не всегда сладость побед, зато непременно сладость пиршественной чаши!..

В 1768 году, достигнув двадцати двух лет, мисс Эллен вышла замуж за младшего отпрыска рода Стенфордов, пленившись звучностью его старинной фамилии, аристократическими манерами и успехом в ежегодном стипль-чейзе [41], где Джордж Стенфорд на огненно-рыжей кобыле завоевал кубок и звание лучшего наездника графства. Тайные надежды леди на переход к Джорджу наследственных прав и имущества рода не оправдались. Овдовев через два года и оставшись бездетной, леди Стенфорд оказалась владелицей лишь маленького разоренного имения близ Бультона и ничтожного капитала, о путях к преумножению коего она раздумывала, сидя в кабинете мужа, увешанном копиями фамильных портретов и изображениями родовитых скаковых лошадей.

Дела вдовствующей леди находились на грани полного упадка, когда владелец судостроительной верфи мистер Паттерсон посоветовал ей приобрести выгодный городской земельный участок. Леди Эллен вначале оскорбилась, затем согласилась, и на ее участке скоро выросли большие жилые дома, похожие на солдатские казармы и принявшие в свои угрюмые стены сотни семейств ремесленников, мелких служащих и рабочих верфи.

Управление домами было поручено мистеру Гемфри Чейзвику, совмещавшему эту должность с обязанностями педагога и руководителя школы-пансионата для мальчиков.

С увлечением занявшись этими весьма прозаическими коммерческими операциями, леди Стенфорд не оставила, однако, своей мечты о титулах и богатстве. Держалась она с достоинством, водила знакомство с немногими. Однако годы шли, а долгожданный принц не появлялся!

Ей было двадцать шесть лет, когда Ричард, младший владелец адвокатской конторы «Томпсон и сын», после непродолжительного знакомства на деловой почве пылко предложил ей руку и сердце. Леди Эллен сначала рассмеялась: Ричард Томпсон не мог похвалиться ни звучностью имени, ни наследственными владениями. Но, зрело поразмыслив, леди Эллен смирила свою аристократическую гордыню, тем более, что молодой адвокат имел уже репутацию одного из лучших юристов графства и был единственным наследником почтенного состояния.

«Что ж, — размышляла она, — времена меняются, и все эти банкиры, адвокаты и фабриканты все больше входят в моду». И хотя партия представлялась ей не блестящей и сердце сохраняло полное равнодушие к особе мистера Ричарда, молодая вдова не спешила с отказом, позволяя Ричарду вволю тратиться на подарки и развлекать ее остроумными рассказами.

Но, впервые увидев при спуске «Окрыленного» своего соседа, виконта Ченсфильда, леди Стенфорд сразу почувствовала в нем не только властного человека, но и решительного единомышленника. Знакомство их, начавшееся на борту «Окрыленного», уже через несколько недель успело превратиться в дружбу. В ответ на холодное обращение леди Эмили, Эллен Стенфорд стала почти открыто третировать владелицу Ченсфильда, доставляя этим, по-видимому, явное удовольствие ее супругу. Со своей стороны, наследник титула и поместья Ченсфильд, восхищенный аристократической фамилией, манерами и пренебрежительно-резким обращением с окружающими своей новой приятельницы, стал мысленно отводить ей весьма важное место в своих планах на будущее. Мистер Паттерсон помог ему в этом, и леди Стенфорд, собрав для начала около трех тысяч фунтов, подобно Паттерсону вложила их в негласные предприятия, подготовляемые главой «Северобританской компании». Таким образом, последний обрел в лице честолюбивой леди еще одного компаньона.

Полностью посвященная в предстоящие дела своих друзей и нимало не смущаясь избранными ими путями к богатству, леди Стенфорд согласилась и на приглашение Райленда и Паттерсона участвовать в плавании на «Орионе». Так как руководитель этой таинственной экспедиции нуждался в услугах юриста, полуофициальный жених леди Стенфорд, мистер Ричард Томпсон, тоже оказался в числе пассажиров брига.

Он весьма охотно оставил бультонскую контору под единоличным управлением своего отца, рассчитывая провести несколько многообещающих месяцев на комфортабельном судне, в обществе приятных джентльменов и прелестных леди.

Неожиданные открытия, сделанные адвокатом в каютах леди Эмили и леди Стенфорд, спутали теперь все карты в начатой игре и поставили некоторых партнеров в самое затруднительное положение!

Оставшись одна в каюте, леди Стенфорд оделась с помощью своей горничной и села у иллюминатора. Под ним играли и плескались зеленоватые волны.

Презрительная улыбка бродила на губах у дамы, и в уме ее складывались убийственно-саркастические фразы, предназначенные для ушей несчастного адвоката. Уже темнело, когда до слуха дамы донесся нерешительный стук в дверь. Бетси, задремавшая было за своей занавеской, где она обычно находилась, пока леди не отсылала горничную в ее чуланчик, впустила в каюту мистера Паттерсона. Он был несколько взволнован, в коротких словах объяснил, что явился по поручению мистера Ричарда Томпсона, и удалился весьма поспешно, оставив на столе небольшой сверток.

Леди Эллен разорвала бумагу упаковки и вынула из пакета принесенный ей предмет. Это было обручальное кольцо с ее именем. Кольцами она обменялась с Ричардом перед самым отплытием «Ориона».

4

Когда ошеломленный пастор Редлинг и мистер Паттерсон, переступив порог салона, разглядели на полу сцену единоборства двух достопочтенных бультонских джентльменов, они бросились разнимать дерущихся и успели вовремя вырвать из рук Грелли его полузадушенную жертву. Пока пастор Редлинг, брызгая водой в лицо мистера Томпсона, приводил его в чувство, Паттерсон отвел владельца судна в угол каюты.

— Ради бога, сэр Фредрик, объясните, что произошло между вами? — спрашивал он тревожно, заметив валявшиеся на полу шпаги. — Что случилось?

В эту минуту из носа мистера Томпсона хлынула кровь, помутневшие, с остановившимися зрачками глаза его закрылись, лицо из синего стало бледным, по телу прошла судорога. Испуганный Паттерсон бросился на помощь.

Грелли запер дверь, убрал шпаги и тоже подошел к дивану, куда друзья положили пострадавшего. Смоченным в водке полотенцем Грелли сам обтер кровь с лица и шеи своего врага.

Дыхание Ричарда стало ровнее. Он открыл глаза и увидел трех человек, хлопотавших у его ложа. Адвокат приподнялся на локте.

— Помните, Томпсон, — быстро проговорил Грелли, — ваша жизнь была в моих руках, и я сохранил вам ее. Будьте и вы джентльменом!

— Идите к черту! — пробормотал адвокат. — Господа! — продолжал он, восстановив в памяти все происшедшее. — Этот человек не тот, за кого выдает себя. Это похититель женщины и злодей, присвоивший себе чужое имя! Позовите капитана, офицеров, врача! Этого человека, — он указал на Грелли, — нужно арестовать и предать в руки закона.

Грелли захохотал:

— Закон остался за бортом этого корабля, на котором вы все находитесь в моей власти. Я уничтожу тебя, бумажная крыса, сующая нос в чужие дела! Если понадобится, я потоплю «Орион» со всеми, кто находится на нем.

— Топить корабли с невинными жертвами — привычное занятие пирата Джакомо Грелли! — презрительно сказал адвокат.

— Успокойтесь, мистер Ричард, — умоляющим голосом произнес священник. — Успокойтесь и опомнитесь!

— Рассудок Ричарда Томпсона помутила оскорбленная ревность, — пролепетал перепуганный Паттерсон. — Вероятно, та невольная и… невинная дань восхищения… которую некая дама… как и все мы… неизменно приносит сэру Фредрику…

— Молчите, Паттерсон! Не смейте упоминать имя этой дамы рядом с моим! Ступайте за капитаном, господа! Мы должны немедленно арестовать пирата.

— Да, ступайте за капитаном, Паттерсон! — злобно прохрипел Грелли, заметив колебания своего компаньона. — Судно ремонтировалось в вашем доке, и вы не хуже моего знаете, что стоит мне из этой каюты подать тайный сигнал одним нажатием кнопки — и в пороховом погребе корабля вспыхнет подготовленный фитиль. Правда, вы не знаете, кто это выполнит из числа моих людей на корабле, но вам известно, что моя шлюпка успеет отвалить прежде, чем мачты «Ориона» скроются под водой. И вас не будет с нами на этой шлюпке, господин Паттерсон, нарушитель нашего договора! Вместе с господином адвокатом вы достанетесь в пищу акулам, а я с моими людьми через день высажусь на африканском берегу, а через полгода вернусь в Бультон. Вам должно быть ясно, что я не рискую ничем, кроме потери корабля. Выполняйте желание мистера Томпсона, ступайте за капитаном, это поможет мне быстрее покончить со всем этим клубком змей на бриге!

— Стойте, стойте, дорогой сэр Фредрик! — воскликнул Паттерсон, бледный и, по-видимому, весьма ясно осознавший грозящую ему участь. — И вы, мистер Ричард, не горячитесь. Придите в себя, джентльмены! Опомнитесь, ссора завела вас слишком далеко! Здесь не зал канцлерского суда, здесь нет ни шерифов, ни констеблей. Мы живем одной большой дружной семьей на борту, и все недоразумения должны решаться на семейном совете. Присядем к столу, попросим хозяина достать со льда бутылочку и спокойно выслушаем друг друга. Не так ли, достопочтенный мистер Редлинг?

Растерянный пастор недоуменно молчал, силясь осознать происшедшее.

— Рад слышать слова, достойные рассудительного джентльмена, — меняя тон, сказал хозяин. — Худой мир лучше доброй ссоры. Садитесь, синьоры, и помогите мистеру Томпсону привести себя в порядок.

С этими миролюбивыми словами Грелли скрылся за занавеской и через несколько минут предстал перед собравшимися в своем обычном платье, причесанный и умытый. Оправившийся тем временем мистер Ричард сумрачно сидел за столиком под пристальными, предостерегающими взглядами Паттерсона.

Вызванный слуга отправился за Мортоном. На столе появилось вино и стаканы…

«Семейный совет» в каюте Грелли продлился два часа. После начала совещания джентльмены пригласили леди Эмили. Она пробыла в каюте недолго и вышла с заплаканными глазами. При ней не осталось ни письма, ни тетради в тисненом переплете.

Когда джентльмены разошлись, над морем уже спускалась ночь. Паттерсон по дороге в свою каюту заглянул к леди Стенфорд, чтобы выполнить поручение, возложенное на него Ричардом. Из всех намерений Ричарда, вначале столь решительных и пылких, лишь это единственное — возвращение кольца — оказалось выполнимым.

После «семейного совета» адвокат почувствовал себя так, как, вероятно, чувствует себя муха, угодившая в банку с жидким клеем. В каюте он повалился на свою постель и, тупо уставившись на пламя свечи, лежал с открытыми глазами до тех пор, пока Паттерсон не потушил ее.

5

Еще одна участница плавания на «Орионе» была втайне подавлена горем и находилась в состоянии полнейшей растерянности.

У колыбели спящего мальчика в чисто прибранной каюте, освещенной лампадкой, молилась перед распятием молодая черноглазая женщина. Когда в тишине наступающей ночи прозвенели три коротких сдвоенных удара корабельных склянок, ребенок пошевелился, приоткрыл сонные, такие же черные, как у женщины, глаза и, почмокав губами, снова уснул.

Женщина слышала, как на палубе, почти под самым окном каюты, остановились, тихо разговаривая друг с другом, леди Райленд и молоденькая мисс Мери Мортон.

Северо-восточный ветер заставил капитана делать сложные маневры; судно двигалось галсами по пять-шесть миль вдоль атлантического побережья Африки, отклоняясь от основного курса то на восток, то на запад: рулевая цепь скрежетала, и звонкий голос Эдуарда Уэнта, отдававшего приказания вахтенным, доносился с мостика.

— Курс?

— Зюйд-зюйд-ост, брали три румба вправо, — отвечал штурвальный.

— Так держать!

— Есть так держать, господин лейтенант!

Через несколько минут молодой офицер подошел к беседовавшим дамам.

— Противный ветер отклоняет нас к югу, — сказал он.

— А разве курс наш не лежит прямо на юг? — удивились обе леди.

— Нет, мистер Райленд приказал следовать к берегам острова Фернандо-По, в Гвинейском заливе. Там он рассчитывает получить сведения об африканской экспедиции двух своих кораблей. Но встречный ветер мешает… Завтра мы пересечем экватор, потом развернемся на четыре-пять румбов и пойдем курсом на восток. Если ветер не переменится, придется повторить такие маневры несколько раз.

— Скажите, мистер Уэнт, надолго ли эти маневры и стоянка в Гвинейском заливе задержат наше плавание? — с беспокойством спросила старшая леди.

— Трудно сказать. Быть может, недели на две, если не больше. Зато вы уже завтра увидите обряд крещения новичков, когда мы будем пересекать экватор.

— Это я уже не раз наблюдала на других кораблях. Меня тоже «крестили» соленой водой, когда мне было десять лет.

— Вы бывалая путешественница, леди Райленд! Наверно, вы ожидаете сейчас восхода звезд? Правда, что Южный Крест — любимое созвездие вашего супруга!

— Да, мистер Уэнт, он верит, что находится под покровительством созвездий Южного Креста и Ориона… Смотрите, какие-то птицы пролетели там, за кормой!

Обе женщины подошли к самому борту. За кормой расходились две длинные полосы, и в них светились зеленоватые искры, точно тысячи светлячков жили в водах океана. Неслышно шевеля упругими длинными крыльями, пронеслись над бортом корабля две большие белые птицы.

— Альбатросы, — вздохнул лейтенант. — Мелькнут и исчезнут, как обманчивый призрак счастья!

Поэтическая меланхолия лейтенанта рассмешила леди Эмили.

— О, мистер Уэнт, — сказала она, — у вас нет препятствий для настоящего, совсем не призрачного счастья. Оно всегда лежит на очень простой дороге, его не встретишь на путях необычных!

И, оставив свою юную спутницу в обществе лейтенанта любоваться четырьмя звездами Южного Креста над океаном, леди Эмили поспешила к себе.

Проходя мимо одной из кают, она услышала свое имя, произнесенное тихо, с мольбой и волнением. У чуть приоткрытой двери, спрятавшись за кисеей занавески, стояла Доротея Ченни.

— Умоляю вас, синьора, выслушайте меня! Я ведь ни в чем не виновата перед вами!

— Приходите ко мне в каюту, — так же тихо ответила леди Эмили. — Против вас в моем сердце нет никакого зла…

— Сядьте, Дороти, и успокойтесь, — приветливо встретила она молодую женщину, когда та, войдя через несколько минут в каюту, сделала движение, чтобы упасть на колени.

— О синьора, я совсем перестала понимать, что творится кругом! С тех пор, как Джакомо привез нас из Италии, у меня на сердце лежит большая тяжесть, но я ждала лучшего и верила тому, что Джакомо говорил мне. Теперь я совсем перестала понимать, что он замыслил.

— Едва ли я способна утешить вас, Доротея. Вы связали свою жизнь с низким негодяем.

— Синьора, раньше, в Италии, когда он был простым моряком, а я едва умела писать, мы любили друг друга. Я была счастлива, когда он приходил в маленький рыбачий домик, где мы жили с матерью. Потом он ушел в море на шхуне Бернардито и привозил мне такие подарки, что все девушки на нашей улице умирали от зависти! Когда в Сорренто узнали, что Бернардито и Джакомо утонули на «Черной стреле» в далеких водах, ко мне сватались рыбаки-соседи, но я не верила в смерть Джакомо и ждала его больше года. И он пришел за мной, пришел ночью, когда вся наша деревушка близ Сорренто спала. Он был одет, как знатный синьор, и приказал называть его другим именем. Я долго не могла даже запомнить это имя и просто звала его «Фредерик».

«Я увезу их — и Доротею и Антони, — сказал он моей матери, — в другую страну, но никто не должен знать моего прошлого. Одно неосторожное слово погубит нас…» И мы приехали в Англию на его собственном большом корабле и поселились в предместье Бультона. Джакомо часто навещал нас и был со мною ласков и добр. Моего брата Антони, которому тогда исполнилось тринадцать лет, он сделал грумом и перевез в свой дом в Ченсфильде, а я одна осталась в бультонском предместье и каждый вечер ждала Фредерико. Он повторял, что любит нас, но я-то чувствовала, что мы нужны ему для чего-то; а вот для чего — не понимала!.. Антони по-прежнему оставался в Ченсфильде, а меня Джакомо увез в Париж, когда я сказала ему, что скоро стану матерью. Он тогда так обрадовался!..

Я уже раньше знала, что у него есть жена в замке, но он говорил мне, что вы — не настоящая жена. В Париже Джакомо объявил мне, что если у нас родится сын, то ради счастья ребенка нужно будет выдавать его перед людьми за сына женщины в замке, то есть за вашего сына, леди. А мне приказал называться только кормилицей собственного мальчика! Я не смела противоречить Джакомо… Ему нельзя противоречить, леди!.. Вскоре я родила Чарльза. Перед этим вы тоже приехали в Париж, и после моих родов мы втроем вернулись на пакетботе в Англию. Я поняла: поездка во Францию должна была скрыть от слуг, что не жена его, а я произвела на свет ребенка.

После того как пастор Томас крестил в замке моего Чарльза, я проплакала много ночей: ведь патер и все люди называли вас его матерью, и так было записано в бумагах Чарли. А я — я только кормилица…

Джакомо больше собственной жизни любит нашего мальчика. Он так много забавляется с ним и раньше так хорошо говорил мне про будущее нашего сына! Он хочет, чтобы мальчик был большим лордом, епископом или министром, и люди кланялись бы ему, сыну английского виконта, а не пирата Джакомо Грелли!

— Довольно, Доротея, — устало произнесла леди Эмили. — Все эти подробности я знаю так же хорошо, как и вы. Мне тяжело и неприятно вспоминать их. Какая новая забота привела вас ко мне?

— Я вас понимаю, синьора! Я давно поняла, что вы ненавидите Джакомо, а он боится вас. Но вы никогда не делали зла ни мне, ни моему бедному ребенку, и втайне я жалела вас… Когда я узнала, что у вас и у меня одна вера и видела вас на коленях перед мадонной, я еще больше стала жалеть вас. Меня тревожит, что Джакомо переменил и веру вместе с именем.

— Доротея, я уже просила вас: расскажите о ваших последних горестях! Старое я знаю и ничем не могу помочь вам.

— Синьора! Когда «Орион» прибыл в Бультон, Джакомо сказал мне, что мы пойдем в плавание к дальнему острову и вернемся уже без вас.

— Без меня? Какая же судьба ожидает меня в этом плавании?

— Этого он не говорил мне, но обещал, что после возвращения с острова он женится на мне и Чарли будет говорить мне «мама».

— Так почему же вы решили открыть мне эту тайну?

Лицо Доротеи стало злым. Она положила подбородок на сжатые кулаки и зашептала со страстью и волнением:

— Я вижу, что он обманывает не только вас, но и меня. Леди Стенфорд… эта злая, гордая леди — вот кто должен стать виконтессой Ченсфильд…

— Откуда вы это знаете?

— Ночью я подслушала их… Он целовал ее и называл… будущей леди Райленд…

— Так послушайте моего совета, Доротея. Я не могу открыть вам причин, почему вынуждена молчать и даже помогать вашему Джакомо держать в заблуждении целый город, но есть высшая справедливость, и она не допустит, чтобы этот обман продолжался долго. Знайте, что Джакомо Грелли рано или поздно будет передан в руки палача. Но ребенок ни в чем не виноват. И если вы хотите, Доротея, чтобы он вырос честным человеком, то бегите с вашим ребенком из-под крова Джакомо Грелли.

— Господь с вами, синьора! Нет, вы совсем не знаете Джакомо! Да он отыщет меня на дне вот этого океана! Я боюсь его синьора… и… я… тоже привыкла мечтать о великом будущем моего Чарли… А какая судьба ждет моего бедного мальчика, если я останусь с ним одна, в нищете?..

— Тогда вы напрасно пришли ко мне за советом. Ступайте, к Джакомо Грелли, просите у него снова места кормилицы в его доме, когда ваш сын будет поручен заботам леди Эллен… или решайтесь скорее и бегите прямо с этого корабля. У меня есть деньги. Я помогу вам.

— Боже мой, как это страшно! Я сейчас ничего не отвечу, но буду помнить ваш совет и доброту ко мне. Прощайте, синьора, я теперь пойду к моему малютке.

Когда Доротея удалилась, леди Эмили послышался слабый шорох за стенкой каюты. Не обратив на это никакого внимания, взволнованная беседой, она еще раз вышла на палубу.

На горизонте ярко сиял Южный Крест.

Капитан Брентлей, принявший ночную «собачью» вахту, стоял на мостике. Ветер шевелил плюмаж на большой треугольной шляпе капитана. Опираясь на рукоять шпаги, он пристально глядел вперед. От всей его крупной, мужественной фигуры так и веяло прямотой и храбростью. Он не заметил леди Эмили, а она вдруг вспомнила слова Доротеи, что корабль с той же командой, с тем же капитаном, но уже без нее должен вернуться в Англию. Что ее ждет впереди? Какой новый предательский удар готовит в темноте пиратская рука Джакомо Грелли? После сегодняшнего «семейного совета» она ясно понимала, что союзников у нее нет и помощи ей ждать неоткуда, пока не будет достигнута долгожданная цель плавания.

А там? Что ждет ее там, где справедливость должна скрестить шпагу с преступлением?

Между тем из узкого чуланчика, граничащего с каютой леди Эмили и обычно запертого, так как он предназначался для багажа леди Стенфорд и для ночлега ее горничной Бетси, с большой осторожностью выбралась полная немолодая особа. Она была в чепце и белой ночной кофточке.

Оглядевшись по сторонам и заметив идущую с палубы леди Эмили, Бетси, несмотря на свою полноту, весьма проворно юркнула в коридор и через минуту скрылась в каюте леди Стенфорд.

Не смутившись присутствием здесь в столь неурочный час мистера Райленда, эта достойнейшая из камеристок попросила свою госпожу за занавеску и там шепталась с ней несколько минут. Затем, получив приказание отправляться спать, она возвратилась к себе довольно шумно, заперлась в чуланчике, развязала кошелек, хранимый в изголовье под матрацем, и опустила туда новенькую серебряную монету.

6

Перед полуднем 16 октября на «Орионе» грянул холостой пушечный выстрел и зазвонил корабельный колокол.

В кают-компанию, где пассажиры еще сидели за ленчем, вошел вахтенный офицер, второй помощник капитана мистер Джеффри Мак-Райль, и пригласил все общество на палубу. Экипаж приготовился отметить переход через экватор.

Корабль выглядел празднично. Все медные части, поручни и украшения, надраенные до нестерпимого для глаза блеска, казалось, плавились в лучах экваториального солнца.

Флажки и вымпелы развевались на реях. Доски свежеокрашенной палубы, вымытые и просушенные, были покрыты ковровыми дорожками. Большой ковер из кают-компании устилал середину свободного пространства на баке. Гости уселись на приготовленных для них скамьях. Вся команда в праздничной одежде разместилась вдоль бортов.

На ковре, под балдахином из портьер, восседал «Нептун». Мочальная борода свисала до самого ковра. Мантию морского бога украшали перламутровые раковины и различные эмблемы.

Бог важно потрясал трезубцем. Два сенегальских негра, обнаженных до пояса, стояли позади трона, помахивая над головой царя океанов опахалами из пальмовых ветвей.

— Я вижу какой-то корабль. Позвать ко мне его капитана! — с важностью произнесло морское божество.

Две хвостатые русалки (в ответственной роли морских гонцов пассажиры сразу узнали корабельных юнг) кинулись на мостик за капитаном.

Гай Брентлей в полной парадной форме, со всеми регалиями почтительно подошел к трону.

— Что за судно приближается к экватору в моем океане? — обратился «Нептун» к капитану.

— Бриг «Орион», ваше морское величество, под командованием капитана Брентлея.

— Я знаю этого капитана и его славный корабль! Привести к моему трону всех пассажиров и членов экипажа, кто впервые пересекает экватор!

Два матроса уже приготовились к встрече процессии. Они стояли у противоположных бортов, держа в руках парусиновые шланги от пожарных помп. Навстречу друг другу ударили две сильные водяные струи. Не сталкиваясь в воздухе, они образовали водяную арку, под которую «Нептун» и повел всех гостей.

Едва лишь само божество и первая пара — леди Стенфорд с Паттерсоном — «пересекли экватор», матросы опустили шланги ниже. Струи воды столкнулись в воздухе. Брызги посыпались на головы и спины проходящих. С мокрыми головами и плечами пассажиры и слуги спешили скорее миновать соленую купель.

Но настоящее веселье началось, когда «экватор» пришлось «пересекать» молодым матросам. Преследуемые струями воды, матросы заметались по палубе под дружный хохот команды. Когда мокрые до нитки «крестники» спаслись наконец от водяных струй, их поставили лицом к воде: новичкам приказали разглядеть в волнах…. полосу экватора! Пока матросы вглядывались в море, к ним сзади подкрался сам «Нептун» и опрокинул за шиворот новичкам два ведра холодной воды.

Вскоре обрызганные пассажиры и мокрые матросы оказались перед столами, накрытыми на палубе. Сюда же перешли с кормы все «бывалые» мореплаватели, не участвовавшие в нынешней церемонии. На баке остались только хозяин корабля и Доротея с ребенком на руках. «Нептун» поспешил им навстречу. Грелли взял ребенка из рук женщины и нежно прижал его к своей груди. С сыном на руках он шел под высоко поднятыми струями водяной арки. «Нептун» осторожно брызнул на мальчика горстью соленой океанской воды. Команда крикнула «ура», третий помощник капитана Джозеф Лорн махнул рукой, и пушечный салют смешался с песней моряков «Ориона», сочиненной Эдуардом Уэнтом:

Если гаснет в черном небе
Свет луны
И встает косматый гребень
Злой волны,

Значит, бог всех океанов
И морей
Осерчал на капитанов
Кораблей.

Наш старик от рулевого
Колеса
Поднимает взгляд сурово
В небеса.

Мы для бурь и непогоды
Рождены,
Нам неведомые воды
Не страшны!

Снова ясным станет грозный
Небосклон
И заблещет многозвездный
Орион!

Снова плыть мы завтра будем
В бирюзе,
Рассмеемся и забудем
О грозе!

«Нептун», снявший бороду и мантию, оказался боцманом Ольсеном. Он уселся во главе стола, предназначенного для команды. Капитан Брентлей с миссис Эмили и Грелли с леди Стенфорд заняли свои места за столом, вынесенным на открытый воздух. Следом за ними расселись офицеры и пассажиры.

Капитан подал знак. За столом наступила тишина. Пастор Редлинг стоя прочел молитву. Снова грянул пушечный залп, чаши и бокалы зазвенели после первого тоста, и на корабле начался пир до самого вечера.

Когда четверка лучших матросских танцоров грянула на палубе джигу, у пирующих заблестели глаза и разгладились морщины забот. И лишь одна «кормилица» Чарльза, Доротея, принимая вновь ребенка на руки, почувствовала на себе пристальный, недобрый взгляд Грелли. Сразу позабыв и праздник и веселье, она укрылась в своей каюте и горько разрыдалась, припав лицом к белому кружевному пологу над колыбелью своего мальчика.

Глава 5. Леопард и шакалы

1

В последнее воскресенье октября, на рассвете, палуба «Ориона» была полна людей; ни одного матроса не осталось в кубрике, ни одного пассажира — в каютах: прочертив из-за встречных ветров довольно сложный зигзаг в экваториальных водах, бриг подходил наконец к проливу, отделяющему остров Фернандо-По от побережья Гвинеи.

Солнце, окутанное прозрачной дымкой, поднималось из-за фиолетовых далей Африканского материка. В мареве испарений чуть виднелась на востоке коническая вершина вулкана Камерун, окруженная горными цепями. Даже без подзорных труб можно было разглядеть африканское побережье с его причудливыми рыжеватыми скалами и яркой зеленью тропических лесов. Слева по курсу судна медленно вырастали очертания гористого острова Фернандо-По. Корабль двигался вперед все осторожнее…

Когда барашки волн заискрились в утренних лучах, «Орион» подошел к заливу Санта-Изабель на острове, у склонов высокой горы с тем же названием. Капитан Брентлей имел приказание поставить здесь судно на якорь.

На берегу залива, среди пышной зелени масличных пальм, приютилось несколько домиков европейской постройки, принадлежавших португальской торговой фактории и каким-то забытым миссионерским семьям. Главы и родоначальники этих семей — португальские католические миссионеры и английские баптисты — переселились сюда еще в прошлом столетии и, отрезанные от родины тысячами миль океана, были вскоре совершенно позабыты как церковью, так и торговыми компаниями. Эти миссионеры уже давно покоились на крошечном христианском кладбище у подножия Пико ди Санта-Изабель, а их потомки смешались с островными аборигенами, разводили маниоку, маис и бананы, пили пальмовое вино, торговали с островитянами и, по традиции отцов, проповедовали им христианство, без особого, впрочем, успеха…

Владелец «Ориона» жадно всматривался с капитанского мостика в морскую даль. Он ловил в подзорную трубу каждый изгиб островного берега, но, по-видимому, остался недоволен своими наблюдениями, нахмурился, сердито захлопнул трубу и отрывисто приказал Брентлею поторопиться.

Команда скатывала паруса, еще влажные от ночной сырости. Цепь носового якоря, гремя, побежала из клюза. Через минуту и кормовой якорь с плеском ушел в зеленоватую морскую воду, прозрачную до каменистого дна.

Вдруг вдали, среди нагромождения береговых скал и утесов, показался будто бы крошечный шарик ваты. Звук пушечного выстрела, пугая птиц, гулко прокатился над водой и отдался эхом в лесистых горах. Грелли и Брентлей навели по дымку выстрела свои подзорные трубы и лишь теперь смогли различить вдали небольшую шхуну, искусно спрятанную среди скал. Над шхуной взвился флаг; капитан Брентлей пристальнее вгляделся в очертания далекого судна… и поздравил владельца «Ориона» со счастливой встречей: перед ними, всего в нескольких милях, находился другой корабль компании — шхуна «Глория».

С «Ориона» грянул ответный выстрел. На грот-мачте брига в знак приветствия заполоскался личный вымпел владельца. Капитан Брентлей с Уэнтом отправились на берег, к ближайшей постройке, рядом с которой торчал шест-флагшток и расхаживал босой оборванец в соломенной шляпе, с ружьем на плече.

Грелли, Паттерсон, Мак-Райль и Лорн уселись в капитанской каюте «Ориона» и с нетерпением ожидали прибытия капитана «Глории».

Тем временем на палубу «Ориона» вышла Дороти Ченни, ведя за руку маленького наследника Ченсфильда. Неуверенно переступая крепкими, толстыми ножками и цепляясь за руку и юбку матери, ребенок перебрался через порог и засеменил по нагретым доскам палубного настила. Мать вынесла на палубу плетеное кресло для себя и игрушечного медведя для Чарли. Но вокруг происходили слишком интересные вещи, чтобы стоило заниматься обычными игрушками! Плюшевый медведь с задранными лапами сиротливо остался лежать на палубе, а Чарли, как завороженный, глядел на воду.

К бригу уже успели подплыть две лодки с туземцами. На лодках горами лежали громадные морские раковины, коралловые бусы и ожерелья, страусовые перья, «пилы» и «мечи», некогда вооружавшие головы опасных хищных рыб, кокосовые орехи, небольшие слоновые бивни, золотистые ананасы и дыни, бананы и финики. Выкрикивая непонятные гортанные слова, голые чернокожие предлагали свои товары пассажирам брига.

Туземная ладья, управляемая одним гребцом, была уже у кормового трапа корабля. Доротея подвела ребенка к трапу. Рослый туземец с курчавыми волосами, собранными на затылке в пучок, удерживаемый гребнем из рыбьей кости, стал передавать ей из лодки сочные плоды.

Внезапно какая-то тень заслонила от Доротеи солнце. Подняв голову, она увидела перед собою мулата Энрико Роя, пристально наблюдавшего за ее торгом с островитянином.

Желая поближе рассмотреть чудесные перламутровые раковины, Доротея хотела спуститься в лодку, но мулат осторожно удержал ее и молча покачал головой, давая понять, что сходить с трапа ей не следует.

Доротея с мальчиком вернулась со своими покупками на прежнее место, и лишь теперь молодая женщина обратила внимание, что и мулат Рой выбрал себе местечко поближе от ее кресла, под уголком парусинового тента.

Леди Эмили, Мери Мортон, Ричард Томпсон и пастор Редлинг попросили боцмана спустить для них шлюпку и пригласили Доротею совершить в их обществе поездку на берег. Обрадованная женщина, схватив сына на руки, заторопилась вниз. Обе леди уже сидели в шлюпке.

Однако, едва Доротея приблизилась к трапу, перед нею снова выросла фигура Энрико Роя. Мулат преградил ей дорогу.

— Мисс Дороти, — шепнул он, — хозяин не разрешил вам сходить с корабля! Сударыни, — обратился он к дамам в шлюпке, — мисс Доротея сказала, чтобы вы отправлялись на берег без нее. Но леди Стенфорд просит подождать ее. Сейчас она выйдет из своей каюты. Вот и миледи, господа!

2

— Итак, мистер Паттерсон, сейчас мы с вами услышим, каковы первые результаты экспедиции, подготовленной мною полгода назад, — говорил Грелли, глядя из окна капитанской каюты на быстро приближающуюся шлюпку с «Глории». — Шхуна «Доротея» должна была тоже прибыть в эти воды, ее капитану было приказано торопиться к африканскому побережью с грузом из Южной Америки. Вот и капитан «Глории». Привет, мистер Вильсон!

Капитан «Глории», маленький, толстый моряк с простуженным голосом, пожал руку Грелли, глядя на него снизу вверх и часто моргая белесыми ресницами. Воротник его довольно грязного мундира подпирал лоснящиеся от пота щеки, покрытые рыжей щетиной. Раскрасневшееся лицо было так густо усыпано веснушками, что казалось, будто кисть неосторожного маляра обрызгала лицо мистера Вильсона раствором желтой краски.

— Знакомьтесь с джентльменами, Вильсон. Мистер Паттерсон — мой компаньон и участвует в расходах. Джозеф Лорн — помощник капитана. С мистером Мак-Райлем вы знакомы… Можете говорить совершенно свободно.

Капитан достал роговую табакерку и взял добрую понюшку. Оглушительно чихнув, моряк заговорил срывающимся голосом, переходившим то в простуженный бас, то в полузадушенный шепот.

— Джентльмены, я позволю себе выразить надежду, что никому из вас не придется жалеть о деньгах, вложенных в эту исключительную экспедицию. Да, исключительную, ибо, господа, ни одно европейское судно не посещало устья реки Куарры уже по меньшей мере в течение столетия.

— К черту историю, Вильсон, здесь не заседание Королевского географического общества. Где вторая шхуна? Что успели разведать? Как идут дела с… вербовкой?

— Но, сэр, вы не даете мне даже рта открыть! — обиженно забасил и захрипел моряк. — Ей-богу, эта экспедиция могла бы прославить нас перед учеными мужами всей Европы, если бы она преследовала… несколько иные цели. И, черт меня побери, если мы с мистером О’Хири не рисковали угодить на жертвенный алтарь, какому-нибудь африканскому божеству.

— Ладно, капитан, не сердитесь! — Грелли подал глазами знак. На столе капитанской каюты, словно на столике фокусника, с удивительной быстротой появились бутылки и стаканы. — Промочите горло и, ради бога, не испытывайте терпения этих джентльменов слишком длинным рассказом.

Капитан Вильсон «промочил горло» двумя стаканчиками виски, и морщина обиды изгладилась с его увлажненного чела.

— Итак, господа, мы с капитаном «Доротеи» года полтора назад, во время рейса к Золотому Берегу, приняли к себе на службу бывшего агента одной прогоревшей бостонской работорговой фирмы, некоего мистера Сайреса Эрвина О’Хири, американца ирландского происхождения, большого мастака в торговле «черным деревом». Этот мистер О’Хири незадолго до нашего с ним знакомства побывал в таких местечках Гвинеи, в которых уже давно не бывали белые торговцы и которые сулят для предприимчивых джентльменов немалые выгоды, правда, связанные и с немалым риском…

Бультонский судостроитель мистер Паттерсон слушал Вильсона как завороженный. Грелли хмурился и нетерпеливо притопывал каблуком, словно желая пришпорить рассказчика.

— Царство Эдо, страна Великого Бенина [42], негритянское царство в низовьях могучей Куарры [43], — вот тот сундучок, к которому мистер О’Хири предложил подобрать… ключик!

— Признаться, мне эти слова не объясняют ничего, — разочарованно проговорил Паттерсон. — Чем оно так интересно для нас, это царство Эдо?

— Еще несколько минут терпения, сэр! Принятый нами на службу мистер О’Хири разработал смелый план, как наилучшим образом использовать главное, можно сказать, природное богатство здешних мест, то есть черное население. Оно весьма многочисленно и, я бы сказал, чертовски искусно во многих полезных ремеслах, джентльмены, не говоря уж о том, что племена Эдо — на редкость рослый и здоровый народ… Свой план мистер О’Хири изложил уже в Англии мистеру Райленду и…

— И вот мы здесь, Вильсон, но пока что знаем о ходе экспедиции не больше, чем при отъезде из Бультона!

Паттерсон изо всех сил стремился вникнуть в смысл повествования. Его терзали сомнения. Он опасался попасть впросак и быть одураченным. Недоверие и жадность бродили в нем, как солод и ячмень в молодом пиве.

— Что же особенного представляет собой этот план О’Хири? Почему он связан с риском? Если он так выгоден, как нам пытаются внушить, то почему такой план не пришел в голову еще кому-нибудь другому?

Чувства, обуревавшие судостроителя, весьма ясно отражались на его физиономии. Грелли без особого труда разгадал сомнения своего компаньона. Он подмигнул Вильсону.

— Видите ли, — доверительно заговорил капитан «Глории», — здесь торговля черным товаром — не такое простое дело, как вы, по-видимому, представляете себе, мистер Паттерсон. Устье Куарры — это не Золотой Берег, не страна Ашанти, не Дагомея [44]. Там людские запасы уже сильно истощены, цены на негров возросли и выгода работорговли все уменьшается, здесь же, в нижнем течении Куарры, европейцев не было давно. Их пугает тяжелый климат, трудности плавания, а главное — могущество здешних негритянских государств, прежде всего — государства Эдо, или Бенина, как его называют по главному городу.

Паттерсон удивленно вскинул брови:

— Могущество? О каком могуществе вы говорите? Речь идет о грязных голых неграх, не так ли?

— Гм! Грязными и голыми вы видели их на невольничьих рынках… У себя дома они искусные литейщики, ткачи, строители и земледельцы. Правитель Бенина, обба, как его называют, живет, по словам О’Хири, в настоящем дворце. В Бенине много воинов, оборотливые купцы и сильная каста жрецов… Тут, в низовьях Куарры, есть немало больших негритянских поселений разных черных племен, но самое сильное из них — Бенин, или Эдо. Еще лет двести назад португальцы и голландцы были не редкими гостями в Бенине, основали здесь фактории и неплохо заработали на торговле чернокожими. Но, увы, правители Бенина скоро поняли, что в результате своего гостеприимства они рискуют… остаться без подданных. Поэтому они, черт их побери, предпочли отказаться от христианской цивилизации и закрыли доступ европейцам. Ослушникам, а также белым пленникам грозит казнь на жертвенном алтаре. По рассказам О’Хири, тамошние жрецы очень любят устраивать человеческие жертвоприношения — это помогает держать черную паству, так сказать, «в страхе божием»…

Паттерсона передернуло.

— Все это напоминает сказку для детей! — пробормотал он еще более недоверчиво. — Если же это хоть отдаленно похоже на правду, то… какого черта было тащиться сюда, в эти проклятые места?

— А вот теперь и послушайте, что еще в Бультоне предложил мне О’Хири, — вмешался Грелли. — Когда ему удалось пробраться из Дагомеи в Бенин, то оказалось, что это негритянское царство ослаблено непрерывными усобицами феодалов и жрецов между собою и верховным правителем — оббой. Город Бенин, окруженный рвом и стеной, пострадал в этих войнах — О’Хири видел поврежденный дворец оббы. Из-за раздоров страна находится в упадке, и этим можно выгодно воспользоваться, как правильно сообразил наш мистер О’Хири. Ему удалось вступить в тайные сношения с враждебным царю чернокожим вельможей, по имени Эзомо-Ишан. В своей борьбе против оббы этот Эзомо-Ишан, негритянский феодал или жрец, нуждается в партии огнестрельного оружия.

О’Хири получил от него обещание: в обмен на партию оружия и кое-какие нехитрые подарки пропустить под охраной его воинов два наших легких судна в низовья Куарры и уступить нам полтысячи своих чернокожих подданных. В подчинении Эзомо-Ишана имеется до пяти тысяч войска да тысяч десять собственных рабов. Эта команда, так сказать, обезопасит тыл нашей экспедиции от всяких каверз со стороны бенинского оббы и любых других царьков-правителей племен йоруба, нупэ, хаусса и всех прочих… Вам ясна ситуация, мистер Паттерсон?

— Н-е-нет, не вполне… Ведь требуется партия оружия? И где гарантии, что этот Эзомо-Ишан не готовит нам просто ловушку?

— Партия оружия находится на «Глории», капитан которой сидит перед нами. Остальные товары — на шхуне «Доротея»: там порох, табак, ямайский ром и безделушки. Где сейчас «Доротея», Вильсон?

— Хорошо спрятана неподалеку от Гато, покинутой португальской фактории в устье Куарры. Чернокожих поблизости от судна нет — для негров на эту местность предусмотрительно наложено табу [45]… Мы ожидали только вашего прибытия, мистер Райленд: у нас все готово к обмену товара на чернокожих…

— Отлично! Надо действовать немедленно, чтобы никакие чужие крысы не зачуяли поживы для себя. Что касается гарантий за сохранность наших шкур, мистер Паттерсон, то вынужден огорчить вас — они не вполне надежны. Всякий выигрыш берется ценою риска. Чем риск крупнее — тем выигрыш больше… Теперь к делу, джентльмены… Бриг «Орион» на две недели задержится здесь, в уютной бухте Фернандо-По. В течение этих двух недель нам с вами, господа, предстоит проделать всю операцию. Присутствие мое на «Орионе» сейчас не нужно. Леди Стенфорд не выпустит из своего поля зрения пастора Редлинга и здешних миссионеров, Рой будет наблюдать за Доротеей, младшего Томпсона я поручаю вашим заботам, Джеффри Мак-Райль. Среди команды, Мак, вы можете полагаться на Иензена и Каррачиолу. А нам с вами, господа Паттерсон и Лорн, придется совершить веселую экскурсию, сначала на полтораста миль до устья Куарры, а затем, вероятно, мы поднимемся вверх по этой интересной речке… Я не намерен покупать полтысячи «котов в мешке», я хочу сам посмотреть на мой товар, который пойдет в Америку… Джентльмены на бриге, разумеется, не должны догадаться ни о чем: им придется объяснить, что мы не могли упустить случая поохотиться на слонов и бегемотов, не так ли? Вильсон, немедленно готовьте «Глорию» к отплытию. Быстрая доставка — душа торговли, господа!

Грелли был необычайно возбужден. У него блестели глаза от азарта и раздувались ноздри горбатого носа. Возбуждение охватило и Паттерсона.

«Пират! Настоящий отчаянный пират! — думал Паттерсон, поглядывая на своего компаньона. — Но какая энергия, страсть, бесцеремонность в средствах! Человек этот рожден, чтобы подчинять себе других. Нет, он жизненно необходим обществу! Пожертвовать им, кем бы он ни был на самом деле, ради какой-то старомодной справедливости, просто вредно для всей нашей коммерции! А лично для меня — это почти губительно! Негодяй так быстро завладел моими средствами и так глубоко втянул в свои дела, что, случись с ним какая-нибудь беда, все мои денежки вместе с заманчивыми надеждами уйдут в неведомые воды. Ибо этот человек не будет ожидать, пока шериф положит руку ему на плечо! На своем дьявольском «Окрыленном», который я сам помог ему создать, он примет бой со всем британским флотом. Какая польза в том, что он в конце концов очутится на дне? Вместе с ним туда же погрузятся и мои шесть тысяч фунтов!»

Два дня спустя, под вечер, шхуна «Глория» осторожно подошла к устью Куарры. Величественная река спокойно катила в океан свои желтоватые волны. По четырнадцати рукавам Масляных рек они врывались в зеленую морскую гладь, и мутно-коричневые полосы пресной речной воды на протяжении многих миль резко отделялись от вод океана.

Туземный лоцман, посланец негритянского вельможи Эзомо-Ишана, уже стоял на капитанском мостике. Это был татуированный негр из племени кру. Он указывал путь к одному из пустынных рукавов дельты… С наступлением темноты из этого рукава навстречу шхуне вышла большая туземная ладья с двадцатью гребцами. Под покровом тропической ночи ладья приблизилась к шхуне, взяла ее на буксир и бесшумно повела «Глорию» к дельте… Весь экипаж шхуны с карабинами наготове притаился у фальшборта. Джозеф Лорн, держа в каждой руке по пистолету, наблюдал за туземцами в ладье.

Паттерсон слонялся по палубе, мучительно ожидая дальнейших событий. Тихие всплески весел, односложные слова команд, произносимых шепотом, отдаленные крики каких-то ночных птиц на берегу — все эти звуки казались ему зловещими. Где-то далеко на берегу мерцали огоньки — должно быть, туземные рыбаки разводили костры, но судостроителю мерещились за этими слабыми огоньками злобные враги, в чью ловушку он неминуемо должен был угодить… Грелли тихо окликнул с мостика своего компаньона.

— Вон там, — указал он рукой направление на самый западный из рукавов дельты, — совсем недалеко, в сотне миль от нас, находится столица Эдо — Великий Бенин. Небось какой-нибудь ученый-географ позавидовал бы вам, мистер Паттерсон! Быть в такой близости от заповедного царства! Может, и вы втайне мечтаете предстать завтра перед лицом его царского величества — оббы? Клянусь всеми богами Эдо, он приготовил бы вам веселую встречу!

Паттерсон хотел выругаться и не успел: с мостика, к ужасу мирного бультонского джентльмена, внезапно раздался отвратительный, захлебывающийся хохот. Это негр-лоцман весьма искусно воспроизвел ночной крик гиены. Не успел Паттерсон опомниться, как с берега, уже близкого, раздался ответный хохот гиены. Это был сигнал затаившихся в береговой засаде тайных охранителей экспедиции. Он означал, что вверх по реке путь свободен.

Утром судно поднялось уже на десять миль вверх по реке. В болотистой низменности, где суша зелеными языками вдавалась в широко разлившуюся водную гладь, среди зарослей мангровых лесов и непроходимой чащи ярко-зеленых прибрежных папоротников, хвощей и тростников гнездились тысячи птиц. Казалось, что корабль достиг столицы царства пернатых. Пеликаны, аисты, цапли, чайки, фламинго, бакланы, множество крылатых хищников тучами носились в воздухе, плавали у берегов или неподвижно стояли у самой воды. Путешественники разглядели, как с зеленой косы бросился с берега в воду, спугнув каких-то белых птиц, крупный гиппопотам. Грузное животное, окунувшись в воду, долго не показывалось вовсе. Затем из воды вынырнула только огромная, похожая на гитару голова с розовыми ноздрями и выпуклыми полузакрытыми глазами. Гиппопотам зевнул, широко раскрыв чудовищную пасть, и не обратил никакого внимания на судно, проплывшее от него на расстоянии полукабельтова.

Наконец в подзорные трубы, переходившие из рук в руки, путешественники увидели деревни, раскинувшиеся по обеим сторонам реки, в глуши бесчисленных протоков Куарры.

Среди круглых тростниковых хижин с желтыми кровлями из маисовой соломы виднелись и довольно сложные сооружения из глины и камня. Несколько полуразрушенных домиков европейской постройки, очевидно, принадлежали когда-то португальской фактории и миссионерам. Поселки терялись в густой, непривычно яркой для глаз европейцев прибрежной зелени. Позади поселков виднелись небольшие клочки возделанной земли — поля с весенними всходами маиса, ямса и маниоки [46]. На песчаных участках у берега масличные пальмы поднимали к небу свои вечнозеленые кроны. Около пальм у хижин кучами валялась скорлупа от орехов.

Много мелких судов — парусных лодок, туземных рыбацких баркасов и пирог — двигалось в разных направлениях по спокойной глади соседних рукавов Куарры. Проводники недаром выбрали именно эту тихую, безлюдную протоку: с нее можно было просматривать окружающую местность и соседние рукава на много миль вокруг, оставаясь скрытыми за разросшейся береговой зеленью. Так, без всяких происшествий, «Глория» преодолела еще много миль вверх по Куарре.

3

Судно двигалось в чернильной темноте влажной тропической ночи. На носу и на корме корабля горели фонари. Их свет выхватывал из мрака несколько ярдов черной, как омут, воды, фигуру матроса, промерявшего шестом глубину фарватера, и призрачные рои ночных мотыльков, круживших около огней.

Крупные, яркие, словно мохнатые звезды величаво и загадочно мерцали в иссиня-черной мгле. Где-то на берегу кричала выпь. Вой шакалов то доносился ближе, то пропадал вдали. Откуда-то из глубины чащи ему вторили гиены. Царил глубокий мрак, луна еще не вставала. Влажная духота напоминала воздух в оранжерее.

Паттерсона охватила жуть. Он достал сигару и хотел закурить, но вспомнил, что огня у него нет. В темноте он сделал несколько шагов и почти наткнулся на Грелли и Джозефа Лорна. Они разговаривали вполголоса, стоя у грот-мачты, и не слышали шагов судостроителя.

Трубка в руках Грелли чертила в темноте огненные зигзаги и рассыпала искры. Паттерсон прислушался к словам лжевиконта.

— Кой черт! Мне достался от этих олухов Райлендов забытый титул и нищее поместье. Милордом меня величали только собственные слуги! А соседи на первых порах и «сэром»-то называли меня сквозь зубы! Ничего, они еще поползут на брюхе перед виконтом Ченсфильда, когда я стану пэром Англии, черт меня побери совсем! Это даст власть, это откроет дорогу в правительство, к сундукам этих торгашей и промышленников.

— Не высоко ли метишь, Джакомо? Смотри не сорвись, — услышал Паттерсон голос Лорна. — Ты рановато сбросил со счетов того, на острове. Он готов к отчаянной войне с тобой.

— Чепуха, Джузеппе. Или я сделаю его сговорчивым, или… весь экипаж будет охотиться за «прокаженным» на острове. Такая война не может быть слишком долгой.

— Он знает остров лучше, чем ты свой Ченсфильд.

— Допустим, неделю, месяц они продержатся, ухлопают у меня пару матросов. Все равно я сверну им шеи, и тогда… можно будет вздохнуть свободнее и уже не опасаться разоблачения. Говорю тебе: мне нужно пэрское кресло, каррамба!

— Хватит с тебя и твоего виконтства. Ведь ты — уже лорд, черт возьми! По мне — все это чепуха! Лорды, пэры… Не понимаю я твоих планов. Давай потолкуем лучше о деле. Какого черта ты затащил сюда Паттерсона? Ты хочешь послать его в Америку?

— Паттерсона я сначала хотел послать с вами в Америку, но, пожалуй, на острове он будет мне нужнее. Руководить экспедицией в Америку придется Мак-Райлю и тебе, мой старый Джузеппе. Я не могу доверить продажу товара моим капитанам. Они неплохие моряки, но там понадобится хватка торговца. Мои условия: выручить по сорок фунтов за голову. Если сумеете поднять цену — излишки тебе и Маку. Я давно знаю Мак-Райля. Это ловкая лиса, он ухитрялся обманывать даже Бернардито. Тебе придется смотреть ему на пальцы, Джузеппе! Деньги ты доставишь мне в Бультон и сдашь в банк Ленди. Пять процентов от всей доставленной суммы я отдам тебе. Идет?

— Это собачья задача, Джакомо.

— Не называй меня прежним именем, Джузеппе. Почему ты колеблешься?

— Во-первых, у нас еще нет на борту чернокожих; мы делим шкуру неубитого медведя, сидя в его берлоге и находясь у него в лапах. Во-вторых, сдается мне, что ты назначил слишком высокую оптовую цену. Сахарным плантаторам на Ямайке или на Кубе дешевле брать малайцев с тихоокеанских островов.

— Негры стоят дороже! Они легко привыкают к работе и не так быстро дохнут, как индейцы или малайцы. У Мака есть приятели-перекупщики на невольничьих рынках Луизианы и Виргинии. Там обеспечен хороший сбыт всей партии. Ты продашь их по полсотне соверенов за штуку, слышишь?

— Женщины и подростки идут дешевле, хозяин.

— Плантаторы берут всех. Там, где растет хлопок, и пятилетний детеныш — работник. Тебя ли мне учить, Джузеппе? У красивых матерей ты отберешь грудных детей и продашь красавиц втрое дороже, на них покупатели есть во всех частях света. А детвору ты отдаешь некрасивым самкам и сбудешь их плантаторам со всеми детенышами: на больших плантациях их охотно берут с приплодом на вырост. Но цены не сбивай! Если, сверх ожидания, мелочь не найдет сбыта, лучше утопи ее, только не спускай за бесценок — это вредит торговле. Пока у нас еще нет своего укромного местечка, возиться с мелочью невыгодно. Потом-то я устрою на нашем острове целый питомник… Мы заведем там свои плантации и одновременно будем разводить товар для продажи, потому что ловля чернокожих или покупка их у князьков, чем дальше, тем становится труднее и дороже.

Следующего вопроса Лорна Паттерсон не разобрал, но понял, что речь идет о нем самом. Грелли размышлял несколько минут, пока Лорн раскуривал трубку. Вспышка огня озарила густые брови Лорна, бронзовое немолодое лицо, жесткие волосы и белый шрам, наискось пересекающий лоб этого моряка.

Наконец Грелли заговорил:

— Видишь ли, Паттерсон не из нашего теста, но он тоже делец. Со временем он привыкнет. Сейчас я тащу его с собой, чтобы он просто пригляделся к делу. Может быть, его верфь войдет когда-нибудь в мою компанию, но пока мне это не нужно. Дело в том, что в своей игре он поставил на меня, и, черт побери, на моем номере он должен выиграть. Мне нужны союзники! Посмотрел бы ты, как он отстегал этого молокососа Томпсона!

Сообщники помолчали. Паттерсон боялся вздохнуть и пошевелиться.

— Послушай, Джакомо, меня не было в Бультоне, когда Фернандо обстриг Мак-Райля. Как случилось, что твои люди проглядели это?

— Я понадеялся на Вудро Крейга. Но Фернандо ловко маскировался и не попался на глаза ни одному шпиону Вудро. Сначала Фернандо снимал номер в «Белом медведе» с каким-то проповедником Элиотом Меджерсоном. Потом он поселился в частном доме под именем Роджерса. Овладев алмазом, он ускользнул… Скажи, Джузеппе, а ты знал, что камень находится у Мака?

— Вудро говорил, что он по дешевке сбыл камень Мак-Райлю, но я не очень-то верил…

— Почему большой камень достался тогда Вудро, а не тебе? — помолчав, спросил Грелли.

— Когда Бернардито нас высадил, мы с Вудро никуда не годились. Я очнулся уже на берегу. Утром всех нас приютил один рыбак. Вудро был совсем плох, у него картечью перебило кости на обеих ногах. Кое-как мы дотащились до какой-то бухты, где стояло французское судно. Ночью, на берегу, мы втроем — Вудро, Рой и я — решили покончить с Фернандо Диасом. Вудро притворился, что потерял сознание, а мы с Роем прикинулись спящими. Фернандо все время держался настороже, но тут задремал. Вудро стал его душить, Рой помогал. Фернандо уже хрипел, но тут Вудро нащупал у него на груди мешочек с двумя камнями и сорвал его. Пока мы рассматривали камни, Фернандо очнулся. Завязалась драка. Фернандо оглушил Роя, а мне рассек лоб ножом. Я выстрелил из пистолета почти в упор, пуля сорвала ему палец на левой руке, но преследовать его мы не смогли, Фернандо ушел живым. Утром французское судно приняло нас на борт, и корабельный врач отрезал Вудро обе ступни. На корабле мы бросили жребий: голубой алмаз достался пополам Вудро и Рою, а малый алмаз — мне. Вудро напоил Роя, и тот уступил ему свою половину «голубого камня» за несколько старинных испанских дублонов. Расстались мы в Марселе… Свой камень я продал и долечивался в Италии. А потом ты, Джакомо, начал собирать нас в Бультон. Первым обосновался там Вудро…

— Да, я встретил его в Плимуте, когда прибыл на «Крестоносце» в Англию, и тогда же посоветовал ему держаться поближе ко мне. В Бультоне он купил таверну, и мы с ним начали разыскивать своих: Мак-Райля, тебя, мой Джузеппе, Роя… Этот еще в Марселе попал в тюрьму, пришлось его выручать…

— Послушай, но как же Фернандо разнюхал, что Вудро продал камень Маку?

— Это меня и встревожило! Я стал опасаться, что Фернандо нащупал след всей партии камней, которую мы тогда решили продать голландским ростовщикам. Но, как видишь, все обошлось: ты благополучно сбыл партию. Однако Диас что-то знает… Какая-то бестия предала нас… Я подозреваю, что контора Томпсона ведет двойную игру со мной. Вудро, например, божится, что «Роджерс», то есть переодетый Фернандо, дважды посещал квартиру старого Томпсона.

— Зачем же ты взял его сына с собой в это плавание?

— Мне удобнее наблюдать за ним на борту. Юрист в экспедиции нужен, притом юрист с хорошей репутацией. Не беспокойся, он станет у меня ручным, как собачонка, или же никогда не вернется в Бультон. С его помощью мне будет легче разделаться с Эмили и с тем, на острове, если…

Грелли понизил голос до шепота, и Паттерсон не смог разобрать конца фразы. Ему стало страшно. Словно в ответ на его невеселые мысли, где-то совсем близко завыла и захохотала, захлебываясь бабьим, истерическим рыданием, полосатая гиена.

Владелец бультонской верфи ощупью добрался до каюты и, заткнув уши, съежился в плетеной качалке.

4

На рассвете «Глория» оказалась в нескольких милях от места стоянки «Доротеи». Ветер усилился, и еще до наступления полудня обе шхуны, некогда выстроенные в одном доке, снова стали борт о борт в экзотических водах Куарры.

Грелли, Паттерсон, капитан Вильсон и Джозеф Лорн отправились завтракать к капитану «Доротеи». Долговязый, болезненного вида капитан Хетчинсон сообщил гостям последние новости:

— Все идет хорошо, господа. Вы прибыли в самый раз. Наш сиятельный черномазый клиент Эзомо-Ишан с нетерпением ожидает оружия. Вчера от него были посланцы. Партия черного товара должна спуститься вниз по Куарре на трех больших плотах. Как обстоит дело с обещанным ему оружием?

— Оно находится в трюме «Глории». Одновременно с погрузкой негров на борт обеих шхун мы перенесем оружие на плоты и передадим их нашему почтенному Эзомо-Ишану перед тем, как шхуна выйдет в открытое море… Сколько на каждом плоту… штук?

— Около двухсот. «Глория» примет триста пятьдесят, а «Доротея» — двести пятьдесят. Дополнительно можем принять еще штук двести. Будет тесновато, но создавать комфорт этим пассажирам компания не обязывалась! — Мистер Хетчинсон хихикнул.

Лицо Грелли светилось торжеством:

— Когда первый выстрел попадает в цель, охота всегда бывает удачной! Покамест шестьсот штук… Из них дойдут до Америки штук пятьсот. За вычетом расходов я считаю обеспеченными десять — двенадцать, даже пятнадцать тысяч фунтов выручки чистоганом! Мистер Хетчинсон, когда вы ожидаете прибытия плотов сюда, к месту стоянки «Доротеи»?

— Ждем через неделю, но готовы к погрузке хоть завтра. О’Хири с ребятами сам поднялся вверх по реке и принимал партию в Локодже, за триста или четыреста миль отсюда. Сейчас они, вероятно, уже в пути, в сопровождении наших ребят на шлюпках. Идти, конечно, им приходится с осторожностью, главным образом ночью. Впрочем, ближе к устью река достаточно широка, груз не бросается в глаза с берегов.

— Превосходно, джентльмены! Мистер Паттерсон, нам придется поработать, чтобы довести операцию до конца. Бенинских воинов оббы, слава богу, не видно, Эзомо-Ишан провел нас сюда весьма осмотрительно. Обстановка благоприятна, но действовать нужно не медля ни минуты — не забывайте, где мы находимся! Вильсон, сейчас же приготовьте шлюпку! Мы с мистером Паттерсоном и Лорном выйдем на ней навстречу плотам. До заката успеем отдохнуть.

Вечером два сенегальских негра снесли в большую шлюпку ружья, снаряжение и припасы. Экипаж обеих шхун, собравшийся на корме «Глории» и «Доротеи», провожал охотников.

Оставляя на реке, озаренной последними лучами заката, две длинные расходящиеся борозды, шлюпка быстро пошла вверх по течению. Следы ее долго держались на оранжевой зеркально-тихой глади реки.

В царившем кругом безмолвии было слышно, как мелкая волна, поднятая четырьмя парами весел, заплескалась у бортов «Глории» и достигла наконец берега, где, чуть потревоженные ею, качнулись и зашелестели листья царственно прекрасных белых лотосов.

В шлюпке было восемь человек. Грелли, в высоких сапогах и просторной блузе, заправленной в шаровары, стоял на носу, уперев руки в бока. Двуствольный штуцер крупного калибра, работы славного лондонского оружейника, лежал перед ним на носовой банке. Пара пистолетов торчала из-за пояса.

Упираясь коленями в шлюпочный борт, юный Антони готовил заряды для своего господина. На подостланном куске парусины Антони разложил полые медные трубки диаметром около полудюйма и длиною дюйма в три. Юноша набирал порох небольшой меркой и пересыпал его в одну половину трубки. Заткнув отверстие толстым промасленным пыжом из верблюжьей шерсти, он в другую половинку трубки всыпал дробь или вкладывал пулю и тоже забивал пыжом. Таким образом снаряженный патрон вставлялся в гнездо кожаного пояса.

На охоте Антони с изумительной быстротой успевал перезаряжать хозяйское ружье, и Грелли поэтому решил взять юношу в эту поездку.

На корме сидел мистер Паттерсон, в плаще и широкополой шляпе, купленной им еще в Марокко. В руках он держал ружье и полагал, что имеет весьма воинственный вид.

Рядом с ним, высоко подняв колени, правил рулем и курил трубку сумрачный Джозеф Лорн. Приглядевшись к нему пристальнее, Паттерсон убедился, что мистер Лорн — конечно, не «Джозеф», а Джузеппе: черные глаза, смуглая кожа, чуть курчавые, сильно поседевшие жесткие волосы выдавали в этом человеке южанина, итальянца.

Сидя в затылок друг другу, четыре гребца наклонялись и двигались как один человек. На передних банках гребли два матроса-европейца. Позади них, орудуя веслами с такой легкостью, точно они были сделаны из тростника, сидели два негра-сенегальца, принятые на борт «Ориона» в Марокко, — существа неутомимые, молчаливые и свирепые. Когда коричневые от загара шеи матросов уже покрылись испариной и дыхание их участилось, кожа негров оставалась такой же матово лоснящейся, какой была в начале пути.

Первую ночь экспедиция двигалась почти безостановочно. Только в самые жаркие часы следующего дня Грелли разрешил короткий отдых в мангровых зарослях у берега. Лодка шла то у самого берега, маскируясь кустами, то пересекала фарватер, сокращая расстояние на перекатах. К концу первых суток между шхунами и шлюпкой легло уже двадцать пять — тридцать миль.

Пришлось позаботиться о первом ночлеге на берегу. По знаку Грелли гребцы подвели шлюпку к песчаной косе. С этого места открывался широкий вид на верхнее течение реки. Однако шесть длинных, неподвижно вытянувшихся на песке крокодилов не проявили никакого желания потесниться или уступить свое место путешественникам.

Грелли прицелился в ближайшего из пистолета, но один из негров испустил предостерегающий крик и, бросив весла, вцепился руками в борта. Паттерсону тоже показалось не особенно желательным тревожить этих животных, и он попросил выбрать другое место для стоянки. Пришлось подняться еще на одну милю выше, где в пределы суши вдавалась небольшая заводь, заросшая водяными растениями и окруженная причудливым мангровым лесом. За мангровыми деревьями, уходившими корнями в воду, простиралась зеленая, поросшая папоротниками болотистая поляна, которая, сужаясь, переходила в едва заметную тропу.

Местность здесь была слегка холмистой, на горизонте виднелись невысокие горы, до самых вершин покрытые лесом. С ближайших к воде деревьев можно было обозревать реку на милю вверх и вниз по течению.

Лодка вошла в заводь и едва не застряла среди гигантских плоских листьев водяных растений, способных выдерживать на себе тяжесть пятилетнего ребенка. Края этих листьев загибались вверх, образуя как бы гофрированный борт вокруг всего листа. Ближе к берегу, среди высоких тростников и осоки, покачивались на потревоженной воде цветы белых лилий. Наконец путники добрались до вязкого берега, согнав с него десяток змей, убравшихся в густую осоку.

Поодаль, словно лесной царь, виднелось исполинское дерево бомбакс [47]. Оно разрослось на невысоком холме и вместе со своими побегами издали казалось целой фантастической рощей.

Когда путешественники вышли на сушу, они разглядели на болотистой почве поляны и вдоль илистого русла пересохшего ручейка много следов животных — кабанов, коз и буйволов. Лодка, по-видимому, пристала к месту водопоя диких обитателей чащи.

Для ночлега Грелли выбрал исполинский бомбакс. Это дерево оказалось толщиною в четыре обхвата, возвышаясь метров на двадцать над землей. Ветви толщиною с человеческое тело простирались во все стороны, образуя шатер тени на сорок метров в поперечнике. К стволу и побегам ветвей тянулись с земли лианы, покрытые нежными, маленькими цветами. Казалось, что огромное дерево, подобно многорукому лесному старцу, опирается на множество узловатых палок.

Паттерсон, вконец измученный бессонной предыдущей ночью, жарой и путешествием в шлюпке, едва ступив на траву, бросил на нее плащ и одеяло и, растянувшись на них, мгновенно заснул, пока остальные хлопотали над устройством лагеря.

Взобравшись с топором на дерево, матросы устроили для Грелли и Паттерсона небольшой помост. Всем остальным они приготовили места для ночлега на нижних ветвях дерева, в сплетениях лиан.

Окончив приготовление воздушной спальной, Грелли и матросы спрятали шлюпку в зарослях, перенесли из нее припасы и оружие на дерево и затем безуспешно попытались разбудить разоспавшегося Паттерсона. Он промычал что-то невнятное и, укрыв плащом голову от москитов, перевернулся на другой бок.

В стороне, у песчаного подножия холма, затрещал костер. Вскоре ужин поспел, но и запахи, распространяемые кухней, не смогли разбудить Паттерсона. Наконец, оставив Антони караулить лагерь и спящего джентльмена, Грелли, Лорн, оба сенегальца и матросы взяли ружья и отправились на охоту.

Солнце стояло уже низко над рекой и лесами. Воздух загудел от мириадов насекомых. Становилось очень сыро. Измученный Паттерсон спал с открытым ртом и раскинутыми руками. Антони защитил его сеткой от москитов и оглянулся.

Никогда еще он не был в таком лесу. Среди густо разросшихся хвощей высились пальмы раффии, похожие на огромные папоротники. Дальше от реки вздымались из лесных зарослей прямые, как мачты, тонкие и гладкие, будто отшлифованные, стволы красного и копалового деревьев. Их драгоценная древесина, твердая, как камень, по-видимому, шла на поделки туземцев, потому что ближе к воде виднелось несколько свежих пней.

В глубине леса могучие кроны деревьев переплетались между собою. Ни одного сучка не было на стволах этих деревьев до самой вершины. Лес казался ненастоящим и населенным такими же сказочными животными, какими были эти сказочные деревья.

Становилось все холоднее. Юноша уже начал было дремать, но изо всех сил боролся со сном, помня наставления Грелли.

Чтобы стряхнуть дремоту, Антони решил изготовить смоляной факел, как советовал ему хозяин. Намотав на палку пучок пакли, он густо напитал его смолой из бадьи, найденной в шлюпочной корме; она предназначалась для осмолки бортов. Готовый факел Антони положил на ветвь дерева, выбранную им для ночлега; затем он пошевелил костер и подбросил в огонь свежих ветвей.

Больше делать было решительно нечего, и Антони уселся около спящего, обхватив колени руками. Глаза слипались, мысли текли медленнее, повторялись и расплывались. Наконец голова юноши склонилась, и дремота одолела его. Теперь на поляне у заводи спало уже два человека.

Так прошло больше часа. Выпала сильная роса, лесную чащу окутал мрак, и только красные угли костра, чуть потрескивая, тлели в темноте да по черным обгорелым головешкам перебегали синие язычки.

Внезапно Антони вздрогнул и сразу отрезвел от сна. Далеко, не ближе чем в двух милях, послышался глухой выстрел, затем треск, будто сломалось и упало дерево. В полной темноте юноша взвел курок и ощупал замок своего ружья.

По какому-то необъяснимому предчувствию опасности Паттерсон, которого не могли до того разбудить ни толчки, ни окрики, тоже мгновенно пробудился и сел, озираясь вокруг. В тот же момент до него и Антони донесся сильный треск ветвей и сучьев. Где-то близко со свистом ломались и падали стволы мелких деревьев, чавкала вода в болотцах. Земля загудела от грозного топота, и на поляну вылетело какое-то громадное животное.

В отуманенном сознании Паттерсона этот миг ярко запечатлелся на всю его жизнь. Прямо перед ним в мерцающем свете костра возникла из расступившейся чащи леса тупая, опущенная к земле уродливая морда с крошечными, широко расставленными глазами и торчащим на носу рогом. В следующий миг рядом с Паттерсоном сверкнул длинный язык огня и ухнул выстрел. Это Антони почти в упор послал заряд в голову носорога. Огромный зверь взметнулся на бегу вверх, вскинул голову и свалился на бок, не добежав до берега. Земля дрогнула от падения тяжелого тела, а юный стрелок, охваченный страхом и не успев даже разобрать результата своего удачного выстрела, уронил ружье и опрометью бросился бежать к лесу.

Навстречу ему по звериной тропе, тяжело дыша, шел Грелли и остальные охотники. Когда они приблизились к туше убитого носорога, Паттерсон, шатаясь, встал на ноги и с чувством пожал руку шестнадцатилетнему груму из Ченсфильда.

Охотники осмотрели носорога. Голова его, вся в складках и буграх, была залита кровью, пуля юноши разворотила зверю мозг. Два рога на морде были тверды, как слоновая кость, и походили на уродливые лишаи или наросты на дереве. Толстая складчатая кожа была почти непроницаема для пуль. Выстрел Антони оказался необычайно удачным: промедли он еще мгновение — и Паттерсон был бы неминуемо раздавлен грузным животным.

Узкий серп ущербной луны показался над рекой. На воде задрожала длинная серебряная дорога. Тишина объяла леса и воды. Одни цикады неумолчно звенели.

Грелли, обняв юношу за плечи, повел его к дереву. Охотники взобрались на помост, и лишь теперь Паттерсон смог оценить эту предосторожность.

Влажный туман и ядовитые испарения поднимались от прибрежных тростников и гигантских папоротников. Трава у берега шелестела, и казалось, что она кишит змеями. В свете луны туша носорога отчетливо выделялась на земле.

Внезапно из зарослей вылетели на поляну легкие серые тени. Трудно было представить себе, что этих животных носят ноги, а не крылья, так воздушно легка была их скользящая, крадущаяся поступь. Издав короткий, захлебывающийся вой, они в одно мгновение пронеслись по поляне и скрылись подобно привидениям: это были шакалы, зачуявшие добычу. Вскоре их вой и плач раздались с двух сторон, и уже две стаи этих трусливых хищников появились из леса. Они подняли грызню у тела носорога, и через полчаса их было десятка два на поляне.

Еще две крадущиеся, более крупные тени вышли из чащи. Они плелись к туше носорога с низко опущенными головами, поджимая куцые хвосты.

Паттерсон, сидя на помосте рядом с Грелли, наблюдал с содроганием, как оба хищника принялись раздирать внутренности убитого зверя. Это были полосатые гиены. Их отвратительные головы со злыми круглыми, близко посаженными глазами походили и на собачьи и на свиные. Подняв измазанную в крови морду, одна из гиен потянула воздух. Шерсть поднялась у нее на загривке. Шакалы тоже насторожились и вдруг стремительно пустились наутек. За ними последовали и гиены.

В следующее мгновение хриплое мяуканье раздалось в лесной чаще.

Какое-то длинное гибкое тело скользнуло с ближайшего дерева к туше, и Паттерсон отчетливо разглядел крупного леопарда, вскочившего на спину носорога. Хвост пятнистого хищника извивался и бил по коже носорога, как хлыст. Леопард поднял голову и зарычал. Грелли положил ствол своего тяжелого ружья на сплетение ветвей, прицелился и выстрелил.

Сноп огня ослепил Паттерсона. Помост сильно тряхнуло, послышался отчаянный крик. В тот же миг вспыхнул смоляной факел Антони, и Паттерсон, нагнувшись, разглядел под деревом извивающееся тело леопарда; зверь терзал на земле, под деревом, одного из сенегальцев. Оказалось, что леопард, раненный пулей Грелли, метнулся после выстрела к дереву с людьми. Прыгнув на негра, который устроился на одной из нижних ветвей, леопард не удержался и падая, увлек свою жертву вниз.

Антони, низко наклонившись со своей ветви, размахивал горящим факелом. Грелли выстрелил из второго ствола, но промахнулся. Антони, не ожидавший выстрела, вздрогнул, сделал неверное движение и, сорвавшись с ветви, упал к корням дерева, рядом с хищником. Факел покатился в сторону, горящая смола потекла по земле.

Бросив истерзанного негра, леопард отпрянул в сторону от полыхающего огня. Залитый кровью негр вскочил на ноги и побежал. Едва лишь Антони успел приподняться, хищник ринулся на юношу и повалил его.

Грелли мгновенно спрыгнул с помоста. В руке у него сверкнул кинжал. Он нанес удар прямо под лопатку зверя и, навалившись на хищника, оттащил его от тела юноши. Кинжал, погруженный по самую рукоять между ребрами зверя, так и остался в ране.

Животное уже издыхало, но Грелли, измазанный в крови и сам похожий на дикого зверя из лесной чащи, продолжал душить леопарда своими железными руками. Хвост леопарда еще раз судорожно ударил по земле, лапы его сделали несколько конвульсивных движений, изодравших одежду Грелли в клочья, и зверь затих.

Антони, почувствовав свободу, сел. На лбу, груди и плечах юноши леопард целыми полосами содрал кожу. Глубокая рана, нанесенная зубами зверя, зияла на левой руке.

Грелли пытался подняться, но зашатался и упал на колени. Его руки и грудь тоже должны были навеки сохранить следы единоборства с грозным хищником, название которого так много лет было неразрывно связано с именем Грелли.

Никто из участников экспедиции уже не смог заснуть до утра. Израненного юношу Грелли заботливо перевязал и уложил на помосте рядом с собою. Джозеф Лорн перевязал самого Грелли.

Сенегалец Али спустился с дерева, взял головню из костра и, осмотрев убитого зверя, опалил ему усы.

— Иначе дух этого леопарда будет всю жизнь тревожить тебя по ночам, — пояснил он Грелли.

«Ну, для синьора Джакомо это еще небольшая беда!» — подумал Паттерсон.

На небе уже исчезли мелкие звезды, только редкие светила утренних созвездий еще мигали в глубокой синеве; над рекой быстро разлилась оранжевая африканская заря, птицы загомонили, и ветерок зашелестел в кронах леса. Рассвет длился несколько минут — и безоблачный день пришел на смену ночным страхам и мраку.

Бледный Паттерсон спустился с дерева совершенно уверенный, что Грелли скомандует возвращение на «Глорию». Но глава экспедиции еще спал на своем помосте рядом с забинтованным Антони. Паттерсон с нетерпением ожидал, когда проснется Грелли; судостроителю хотелось поскорее вернуться к шхунам, туда, где были мягкие постели и не было ни носорогов, ни леопардов.

Однако пробуждение руководителя экспедиции принесло почтенному бультонскому джентльмену горькое разочарование.

5

Грелли был страшен, когда, спустившись с дерева, он предстал перед остальными охотниками, уже сидевшими у костра за завтраком.

Один глаз его почти закрылся от кровоподтека. Кровь запеклась в волосах. Повязки на теле сбились в сторону, обнажив глубокие рубцы и царапины. Здоровый глаз сердито сверкал из-под жестких бровей. Он пнул ногой убитого леопарда и пошел к ручью умыться.

Завтрак прошел в молчании. Матросы нарезали ломтями мясо носорога и изжарили его. Оно оказалось сочным и напоминало свинину. Затем, к большому огорчению Паттерсона, Грелли приказал побыстрее собираться в дальнейший путь.

У Антони начался жар. Грелли приказал уложить юношу на корме, на связке одеял. Вдоль борта была развешана свежеснятая леопардовая шкура. Молча гребцы заняли свои места. Джозеф Лорн заменил на веслах тяжело раненного негра-сенегальца, который к утру потерял сознание. Его оставили лежать в кустах на месте первого ночлега экспедиции. Перед тем как сесть в шлюпку, Джозеф Лорн вернулся к этим кустам. Через минуту оттуда раздался негромкий пистолетный выстрел… и мистер Лорн вышел из кустарника. Путешествие продолжалось.

Следующая ночь, проведенная на берегу, прошла без приключений. Привал устроили в устье каменистой долины, где путники раскинули палатку, поддерживая рядом с нею огонек костра. Грелли, опасавшийся лихорадки, приказал всем своим спутникам каждый вечер выпивать стакан виски с хиной. На привале путешественников настигла первая тропическая гроза. Она смутила даже самого начальника партии: небо беспрерывно полосовали белые, оранжевые и ярко-красные молнии, а тропический ливень чуть не смыл палатку…

Еще трое суток шлюпка поднималась вверх по Куарре. Экспедиция миновала несколько больших негритянских селений. Мимо них шлюпка кралась ночью, по середине реки. Изредка попадались встречные туземные ладьи. Можно было разобрать в трубу, что они гружены глиняными сосудами, очевидно, с пальмовым маслом. На старицах и в болотах близ главного русла охотники поднимали много уток и чибисов. В лесах ворковали голуби. Однажды во время вечернего привала, углубившись в лес и перевалив через гряду холмов, путники пересекли слоновью тропу и услышали вдали трубный рев вожака слоновьего стада.

Антони уже поправился и участвовал в небольших охотничьих вылазках. Во время одной из них он наткнулся на высокое сооружение термитов и показал его остальным охотникам. Термитник — жилище африканских крылатых муравьев — оказался раза в два выше человеческого роста, напоминал формой утес или пористую скалу, словно высеченную из окаменевшей губки.

Вечером, на четвертые сутки плавания, путники заметили недалеко от берега полоски красноватой возделанной земли и небольшой поселок. Десятка два круглых конусообразных хижин окружали небольшую площадку с длинным строением посередине. Поселок был обнесен колючей изгородью. Загон для скота, где паслись козы, охраняли два подростка. У болотистой речки, впадавшей в Куарру, лежали в грязи буйволы. На прибрежной поляне бродили три-четыре стреноженные лошади, походившие на берберийских. Скота было мало. Губительная болезнь, разносимая ядовитой мухой це-це, уничтожала здешний домашний скот. Выживали только самые устойчивые особи, поколения которых выработали невосприимчивость к укусу мухи.

Лодка подошла к берегу поздно вечером и осталась незамеченной. Все население поселка уже закончило дневные работы и мирно отдыхало в хижинах.

Грелли оживился, даже повеселел. «Дичь», о которой так много думал работорговец, была перед ним. Правда, открытый разбой был опасен, но близость кораблей, готовых к приему «товара», мирный вид поселка и расчет на внезапность нападения побуждали пирата отважиться на эту охоту, обещавшую большой барыш.

У него было мало людей. Антони еще молод и слаб после ранений, Паттерсон — не боец и вдобавок совершенно «раскис»; оставалось всего пятеро, из которых один — негр.

Тем не менее, еще не имея никакого плана, Грелли старательно укрыл шлюпку в кустах, замаскировал место привала под раскидистым деревом пальмы раффии в лесу и не разрешил разводить огонь. Оставив Антони и Паттерсона караулить лодку, Грелли и его спутники с оружием в руках подкрались к опушке. Тихо, чтобы не встревожить собак, охотники за людьми взобрались на высокое дерево, откуда хорошо просматривался поселок.

Судя по всему, здесь жили люди из довольно бедного лесного племени. Было их, вероятно, не более двухсот человек; значит, взрослых мужчин — десятков пять или шесть. Дневная жизнь уже замерла, семьи погружались в сон. Лишь перед одной хижиной две женщины толкли что-то в большой деревянной долбленой ступе. К спине одной из женщин был привязан ребенок. Наконец и они скрылись. Все затихло, и только две темные тени — два сторожа, вооруженных дубинками, — неслышно двигались вдоль плетеной

изгороди внутри крааля…

Пока Грелли обдумывал способ нападения, Джозеф Лорн осматривал местность. Вдруг он заметил, что в ближних кустах к ним кто-то крадется. Вглядевшись, он узнал Антони. Через минуту юноша был у дерева и тихо вымолвил:

— Плоты!

Грелли, приказав остальным не покидать засады, неслышно спрыгнул с дерева и отправился вместе с мальчиком к реке. В надвигающихся сумерках он с берега ясно разглядел в подзорную трубу плоты, сопровождаемые шлюпками. На этом расстоянии вся флотилия казалась неподвижной.

— Антони, — проговорил Грелли, не отрывая глаз от окуляра, — возьми лодку, надо встретить плоты как можно выше по течению. Паттерсон поможет тебе грести. Передай О’Хири, чтобы плоты спустились еще на десяток миль пониже и там причалили к берегу. Их сопровождает десяток лодок. Пусть О’Хири высадится здесь с вооруженными людьми. Скажи О’Хири, что на берегу есть работа… Приведи шлюпки к этому берегу, покажи, где можно незаметно высадиться, и веди ребят прямо к нашей засаде. Сигнал — крик выпи. Паттерсон пусть караулит шлюпки. Как только ты приведешь ко мне О’Хири с людьми, возвращайся к Паттерсону.

Антони бегом бросился к кустарнику. Вдвоем с Паттерсоном они оттолкнули лодку от берега и вывели на фарватер реки. Грелли вернулся к засаде. В лесу уже царил мрак. С северо-запада надвигались грозовые тучи. Повеяло прохладой. Первые зарницы полыхнули над горизонтом. Громовые раскаты, приближаясь, делались все оглушительнее. Так прошел час.

Вдали протяжно заухала выпь. Грелли соскочил с дерева, приложил руки к губам и мастерски издал такой же крик.

Первые редкие капли дождя застучали по тугим пальмовым листьям, и вскоре тропический ливень прямыми, как водопад, струями обрушился на охотников. В кромешной тьме леса, непрерывно озаряемой вспышками молний, Грелли столкнулся под деревом с широкоплечим американцем. Человек протянул ему жесткую, крепкую, как доска, ладонь.

— С приездом, О’Хири! — приветствовал Грелли начальника своей экспедиционной партии. — Все ли благополучно? Сколько вооруженных парней с вами?

— Двадцать. Остальные спустились с плотами ниже. Что вы тут затеваете, мистер Райленд? Проклятая погода!

В коротких словах Грелли объяснил американцу задачу. О’Хири взобрался на дерево вместе со своим патроном и при частых вспышках молнии разглядел поселок. Люди, приведенные им, толпились у подножия дерева. Взглянув на них, Грелли различил разбойничьи лица, заросшие бородами до самых глаз; во тьме холодно поблескивали ружейные стволы, кинжалы и серебряные насечки пистолетных рукояток. О’Хири тронул хозяина за плечо.

— Строение посреди поселка — это храм предков и жилище жреца или старейшины рода, — сказал он. — Вон на столбе висит эроро — ритуальный колокол под деревянным идолом. Идол — это бог Олокун, покровитель морей и рек. Колоколом жрец созывает жителей. Полагаю, что через него нам и следует действовать. У меня есть негр-переводчик из племени йоруба, понимает по-английски. Хитрейшая бестия, тоже из жрецов, но был изгнан своим племенем за какие-то проделки. Субъект этот теперь готов мстить чернокожим братьям до конца дней своих. Вот, не угодно ли взглянуть на эту черную свинью с ожерельем?

Грелли увидел жирного сутулого старика с короткими пухлыми руками и втянутой в плечи головой. Лоб его охватывал серебряный обруч. Собранные в пучок курчавые волосы были намазаны жиром и заткнуты под обруч. Негр был в тунике, достигавшей ему до колен и перехваченной на плече медной пряжкой. На плечах у него болталась пятнистая шкура пантеры, шею украшало ожерелье из зубов этого зверя. Обут он был в сандалии, в отличие от босых жителей этой местности. Выражение лица, злобное и лукавое, делало его похожим на гиену.

— Зовется Урикон. Служит мне давно отменной собакой по черной дичи. Сейчас я с ним потолкую. Ну-ка, любезный Урикон, поднимись к нам и поклонись хозяину.

Взобравшись на дерево с ловкостью обезьяны, бывший жрец угодливо поцеловал руку Грелли своими толстыми красными губами.

Ливень между тем прекратился, но все небо оставалось обложенным тяжелыми тучами. Стало холоднее. Рассвет был уже недалек. Нужно было действовать быстрее. Пошептавшись с Уриконом, О’Хири посвятил Грелли в свой план и пошел расставлять людей вокруг изгороди. В их обязанность входило убивать каждого туземца, кто попытался бы искать спасения бегством. О’Хири и Грелли считали, что от поселка и его населения не должно остаться после облавы никаких следов.

Вскоре стрелки стояли вдоль всей изгороди.

О’Хири, Урикон и Грелли с его четырьмя охотниками направились прямо к жилищу жреца в середине поселка.

— Мистер Райленд, Урикон спрашивает, не заметили ли вы каких-нибудь свежих охотничьих трофеев у жителей поселка? — осведомился О’Хири.

— Несколько слоновых бивней… Сложены у двух или трех хижин…

— Хорошо! Вы увидите презабавнейшее представление. Это лучший трюк нашего Урикона.

В темноте, под неистовый лай собак, охотники подошли к центру поселка. Внезапно перед ними выросли воинственные фигуры двух сторожей, которых Грелли заприметил еще с дерева. Дубинами они преградили путь охотникам, но Урикон выступил вперед и властно приказал сторожам пасть ниц перед богами грозы, посланцами разгневанных небес.

— Ступайте к колоколу, созывайте жителей на площадь; так приказываю я, жрец богов.

Растерянные сторожа повиновались и, сопровождаемые сенегальцем Али, направились к столбу с колоколом.

Подойдя к жилицу жреца, О’Хири поднял плетеную циновку, прикрывавшую вход, и, пропустив внутрь Урикона и Грелли, вошел в хижину последним, держа за спиною пистолет.

Светильник, наполненный жиром, освещал хижину. На подстилке из звериных шкур спал старик негр, завернувшись в старое шерстяное одеяло. В углу, на подставке, стояла деревянная голова, служившая опорой слоновому бивню, покрытому искусной резьбой. Это был «алтарь предков». Урикон тронул старика за плечо и завыл тонким, пронзительным голосом, сопровождая свои завывания уродливыми корчами, как бесноватый.

Старик вскочил, дико озираясь на пришельцев.

— Вставай, о жрец, и внемли нам, посланцам бога рек и морей Олокуна! — вопил Урикон на межплеменном языке бини. — Внемли нам, вестникам великого горя! Собери свое племя, о жрец, ибо мы пришли возвестить ему скорбь!

Одновременно снаружи, у столба, врытого рядом с хижиной, зазвучали мерные, унылые звуки колокола — эроро.

Поселок ожил. Из-под циновок многих жилищ уже выглядывали головы мужчин. Детский плач раздавался по всему краалю.

Урикон вывел жреца на улицу.

— Кричи громче, о жрец, собирай свой народ, всех, до последнего младенца!

У столба Урикон повторил свои кривляния. Глядя на него, Грелли подумал, что он и впрямь одержим бесом.

— Великая беда, о жители! — исступленно вопил Урикон. — Послушайте своего жреца, который не уберег вас от несчастья! Люди вашего племени убили священного слона, сына царя богов Олокуна. У хижины убийцы стоят его священные бивни! Посланцы Олокуна, боги грозы, сами пришли к вам за искупительной жертвой!

Испуганный жрец племени в тон голосу Урикона повторил ту же весть. Теперь у столба в свете разведенного костра кривлялись и плясали уже два жреца.

Во время этого сеанса Урикон успел вполголоса предупредить своего коллегу:

— Знай, жрец, если хоть один человек ускользнет от посланцев богов, великие несчастья падут на твою голову!

Чернокожие люди подходили к огню костра с понурыми головами. Испуганные женщины с детьми на руках и за спинами становились поодаль. За ними прятались голые ребятишки с вытаращенными от любопытства и страха глазами.

— Люди! Приведите сюда ваших охотников за слонами, — приказал Урикон; и, обращаясь к О’Хири и Грелли, Урикон добавил шепотом: — Отводите мужчин-охотников в загон для скота и вяжите. Это самые сильные люди племени.

Вперед один за другим выступали хорошо сложенные, стройные люди. Матросы О’Хири отводили пленников в загон для скота. Здесь пленникам связывали руки и укладывали лицами вниз. Вскоре на мокрой от дождя земле лежали, крепко связанные сыромятными ремнями из буйволовой кожи, человек тридцать. Эта участь постигла и обоих сторожей, у которых сенегалец отобрал дубины.

Цепь стрелков вокруг крааля поредела, так как не пришлось сделать ни одного выстрела: никто из жителей поселка и не пытался спастись бегством от небесных посланцев.

Внезапно катастрофический раскат грома, грохнувший почти одновременно с оранжевой вспышкой молнии, потряс, казалось, землю и воды. Сухое высокое дерево на краю поселка треснуло сверху донизу, словно расколотое топором. Разваливаясь пополам, оно вспыхнуло ярким белым пламенем.

— На колени! — заорал Урикон. — Кто-то из вас замыслил скрыться от карающего бога! Удержите его, удержите, иначе никто не останется в живых!

Но бежать никто и не помышлял. Охваченные ужасом люди племени повалились на колени, положили ладони на землю и уткнули лица в траву между кистями рук.

Грелли, О’Хири и матросы тут же на площади связали руки остальным мужчинам и приказали женщинам нести или вести детей следом за связанными главами семейств. Все племя, как один человек, оказалось за прочной изгородью загона. Вооруженные охотники окружили загон, где нарастал отчаянный плач детей. Стали причитать и женщины. Напуганный скот сгрудился в самом дальнем конце загона.

Грелли с матросами обошли все хижины. Лишь в одной из них они нашли несколько насмерть перепуганных женщин и немедленно присоединили их к остальным пленникам.

Начинался рассвет, багровый и зловещий.

Отобрав десятка три молодых мужчин, О’Хири заставил их под охраной матросов валить деревья на берегу болотистой речки за поселком. Женщины и дети обрубали сучья.

Четыре пары буйволов, подгоняемые погонщиками из числа пленников, оттаскивали бревна к берегу и спускали их на воду лесной речки.

Еще одна группа пленников, под руководством Лорна, вязала плот. К обеду он был готов. Сделанный из бревен, перевитых гибкими растениями, плот свободно мог вместить всех пленников и даже часть скота, запас продовольствия и все слоновые бивни.

Со шлюпок доставили длинные, тридцатиметровые корабельные канаты с приделанными к ним ошейниками, свисавшими через каждые полметра.

Эти канаты с подвесками матросы положили на землю и стали попарно подводить к ним мужчин племени. Под их подбородками защелкнулись металлические застежки ошейников. Люди были «запряжены». В таком же порядке матросы О’Хири «запрягали» все остальные пары. Работа эта велась с поразительной быстротой и сноровкой.

Скоро свободных гнезд на канате не осталось, и четверо матросов, вооруженных пистолетами и ременными бичами, повели первую партию «товара» к берегу Куарры. Только тогда мужчины племени поняли, что они обмануты. Поднялся вой и крик. Однако плети и пистолетные выстрелы быстро восстановили порядок.

Следующее общее ярмо, рассчитанное тоже на шестьдесят пленников, охватило шеи взрослых подростков, женщин и девушек.

В последний канат запрягли сорок женщин и пожилых мужчин, которые показались Грелли еще пригодными в дело. Конец каната со свободными ошейниками, звякая, потащился по земле.

В загоне остались только жрец племени, восемь старух и стариков с беззубыми ртами и глубоко запавшими глазами.

Принесли заступы. Грелли сам вывел стариков из загона и, проводив их до края недавно засеянного маисового поля, приказал им копать длинную, неглубокую яму. Старый жрец, скрестив руки на груди, не взял заступа. Остальные неторопливо принялись рыть.

Не успела еще последняя партия пленников скрыться из виду, как на поле была вырыта яма локтя в два глубиной. Грелли уже вынул из-за пояса пистолет, но обернулся, услышав громкий оклик. Паттерсон, возбужденный и взволнованный, бежал к нему.

— Поразительно, сэр Фредрик! — воскликнул он, подходя к компаньону. — Сто шестьдесят человек! Пятьдесят шесть мужчин, восемьдесят женщин, двадцать четыре подростка и, сверх того, штук двадцать младенцев и маленьких ребятишек! И все это без единого выстрела, гуманно, быстро и безболезненно! Совладать с леопардом было труднее, не правда ли?

Грелли, не ответив, поднял пистолет. Прогремел первый выстрел, и старый жрец с пулей в переносице упал возле готовой могилы. Одна негритянка со сморщенной грудью, испуганная выстрелом, бросила заступ и всплеснула руками.

Загремели выстрелы матросов. Ударами кованых матросских сапог тела жертв были сброшены в яму.

Оторопевший Паттерсон в смущении побрел назад.

Через пять минут поле приняло свой обычный вид и опустело. Лишь свеженасыпанная могила на поле напоминала о пришельцах да столбы пламени подымались над хижинами крааля.

О’Хири велел пригнать на берег часть скота. Оставшиеся козы и буйволицы с блеянием и ревом носились по загону, среди пылающих изгородей и хижин.

Когда солнце склонилось к закату, от деревни остались только груды тлеющих головешек, покрытых серым пеплом. Едкий запах дыма, тлеющей шерсти, горелого мяса долго держался в воздухе.

В наступившей темноте из кустарника выползла на пожарище раненая собака с перебитой спиной. Тяжело волоча задние ноги, дряхлая сука втянула ноздрями воздух, пахнущий гарью, и, задрав голову к луне, завыла пронзительно, высоко и горестно.

6

Матросы спустили плот вниз по лесной речке к месту привала экспедиции на Куарре. Здесь их уже ждали прикованные к канату невольники. Грелли, О’Хири и Лорн внимательно осмотрели «товар» перед погрузкой, пересортировали его и даже прикинули будущую выручку. Наконец невольников погрузили на плот вместе со скотом. «Охотники» расселись по шлюпкам, и флотилия тронулась в путь.

Одна шлюпка шла под самым берегом. О’Хири осматривал с нее прибрежные заросли — искал плоты ушедшей вперед партии. Рядом с ним сидел бледный Антони, потрясенный всем виденным. События этого дня навсегда остались в его памяти черным и страшным пятном…

Перед рассветом следующего дня новый плот присоединился к трем остальным, и вся партия без промедления двинулась вниз по реке.

Края плотов были огорожены плетнями из ветвей и хвороста. С берега невозможно было разглядеть груз, и казалось, что на плотах везут только скот, привязанный к небольшим колышкам.

Еще две короткие остановки понадобились для того, чтобы напоить скот и накормить невольников; каждому в сутки давалась горсть риса, иногда добавляли и кусок вареного мяса.

Среди невольников, купленных у Эзомо-Ишана, было несколько воинственных суданских туарегов, сухих, жилистых и необычайно жестоких. О’Хири сделал их надсмотрщиками. Старшим над ними был поставлен Урикон. Свирепые, вооруженные длинными кожаными бичами, туареги-надсмотрщики, наводили на связанных пленников еще больший ужас, чем сами работорговцы.

Восьмого ноября под сильным грозовым ливнем трюмы «Глории» и «Доротеи» освободились от груза, доставленного для Эзомо-Ишана: деревянные продолговатые ящики со старыми кремневыми мушкетами, бочонки пороха и рома и несколько легких ящиков с дешевыми безделушками перекочевали на опустевшие плоты. Затем те же трюмы приняли живой груз с четырех плотов. Паттерсон отшатнулся, заглянув через люк в эти наполненные трюмы…

На другой же день обе шхуны с еще мокрыми от ливня парусами, гулко хлопавшими на ветру, миновали устье Куарры, вышли в море и взяли курс на остров Фернандо-По. В водах острова были высажены на шлюпках Грелли, мистер Паттерсон и Антони. Они вернулись на «Орион». Хозяин корабля, еще не сменив своего экспедиционного костюма на мундир, который он обычно носил на бриге, пригласил к себе пастора Редлинга.

— Мой дорогой пастор, — обратился он к священнику самым задушевным и прочувствованным тоном, — я скорблю о том мраке языческих заблуждений, в коем погрязли несчастные души здешних туземцев. Сюда изредка заходят корабли, здесь трудятся миссионеры, с которыми вы познакомились за время нашего отсутствия. Вы посетовали, что на этом острове еще нет христианского храма. Я хочу, чтобы после нашего посещения он был здесь воздвигнут. Прошу вас сейчас же договориться о подробностях со здешними деятелями, ибо уже через два часа мы поднимем якоря. Вероятно, среди этих миссионеров вы найдете сильного верой христианина-проповедника, который сможет стать священником будущего скромного храма. В ином случае придется призвать пастыря из Европы. Не откажите принять от меня эту тысячу фунтов на устройство церкви для обращения язычников к истинному богу. Благоволите распоряжаться этими деньгами всецело по вашему усмотрению, ибо я знаю, что передаю их в достойнейшие руки!

Пастор Редлинг с поклоном принял подписанный чек и молча осенил зиждителя широким знамением креста…

Через несколько часов бухта Санта-Изабель снова опустела: два корабля уже пенили волны, унося живой груз к невольничьим рынкам Америки, а третье судно — бриг «Орион» — на всех парусах летело к далекому острову в Индийском океане.

Глава 6. Постоялец миссис Бингль

Ребенка скорее создать, чем машину.
Чулки драгоценнее жизни людской,
И виселиц ряд оживляет картину,
Свободы расцвет знаменуя собой.
Не странно ль, что, если является в гости
К нам голод и слышится вопль бедняка,
За ломку машины ломаются кости
И ценятся жизни дешевле чулка.

Байрон

«Клянусь, что никогда ни одному лицу или лицам на свете не открою имен тех, кто участвует в этом тайном комитете, их действий, собраний, потайных мест, одеяния, черт лица, наружного вида или всего того, что может повести к их раскрытию… под угрозой изъятия из мира первым встретившим меня братом…

Да поможет мне бог и благословит меня сохранить мою клятву ненарушимой».

Клятва английских луддитов

1

Старый слуга Френсис опустил шторы, задернул занавески на окнах и принес свечи в кабинет мистера Уильяма Томпсона.

Невеселый сочельник выдался в этом году! Где-то в неведомых водах, под чужими небесами, находится сын Ричард, а с ним и два верных друга дома. Может быть, им сейчас грозит опасность? Или среди чудес южных морей они подымают стаканы за удачу и недосуг им даже вспомнить об оставшихся на родине? А может быть, и они сейчас с грустью думают о зимних сумерках, тяжелых хлопьях снега, пустующем столе для пикета и старых друзьях у камелька?

Миссис Томпсон, известная всему Бультону дама-благотворительница, пришла в кабинет супруга, чтобы рассеять его раздумье и пригласить к заботливо накрытому рождественскому столу.

— Уильям, — сказала она мужу, — сегодня нам будет грустно за праздничным столом. Так хочется, чтобы сегодняшний сочельник был настоящим христианским рождеством, как в добрые старые времена! Пошлите, сэр, слугу на улицу и велите привести какого-нибудь маленького бедного мальчика, чтобы посадить его за этот стол. Я уж так давно не видела детей в нашем доме!

Сам мистер Томпсон вышел на поиски «святочного мальчика». Искать пришлось недолго. Достигнув ближайшего перекрестка, он заметил перед освещенным окном лавки немца-колбасника маленькую фигурку мальчика, созерцавшего рождественских поросят и окорока, украшенные кружевной бумагой. Как во всех почтенных святочных рассказах, мальчик был бедно одет, ежился от холода, дул на озябшие пальцы и не сводил глаз с поросенка в бумажном уборе.

Юный джентльмен едва не дал стрекача от мистера Томпсона, но, по-видимому, тоже вспомнил святочные традиции и последовал за адвокатом.

— Вот здесь сними свою куртку, мальчик, и скажи этой доброй леди, как тебя зовут, — сказал мистер Томпсон своему гостю, входя в переднюю.

— Мое имя Томас Бингль, сэр, — отвечал «святочный мальчик», — мама дала мне полшиллинга на сладости и велела скорее возвращаться домой. У нас нынче тоже будет праздничное угощение.

— Томас Бингль? Скажи, Томас, не ты ли вместе с твоей матерью был у меня однажды летом в конторе? Ты меня узнаешь, Том?

— Да, сэр.

— Вероятно, мой совет и моя помощь пошли на пользу этому семейству. Знаешь, Дэзи, в свое время я снабдил мать этого мальчика рекомендательным письмом к Паттерсону. Вероятно, ты работаешь на верфи, Том?

— Нет, сэр.

— Еще один прибор к столу! Дэзи, сведи мальчика к умывальнику. Френсис, зажгите праздничные свечи. Садись за стол, Томас, и скажи мне, чем же ты сейчас занимаешься.

— Я учусь в школе мистера Гемфри Чейзвика, сэр.

— Это весьма похвально, но откуда же у миссис Бингль берутся средства на твое образование, Томас? Она жаловалась мне на нужду… Впрочем, я не хочу отвлекать тебя от жареного гуся! Я припоминаю, что у тебя есть старший брат. Дела вашего семейства, очевидно, улучшились? Вовремя поданный мною совет…

— Благодарю вас, сэр.

— Дэзи, теперь приготовь своему гостю пакет. Он отнесет его домой, другим членам семьи. Расскажи мне, Томас, как поживает миссис Бингль.

— Сэр, когда мама привела нас в доки мистера Паттерсона, Джорджа поставили на разгрузку леса, а меня — убирать стружки и опилки. Там, на верфи, их были целые горы. Я возил их на тачке и отбирал мелочь от больших обрезков. Большие продают на дрова подороже, а мелочь покупают бедняки. Там работает много других мальчиков. Мы с Джорджем приходили в доки к шести часам утра, а в девять вечера возвращались домой. Мне казалось, что это длится целый год, а прошло не больше месяца. Потом к нашей соседке тете Полли — знаете, к той старухе, у которой раздавило сына при спуске нового корабля, — приехала одна леди…

— Очевидно, из твоего комитета, Дэзи. Продолжай, мальчик.

— Нет, эта леди была не из комитета. Леди из комитета всегда долго говорят о спасении души, дают несколько пенсов и обещают прислать поношенное платье. А это была красивая, молодая, очень добрая леди. Когда тетка Полли рассказала ей о гибели своего сына Майка, молодая леди заплакала. Потом через несколько дней наш управляющий, мистер Чейзвик, позвал тетю Полли и сказал, что ей пойдет пенсия, а за квартиру уплачено вперед за целый год.

— И тогда твоя мать тоже обратилась к этой леди?

— Да, сэр, моя мама разузнала, кто была эта дама, и сама пошла к ней со мной — далеко, за двенадцать миль от города. Леди говорила с мамой в парковой беседке, и с тех пор у нас все переменилось. Меня отдали в школу мистера Чейзвика, и я уже умею писать и решать задачи. Джорджа взял в обучение мистер Барлет, старший чертежник на верфи. Теперь Джордж научился здорово рисовать корабли и уже зарабатывает деньги чертежами, ему ведь пятнадцать! Мистер Барлет говорит, что, если Джордж и дальше будет, учиться, из него выйдет настоящий художник… А когда мама сдаст нашу вторую комнату какому-нибудь тихому жильцу, тогда мы заживем совсем хорошо.

— А ты не узнал, как зовут эту даму? Видно, она очень богата, если может обеспечить благополучие двух семейств сразу? Дэзи, кто бы это мог быть из здешних благотворительниц?

— Не знаю, Уильям, и впервые слышу об этой таинственной особе…

— Я знаю ее имя, сэр! Она помогла и нашему старому Паткинсу, который оттяпал себе топором пальцы на левой руке. Он теперь живет у нее в Ченсфильде домашним столяром… Ее зовут леди Эмили Райленд, и… она самая красивая леди в целом графстве!..

2

Прошли праздничные дни. Мистер Уильям Томпсон давно позабыл и маленького гостя, и рождественскую ветку омелы. С каждым днем у старого адвоката все больше забот. Прежде он всегда радовался, когда краснорожий почтальон слезал с дилижанса перед дверью конторы, втаскивал наверх потертый кожаный мешок и выкладывал на столе Дженкинса, старшего клерка, пачку газет, журналов, запечатанных пакетов и конвертов с деловыми и дружескими письмами. Теперь не то! Торопливые письма, хлопотные, неприятные дела, тревожные вести… Будто сама река времен изменила течение, стала быстрее, мутнее: видно, и ее заставили крутить фабричные колеса! А он, доктор прав и королевский адвокат, уже сделался стар для этого водоворота…

Январским вечером, когда в желтом свете фонарей, висящих над каменными арками ворот, тихо реяли сухие снежинки, мистер Уильям Томпсон пешком возвращался из конторы домой. Как любил он прежде эту привычную, неторопливую прогулку! Сколько славных судейских речей он обдумал на этих знакомых узких улицах!.. На ходу так хорошо слагались плавные фразы, вспоминались ораторы древности, Цицерон… Ох, у Цицерона не было тех забот, которые ныне выпадают на долю юриста! При Цицероне чернь было легче держать в повиновении, чем этих, нынешних… Римская чернь бездельничала, довольствуясь крохами с патрицианского стола, жила «хлебом и зрелищами», а эти… эти создают все богатства нации: их руки должны быть проворны, а головы — покорны! Самое опасное — если они сами поймут свою силу, ибо их много, целые толпы. Собранные воедино на фабриках, они легко могут сговориться… Это страшно!

…Вон за городом виден багровый отсвет. Это дальний отблеск огней над рудником.

День и ночь скрипучий ворот поднимает там из-под земли огромные плетеные корзины с черным земляным углем. Над рудником всегда стоит грязно-белое, с красным отблеском облако. Это — пар, новая стихия, рожденная слиянием двух древних стихий — огня и воды. Огненные машины, громоздкие и неуклюжие, похожие на грозных идолов древности, пыхтят и тяжко вздыхают; качаются тяжелые коромысла над паровым цилиндром, и с каждым вздохом машины в небо взлетает новое облачко пара… А под землей, в ходах и штольнях бультонской шахты, живут люди, живут при тусклых свечах целыми семьями, с детьми и женами, редко-редко поднимаясь на свет божий. Это не преступники, не колодники, это просто крестьяне, «выгороженные» со своего клочка земли, или иные обездоленные бедняки. У них на шее железные обручи; на обручах выгравирована фамилия гордого владельца угольных копей — сэра Гарри Хартли графа Эльсвика. В газетах пишут, что в парламенте теперь как раз обсуждается прошение рудокопов о снятии этих шейных обручей… [48]

А вон там, вдоль реки Кельсекс, на дальних окраинах Бультона, где теряется нескончаемая Соборная улица, громоздятся новые фабрики мистера Райленда — суконные, хлопчатобумажные, канатные…

Старый адвокат вспомнил, как совсем недавно в сопровождении управляющего «Северобританской компании» мистера Ральфа Норварда он осматривал эти фабрики, уже работающие и еще строящиеся… Мистеру Томпсону запомнились дети — маленькие, тщедушные фигурки, иные в деревянных башмаках, иные — на высоких колодках, чтобы детские ручонки могли дотягиваться до станков… Одна маленькая, пяти-шестилетняя девочка потеряла колодку и споткнулась. Мастер сердито схватил колодку и ударил девочку по голове… А женщины-работницы!.. Худые, ко всему равнодушные, с землистыми лицами, с тощими, уродливыми руками… Придаток к машинам, что ж поделаешь!

Сотнями умирают эти женщины и ребятишки от фабричной горячки, похожей на тюремный тиф. Вот так и проходит их жизнь с самого детства и до… койки в Доме общественного призрения, где супруга адвоката миссис Дэзи Томпсон жертвует пенсы на деревянные гробы… Что и говорить, это все грустно для страны, для нации, но…

…Но зато за один лишь прошлый, 1772 год (мистер Томпсон уже успел подвести этот итог отечественной коммерции); новые фабрики в Англии дали более десяти миллионов фунтов годового оборота! Сколько выгод связано с этой цифрой для британских юристов вроде мистера Томпсона, сколько жалоб, споров, петиций — для британского парламента!..

Ведь эти тени с бескровными лицами, эти фабричные рабочие, они пожаловались-таки парламенту! Море скорби и нищеты не всегда остается покойным, иногда оно волнуется и бьется о каменные берега!..

Ответом на все петиции был недавний билль о правах предпринимателей… Разумеется, парламент оказал поддержку не простолюдинам, а столпам нации, предпринимателям: он узаконил труд детей с пятилетнего возраста… Да и как могло быть иначе? Фабриканты вводят новые машины, новые станки, и уже не прежний опытный ткач, прядильщик, сучильщик, а пара детских рук у станка вырабатывает пряжу и ткань в десять раз больше прежнего и… в десять раз дешевле!

В памяти мистера Томпсона еще свежо то время, когда его страна, его богатеющая Англия, стала ввозить из своих американских колоний новое волокно — хлопок. Прекрасная вещь, если дать ей хорошую обработку. И ум человеческий, неистощимый на выдумку, быстро нашел новые способы, чтобы дешевле и лучше обрабатывать это волокно. Не угодно ли? Какой-то обыкновенный английский плотник, по имени Харгривс, взял да выдумал прядильный станок и назвал его «Дженни», по имени своей белокурой дочурки. Давно ли это было? Да нет еще и десяти лет, а уж по всей Англии крутятся эти прялки, и уже придуманы новые ткацкие станки, чтобы и ткачество не отставало от прядения. Разумеется, число новых фабрик с машинами будет год от года расти — спрос на товар велик, а работа на станках дешева… Но вот куда же деваться прежним добрым мастерам и подмастерьям, отцам семейств и вековечным труженикам? Это… не совсем ясно! Хм! Если подумаешь, то действительно их положение становится…

Размышления адвоката были прерваны отчаянной руганью с высоты козел… Мистер Томпсон, оказавшийся в своих раздумьях как раз на середине улицы, еле-еле успел увернуться из-под копыт. Толстый кучер осыпал рассеянного джентльмена проклятиями, но седок… дружеским жестом откинул меховую полость, приглашая несколько сконфуженного адвоката занять место на сиденье: оказалось, что мистер Уильям Томпсон едва не угодил под коляску бультонского банкира мистера Сэмюэля Ленди!

Старые друзья вместе доехали до адвокатского дома. В пути бультонский юрист оправился от испуга и предложил мистеру Ленди провести нынешний вечер в дружеской беседе. У господина адвоката было о чем потолковать с надежным другом дома!

Оба джентльмена, хозяин и гость, уселись в креслах старинного кабинета. Кофе и ликер стояли на круглом столике. Пламя свечей рождало рубиновые искорки на маслянистой поверхности разлитого в рюмки ликера. В камине громко трещали дрова; они то вспыхивали, рассыпая искры, то покрывались серым пеплом тления, но углы кабинета оставались в полумраке, и оттуда, из зеленоватого сумрака, доносилось цвирканье неугомонного сверчка, одного из старожилов этого покоя.

— Свежие новости? — спросил банкир, указывая на распечатанные конверты писем. — Где сейчас находится бриг?

— Письма отправлены двенадцатого ноября и помечены так: «Гринвичский меридиан, десять градусов южной широты, Гвинейский залив». Встречный военный корабль, фрегат «Крестоносец», доставил их в Плимут очень быстро. Ричард пишет, что «Орион» зайдет с грузом в Капштадт и затем отправится дальше. Возможно, что сочельник они праздновали уже на острове Райленда. Паттерсон описывает, как он едва спасся в Африке от носорогов и леопардов. Вероятно, страшно преувеличивает!.. Гораздо более удивительные вещи происходят на самом судне. Ричард пишет о них, правда, очень скупо, но из его письма ясно, что между ним и Райлендом возникла вражда. Он намекает на какие-то темные дела главы новой компании.

— Неужели Ричард, пребывая в обществе леди Стенфорд, находит время, чтобы заниматься и делами компании?

— Сэмюэль, я доверю вам то, что пока скрыто даже от моей жены. Ричард расторг в пути свою помолвку с леди Эллен…

— Боже мой! Какие же причины?

— Понимаете, Сэмюэль, этот Райленд вторично встал между моим сыном и его избранницей. Правда, я не могу сказать, чтобы симпатизировал новому выбору Ричарда, но тем не менее его помолвка уже стала известной в городе. И вот в пути Ричард сделал открытие, не оставляющее, увы, никаких неясностей насчет отношений между леди Эллен и Фредриком Райлендом.

— Позвольте! Да ведь они знакомы всего полгода!

— И тем не менее факт бесспорен. Ричард в этом уверен.

— Какие сенсационные вести! А… леди Эмили?

— Видите ли, Мортон пишет мне, чтобы я, с соблюдением особых предосторожностей, начал готовить бракоразводный процесс. Следовательно, дело серьезно.

— Уильям, старая поговорка гласит: «Пока суп варится, он всегда горячее, чем поданный к столу». Может быть, по возвращении все уладится? Вообще это плавание — странная затея для такого делового джентльмена, как Фредрик Райленд.

— Ричард пишет о нем вещи еще более странные. Из его намеков следует, что Райленд не является даже законным наследником Ченсфильда!

— Ну, это уже слепая оскорбленная ревность! Она сделала вашего сына явно пристрастным.

— Возможно. Для меня законность вступления Райленда в права наследства не оставляет сомнений. Тем не менее Ричард прямо советует мне прекратить всякие отношения с «Северобританской компанией» и ее главой.

— Чепуха! Райленд — крупный делец, быть может, не всегда разборчивый в средствах, но человек широкого размаха. Я связан с ним серьезными делами. Читали вы в последнем номере «Монитора», как возросли дивиденды компании и какой масштаб принимают заокеанские торговые операции? Кроме того, Райленд подарил городу крупные суммы на благоустройство и церкви — на богоугодные дела.

— Все это так. Но где источники этих средств? Он расходует по меньшей мере в полтора раза больше суммы дивидендов, опубликованных в «Мониторе». За словами Ричарда что-то кроется, я убежден в этом!

Ленди хотел возразить, но махнул рукой и вздохнул. Мистер Уильям продолжал:

— Помните, Ленди, тот уютный летний вечер, когда я огласил в узком кругу друзей подробности спасения Райленда? Так вот, рукопись Мортона, по-видимому, умалчивает о существенных подробностях этих событий. Я обязался хранить в тайне один эпизод, случившийся как раз накануне этого вечера, но дела так осложнились, что я обязан быть вполне откровенным с вами. В этот день ко мне явился незнакомец. Он назвал себя Роджерсом…

Старый Ленди, весь обратившись в слух, не произносил ни слова. В настороженной тишине только сухо потрескивали дрова да сверчок время от времени подавал из угла свой голосок. Мистер Томпсон перешел на полушепот.

— Человек этот искал следы похищенных драгоценностей и больше всего интересовался обстоятельствами гибели «Черной стрелы» и спасения Райленда. Роджерс высказал предположение, что Райленд убил капитана Бернардито Луиса и овладел сокровищем этого пирата — драгоценными камнями, оцененными в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов!

Замолчал даже сверчок. Только Френсис шаркал в столовой подагрическими ногами в войлочных туфлях.

— Скажите, мистер Томпсон, — многозначительно спросил банкир, — вам известен агент Райленда, бывший моряк Джеффри Мак-Райль?

— Я слышал это имя минувшим летом… Какая-то история о нападении бандита на его квартиру…

— А вы не поставили эту историю в связь с вашим загадочным посетителем Роджерсом?

— Нет, это не приходило мне в голову.

— Так ведь именно ваш Роджерс и был тем самым бандитом… Он ограбил Мак-Райля и чуть не убил его.

— Боже мой!

— Удар несомненно был нацелен в Райленда. И, быть может, именно вы, Уильям, косвенно помогли нанести этот удар по интересам вашего важнейшего клиента.

— Но, Ленди, если подозрения Роджерса справедливы, то он, вероятно, искал свою долю добычи в сокровище Бернардито. Мой уважаемый клиент, овладевший ворованными драгоценностями, сам навлек на себя риск встретить других претендентов на это краденное богатство.

— Ваш Роджерс — просто ловкий бандит! Ему понадобилась ваша помощь, чтобы найти способ обокрасть сэра Фредрика.

— Послушайте, Ленди, с каких пор сами вы превратились в такого горячего защитника Райленда? Чем вас околдовал этот человек? Что за поветрие охватило умы самых почтенных старожилов Бультона? Паттерсон стал его компаньоном. Вы вступили с ним, по вашим словам, в серьезные деловые отношения. Леди Стенфорд вверила ему все свои свободные средства. «Монитор» его превозносит, и поговаривают, что редактор даже стал акционером компании. Бультонский мэр принял от Райленда крупную сумму для нужд города. Портовые и таможенные власти оказывают ему широкую поддержку. Государственные контролеры сукон что-то подозрительно легко ставят пломбы на изделия «Бультонской мануфактуры». Даже церковь… Вы слышали, какие похвалы воздались жертвователю во время последней проповеди в соборе? Наконец, сотни мелких держателей акций… Нет, это даже не поветрие, это какая-то дьявольская паутина, черт побери! Но я могу смело утверждать, что деловые отношения с этим клиентом не лишили меня независимости. Мне выгодно вести дела компании, но я могу в любую минуту прекратить их, как того желает мой сын. Почему вы молчите, Сэмюэль?

— Уильям! Откровенность за откровенность! Лучше вам узнать правду, прежде чем следовать бредовым советам вашего ослепленного сына… Вам в точности известно, что главные средства моего банка составляют вклады Паттерсона, еще нескольких фабрикантов, ваши собственные, наконец средства страхового общества…

— Боже мой, к чему это предисловие? Дела банка я знаю лучше, чем свои! Не пугайте меня, Ленди!

— Так послушайте, Уильям. Во время летней паники на бирже я скупил на крупную сумму падавшие в цене бумаги — и просчитался… Подошли срочные платежи, я нуждался в немедленном займе. Я метался, как в лихорадке, ибо при малейшем признаке беспокойства вкладчиков я должен был бы объявить себя банкротом. Я тщательно скрывал положение дел даже от ближайших друзей, но Мак-Райль знал о моем просчете, ибо часть бумаг я купил через него. Он-то и познакомил меня с мистером Райлендом, и мы быстро нашли с этим джентльменом общий язык. И вот в самый критический для «Бультонс-банка» момент Райленд бегло проверил мой баланс и пошел на крупный риск, ссудив меня под вексель шестьюдесятью тысячами фунтов, правда под высокие проценты.

— Дальше, Ленди, дальше!

— Я вывернулся с платежами и ожил. Банк выстоял благодаря этой поддержке. Но, дорогой мой Уильям, эти шестьдесят тысяч были… не в денежных купюрах. Это были крупные бриллианты, которые агенты Райленда негласно продали в Голландии от моего имени. Райленд предложил мне камни и услуги агентов, с тем чтобы его имя не упоминалось при продаже камней. Что мне оставалось делать? Мог ли я тогда задумываться о происхождении этих камней? Да и можно ли считать несовместимым с джентльменской честью присвоение средств мертвого пирата?

Мистер Томпсон тяжело дышал.

— У меня дрожат колени, — простонал он. — Сэмюэль, вы не должны сердиться, но я буду вынужден перевести свои вклады…

— Уильям, это, увы, невозможно. После того как банк устоял, я вложил, по настойчивому совету Паттерсона, все новые вклады в бумаги «Северобританской компании» и жду от них быстрого оборота. Свободных денег, чтобы вернуть такой крупный вклад, как ваш, у меня нет. Теперь судьба — и моя и ваша — всецело связана с процветанием компании Райленда.

— Боже мой! Значит, любой удар по репутации этой фирмы или пятно на имени ее владельца…

— …сделает нас нищими, мой старый друг! Наше благополучие — в чужих руках, Уильям!

В глубоком молчании, воцарившемся в кабинете, из затемненного угла вновь, еще явственнее, чем прежде, зазвучало редкое, сухое и будто насмешливое: цвирк! цвирк! цвирк!

И вдруг среди этой тягостной тишины старый Френсис, поправлявший оконную штору, испуганно всплеснул руками и опрокинул фарфоровую вазу.

— Мистер Уильям, смотрите в окно… На Соборной улице горят новые фабрики мистера Райленда!

Оба старых джентльмена бросились к окну. Над городскими крышами полыхало багровое зарево. Даже сквозь двойные стекла в кабинет проникал отдаленный звук набата и дважды донесся нестройный звук ружейных залпов.

3

Вниз по Соборной улице, начинавшейся у Ольдпорт Сквера и терявшейся под конец в дымной неразберихе окраинных трущоб, двигалась серая, молчаливая толпа мужчин, женщин и детей, одетых в рабочие блузы и передники. Многие шли с непокрытыми головами. У иных на плечах виднелись ломы и молоты, кое-где над плечом идущего в толпе колыхался и ружейный ствол. Издали вся процессия походила на погребальную.

Почти третью часть толпы составляли дети. В неуклюжих деревянных башмаках, они тяжело шагали, держась за руки старших товарищей. Некоторые, самые юные, по извечной детской привычке, еще хватались за юбки женщин, бредущих в лохмотьях, с каменными, суровыми лицами. Сбывалось предчувствие бультонского адвоката: море скорби и отчаяния выплеснулось на городскую улицу и билось о ее каменные берега!

Над первой шеренгой колыхался плакат, написанный черной краской по белой полосе холста:

«ПРОЧЬ МАШИНЫ!»

У некоторых участников процессии на груди были прикреплены дощечки с надписями: «Я искалечен машиной», «Машина работает — я голодаю».

Когда процессия, миновав два-три перекрестка, стала приближаться к окраине, высокий человек в плаще, похожий на пуританского [49] проповедника кромвельских времен, затянул диким голосом песню, подхваченную всей толпой. Мотив звучал, как церковный хорал, однообразно и торжественно.

Прохожие на улицах останавливались и провожали процессию то сочувственными, то испуганными взглядами. На самой окраине демонстрантов все чаще встречали приветственные возгласы из окон и с тротуаров.

Процессия приближалась к длинной глухой ограде, за которой виднелись кирпичные здания цехов «Бультонской мануфактуры» и соседнего с нею канатного завода. В глубине, вдоль северной границы всего промышленного участка, протекала речка; незамерзшая вода ее с маслянистыми пятнами на поверхности чернела среди заснеженных берегов. Две баржи стояли у причала. На самом берегу высилось здание красильной. Выше по течению речку перегораживала плотина. Вода недовольно шумела в отводном рукаве, встречая позеленевшие склизкие лопасти больших деревянных колес, укрепленных меж кирпичных стен. Эти колеса, со скрипом ворочаясь, двигали громоздкие рычаги передаточных механизмов и крутили станки в мастерских и цехах «Бультонской мануфактуры». Впрочем, большая часть колес находилась сейчас в покое. Вода лишь чуть-чуть покачивала их и с бульканьем бежала под лопасти…

Приводы, машины, станки… Плохо стало при них настоящему рабочему человеку! Хозяин не хочет платить ему, если эту работу выполняет машина. К ней можно приставить семилетнего парнишку или девчонку, и они отлично будут помогать машине по шестнадцать часов в сутки за жалкий фартинг и десяток тумаков в придачу. Стыдно сказать: господа в парламенте разрешили брать на фабрики детей с пятилетнего возраста… И все это наделали чертовы машины!

Толпа глухо шумела, подходя к главным воротам. Здесь, у этих знакомых, ненавистных ворот, шествие остановилось. Обширный двор и цехи всех фабрик были как вымершие. С неба падали снежинки, постепенно превращавшие двор в ровную нехоженую целину. Ворота были заперты изнутри. Во дворе перед воротами расхаживали толстый констебль и два его помощника.

Люди забарабанили в чугунные ворота. Констебль вышел из калитки на улицу и обратился к рабочим. Вместо общепринятых слов человеческой речи он издал несколько лающих звуков, означавших, что народу следует разойтись по домам и что на фабрику их сегодня не пустят.

Из фабричной конторы спешил к воротам маленький человечек в парике с косицей. В руках он держал лорнет [50] и тетрадь с какими-то списками.

— Старший приказчик хозяина, — зашептали в толпе, — тот, кто хочет заменить наши руки железными машинами!

Высоким, тонким голосом, приложив лорнет к глазам, приказчик закричал собравшимся:

— Что за сборище? Если вы решили работать, приходите утром, по одному. Скопом я вас не пущу. А сейчас будьте благоразумны, расходитесь по домам!

Внезапно перед воротами выросла фигура человека, похожего на кромвелевского проповедника. Снежинки падали на его седые всклокоченные волосы.

— Люди! — закричал он пронзительно. — Не слушайте изверга! Это он вместо божьих душ ставит в цехи железные машины, эти порождения сатаны. Они питаются человеческой кровью. Жертвы их неисчислимы. Следом за машинами крадутся голод, нищета, увечье. Сокрушим изделия Вельзевула! Вперед, храбрецы, вперед, братья, за мной!

Пока оратор с жаром обращался к толпе, небольшой смуглый человек в сопровождении нескольких ловких мальчишек быстро перелез через ограду и оттолкнул приказчика от ворот. Человек одним ударом лома отодвинул тяжелый засов. Констебль и его помощники были сбиты с ног толпой, ринувшейся в ворота. Несколько клерков и мастеров выскочили было из конторы на помощь констеблю и старшему приказчику, но в нерешительности остановились на полдороги. Приказчик, потерявший лорнет и тетрадь, благоразумно ретировался за их спины и теперь криками побуждал их к наступательным действиям. Помощник констебля вынырнул из толпы, вскочил на верховую лошадь и помчался галопом вверх по Соборной улице.

Люди уже взламывали двери цехов. Звенели выбитые стекла, сыпалась штукатурка, трещали двери. Послышались удары по металлу и треск разрываемых тканей, еще натянутых на станочные рамы. Машины, ящики, двери, даже скамьи и табуреты — все разлеталось под ударами молотов.

Тем временем смуглый человек, открывший ворота, ловко взобрался на чердак суконного цеха и, склонившись над грудой тряпья, высек огонь. Вскоре из чердачных окон вырвались красные языки огня с чадным, черным дымом.

В этот миг пара взмыленных храпящих лошадей внесла в ворота легкий желтый шарабан. Не дожидаясь, пока кучер перехватит вожжи и остановит экипаж, седок соскочил на землю. Глазам его представились испуганные клерки, прижавшиеся к стене конторы, и объятые яростью женщины и дети во дворе.

— Норвард! Управляющий! Смерть ему, смерть! — послышались крики.

В управляющего полетели камни.

Вообразив, что перед ним только эти слабые противники, Норвард ринулся со шпагой в толпу и, нанося направо и налево свистящие удары по головам, ворвался в дверь кирпичной пристройки прядильного цеха, откуда доносился треск ломаемых машин. Здесь суровые, молчаливые люди били молотами по рычагам и кривошипам передаточных механизмов. Увидев их, Норвард стал пятиться к двери. Перед ним выросла фигура длинноволосого проповедника. Управляющий выхватил пистолет… Рабочие подались вперед, прикрывая своего вожака. В дюйме от головы Норварда просвистел топор. Пронзительно завизжав, управляющий на четвереньках, с обезьяньей ловкостью выскочил из пристройки.

Очутившись снова на дворе, он увидел толпу женщин, бегущих из суконного цеха, уже охваченного пламенем. По соседству пылал канатный завод. Три конные упряжки пожарной команды, подминая и расталкивая встречных, влетели в открытые ворота, а за оградой уже заблистали штыки и мундиры королевских драгун. Солдаты окружили весь участок и хватали разбегавшихся рабочих. Норвард осыпал их бранью и проклятиями.

В глубине двора, у здания красильной, группа самых непримиримых разрушителей еще продолжала размахивать молотами. Заметив их, офицер подал команду своим стрелкам. Щелкнули курки. Грянул залп. Снег окрасился кровью. Отчаянно вскрикнули женщины, кто-то застонал… Солдаты перезаряжали ружья. Несколько драгун бросились преследовать последнюю группу рабочих; отстреливаясь из охотничьих ружей, они отходили к реке. Их вожак показал рукой на баржу у причала. Взбежав на нее, человек десять — двенадцать кинулись с баржи в ледяную воду. Вслед им раздался повторный ружейный залп, но беглецы уже достигли противоположного берега и скрылись в ночном мраке.

Во дворе валялись части исковерканных машин, ломы, топоры, охотничьи ружья, шляпы, обрывки холста, тлеющая пряжа. Громко стонали раненые. Драгуны повели к воротам хмурую толпу арестованных — по неумолимому королевскому закону [51], этих людей ждала виселица…

Смуглый человек, успевший поджечь несколько строений «Бультонской мануфактуры», услыхал первый залп, сидя под стропилами красильного цеха. Пора было и ему подумать о спасении! Он быстро сорвал с себя тлевшую куртку и передник ремесленника. Под ними оказался нарядный камзол, перехваченный поясом с дорогим испанским кинжалом и тяжелым пистолетом. Из-за пазухи он достал бархатный берет и прикрыл им свои волнистые волосы, а на левую руку надел свинцовую перчатку.

Констебль уже взбирался на чердак, где ремесленник только что закончил свое превращение в нарядного джентльмена. Три помощника констебля стояли внизу, под стремянной лестницей.

Едва полицейский, нагнувшись, полез в темноте под стропила, переодетый человек нанес ему удар рукоятью пистолета. Тело полицейского неподвижно растянулось на чердачном полу. Человек в камзоле высунулся в окно.

— Спешите сюда, — крикнул он вниз, — здесь еще кто-то прячется!

Трое полицейских заторопились наверх. Как только последний из них взобрался по лестнице, человек в камзоле соскочил вниз и, оттолкнув лестницу, подошел прямо к Норварду.

— Сэр, — указал он пистолетом на покинутый чердак, — пошлите туда солдат. Там еще прячутся эти разбойники.

Пока Норвард распоряжался, незнакомец спокойно вышел из ворот, властно раздвинул цепь солдат и уже на улице обернулся. По чердачному окну залпами стреляли солдаты…

Незнакомец завернул в переулок и заметил во дворе какого-то дома несколько оседланных лошадей под охраной солдата. Беглец подошел к коновязи и резко приказал солдату подвести его коня.

— Вашего коня? Вы ошиблись, я вас не знаю, ваша честь!

В следующее мгновение солдат лежал на земле, сбитый с ног ударом свинцовой перчатки. Незнакомец выбрал коня, подтянул спущенную подпругу и взнуздал лошадь. Выехав на темную боковую улицу, он погнал коня галопом и скакал несколько миль до гостиницы «Белый медведь». Сдав во дворе лошадь, как знатный путешественник, незнакомец не зашел в гостиницу, а отправился дальше пешком и добрался до противоположной окраины города. Он постучал в окно первого этажа большого кирпичного дома на Чарджент-стрит.

— Это вы, мистер Ханслоу? — спросил его женский голос. — О, какой на вас сегодня красивый камзол!

— Скажите, миссис Бингль, когда возвращается из школы ваш Томас?

— В субботу он приходит в полдень, а утром в понедельник опять уходит в пансион мистера Чейзвика на целую неделю. Завтра суббота, он придет. Зачем он вам понадобился, сэр?

— Хочу дать ему одно поручение. Я прошу, отпустите его завтра со мной на весь день. Кстати, если утром явится один старик, разбудите меня, пожалуйста!

4

Постоялец миссис Бингль не успел проспать и трех часов, как среди ночи раздался стук в наружную дверь.

Мистер Ханслоу, по-видимому, привык спать с чуткостью лесного зверя: он сразу вскочил с постели и облачился в темноте с необычайной быстротой. Только вместо нарядного камзола он надел поношенный, выцветший и латаный костюм старьевщика и торопливо обмотал тряпкой кисть левой руки.

— Проснитесь, мистер Ханслоу! — крикнула хозяйка не совсем довольным тоном. — Старик, которого вы ожидали, уже явился… Сейчас пять часов утра, — добавила она укоризненно.

— Нет, меня ты не ждал, Ханслоу! — произнес уже в комнате жильца чей-то осипший голос. Вошедший прикрыл дверь и тяжело опустился на стул. — Зажги-ка свет, мистер Ханслоу, да принеси мне поесть и переодеться.

— Как, это вы, Меджерсон? — удивился хозяин. Он зажег свечу и поставил ее на стол. — В хорошеньком же, однако, виде! Как вы пробрались по улицам незамеченным? Нет ли погони?

— Да, мне, конечно, не следовало идти к тебе, Ханслоу, но ищеек я обманул; кажется, хвоста за мной нет. Рассвет занимается, я не мог оставаться дольше на улице в этом наряде. Кроме того, я голоден и страшно озяб.

Хозяин поставил перед гостем тарелку с холодной бараниной и налил из фляжки стакан тодди [52]. Кастрюлю с горячей водой для этого напитка он вытащил из полупотухшего камина. Гость с жадностью принялся за еду.

Перед хозяином комнаты сидел изможденный, худой старик с длинными седыми волосами, падавшими на плечи. Впалые щеки были покрыты глубокими морщинами, две резкие борозды спускались от носа к подбородку. Глазницы Меджерсона были необычайно глубоки, и в суровом взгляде, горевшем из-под густых, нависших бровей, чудилась непреклонная решимость борца.

— Куда вы скрылись вчера, Меджерсон? Я видел, как вы с ребятами переправились вплавь через речонку.

— Благодарение богу, с одним делом покончено! Ты, Ханслоу, хорошо помог нам вчера расправиться с извергами: проклятые машины преданы огню, и честным труженикам теперь станет легче. Люди будут спокойно трудиться в лоне семьи или в общих цехах; свои изделия, плоды искусного ремесла, они смогут продавать по прежним ценам; малые дети тружеников снова предадутся младенческим забавам и играм, ибо отцы и матери смогут сами кормить ребятишек, не продавая их безбожным фабрикантам… В Бультоне умолк шум машин, значит в Бультоне высохнут детские слезы! Ты сделал вчера доброе дело, друг Ханслоу, бог наградит тебя за помощь беднякам. Скажи, хочешь ли ты помогать нам и впредь?

— Как, разве вы, Меджерсон, намерены остаться здесь, в Бультоне? Это слишком опасно. Если вас схватят, то…

— …еще раз осудят на смерть, хочешь ты сказать? Судьба моя — бороться со злом и защищать обездоленных. Во имя сего благого дела я приму другой облик, какой подскажет мне разум, и снова, препоясавшись мечом господним, буду сражаться с мучителями народа. Аминь!

Суровый фанатизм Меджерсона, непреклонная воля и страстная ненависть, прозвучавшая в его словах, поразили мистера Ханслоу. Он глядел на собеседника с уважением.

— Откуда вы родом, Меджерсон, и давно ли вы ведете эту вашу… войну со злом? — спросил он тихо.

Меджерсон пристально поглядел в глаза хозяину:

— Об этом не следует спрашивать, Ханслоу, но… ты честен с нами, я знаю… Родом я из Ланкашира. Мне пятьдесят лет, и двадцать из них я отдал борьбе за правду. Меня еще помнят в Ланкашире. Там бедняки оказали мне честь: я был выбран в первый стачечный комитет еще четырнадцать лет назад. За это меня приговорили к смерти, но рабочие напали на полицейский возок и вырвали нас, пятерых осужденных, из рук палачей. Потом я перебрался в Спитфильд, близ Лондона. Почти десять лет мы боролись там за наши права, за свободу детей, проданных в фабричное рабство, за уничтожение главного зла — машин. В нас стреляли солдаты — мы не сдавались. Многих схватили и повесили — мы продолжали сопротивляться и уничтожать машины. Наконец мы были побеждены, но я снова спасся от неминуемой петли и ушел сюда, в Бультон, чтобы бороться дальше. Ненависть моя к палачам, к богачам неправедным священна и неистощима. Я спрашиваю тебя: хочешь ли ты и впредь помогать нашему правому делу?

— Что же вы намерены еще затеять здесь, мистер Меджерсон?

— Пока в Северном графстве не сгорит последняя фабричная прялка, я не покину своих братьев по этой священной войне.

— Хм! Прялки меня, правду говоря, не слишком интересуют, пусть себе крутятся! Мне нужно сделать кое-кого сговорчивым. У нас, то есть у меня и у вашего братства, есть общий враг, мистер Меджерсон. Зовут его, как вы догадываетесь…

— …Фредрик Джонатан Райленд, виконт Ченсфильд, сын Вельзевула! Самое имя его проклято: он хочет машинами заменить всех людей на своих гнусных фабриках. Райленд — продавец человеческого мяса. Но его машины вчера сгинули в огненной геенне…

— Можете не сомневаться, мистер Меджерсон, что он построит новые, и очень быстро. Нет, нужно нанести ему еще один удар, такой, от которого ни он, ни его друзья уж никогда бы не смогли оправиться. Бультонская верфь строит ему корабли. Вот ее и нужно уничтожить. Это убьет насмерть всю компанию Райленда и… заставит его отдать то, что принадлежит другим по праву.

В глазах Меджерсона, скрытых нависшими бровями, зажглись огни. Взгляд его стал похожим на тлеющий костер в глубокой пещере, видимый ночью сквозь кусты.

— Райленд и Паттерсон — оба они заслужили ненависть и проклятие рабочих людей, — проговорил он торжественно. — Да будет так: братство луддитов благословляет тебя на этот шаг, и оно поможет тебе так же, как ты вчера помог братству, синьор Фернандо Диас!

Мнимый мистер Ханслоу переменился в лице и быстро прикрыл рот своему гостю:

— Тише, сакраменто! Откуда, синьор, вы знаете мое настоящее имя?

— Оно давно известно братству, и потому я еще в прошлый твой приезд не случайно оказался с тобой в одном гостиничном номере… У нас есть незримые союзники и тайные уши… Нам известна и цель твоей борьбы с этим Райлендом: ты ищешь драгоценности пиратского главаря… Эта цель чужда нашему братству, но ты молод, смел и честен, и мы готовы видеть в тебе союзника. Помни одно: к предателям мы беспощадны…

— Что ж, коли так — ударим по рукам, синьор Меджерсон!

Теперь вы должны переменить платье. На всякий случай я приобрел кое-что из гардероба покойного мастера Джона Бингля. Наденьте-ка этот темный фрак; вероятно, покойный супруг нашей домохозяйки надевал его по большим праздникам, идя в церковь… Сейчас я займусь вашей прической. Недаром я два года был бродячим актером. Волосы мы вам подстрижем… Вот так! Теперь вы — почтенный клерк какой-нибудь шотландской фирмы. Посмотрите на себя в зеркало. Пусть теперь кто-нибудь узнает в вас Элиота Меджерсона, черт побери!

— Ты действительно превратил меня в клерка, Фернандо Диас. Что ж, это, видно, перст божий! На время я сохраню обличие клерка и нынче же «приеду» дилижансом из Эдинбурга в гостиницу «Белый медведь». Там я сниму номер, пока не найду себе более удобное пристанище.

— Как мы будем держать с вами тайную связь, мистер Меджерсон?

— Уже не Меджерсон, Фернандо! Меджерсона ты превратил в клерка Арчибальда Стейболда. Запомни: Арчибальд Стейболд, гостиница «Белый медведь». А связь с тобой будем поддерживать по-старому. Ты не забыл тумбу для афиш на Гарденрод? Присматривайся, как и раньше, к объявлениям цирка… Сообщай о своих планах. На самый крайний случай, если придется спасаться бегством, ты найдешь приют и помощь у «ирландских братьев». Где их искать в Бультоне, тебе известно… А теперь прощай, брат Фернандо!

5

Миссис Бингль, впустившая в свое жилище Элиота Меджерсона и выпустившая шотландского клерка Арчибальда Стейболда, несказанно удивилась разительному различию во внешности и костюме этих двух джентльменов. Без особого труда она опознала на клерке Стейболде под меховым плащом, еще вчера служившим ее жильцу, фрак и панталоны покойного мужа. Добрая женщина уже собралась было к своей соседке, тете Полли, чтобы с должной серьезностью обсудить это удивительное превращение весьма сомнительного оборванца в респектабельного господина, как новый стук раздался у входных дверей, но на этот раз слабый и нерешительный.

Перед изумленной миссис Бингль опять предстала фигура старика, но сгорбленного, хилого и ничем не похожего на предыдущего посетителя.

— Могу ли я видеть мистера Ханслоу? — спросил гость слабым, старческим голосом.

Миссис Бингль видела, как старик вошел в комнату ее жильца, с трудом таща за собою два небольших ящика и клетку, прикрытую цветным платком. Уже через несколько минут жилец миссис Бингль выпустил своего второго гостя из комнаты. Уходя, тот задержался в дверях и сказал с порога:

— Микси любит орехи и фрукты, но ест также молоко и белый хлеб. В холод одевайте ее в шерстяную курточку, она привыкла к здешней зиме. А за моим плащом и шляпой пришлите мальчика, я живу недалеко. Но это совсем старые, поношенные вещи, мистер Ханслоу!

Снедаемая любопытством, миссис Бингль приникла к замочной скважине в дверях жильца. То, что она увидела, окончательно поразило ее.

Вместо солидного мистера Ханслоу, всегда носившего парик с косицей, высокую шляпу и два теплых жилета, на стуле перед зеркалом сидел красивый молодой человек, чернобровый, с косыми баками и волнистыми, коротко подстриженными волосами. Расстегнутый воротник рубашки обнажал сильную, загорелую шею. Перед ним стояли на столе две миски с какими-то жидкостями и целая коробка с мазями, красками, волосами и бородами. В руке он держал тоненькую палочку и сидел, как художник перед мольбертом, всматриваясь в зеркало и чуть прикасаясь палочкой к своему лицу. При этих манипуляциях миссис Бингль впервые заметила, что на левой руке ее жильца нет четвертого пальца.

Новые толчки в дверь заставили миссис Бингль покинуть свой наблюдательный пост. Если бы она не сделала этого, то ей пришлось бы пережить сильный испуг, так как мистер Ханслоу немедленно подскочил к окну, проверил, открывается ли оно, сунул за пояс нож, подхватил под мышку плащ и стал у подоконника, держа в каждой руке по пистолету.

Но приготовлений этих миссис Бингль не видела, а сам жилец, услышав в комнате хозяйки веселый голос Бингля-младшего, отложил боевые доспехи и, усевшись опять перед зеркалом, возобновил свои занятия с кисточкой.

— Томас, — крикнул он мальчику, сунув ему в дверную щель записку, — сбегай-ка по этому адресу и принеси мне плащ и шляпу.

Не прошло и получаса, как мальчик вернулся со свертком, Ханслоу все еще сидел у зеркала. Голову и лицо он прикрывал полотенцем, так что мальчик видел одни глаза постояльца.

— Послушай, Томас, — заговорил Ханслоу, — хотел бы ты недельку отдохнуть от своих школьных занятий, если это разрешат мама и мистер Чейзвик?

— Да, мистер Ханслоу, очень хотел бы.

— Так вот, я хочу предложить тебе нетрудную интересную работу на одну или две недели.

— Ах, работу… Такую же, как на верфи Паттерсона, или полегче?

— Что? Ты знаешь, какие работы производятся на верфи? Разве ты бывал там?

— Конечно, знаю. На этой верфи я работал целый месяц, а сейчас мой брат Джордж учится и работает там в конторе.

— Да ты просто находка для меня, Томас! Нет, твоя работа будет, наверно, совсем не похожей на все, что ты в своей жизни делал. Скажи, ты когда-нибудь видел шарманку?

— Ну, конечно, видел. Дядюшка Поттер, тот самый старик, от которого я сейчас принес вещи, ходил раньше с шарманкой по дворам, а мы бегали за ним. Какая у него была умная обезьяна! Ее звали Микси… Раньше с ним ходил один мальчишка, Томми Вуд, но он поступил юнгой на корабль, и с тех пор дядюшка Поттер сидит дома. Ему одному не под силу таскать шарманку по дворам.

— Так вот, одну или две недели ты будешь делать то же, что когда-то делал Томми Вуд. Если я останусь доволен тобою, то дам тебе двадцать шиллингов, большой перочинный нож, и, главное, ты получишь в полную собственность музыкальный ящик старого Поттера и обезьянку Микси. Что ж ты молчишь? Не веришь? Тогда посмотри-ка сюда! — И Фернандо сдернул с клетки покрывавший ее цветной платок.

Глаза у Томаса стали круглыми, как пуговицы на его курточке. От безграничного изумления он забыл даже обрадоваться. Потом он бросился на колени перед клеткой и пытался сквозь прутья погладить маленькую мартышку в зеленом платьице, печально сгорбившуюся в глубине клетки.

— Дай ей конфету, — сказал Фернандо, вынимая из кармана лакомство.

Мартышка протянула мальчику маленькую коричневую ручку, так похожую на человеческую, что Фернандо испытал какое-то чувство неловкости перед этим разумным существом, посаженным в клетку. Однако зверек потянулся к Томасу не за конфеткой: вид обрадованного, взволнованного мальчика, по-видимому, возбудил в обезьянке какие-то сильные ответные чувства. Она заметалась по клетке и закричала. Томас открыл дверцу. Зверек сразу вскочил мальчику на плечо и с человеческой нежностью обнял своего освободителя за шею. Том не выдержал; он обхватил обезьянку обеими руками и, прижавшись к ней лицом, засмеялся и заплакал от сладкой радости, жалости и волнения.

— Я вижу, что ты доволен, Том, и я сам рад доставить тебе удовольствие, — снова заговорил Фернандо, и голос чуть-чуть изменил ему. — Я потом все объясню: как себя держать, о чем разговаривать с людьми и чего им не надо говорить. Если тебя спросят, давно ли ты меня знаешь, ты скажешь, что очень давно. Скажи, как вы называли дедушку Поттера?

— Томми Вуд и все ребята говорили ему «дядюшка Метью».

— Дядюшка Метью! Очень хорошо. Меня, видишь ли, тоже зовут Метью, поэтому на улице ты и меня будешь звать дядюшкой Метью. Теперь посмотри-ка на меня!

Перед мальчиком как живой стоял старый дядюшка Поттер с его насупленными бровями, седыми баками и сгорбленной фигурой, в зеленом выцветшем плаще и черной шляпе.

От удивления мальчик разинул рот. Обезьянка соскочила на пол и перепрыгнула на кровать. Мальчик бросился ловить зверька и ловко надел ему ошейник и курточку. Привлеченная шумом, в комнату вошла миссис Бингль.

— До свиданья, мама! — крикнул Томас. — Мы сейчас уходим на бультонскую дорогу с дядюшкой Метью!

Миссис Бингль, онемев от изумления, смотрела, как старик взвалил шарманку на спину; мальчик взял под мышку клетку, укутанную платком, и «ящик с сюрпризами». Уходя, мистер Ханслоу, превращенный в старого Метью Поттера, сказал хозяйке:

— Миссис Бингль, все, что вы сегодня видели, возможно, несколько удивляет вас, но я очень прошу не придавать этому никакого значения и никому об этом не рассказывать.

Когда жилец и его помощник удалились, миссис Бингль осталась стоять со скрещенными на животе руками перед захлопнувшейся дверью; честная женщина разрывалась от жестокой борьбы между тягостным обетом молчания и страстным желанием поделиться с соседками своими удивительными открытиями.

6

Ранним утром 1 февраля на бультонском шоссе шагал старый шарманщик, сопровождаемый мальчиком с обезьянкой. Они не заходили ни в один из дворов и шли по обочине почтового тракта.

Скупое февральское солнце перед полуднем стало чуть пригревать землю. Снег на дороге почернел; в колеях, оставленных дилижансами, стояла вода.

— Том, все, что я рассказал тебе сейчас про пирата Бернардито Луиса, не пересказывай никому, — сказал шарманщик своему юному спутнику.

— Что вы, дядюшка Метью, никто не услышит от меня ни словечка! Скажите, сколько же теперь лет сыну Бернардито?

— Ему пятый год. Я совсем недавно его видел.

— Да ну? Каков же он собой?

— Обыкновенный мальчик… Умеешь ли ты писать, а?

— Конечно, умею. И считать и решать задачи про купцов и встречные дилижансы.

— Молодец! А что делает на верфи твой брат Джордж?

— Он работает рисовальщиком и чертежником. Только знаешь что, дядюшка Метью? Джордж очень умный, он читает запрещенные книги и хочет стать «сыном свободы».

— Вот как! Я в его годы подумывал о другом!.. Так слушай, Том, я скажу тебе адрес сына и матери капитана Бернардито. Но если ты кому-нибудь проболтаешься, то ночью сам Бернардито придет за тобой и зашьет тебе рот, слышишь?

— Слышу, — ответил мальчик упавшим голосом.

— Если мы с тобой расстанемся и ты услышишь, что я погиб, то напиши синьоре Эстрелле и маленькому Диего письмо. Запоминай адрес: «Греция, порт Пирей, предместье, дом купца Георгия Каридаса». Напиши им, что их друг из Толедо умер. А теперь скажи мне, какие поместья встречаются на этой дороге?

— Вон та нарядная дача — это усадьба леди Стенфорд. Ей принадлежит дом, где мы живем. Дальше будет Ченсфильд, потом поместье, которое называется Уольвсвуд, а дальше я не знаю.

— Так вот, кто бы тебя ни спросил, куда ты идешь, говори — в Уольвсвуд, понял?

— Ладно. Но по дороге хорошо бы заглянуть в Ченсфильд! Вон за парком уже видны две башенки на большом доме. Там живет одна очень красивая и добрая леди. Дядюшка Метью, давайте покажем ей нашу Микси!

— Как, Том, ты, оказывается, знаешь и эту леди? — воскликнул шарманщик. — Да ты какой-то всезнайка! К ней-то мы и идем, потому что нам нужно вручить ей маленький сверток. Ей ты можешь сыграть хоть все четыре песенки, что играет наша шарманка… Но там, в Ченсфильде, эта прекрасная леди живет не одна! Там, в том же старом доме, есть темная щель кровожадного паука, чью хитрейшую паутину я должен разорвать… если сам не запутаюсь в ней, — добавил он вполголоса.

Усталый мальчик замолчал, недоверчиво и испуганно косясь на приближающийся парк и дом, где в глухой щели будто бы прячется от солнца и плетет свою сеть неведомый сказочно страшный паук…

День уже перевалил на вторую половину, когда оба путника, не передохнув в Ченсфильде, уже брели в обратный путь.

— Нам чертовски не повезло, мой мальчик, — бормотал шарманщик. — Паук затащил нашу прекрасную леди в индийские воды на своем проклятом корабле! Боюсь, что она может не вернуться из этого плавания… Что ж, придется нам еще сегодня добраться до конторы старого мистера Томпсона и оставить ему сверток, адресованный леди Райленд. Нам с тобой, Том, слишком опасно держать этот сверток при себе, ибо он стоит дороже, чем любой дом по этому унылому шоссе…

По дороге в Бультон ехал какой-то добродушный фермер. Он сперва обдал наших путников грязью из-под колес своей легкой повозки, а затем сжалился над ними, уныло бредущими, мокрыми от дождя. Под вечер возница высадил голодных и полузамерзших странников перед высокой дверью дома, где помещалась юридическая контора «Томпсон и сын».

Глава 7. Клинок и кольчуга

1

В субботу, первый день февраля, на бультонском внешнем рейде раздался пушечный выстрел, оповестивший портовых чиновников о прибытии судна.

Выпавший с утра снег таял, но сырой, холодный ветер нагонял с моря новые тучи. Прибой ревел у портового мола, и даже в гавани волны сильно качали две шлюпки с прибывшего американского корабля. Борясь с волной, они приближались к причалу.

На первой из них среди других пассажиров сидел высокий путешественник в индейской куртке, расшитой красными узорами. Из-под войлочной шляпы с загнутыми полями выбилась на его лоб седоватая прядь, прикрывшая косой шрам над переносицей. На поясе висел нож в узорчатых ножнах и два крупнокалиберных пистолета. Путешественник не спускал глаз с двух кожаных мешков, обшитых ременными полосками. Они лежали на дне шлюпки вместе с большим черным саквояжем пассажира. На мешках сидели два его спутника в матросских плащах.

Группа встречающих на берегу ждала прихода шлюпок. В стороне, заложив руки в карманы, стояли с видом глубочайшего безразличия двое портовых зевак. Когда гребцы первой шлюпки пришвартовались к причалу, эта парочка удалилась за штабель ящиков.

Оба субъекта стали наблюдать из-за прикрытия за высадкой пассажиров.

Таможенный чиновник пригласил прибывших в длинное серое здание на берегу. Он грубо толкнул одного из матросов, вытаскивавших на берег тяжелые мешки, но путешественник в индейской куртке отвел чиновника в сторону и сказал ему вполголоса несколько слов, упомянув имя сэра Фредрика Райленда. Лицо чиновника расплылось в улыбке. Он почтительно похлопал рукой увесистые мешки и удалился, оставив путешественника, матросов и их груз на опустевшем пирсе.

На зевак, укрывшихся за штабелем, слова путешественника оказали магическое действие. Один из них с поклоном подошел к приезжим, другой побежал за извозчиком. Очень скоро багаж был погружен в коляску, приезжий занял место на сиденье, а его матросы стали на подножках экипажа. Оба неожиданных помощника остались следить за высадкой пассажиров второй шлюпки.

На улице Портового Маяка экипаж остановился перед каменной аркой двухэтажного дома. Над аркой красовалась вывеска с изображением очень бурного моря и тупомордого кита в продольном разрезе, позволявшем созерцать внутренности животного. В области его желудка бесстрашный живописец поместил стол с бутылками и двух пирующих матросов.

Дым от десятков трубок синими полосами вился под низким потолком таверны. На столиках гремели кости, звякали монеты. Кружки с элем [53] опорожнялись тем быстрее, чем ближе день подходил к вечеру. Когда входная дверь открывалась, с улицы врывался в зал густой клуб холодного февральского воздуха. Морозный пар смешивался с табачным дымом, и свет закопченной люстры еле пробивался сквозь эти облака.

За высокой буфетной стойкой, среди бутылок, оловянных кружек и тарелок с закусками, стоял хозяин таверны, человек, известный морякам всех пяти частей света.

Рукава его блузы были закатаны и обнажали сильные волосатые руки с тяжелыми, как гири, кулаками. На груди висела серебряная боцманская дудка. Коротко постриженная борода иссиня-черного цвета обрамляла бледное, без единого пятнышка румянца лицо. Глаза глядели холодно и властно из-под тяжелых век. У стойки, справа от хозяина, всегда виднелась пара черных костылей.

Уже пятый год шел с тех пор, как боцман Вудро Крейг потерял в морском бою ступни обеих ног и стал за стойку в купленном им небольшом трактире. Прежний хозяин этого заведения еле сводил концы с концами, но у Крейга дело пошло. Через год после перехода к новому хозяину трактир «Чрево кита» стал самым известным на западном побережье Англии. Бультонцы осведомлялись здесь о времени прихода любых кораблей; купцы обменивались новостями из всех стран мира. Моряки при помощи смазливых девиц спускали за два-три дня все, что зарабатывали в течение месяцев океанских рейсов. Капитаны вербовали здесь экипажи, а судовладельцы находили капитанов для кораблей.

В душных номерах верхнего этажа, куда вино и блюда подавались молчаливыми исполнительными слугами-неграми, совершались всевозможные сделки между купцами, моряками и владельцами судов. Нередко эти совещания кончались пиром далеко за полночь. Подчас это бывали совсем особые сделки, когда один из договаривающихся развязывал мешок с золотом, а его партнеры прятали за пазуху оружие и выходили из таверны, низко опустив поля своих шляп и прикрыв подбородки плащами…

На этот раз сам хозяин таверны, знаменитый и таинственный Вудро Крейг, выбрался из-за стойки, чтобы встретить путешественника в индейской куртке и его спутников. Матросы, прибывшие с этим моряком, сразу нашли множество собеседников в общем зале; тяжеленные мешки быстро очутились в самой нарядной из верхних комнат, куда Вудро проводил и путешественника. Дверь за ними захлопнулась, и приезжий сбросил свою широкополую шляпу, накрывшую сразу чуть ли не половину стола.

— Ты вернулся вовремя, Джузеппе, — говорил хозяин таверны. — У нас в Бультоне стало неспокойно с тех пор, как Фернандо нанес Мак-Райлю свой визит. Райленд приказал взять под наблюдение всех приезжающих. Ты видел моих ребят в порту? Хлопот у нас прибавилось. Раньше мои люди работали на одного Райленда, теперь же у меня целое сыскное бюро. Три десятка частных агентов, понимаешь? Для полиции я ловлю воров и фальшивомонетчиков; для ревнивцев слежу за их женами; для предпринимателей нахожу соглядатаев; приходится выполнять и особые частные поручения… Это прибыльно! А нынче ночью меня вызвал сам полковник Хауэрстон. Ты слышал о нем?

— О полковнике Хауэрстоне? Начальнике тайной канцелярии при военном министре? Разве полковник сейчас в Бультоне?

— Прибыл нынче ночью с двумя офицерами штаба; остановился в «Белом медведе». Они давно ловят какого-то опасного проповедника. Он появился здесь недавно, чтобы сеять смуту среди рабочих. Зовут его Элиот Меджерсон. В Бультоне он стал главою тайного братства разрушителей машин, и полковник Хауэрстон всего на несколько часов опоздал к пожару «Бультонской мануфактуры».

— Как, разве сгорела «Большая мануфактура»?

— Не далее как вчера. Весь Бультон поднят на ноги. Хауэрстон просил меня помочь изловить Меджерсона и его «братьев луддитов». У Меджерсона есть помощник, кажется, не из здешних, очень ловкий парень. Я пустил по их следу моего компаньона Линса и самую опытную из ищеек — Куницу Френка. Помнишь его?

— Бывшего картежного шулера? Помню! Скажи, Вудро, удалось тебе узнать что-нибудь новое о Фернандо? Райленд требует, чтобы Фернандо Диас был уничтожен любой ценой.

— Он исчез из Бультона и, по-видимому, из Англии.

— Фернандо, несомненно, имел здесь сообщников. Он охотился за Леопардом Грелли и должен появиться снова. Кто мог знать, что камень был у Мака?

— Об этом мог догадаться Лоусон, бывший оценщик. Только он и видел алмаз в руках Мака.

— Ты не пробовал прощупать этого Лоусона?

— Это нелегко: он живет в порту и знает всех моих людей в лицо. Я советую тебе, Джузеппе, поселиться у него на несколько дней. Он сдает свой домик приезжим. Под видом чужеземца ты, быть может, что-нибудь и выведаешь у него. Отправляйся к нему сегодня же, в этом наряде… Теперь рассказывай, какие новости привез ты от Леопарда.

— Он выручил хорошие деньги за партию негров. Мы с Джеффри продали их в Америке, более шестисот душ… Вот они! — И моряк указал на мешки. — Сегодня я доставлю эти мешочки в банк Ленди. «Глория» и «Доротея» пошли теперь в Южную Африку ловить кафров и зулусов. Леопард не любит проторенных дорог к Золотому Берегу или Гамбии; на африканском юге он возьмет негров дешевле, и это даст ему еще тысяч двадцать. Леопарду нужны деньги, он замышляет крупные дела. Будут строиться кирпичный и литейный заводы, новая суконная, новая хлопчатобумажная фабрика; «Бультонская мануфактура» должна вырасти вдвое. Да, вероятно, и верфь Паттерсона Грелли приберет к рукам так же, как и банк Ленди…

— Что ж, в добрый час! Как поживает его леди?

— Она вряд ли вернется в Ченсфильд. Там, наверно, вскоре появится другая леди, более покладистая.

— Как же он думает разделаться с первой?

— Или она получит развод, или… в море нередки несчастные случаи! Кстати, Джакомо велел тебе не спускать глаз с конторы Томпсона.

— Я наблюдаю за ней в четыре глаза. Удалось купить адвокатского кучера Флетчера и старшего клерка конторы Дженкинса. С этим Дженкинсом, боцманом Бутби и капитаном Блеквудом я набираю матросню для «Окрыленного». Ты, Джузеппе, идешь на «Окрыленном» первым помощником. Можешь сегодня познакомиться здесь с твоим будущим капитаном, которого Джакомо сманил с «Крестоносца». Толковый моряк, но боюсь, что он набит честностью, как фаршированный желудок гречневой кашей. Тебе придется заняться его воспитанием. Нынче вы должны подписать ваши контракты в конторе Томпсона; там в шесть вечера ты найдешь управляющего компанией мистера Норварда и нового капитана — Блеквуда. Эх, поплавал бы и я с вами, да проклятые костыли держат меня во «Чреве китовом», как пророка Иону… [54]

Сообщив все это, хозяин таверны заковылял на своих костылях вниз. В большом зале царило в этот день необычное оживление. Как только хозяин занял место у стойки, матросы в одиночку и целыми группами стали подходить к этому алтарю таверны. Вудро коротко отвечал на приветствия, всматривался в стоящих перед ним и записывал некоторые имена в засаленную синюю книжку. Всем, кто удостаивался чести попасть на страничку этой книжки, открывался новый кредит. Остальные смотрели на них с завистью.

После полудня в таверну явился новый капитан «Окрыленного», мистер Блеквуд. В отдельном номере он беседовал с каждым из членов будущего экипажа. Одним из первых к нему подошел худой человек с запавшими глазами и землистым цветом лица. Капитан бросил взгляд на его бумаги.

«Джемс Кольгрев, рисовальщик и гравер», — прочел моряк. Он с сомнением взглянул на впалые щеки и худые руки гравера.

— Вы давно оставили свою профессию, Кольгрев? — осведомился капитан.

— Да, сэр, уже четыре года… Два последних года я плаваю матросом.

— Что же побудило вас к этому?

— Ах, сэр, это печальная история. Она разбила сердце моей матери. Мистер Крейг хорошо знает мою судьбу.

Вудро Крейг действительно хорошо знал историю этого человека. Нужда и лишения заставили молодого мастера принять один частный заказ на изготовление некоего брачного документа. Заказ был выполнен, причем гравер Кольгрев столь успешно конкурировал с государственными органами, что изготовленный документ вполне удовлетворил и заказчика и британские власти. Через некоторое время Кольгрев попытал свои силы на поприще конкуренции с денежным печатным станком и при первой же довольно наивной попытке угодил за решетку бультонской крепости-тюрьмы. Смехотворность попытки, семнадцатилетний возраст злодея и вмешательство важного заступника побудили судью вынести очень мягкий приговор; через два года Кольгрев оказался на свободе и явился в порт, чтобы предложить свои услуги любому капитану, который согласился бы увезти его подальше от Англии. Вудро Крейг узнал в порту бывшего гравера и, памятуя о документе, определил Кольгрева матросом на каботажное судно. Теперь Вудро почел за благо перевести Кольгрева в состав экипажа «Окрыленного».

Боцман капера Джон Бутби и старший клерк конторы Томпсон тощий мистер Дженкинс протягивали морякам листы контрактов и большое перо. Не все моряки умели подписать свое имя, многие ставили крестики и кружочки, и тогда за них расписывался Дженкинс. Затем он скрипучим голосом читал слова контракта вслух, и моряк, не пытаясь вникать в туманные юридические формулы, отправлялся с узелком под мышкой в доки Паттерсона.

Когда вечерние огни города приветливо замигали в туманном воздухе, весь экипаж «Окрыленного», насчитывавший более трехсот человек, был уже на борту, а капитан Блеквуд отправился подписывать свой контракт в контору Томпсона.

2

Миссис Бингль собрала в узелок свежевыглаженное белье своего давнишнего клиента Эндрью Лоусона; повесив на двери замок, она направилась в порт, к его домику.

Около дома она заметила коляску. Мистер Лоусон встречал нового постояльца. Прибыл он, вероятно, издалека. На приезжем был необычный кожаный костюм, украшенный бахромой и индейским узором. Багаж его заключался в большом черном саквояже. Прачка подождала у калитки, пока суматоха в доме уляжется. Когда пустой кэб отъехал, миссис Бингль постучала в окно. Сначала в комнате залаял пудель, потом открылась задняя дверь. Слуга хозяина выглянул во двор.

— Мистер Лоусон занят, — сказал он. — Присядьте, миссис Бингль, и расскажите, что новенького слышно в городе.

— Ох, Грегори, вы не поверите, какие удивительные вещи произошли нынче у меня на глазах! Вы знаете, несколько дней назад у меня тоже поселился постоялец, очень спокойный одинокий жилец, из приезжих…

Плотина молчания, слишком долго сдерживавшая стихию женского красноречия, наконец прорвалась, и первой жертвой хлынувшего потока оказался Грегори. Миссис Бингль повествовала вдохновенно. Лицо ее раскраснелось, а в глазах зажглись искры. Она не просто рассказывала — она изображала в лицах все, чему была свидетельницей в комнате своего жильца…

В соседнем помещении мистер Лоусон беседовал с новым постояльцем. Услышав голос миссис Бингль, Лоусон прервал беседу и покинул комнату приезжего, чтобы расплатиться с прачкой. Приезжий давно уже прислушивался к художественному повествованию за стеной. Вслед за Лоусоном он шагнул в кухню, где ораторствовала прачка. В этот миг миссис Бингль изображала с помощью узла с бельем и стула, как ее жилец, превращенный в шарманщика, покидал квартиру с юным Томасом.

Новый постоялец Лоусона осведомился, не является ли миссис Бингль прачкой, присовокупив, что весьма нуждается в услугах такого рода. Миссис Бингль сделала нечто вроде реверанса, и приезжий пригласил ее в свою комнату. Он вручил ей несколько пар превосходного голландского белья, извлеченного из черного саквояжа, и уплатил вперед столь щедро, что прачка рассыпалась в изъявлениях благодарности. Приезжий сделал комплимент тонкости ее манер и выразил предположение, что миссис ввергнута в свое нынешнее скромное состояние несомненно лишь в силу неожиданных жизненных невзгод.

Разумеется, уже через четверть часа приезжий был посвящен в биографию мастера Джона Бингля и его супруги подробнее, чем в дела своих ближайших родственников. Гибель мастера, вмешательство леди Эмили Райленд в судьбу вдовы и ее детей, сочельник у мистера Томпсона и, наконец, все события последней ночи были изложены приезжему столь же вдохновенно, как и предыдущему слушателю. Когда повествование дошло до ночного возвращения в нарядном камзоле ее жильца, мистера Ханслоу, глаза приезжего приняли сонное и безучастное выражение. Обставляя свой рассказ все более красочными деталями, миссис Бингль передала свои впечатления от предрассветного визита угрюмого старика, который вышел из квартиры в другом платье и оставил в комнате жильца не только обледенелую куртку, но даже часть своих волос. Наконец разговорчивая особа поведала усталому слушателю о необычайной трансформации [55] самого мистера Ханслоу сначала в красавца перед зеркалом, а затем — в старого шарманщика.

— И еще я забыла сказать, что мистер Ханслоу впервые снял перед зеркалом свою перчатку с левой руки, и я увидела его кисть: на ней одного пальца не хватает, а в перчатке этот палец просто набит ватой!

— Куда же он повел вашего мальчика? — спросил приезжий сонным голосом.

— Этого я не знаю, сэр.

Голова приезжего стала клониться на грудь. Он взглянул на свою собеседницу помутневшим взором.

— Простите, миссис Бингль, — сказал он, — вы доставили мне большое удовольствие своим рассказом, но я чувствую сильное утомление. Я охотно послушаю вас еще раз, когда вы принесете белье. До свидания!

Мистер Лоусон, зашедший к постояльцу, застал его уже спящим в кресле. Посетовав на женскую болтливость, утомившую гостя сильнее, чем все проделанное морское путешествие, старик прикрыл дверь.

Тем временем Грегори успел запереть калитку за прачкой. Веки постояльца слегка приоткрылись. Он посмотрел в окно и подождал, пока фигура миссис Бингль совсем скроется из виду. Тогда он встал и позвал хозяина.

— Какая досада! — воскликнул он. — Эта болтливая баба так заговорила меня, что я забыл отдать ей еще смену белья! Я пойду сейчас по делам и кстати занесу ей сверток. Далеко ли она живет отсюда?

— Чарджент-стрит, против Дома общественного призрения, в нижнем этаже. Это совсем близко. Разрешите записать ваше имя в книгу жильцов, сэр.

Постоялец протянул ему свой морской патент.

«Джозеф Лорн», — прочел хозяин. Имя это было ему совершенно незнакомо.

3

Выйдя из калитки, Джозеф Лорн посмотрел на часы. Был шестой час. Ровно к шести Норвард и капитан Блеквуд ждали его в конторе Томпсона. Моряк подозвал кэб и вскоре очутился перед дверью «Чрева кита». Беседа с Крейгом на заднем дворе таверны отняла у Лорна всего несколько минут, и кэб со своим седоком покатился дальше по плохо освещенным улицам.

Не прошло и получаса, как во двор Дома общественного призрения, крадучись, пробрался человек с карабином. Выбрав щель в заборе, выходившую прямо на одно из окон противоположного дома, человек просунул ствол карабина в щель и положил приклад на упор из двух палок. Запахнув полы плаща, стрелок неподвижно замер в своей засаде. Одновременно другой человек тихо вошел в подъезд, где жила миссис Бингль, и, спрятавшись за дверью чулана в темном углу под лестницей; высвободил из ножен кинжал. Едва эти приготовления были закончены, два других агента постучали в дверь квартиры. Узнав у хозяйки, что мистера Ханслоу нет дома, они бесцеремонно втолкнули миссис Бингль в его комнату; тут под угрозой пистолетных дул они предложили вдове не подавать жильцу никакого знака и спокойно открыть ему дверь, как только он вернется домой.

— Ваш постоялец — государственный преступник, а мы — представители полиции, — сказал ей старший из обоих гостей, рыжеусый человек в низко надвинутой шляпе. — Только помощь в его поимке смягчит вашу собственную участь как соучастницы Роджерса-Ханслоу.

Миссис Бингль вскрикнула и едва не лишилась чувств.

— Не вздумайте падать в обморок, — предостерег ее тот же агент. — Вы должны впустить его в дом и запереть дверь. Остальное предоставьте нам.

Убедившись, что вдова уже полумертва от страха, незнакомец в низкой шляпе обратился к своему спутнику:

— Помните, Френк, нашу задачу: передать полковнику Хауэрстону только труп этого Ханслоу. Безногий предупредил, чтобы ни под каким видом этот человек не попал в руки властей живым.

— Об этом не тревожьтесь, мистер Линс, — отвечал рыжеусому его товарищ.

4

— Капитан Дональд Блеквуд, извольте скрепить контракт подписью. Итак, с нынешнего дня вы уже не старший офицер фрегата «Крестоносец», а капитан капера «Окрыленный». Разрешите вас поздравить и пожелать…

— Я не опоздал, господа? Сейчас, вероятно, ровно шесть часов?

— Садитесь, мистер Джозеф Лорн… Теперь как раз ваша очередь подписывать… Благодарю вас, джентльмены, и желаю вам удачи!

Старый мистер Томпсон отложил в сторону бумаги, подписанные офицерами «Окрыленного».

— Познакомьтесь с вашим первым помощником, капитан Блеквуд, — сказал Норвард, управляющий компанией. — Мистер Джозеф Лорн только сегодня утром прибыл из Америки — и уже снова на корабль! Такова жизнь моряка. Сегодня ночью мы с капитаном Блеквудом на месяц уезжаем в Лондон, чтобы получить в адмиралтействе каперский патент для «Окрыленного» и покончить с делами мистера Блеквуда на «Крестоносце». Два места в почтовой карете уже заказаны, вечером я буду ожидать вас, мистер Блеквуд, в гостинице «Белый медведь». А вам, мистер Джозеф Лорн, придется наблюдать за всем, что происходит в доках, пока корабль не покинет причал. На днях моряки с «Окрыленного» охраняли доки и предотвратили довольно подозрительную попытку поджечь верфь. Мятеж в Бультоне назревал давно, но до сих пор нам удавалось с помощью людей мистера Крейга вовремя распознавать планы рабочих создать комитет и разгромить цехи, как это не раз делали восставшие ткачи Спитфильда. Новые машины вызывают их гнев, ибо опытных мужчин-мастеровых мы теперь оставляем в цехах вдвое, втрое меньше прежнего, заменяя их бабьем и ребятней. Это выгодно и помогает легко избавляться от недовольных и смутьянов. Но у бунтовщиков недавно появился опытный вожак, который научил наших ремесленников правильным тайным действиям, или, как говорят, конспирации. Так вот, пока мятеж рабочих Бультона еще тлеет под пеплом первого разгрома и пока еще не изловлен вождь луддитов Элиот Меджерсон, вам нельзя дремать, мистер Джозеф Лорн! До свиданья, мистер Томпсон!

Моряки и управляющий вышли из кабинета. Контора была пуста. Мистер Томпсон отпустил уже всех своих клерков, кроме одного писца в передней, но в общей зале моряки заметили довольно странную группу, ожидавшую перед дверью кабинета: мальчишка на скамье кормил орехами небольшую мартышку в платьице, старый шарманщик дремал, откинувшись на спинку скамьи. Шарманка стояла рядом, и старик придерживал ее левой рукой. На ней не хватало безымянного пальца…

Лорн шел последним. При взгляде на шарманщика он резко остановился от неожиданности, и бродячий музыкант поднял на него глаза. Два взгляда встретились, смертельная ненависть сверкнула в обоих… Не успел еще Лорн опомниться, как шарманщик одним движением сорвался с места и распахнул дверь кабинета, откуда только что вышли офицеры. Очутившись за дверью, он с силой захлопнул ее, дважды повернул ключ в замке и накинул крючок.

Кошачьим прыжком шарманщик отпрыгнул в глубь кабинета, где Уильям Томпсон, стоя на корточках перед шкафом, укладывал на полку подписанные контракты. В дверь уже сыпались сильные удары. Джозеф Лорн изо всех сил налегал на нее снаружи.

Норвард и Блеквуд даже не заметили, что Лорн отстал. Они не обратили внимания на его отсутствие и при посадке в экипажи. Под окнами адвоката уже застучали подковы и заскрипели по снегу железные шины. Дверь кабинета сотрясалась от толчков и ударов.

— Боже мой, это вы, мистер Роджерс! — пролепетал испуганный адвокат, когда незнакомец, так неожиданно очутившийся в его кабинете, сбросил плащ и шляпу.

— Тише, мистер Томпсон! Оставляю вам сверток для леди Эмили Райленд. Никому не показывайте его, слышите? В нем письмо и драгоценность в четыре тысячи гиней… Вероятно, миссис Бингль проболталась и выдала меня… Молчите о пакете, чтобы Джузеппе Лорано сейчас ничего не заметил!

Удары в дверь становились все оглушительнее. Из приемной прибежал писец и стал помогать моряку. Вдвоем они высадили наконец массивную дверь.

Мистер Томпсон растерянно глядел на распахнутое окно своего кабинета. Морозный зимний воздух врывался в комнату.

Джозеф Лорн бросился к окну и выглянул с высоты второго этажа. Он увидел внизу свежие следы конских подков и колес, а в глубине улицы — темную фигуру бегущего человека, завернувшего в ту же минуту за угол.

Моряк отскочил от окна и ринулся назад, в общую комнату, где за барьером еще сидел бледный, растерянный мальчуган. Он выпустил из рук цепочку от ошейника обезьяны, и зверек, скорчившись на спинке скамьи, с любопытством осматривал обстановку канцелярии. Джозеф Лорн схватил мальчика за руку, чтобы подвергнуть допросу. В этот миг обезьяна, словно и ей передалось царившее среди людей волнение, сделала огромный скачок и очутилась на шкафу, под которым Томас Бингль силился освободиться из рук моряка.

Мистер Уильям Томпсон вбежал в канцелярию в тот момент, когда со шкафа прямо на Лорна обрушился пыльный гипсовый бюст Цицерона. Столкнув бюст, разлетевшийся вдребезги, обезьяна перескочила на люстру и, сильно раскачавшись, повисла на одной руке. Она держалась за обод люстры и прицеливалась, куда бы прыгнуть дальше.

Ушибленный в плечо, Джозеф Лорн выпустил из рук мальчишку, в ярости схватил большой кусок отколовшегося гипса и запустил им в обезьяну. Снаряд угодил не в животное, а в качающуюся люстру. Зазвенел разбитый абажур, горящее масло полилось на стол. Сукно и папки на столе затлели. Обезьяна перескочила на полку. В комнате сделалось темно, но Микси схватила с полки какие-то документы и швырнула их в горящую на столе жидкость. Бумаги вспыхнули ярким пламенем и, словно факел, осветили метавшихся по комнате людей. Мистер Томпсон, клерк и Джозеф Лорн бросились тушить огонь.

Им удалось заглушить пламя, набросив на него ковер и сорванные портьеры. В этой суматохе Томас Бингль ухватил наконец цепочку зверька и опрометью выбежал с ним на улицу.

Когда он приплелся домой, тетя Полли, их соседка, открыла дверь. Мальчик не узнал квартиры. Все вещи в комнате были перерыты, белье из комода валялось на полу, а сама миссис Бингль стояла посреди этого хаоса, прижав руки к подбородку и неподвижно уставившись в одну точку. Увидев обезьяну в руках мальчика, она закричала диким голосом, взмахнула руками, словно защищаясь от привидения, и, как сноп, повалилась на кучу хлама, разбросанного на полу.

Поздним вечером старый бультонский банкир мистер Сэмюэль Ленди заперся в подвале своего банка, где в прохладном сумраке стояли шесть грузных, как слоны, металлических шкафов. Вдвоем с казначеем банка мистер Ленди при свечах еще раз пересчитал золото и ассигнации, высыпанные из двух кожаных мешков.

Ровно десять тысяч фунтов золотом и на четырнадцать тысяч ассигнациями, — сказал казначей. — Все ли они идут на текущий счет мистера Райлендом?

— Нет, по его распоряжению пять процентов этой суммы зачисляется на счет мистера Джозефа Лорна, — отвечал хозяин. — Этот вклад — первые результаты экспедиции «Ориона». О, заокеанские экспедиции Райленда, по-видимому, обещают многое впереди!

Мистер Ленди подсчитал что-то в своем блокноте, вздохнул и, захлопнув дверь денежного шкафа, отправился на покой.

Шотландец клерк мистер Арчибальд Стейболд за короткий срок успел надоесть всей прислуге «Белого медведя». Постоялец был сумрачен, не отличался щедростью и постоянно изъявлял желание «покинуть этот вертеп порока». В течение двух суток он сидел в одиночестве, запершись в своем тесном номере, не принимая никаких гостей и не делая никому визитов. Только один раз этот угрюмый жилец велел трактирному слуге окликнуть на улице и позвать в номер какого-то юношу, которого постоялец заметил из своего окна. Старый клерк быстро надел меховой плащ и вместе с юношей покинул гостиницу.

В сопровождении своего юного спутника, которому на вид можно было дать лет пятнадцать, мистер Стейболд отправился в сторону порта. Узкими окраинными улочками они вышли к предместью, пересекли пустырь, покрытый снегом и мусором, и спустились по крутой тропинке к самому морю, где прибой ворочал каменные кругляки.

Старик с привычной осторожностью огляделся по сторонам и обнял юношу за плечи:

— Здесь один бог слышит нас с тобою, мой сын! Я рад, что судьба привела тебя под мое окошко и я снова могу побеседовать с тобою.

— Мне нельзя отлучаться надолго, учитель: я послан из конторы в город за покупками и должен скорее принести джентльменам их заказы… Но я, конечно, тоже очень рад снова видеть вас, мистер Меджерсон…

— Тс-сс! У меня теперь другое имя.

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен вам и… делу свободы? — добавил юноша, краснея и смущаясь.

— О мой Джордж, в нашей борьбе важна всякая помощь! Если собрать все наши слабые усилия и соединить в одно, мы можем сдвинуть горы… Прочел ли ты книги, что я тебе дал?

— Да, мой учитель, я их прочел и хорошенько спрятал. Их никто не видел у меня.

— Ты поступил разумно, ибо книги эти запрещенные. Они учат справедливой жизни и любви к ближнему; в руках борцов за правду они клинок, который пробьет кольчугу зла! Возмужав, ты, Джордж, должен будешь взять в руки этот клинок, потому что разум твой ясен и душа чиста. Ты — сын людей труда, не так ли?

— Да, моего отца задавило на фабрике, а мы с братом Томом погибали на верфи, пока нам не помогли добрые люди… Учитель, я очень хочу скорее вступить в ваше братство.

— Ты, мой сын, еще слишком юн, чтобы брать на себя столь тяжкую клятву. Но со временем, когда ты на деле докажешь свою готовность к жертве ради равенства всех людей, ты станешь не только членом братства, но, быть может, и его вожаком, заменив того, чей час пробьет!

— Испытайте меня, учитель!

— Одно поручение я дам тебе сейчас же: подыщи мне в городе небольшую квартиру поближе к окраине, где живут рабочие верфи и мануфактур.

— Это я исполню с радостью. А мне вы дозволите приходить к вам?

— Да, мой сын, там мы будем часто видеться.

— Но это же слишком легкое поручение! Доверьте мне что-нибудь трудное, опасное.

— Сын мой, коли хочешь знать, опасно даже говорить со мной, опасно стоять рядом со мной здесь, у этих шумных волн. Но у меня есть для тебя и еще одно, настоящее, трудное поручение. В борьбе за правду и свободу оно немаловажно.

— В борьбе за правду и свободу!.. Мне кажется, я сумею умереть за это!

— Жизнь — это высший божий дар, и отдавать ее нужно подороже. Не погибель, а победа — вот наша цель… Так вот, поручаю тебе: неторопливо, настойчиво, терпеливо собирай все, что сможешь узнать о… злейшем враге тружеников Бультона, о владельце «Северобританской коммерческой компании». Его окружает какая-то важная тайна. Братству нужно проникнуть в нее, чтобы успешно бороться с этим слугою дьявола. Имя этого человека…

— Я знаю. Это виконт Ченсфильд!

5

Полковник Хауэрстон отложил томик Стерна, набил трубку и пустил колечко дыма в угол комнаты.

В гостинице «Белый медведь» наступила тишина. Ночной почтовый дилижанс, оттрубив под окном полковника, уже двинулся дальше и, вероятно, катился теперь по заснеженному тракту. Замерли и шаги слуг в коридоре; из нижнего этажа более не доносился стук посуды, и лишь беспокойный сосед полковника, занимавший небольшой номер рядом с просторным покоем Хауэрстона, еще брюзжал и копошился за стеной. Этот ворчливый клерк какой-то шотландской фирмы бранил слугу и проклинал офицера-моряка, занявшего вместе с управляющим «Северобританской компании» два последних свободных места в дилижансе.

— Ни одного дня не останусь больше в вашем вертепе! — негодовал старик. — Я немедленно покину это блудилище, где хозяин-безбожник нарочно устраивает все так, чтобы жилец не мог вовремя уехать! Пусть он не воображает, что, продержав меня здесь лишние сутки, он выманит еще денег за постой!

— Хэллоу, мистер Стейболд! — крикнул полковник, которому надоела брань за стеной. — Что привело вас в такое негодование? Зайдите ко мне и остудите свою злость глотком недурного хереса!

Стейболд, в длиннополом меховом плаще, вошел в номер полковника, продолжая изливать свою досаду. Хозяин пригласил его к столу и придвинул стакан. За вином между соседями завязалась беседа, и негодование старого клерка несколько улеглось. Он сухо поблагодарил полковника и ушел к себе, отказавшись, по дружескому совету Хауэрстона, от своего намерения покинуть гостиницу.

Полковник уже собирался раздеться и потушить свечу, как денщик принес письмо, только что доставленное посыльным от Вудро Крейга.

Хауэрстон пробежал листок, накинул халат вместо уже снятого мундира и спустился в первый этаж, где квартировали сопровождавшие его офицеры. Одного из них, капитана Бредда, полковник застал за составлением донесения министру. Офицер поднял на своего начальника усталые глаза и, уловив скрытое торжество и радость в лице Хауэрстона, спросил:

— Уж не получены ли новые вести о Меджерсоне, господин полковник?

— Я недаром обратил внимание на своего соседа! — отвечал тот. — Сейчас я получил подробности допроса этой дуры Бингль. Ее жилец Ханслоу, агент Меджерсона, пока ускользнул. Но не далее как вчера утром этот самый Ханслоу помог Меджерсону изменить свою внешность и превратиться в шотландского клерка. Так вот: мой сосед и друг шотландский клерк Арчибальд Стейболд — не кто иной, как вожак луддитов Элиот Меджерсон! Вы немедленно установите за ним строжайшую слежку, мы накроем одним ударом всю его шайку!

Ранним утром следующего дня из ворот бультонской верфи торопливо вышел юноша лет пятнадцати в чистой куртке и синем суконном берете с пряжкой. Выпустивший его стражник ухмыльнулся, глядя вслед юноше, столь непосредственно выражалась на его лице радость свободе и возможности провести воскресный день дома.

Неподалеку от ворот юношу окликнул уличный разносчик, предлагавший прохожим пирожки и булки.

— Куда вы так спешите, молодой человек? Не купите ли вы себе что-нибудь на завтрак? Вы нигде не найдете товара лучше и свежее, чем мой!

Юноша сдвинул берет на затылок, рассыпав по плечам золотистые кудри. Сунув руки в карманы куртки, он в раздумье остановился перед лотком.

— Вот эти слоеные пирожки стоят по три пенса. Присядьте-ка на тумбу и попробуйте пирожок. Как вас зовут, и что вы делаете на верфи?

— Меня зовут Джордж Бингль. Я служу чертежником в конторе.

— Я узнал тебя, Джордж, по сходству с твоим братом, — понижая голос, сказал разносчик. — Послушай, что я тебе скажу: у тебя дома несчастье.

Юноша вздрогнул, пирожок выпал из его рук.

— Ты не пугайся, твоя мать и брат здоровы. У них жил постоялец, по имени Ханслоу. Вчера вечером пришла полиция, перерыла весь дом и напугала твою мать. Они теперь по всему городу ищут вашего жильца.

— А кто же он такой, этот Ханслоу?

Разносчик наклонился к уху мальчика:

— Он друг твоего брата Тома и скрывается от полиции, потому что он… сын свободы, понял?

— Ханслоу — сын свободы? Он был вместе с луддитами, да?

— Ты угадал! Ханслоу во всем доверился Тому, и Том хочет помочь ему бежать из Бультона…

— Слушайте, а где сейчас Ханслоу?

— Он спрятался. Вчера его чуть-чуть не поймали. Его ищут, и пока он должен на месяц скрыться из Бультона. Но он обязательно вернется.

— Как же помочь ему?

— Помоги ему тайком увидеться с Томом и никому не говори о нашем разговоре.

— Что же передать Тому?

— Скажи ему, чтобы через четыре недели, в четверг накануне первого марта, он один пришел сюда, вон в тот сад за домиком, к одиннадцати-двенадцати часам вечера. Ханслоу встретит его.

— Ладно! Даю слово! Сегодня же передам об этом Тому, а больше никому не скажу ни звука.

Был уже полдень третьего февраля, когда сосед полковника Хауэрстона зашевелился в своей комнате. Совершив не спеша свой туалет, мнимый мистер Стейболд вышел из гостиницы. Он шел медленно, читая вывески и афиши, как человек, которому решительно некуда спешить. В руках он держал последний номер «Монитора». На углу улицы Святого Якова и Гарденрод начинался небольшой бульварчик. Меджерсон уселся на скамье и развернул журнал. Он увидел, что человек в сером плаще, шедший от самой гостиницы по другой стороне улицы, отвернувшись, рассматривает что-то в окне.

«Шотландский клерк» пошел вниз по бульвару, ускоряя шаги. Серый плащ тоже быстрее замелькал в толпе. Старик неожиданно завернул в знакомый ему проходной двор, вышел на Гарденрод и, убедившись, что он обманул наблюдателя, приблизился к тумбе для афиш, построенной в виде гриба с конической шляпкой. Обойдя тумбу кругом, он нашел афишу местного цирка. В левом верхнем углу этой афиши синим карандашом было начертано несколько значков и цифр.

Этими иероглифами Фернандо извещал своего соратника о крайней опасности. Они означали, что Меджерсон раскрыт, взят под наблюдение и должен, не теряя ни часа, спасаться бегством.

Вождь луддитов окликнул кэб и с предельной скоростью, на какую только была способна извозчичья кляча, покатил по безлюдным переулкам. Остановив экипаж у ворот какого-то дома, он пересек двор, перелез через забор и вышел на другую улицу. Окончательно убедившись, что наблюдатель отстал, старик снова взял извозчика и поехал на окраину города, откуда начиналось загородное шоссе. Пешком он добрался до крайних домиков на берегу. Перед домом сушилась рыбацкая сеть. Это был тайный знак, по которому Меджерсон понял, что здесь, в последнем и наиболее тщательно скрытом убежище братьев, все обстоит благополучно. Пристанище это Меджерсон берег на случай крайней опасности.

Старый рыбак-ирландец встретил Меджерсона на заднем дворе. Они молча пожали друг другу руки, и рыбак проводил гостя в крошечную каморку за печью, настолько незаметную, что даже при тщательном обыске было очень трудно обнаружить этот тайничок.

Здесь Меджерсон осмотрел свои карманы, проверив, на месте ли деньги и документы. Убедившись, что, выходя из гостиницы, он не оставил в комнате ничего ценного и важного, Меджерсон скрючился в своей темной норе и проспал до самого вечера. Вечером он услышал голоса в доме. Сын хозяина, крепкий детина лет двадцати трех, вернулся из города. Оба рыбака и старуха, молчаливая, как и ее супруг, позвали Меджерсона ужинать. Ставни на окнах были закрыты. На простом некрашеном столе горела свеча и стояли миски с вареными бобами и свининой.

Меджерсон попросил старика принести спрятанные припасы. Подняв половицу в углу, ирландец вытащил из-под пола плоский, довольно тяжелый ящик.

— Отнеси это в тот садик у порта и спрячь в условленном тайнике. Когда Ханслоу вернется, он найдет там этот ящик; вещь эта окажет ему добрую услугу. Это подарок ему от нас за помощь. А мне придется пока перебраться в Ирландию, в Бельфаст. Там меня спрячут ваши «дубовые сердца» [56].

Глубокой ночью, когда над морем опустился туман, от берега отвалил небольшой рыбацкий баркас. Под сложенной на корме сетью самый внимательный глаз не смог бы различить человека. Управляемый старым рыбаком и его сыном, баркас взял курс к берегам Ирландии.

6

Накануне 1 марта, когда все ученики пансиона мистера Чейзвика уже лежали в постелях, Томас Бингль, укрывшись с головой одеялом и затаив дыхание, ожидал ночного обхода. Дортуар [57], где спали мальчики, находился во втором этаже.

В одиннадцатом часу вечера раздались шаги на скрипучей лестнице. В дортуар вошла миссис Чейзвик, сухопарая, длинноносая особа с плоской грудью. Очки ее в тонкой стальной оправе, казалось, вот-вот должны сползти с острого кончика носа. В руках у нее была свеча в бумажном колпаке. Она прошла по проходу между восемнадцатью кроватями, притронулась к двум-трем скрюченным под одеялами фигурам и, постояв у дверей, удалилась в нижние комнаты. Там рядом с двумя классными помещениями находилась квартира самого мистера Чейзвика.

Едва шаги миссис, внушавшей ученикам больше страха, чем сам педагог, утихли в глубине дома, Томас Бингль поспешно натянул под одеялом свою одежду.

По скрипучим ступеням лестницы и шатким половицам нижнего коридора мальчик пробрался в одних шерстяных носках, держа башмаки в руке.

Внизу Томас присел на корточки перед дверью каморки, где хранилась верхняя одежда учеников. Мальчик всунул в дверной замок маленький крючок, свитый из железной проволоки, и, орудуя этим прибором, открыл дверь. Отыскав свою куртку, подбитую ватой, и напялив шапочку с пристегнутыми наушниками, мальчик добрался до дверей в кухню. Выйти наружу Томас мог лишь через квартиру мистера Чейзвика или через кухню. В тесном темном чулане спала кухарка, а рядом с выходом, у задней калитки, жил в отдельной пристройке сторож.

На цыпочках мальчик миновал темную кухню и нащупал в сенях дверной крючок. Дверь скрипнула, и Томас Бингль очутился на дворе. Соборные куранты вдали дважды отзвонили свою мелодию, затем колокол ударил один раз: отбил половину двенадцатого ночи. Во дворе мальчик обулся. Озираясь на окошко сторожа, он выскочил за калитку и бегом припустил по темным задворкам и закоулкам к верфи.

На территории доков было темно, но вдоль длинного забора горели на редких столбах фонари, озаряя верхний край дощатой ограды, утыканной железными шипами. По углам забора стояли часовые. У ворот прохаживался стражник. Патруль из четырех солдат со старинными алебардами вышел из ворот и отправился в обход, освещая талый снег ручным фонарем, прикрытым от ветра жестяным щитком.

В темном садике одного из ближайших к верфи домов мальчика ожидал его друг, Метью Ханслоу.

— Ты пришел, Том! Молодчина! Я уж начал тревожиться… Ты нужен мне нынче для важного дела!

— Что я должен делать здесь, дядюшка Метью?

— Не торопись. Подождем, пока патрульные вернутся с обхода. Сейчас я объясню тебе нашу задачу… Скажи, ты хорошо знаешь это место?

— Еще бы не знать! За этим забором — доки мистера Паттерсона… Вон крыша кузницы, рядом с нею — чаны со смолою, дальше — склад с инструментами, а за ним — помосты, где заложены корабли…

— Том, а ты знаешь, для кого Паттерсон строит эти корабли?

— Для сэра Фредрика Райленда… Он главный заказчик. Джордж говорит, что на кораблях будут возить рабов в Америку.

— Да, корабли эти понесут в мир много зла… Они нужны Паттерсону и Райленду для разбоя в море, для торговли живыми душами людскими… Фредрик Райленд, ченсфильдский паук, — мой злейший враг, но он враг и всем простым добрым людям… Ты лучше меня знаешь, Том, сколько их погибло на этой верфи! Помнишь беднягу Майка, раздавленного, когда спускали «Окрыленного»? А сколько калек вроде беспалого Паткинса выкинул на улицу мистер Паттерсон! Сколько бедных ребятишек вроде тебя страдает на этой проклятой верфи!.. Том, я намерен спалить ее, спалить всю к черту, как «Бультонскую мануфактуру»!.. Хочешь помочь мне?

— Да!

— Видишь этот ящик? Он довольно тяжел. В нем — часовой механизм с колесцовым замком [58] и… крепкая начинка. Надо пробраться на верфь и спрятать наш гостинец под днище корабля, заложенного в среднем доке. Рядом положишь вот эту бутылку… Потом прикрой ящик и бутылку стружками, просунь под них руку и поверни вот этот рычажок на ящике. Если там затикает, как в часах, то скорее беги сюда, ко мне. Если не затикает, встряхни ящик, только легонько… Скажи, в школе никто не заметил, как ты ушел?

— Нет, никто.

— И ты сможешь незаметно вернуться?

— Попробую.

— Молодчина, Том! И еще: знаешь ли ты корабль «Окрыленный»?

— Знаю. Он сейчас стоит на причале, под самой верфью… Только… на нем уже есть команда.

— Да, ее-то и берегись. Смотри, чтоб тебя не заметили с этого корабля… Вон обход возвращается, теперь пора!.. Здесь, в заборе, я вынул доску. Лезь в дыру. Я просуну тебе ящик и сам буду дожидаться тебя здесь. Сквозь щель я буду следить за тобой. Когда пойдешь назад, держи направление вот на этот фонарь, дыра в заборе чуть правее его… Постарайся никому не угодить в лапы… А уж коли схватят… я тебя выручу! Только… ты не забыл адрес сына Бернардито?

— Нет, не забыл. Давайте ящик, дядюшка Метью…

Мальчик прополз в отверстие, проделанное в заборе. Фернандо просунул ящик, и Том, закряхтев, потащил его в темноту, где на фоне серого ночного неба слабо вырисовывались силуэты лебедок и строящихся кораблей. Припав ухом к щели в заборе, испанец не слышал ничего, кроме шороха ветра в голых ветвях садика. Где-то на причале, вероятно на борту «Окрыленного», раздался перезвон корабельных склянок, и соборные часы, словно в ответ, пробили полночь.

Фернандо стоял у забора, прижавшись к столбу. Ближайший фонарь качался над забором в полусотне шагов, и тень от столба прикрывала фигуру испанца. Патруль, обойдя верфь, снова вернулся к воротам. Солдаты ушли погреться в караулку. Где-то лаяла собака. Минуты текли томительно медленно. Кругом стояла тишина, и редкие, далекие звуки собачьего лая не нарушали, а словно подчеркивали эту глухую ночную тишь.

Внезапно во мраке, где над причалом вздымались мачты «Окрыленного», раздался окрик. Фернандо силился сквозь щель вглядеться в темноту. Он попытался кинжалом раздвинуть доски; крепкое дерево не поддавалось. Свет фонарей замелькал среди высоких помостов с кораблями. Послышался топот кованых сапог. Испанец уперся коленом в бревно, ухватился за шипы забора и, подтянувшись на руках, взглянул поверх ограды. Он увидел мальчишку, стремительно бежавшего к забору. Но мальчик ошибся в темноте и спешил, спотыкаясь, прямо на фонарь!

За мальчиком тяжело бежал моряк в широкополой шляпе и индейской куртке; он держал в руках длинный карабин. Преследователь был еще далеко от мальчика, но тот заметался перед забором, не будучи в силах разыскать спасительную дыру.

Фернандо колебался лишь мгновение. Одним прыжком он очутился внизу, под забором, на той стороне. Мальчишка отпрянул, но, узнав испанца, бросился к нему. Фернандо успел подхватить мальчика; он вскинул его на верхний край забора, и Томас Бингль, перемахнув через острые шипы, в полубеспамятстве скатился в садик и опрометью пустился бежать по задворкам.

Его спаситель выстрелил из пистолета навстречу приближающемуся врагу. Тот опустился на одно колено и вскинул карабин, в то время как испанец, ухватившись за железные шипы, напрягся, чтобы перескочить через них. В тот же миг в глубине верфи что-то ухнуло и глухо прокатилось по всей округе. Багровый сноп поднялся к небесам, и десятки огненных змей заструились в темноте ночи, озаряя ее вспышками, искрами и жадными языками пламени. Порывистый ветер подхватил летящие искры.

Первый мартовский рассвет еще не занимался над Бультоном, когда лондонский дилижанс приблизился к городу.

Норвард откинул занавеску от окна кареты и пристально всматривался во тьму, где влево от дороги темнели заснеженные деревья и строения Ченсфильда. Остальные пассажиры дилижанса мирно похрапывали на тряских сиденьях.

Вдруг встревоженный крик кучера разбудил всех пассажиров.

— В Бультоне опять пожар! Горит либо в порту, либо рядом с портом!

— Гоните лошадей! — свирепо проговорил Норвард, вглядываясь в неподвижное зарево, охватившее полгоризонта.

Тяжелая карета покатилась быстрее. Кучер поминутно стегал бичом по конским спинам, и вскоре под железными шипами дилижанса загремели камни бультонских мостовых.

Норвард и Блеквуд, предчувствуя грозную беду, выскочили из кареты при виде первого извозчичьего кэба.

— В порт! — крикнул Норвард.

Заря уже занималась, когда мокрая лошадь, тяжело раздувая бока, рысью примчала кэб к порту. Пламя гигантского пожара, полыхавшего рядом с портовыми строениями, превратила ночь в багровый, страшный день. В море дрожали отсветы пламени.

— Верфь Паттерсона! О черт! К верфи!

Но подъехать к верфи оказалось невозможным.

У ворот стояла густая толпа зевак, с трудом сдерживаемая цепью полицейских. Трое прибывших, оставив экипаж, бросились к воротам. Полицейские расступились, и Норвард с Блеквудом вбежали во двор. Огненный шторм бушевал над верфью. Стапели пылали. Струи воды от пожарных помп подымались не выше чем до половины огненных смерчей и фонтанов.

Кучка людей толпилась в стороне, у забора. Под самым забором лежал, широко раскинув руки, человек с простреленной головой. Над ним, опершись на карабин, склонился Джозеф Лорн, без шляпы, в обгорелой одежде. Голова его была обмотана окровавленной тряпкой.

Когда Норвард подошел к этой группе, он ясно различил в багровом отсвете пожара, что на левой руке убитого не хватает безымянного пальца. Труп лежал вниз лицом; косо срезанные баки курчавились у висков.

Норвард обвел взглядом верфь. За огненным шквалом нельзя было различить ни причального пирса, ни берега. От нестерпимого жара захватывало дыхание и слезились глаза. Ветер гнал в море тучи искр, и они гасли в свинцовых водах.

— Корабль? — задыхаясь, спросил Норвард, трогая Лорна за плечо.

Вместо ответа Лорн показал рукой в море. Взглянув туда, Норвард и Блеквуд не смогли различить ничего, кроме полыхающего пламени.

В следующий миг резкий порыв ветра отмахнул стену багрового дыма в сторону; далеко на горизонте все трое разглядели силуэт корабля, озаренного отсветом пожара.

Через два часа, когда верфь Паттерсона представляла собой огромную груду тлеющих углей, на «Окрыленном» ожидали прибытия капитана и его помощника Джозефа Лорна. Их шлюпка качалась на мелкой волне у причальной стенки в порту. Блеквуд и Джозеф Лорн, пожав руку Норварду, уже стояли в шлюпке.

Норвард в молчании смотрел ей вслед, пока шлюпка не скрылась за корпусом корабля. С далекого рейда донеслись звуки выбираемых якорных цепей. Вымпел взлетел над грот-мачтой.

Корабль ожил, развернулся, и паруса, словно лепестки белых цветов, один за другим стали распускаться на реях. Наконец, освещенная первыми лучами солнца, белая громада корабля, покинув свою догорающую колыбель, тронулась в путь, навстречу неведомой и неверной судьбе.