На военной дороге. Борис Полевой

Канонада доносилась не спереди, как это чаще всего бывает на войне, а справа и слева, и лейтенанту Владимиру Пастухову, совершенно окоченевшему за баранкой руля, казалось, что едет он в каком-то узком коридоре, ограждённом звуковым частоколом из выстрелов и разрывов. Мощный мотор грузовика напряжённо выл, устав работать на первой скорости. Звенели одетые на колёса цепи, раскидывая талый снег. Раненый шофёр ефрейтор Лиходеев, которого лейтенант по его просьбе привязал ремнями к спинке сиденья, то, скрипя от боли зубами, хрипло бранил бога и немцев, погоду и проклятую дорогу, заметённую сугробами, то впадал в забытьё, жалобно стонал и тихим, полным ласки голосом, совершенно неожиданным у этого большого грубоватого человека, начинал звать жену Зину. Промозглый ветер остро задувал в разбитые стёкла изуродованной кабины. Лиходеев приходил в себя, смотрел на спидометр, где стрелка покачивалась между цифрами пять и десять, и снова принимался браниться.

Иногда на голубой снежной равнине, перечёркнутой косыми и острыми, солонисто сверкающими намётами, то там то тут с громом вскакивал вдруг чёрный фонтан земли, и облако разрыва, взметнувшись огромным грибом, долго расплывалось в голубом безоблачном небе.

— Колонну щупает, сволочь, — гудел сквозь зубы Лиходеев и советовал: — Гляньте, товарищ лейтенант, как там дистанцию-то держат, неравно влепит в кузов, в боеприпасы, беды наделает.

Не останавливая машины, лейтенант открывал дверь и оглядывался. Нет, опытные его ребята строго соблюдали дистанцию. Колонна редкими чёрными звеньями растягивалась по белой равнине. Хвост её уходил туда где небесная голубизна сливалась со сверкающей снежной пеленой, поднимался на пологий холм и исчезал за ним. Самому лейтенанту было не до разрывов. Всё внимание его было поглощено двумя вещами: стрелкой спидометра, показывавшей ничтожную скорость, и звуками канонады. Канонада была такая густая, что порой и отдельного выстрела нельзя было различить. Но лейтенанту всё время казалось, что гром пушек слабеет, и им овладевало такое отчаяние, на какое способна только юношеская, горячая душа, не обдутая всеми житейскими ветрами.

«Неужели опоздаем?» — спрашивал он себя. Против воли рука его переключала скорость, нога жала на педаль газа, и машина, взревев, рвалась вперёд и останавливалась, судорожно разбрасывая снег цепями буксующих колёс.

— Тише едешь, дальше будешь, — цедил сквозь зубы Лиходеев и тянул к рулю свои большие руки, шелушащиеся, бурыми чешуйками запёкшейся крови.

Лейтенант переключал скорость, и опять мучительно медленно, как в страшном кошмаре, когда хочешь бежать, спасаясь от чего-то ужасного, а ноги не слушаются и липнут к земле, двигалась автоколонна по преграждённой косыми сугробами дороге, совершенно невидимой под снегом, но, как вехами, отмеченной на белой равнине остовами разбитых и сгоревших машин. Дорога была пустынна. Только изредка попадались навстречу легко раненые. Группами и в одиночку брели они в тыл по извилистой пешеходной стёжке. Лиходеев, одолеваемый профессиональным шофёрским любопытством, высовывался из разбитой кабины и спрашивал:

— Земляк, ну как там? Даём жару?

Раненые отвечали по-разному. Каждому из них казалось, что он был на самом ответственном и опасном участке битвы. Но все сходились на том, что немец таранит окружающее его кольцо с особой яростью и что такой жары, как сегодняшняя, они не видели ещё за все восемнадцать дней, с начала Корсунь-Шевченковского побоища.

— Со снарядами, товарищи, как? — крикнул Лиходеев двум раненым артиллеристам, ковылявшим по снегу, поддерживая друг друга под руку.

— Не густо… Считаем, считаем снаряды, — отозвался один из них с забинтованной головой и, обернувшись, крикнул вслед медленно двигавшейся машине: — А вы жми на полный! Чего ползёте? Ждут ведь вас…

Лиходеев бессильно обвис на ремнях. Лейтенант, охнув, впился в баранку руля и весь оцепенел от страшного тоскливого чувства: неужели он всё-таки опоздает, неужели из-за них, нет, не из-за них, а именно из-за него смолкнут пушки, прорвутся, сомкнутся встречные клинья немецких войск, и тысячи, десятки тысяч врагов, зажатых искусством и хитростью советских полководцев в тесном кольце, вырвутся на простор?

Лейтенант Владимир Пастухов считал себя на войне неудачником. Причиной этому служило, по его мнению, одно его юношеское увлечение. У каждого из его школьных друзей была какая-то своя страсть. Его сосед по парте, маленький, крепко обитый, весь какой-то пружинистый, Саша Суханов любил спорт. Тихий, худой, рассеянный Игорь Морозов с шестого класса, как говорили однокашники, «заболел радио» и до самого выпуска из школы в часы досуга собирал какие-то необыкновенные приёмники и телевизоры. Володя Пастухов, сын обкомовского шофёра, с самого детства увлёкся автоделом. Все каникулы он проводил у отца в гараже и в областном автоклубе, копался в моторах, изучал схемы. Пятнадцатилетним парнишкой он получил водительские права и умел разбираться в моторах машин всех имевшихся в городе марок. Неразлучную троицу, имевшую столь различные наклонности, в школе звали «три мушкетёра». Все трое были потихоньку влюблены в маленькую, тоненькую одноклассницу Нину Соколову, которая не была ни спортсменкой, ни автомобилисткой, не интересовалась радио, а проводила весь свой досуг в биологическом кабинете школы, среди земноводных, пресмыкающихся и грызунов.

Разные наклонности не мешали им крепко дружить, и когда в тихое погожее воскресенье неожиданно прозвучала по радио суровая и мужественная речь товарища Молотова, известившего советский народ о предательском нападении гитлеровцев на Советскую страну, все три мушкетёра и их тоненькая дама, не сговариваясь, встретились в дотемна закуренном, битком набитом призывниками приёмном зальце районного военкомата. Год их призыву не подлежал. Но каждый из них пришёл сюда с написанным наспех и в самых взволнованных выражениях заявлением на имя военкома. Они просили зачислить их как комсомольцев добровольцами в ряды Советской Армии.

В военкомате были горячие часы. Сбившиеся с ног учётчики едва успевали принимать от людей повестки. С тремя юношами и хорошенькой девушкой в кокетливых туфельках и в праздничном пёстром платье никто не хотел разговаривать. Под вечер они, возмутившись, сломали писарские кордоны и с заявлениями в руках все четверо прорвались в кабинет военкома. Они заявили, что хотят служить вместе в одной части. Усталый, осунувшийся, побледневший за этот день майор, с трудом оторвав взгляд от каких-то бесконечных списков, рассеянно выслушал сбивчивую их просьбу и, чуть улыбнувшись посеревшими губами, только вздохнул и написал на их заявлениях: «В отдел формирования». И тут дороги друзей разошлись. Спортсмен Суханов попал в пехоту и сразу же был направлен в разведроту. Морозова послали в глубокий тыл изучать десантное дело. Маленькая Нина получила путёвку на военные курсы санинструкторов. Володя Пастухов, к его гневу и ужасу, был направлен в автороту танковой бригады, формировавшейся под городом. Расставаясь, друзья, как могли, утешали его. Договорились ежемесячно обмениваться письмами.

С первых же дней Владимир Пастухов выдвинулся среди военных шофёров техническими знаниями и дисциплиной. Его хотели было оставить на ремонте, но это было ещё дальше от войны, и он умолил командира поставить его на грузовик. Командир, преисполнившийся к нему доверием, стал поручать ему самые трудные и ответственные задания. Постепенно приобретался опыт. Под Сталинградом, везя боеприпасы укрывшимся в лощинках противотанковым батареям, отражавшим атаки немецких танковых клиньев, Пастухов заменил убитого командира колонны. Под огнём он без потерь провёл колонну по балочке до самых батарей. Артиллеристы достреливали в те минуты последние снаряды.

Пастухову присвоили звание младшего лейтенанта. Его назначили командиром автоколонны. Вскоре колонна его стала лучшей в корпусе. Имя лейтенанта Пастухова стало мелькать в штабных сводках. Но сам он продолжал тосковать «по настоящему делу» и, когда в положенное время с разных концов фронта от друзей приходили письма, мрачнел, замыкался в себе.

Весёлый, самоуверенный Саша Суханов сочно повествовал в своих письмах о подвигах своего разведвзвода, о смелых бросках во вражеские расположения, о ловле «языков», о быстрых диверсиях. Тихоня Морозов с полгода молчал, а потом разразился длиннейшим письмом, в котором подробно расписывал, как он где-то на юге проник со своей рацией во вражеские тылы, как оттуда корректировал по радио огонь наших морских батарей, как потом его рация помогла партизанам совершить большой трудный поход по горам. Маленькая Нина все свои письма, написанные аккуратно, школьным почерком, наполняла рассказами о своих героических подружках, выносивших раненых из-под огня. Щадя самолюбие друга, она ничего не писала о себе. Но лейтенант чувствовал, что повседневный героизм стал для Нины бытом. Милая, чуткая девушка становилась ему ближе и дороже по мере того, как увеличивались дни их разлуки и росло расстояние, разделявшее их на огромном фронте.

Что он мог ответить своим друзьям, находившимся в самой гуще войны, на самых опасных её участках? Что исправно доставляет на место назначения сухари и снаряды? Что шофёры колонны любят и слушаются его? Что последний инспекторский осмотр нашёл подчинённые, ему машины в отличном состоянии и он со своей колонной вышел на первое место в армии по экономии бензина?

Ему казалось, что насмешница Нина, вся поглощённая своим героическим, благородным делом, получив от него письмо с перечислением таких прозаических и, как казалось ему, далёких от войны вещей, обязательно должна пренебрежительно сморщить курносый носик: «Нашёл чем хвастаться, ломовой извозчик!» Представив себе это, он писал ей и друзьям письма короткие, как рапорты. В ответах друзья единодушно бранили его за сухой тон и высказывали ехидные предположения, что он, вероятно, совсем обюрократился в своём автобате. Нина же в последнем письме даже горько пофилософствовала на тему о том, что пребывание в армейских тылах портит характеры и меняет людей до того, что они начинают забывать даже друзей детства.

Эх, с каким бы жаром при личной встрече рассеял лейтенант все сомнения милой девушки! Какие слова нашёл бы он, чтобы рассказать ей, что каждая его свободная минута отдана ей, что, засыпая где-нибудь в дороге, он думает о ней и ему становится тепло и уютно на холодном сиденье машины, что в минуту опасности её светлый образ является к нему и делает его бесстрашным и хладнокровным. Как рассказал бы он ей при встрече о своём приятеле ефрейторе Лиходееве, об остальных водителях, готовых ехать с ним хоть в самое пекло, о том, какие это все смелые, храбрые, дружные солдаты! Но всё, что так легко можно было бы рассказать при встрече, никак, ну никак не укладывалось в строки письма. И, боясь насмешить напыщенным стилем девчат из военной цензуры и самоё адресатку, он яростно рвал пространное письмо и вместо него на четвертушке бумаги писал сухой короткий ответ, похожий на рапорт о доставленных грузах.

Но вот наступил день, когда лейтенанту Пастухову подумалось, что ему, наконец, будет о чём написать любимой девушке и далёким друзьям. Части Советской Армии, развёртывавшие за Днепром весеннее наступление, замкнули у Корсуни-Шевченковской большую немецкую группировку. Продолжая двигаться вперёд в условиях невероятной украинской распутицы, они сжимали это кольцо. Только под Сталинградом видел лейтенант Пастухов такие массы брошенной техники, такое обилие вражеских трупов, валявшихся в лощинах, балках, на полях, у околиц сёл и на опушках лесков, какие видел он здесь, на чёрной и жирной украинской земле, уже сбросившей снежный покров, густо насыщенный весенней влагой.

Все войска взаимодействовали в этой великолепной операции, и автоколонна лейтенанта Пастухова — лучшая в подвижно-механизированной группе — пятнадцать суток без перерыва, без остановок на ремонт и на ночлег возила военные грузы. На исходе пятнадцатых суток штаб разрешил, наконец, колонне расположиться на отдых. Сломленные усталостью шофёры, плотно закусив, заснули прямо на сиденьях в кабинах машин. Самого лейтенанта сон сломил на складе, куда он сдал привезённые боеприпасы. Он заснул, присев на горке упаковочных стружек, и верный друг Лиходеев не стал его будить, а только подмостил ему под голову свой вещевой мешок да потеплее укутал брезентом.

Лейтенант спал, и снилась ему Нина такой, какой она была на последней, присланной ему фотографии: в военной форме со старшинскими погонами, которая ей очень шла. Она смеялась и всё звала его куда-то, теребила за плечи, настойчиво тянула за руку. Он знал, что ему обязательно нужно пойти за ней. Он всем своим существом стремился сдвинуться с места, но, как это часто бывает во сне, несмотря на все усилия, не мог оторваться от земли. Наконец, рассердившись, Нина схватила и потянула его обеими руками. Сила, державшая его, ослабла. Радостно вскрикнув, он устремился за Ниной и открыл глаза… Острый луч электрического фонарика бил ему в лицо, и откуда-то, из-за тёмной границы этого луча, знакомый голос начальника боепитания корпуса басил с хрипотцой:

— Ну и спите же вы, доложу я вам!.. Отряхайте скорее стружки и прямо к генералу… Боевое задание первейшей важности.

Очарование сна ещё не рассеялось, сердце билось учащённо и сладко, а лейтенант уже торопливо шагал по чавкающей, цепкой грязи за тёмной фигурой начальника боепитания. Острый луч фонарика выхватывал то чёрное густое месиво раскисшей тропинки, то белую стену хатки, то выпачканные в грязи сапоги часового. Порученец, дремавший в сенях на перевёрнутой кадке, ещё издававшей пряный запах солёных помидоров, сейчас же провёл их в хату, где в белом свете аккумуляторной лампочки, заложив руки за спину, поскрипывая щегольскими сапогами, ходил взад и вперёд командир механизированного соединения, молодой, но уже поседевший генерал, которому большие круглые очки придавали какой-то совсем штатский вид.

— Долго шли, — хрипловато сказал генерал, поправляя на носу дужку очков и ловко заводя их оглобельки за уши. — Колонна в порядке? Машины заправлены?

— Так точно, товарищ генерал, — отчеканил лейтенант и хотел было сказать, что люди отдыхают после почти непрерывной пятнадцатисуточной работы.

— Лейтенант Пастухов, передаю вам боевое задание командующего фронтом, — перебил его генерал. — Немедленно выехать в район Шполы. Возьмёте на складах снаряды для танков и гвардейских миномётов. И чтобы… — генерал взглянул на часы, потом поднял глаза на юное, всё порозовевшее от волнения лицо лейтенанта и раздельно добавил: и чтобы завтра к двум ноль ноль доставить их сюда.

Однажды прорвавшимся в тыл немецким танкам удалось атаковать штаб корпуса. Лейтенант Пастухов видел тогда, в критическую минуту, как этот генерал, похожий на учёного, совершенно хладнокровно рассылал людей на посты и руководил отражением внезапной атаки. Сейчас он явно волновался и даже не пытался этого скрыть. Когда лейтенант повторил приказание, он подтолкнул его к карте, разостланной на столе, как скатерть.

— Поймите, лейтенант Пастухов, от вас, может быть, в какой-то степени зависит сейчас судьба всей этой замечательной сталинской операции.

На карте, недалеко от толстой голубой жилы Днепра, был синим карандашом заштрихован небольшой, неправильной формы овал, захватывавший всего несколько селений. Узкая полоса, занимавшая на карте два сантиметра, отделяла этот овал от фронта немецкой армии, И на полосу эту, испещрённую номерками наших частей, с двух сторон — и от центра окружённой группировки и извне, навстречу ей, — устремлялись острые толстые синие стрелы. Генерал указал карандашом в центр узкого перешейка, отделявшего окружённую группировку от основной массы немецких войск. Как раз в эту точку и были нацелены зловещие стрелы.

— Мы с вами здесь, — сказал он. — Понимаете? Перехвачен приказ Гитлера окружённым войскам попытаться любой ценой прорвать наше кольцо. С юга навстречу им, слышите? — генерал двинул локтем в сторону чётко доносившейся частой канонады, от которой гудели стёкла в окнах хатки и, посверкивая в холодном луче лампочки, покачивалась в графике вода. — С юга навстречу им пробивается первая бронетанковая армия генерала Хубе. С двух сторон они таранят наше кольцо. Только что здесь, в этой хате, был сам командующий фронтом, — генерал с уважением назвал фамилию одного из самых боевых и проницательных советских полководцев, — он передал нам приказ Ставки не выпустить ни одного немца. Понятно?

— Так точно, — тихо ответил Пастухов, чувствуя, как от прикосновения к высшим военным тайнам у него взволнованно забилось сердце. Ему даже показалось, что оно бьётся так громко, что генерал может услышать, и он незаметно положил на сердце руку.

— Мы выполним этот приказ, если нам во-время подвезут снаряды. Понимаете? Их будут бросать на парашютах. Но основное предстоит сделать вам. Немцам не пробиться, если ваша знаменитая автоколонна преодолеет невероятную грязь и вы привезёте боеприпасы. Поняли?.. О доставке доложите лично мне.

Лейтенант отрубил «так точно», стукнул каблуками и, даже не спросив разрешения генерала, бегом выскочил из хаты. Наконец-то ему поручили настоящее дело! Он весь светился взволнованной радостью, и это его волнение сразу же передавалось заспанным людям, которых с трудом выволакивали из машин и поднимали на ноги. Они как-то сразу, как гусь воду, стряхивали тяжёлый сон. Через десять минут, урча моторами, разбрасывая цепями колёс густую грязь, колонна с притушенными фарами вышла за околицу села по заданному направлению.

В душе лейтенанта всё звенело и пело. Это казалось каким-то продолжением радостного сна. Он знал, что машины не подведут. Он верил своим людям.

И в самом деле, несмотря на страшную грязь, парализовавшую движение на дорогах, заставлявшую немцев десятками, сотнями бросать машины, колонна добралась до армейской базы даже ранее срока, намеченного лейтенантом. Встав в живую цепь, шофёры помогали грузить снаряды. Работали с таким энтузиазмом, что тяжёлые ящики со сталью порхали над бортами машин, как фанерные цыбики с чаем. Даже медлительные и величественные кладовщики, даже всё презирающие военные писари, работающие на выписке боеприпасов, захваченные общим порывом, помогали погрузке.

Через час колонна двинулась назад. Лейтенант Пастухов ликовал. Может быть, до рассвета, до того, как подсушенная ночными заморозками грязь раскиснет и превратится в кисель, удастся пройти наиболее разбитые участки дороги. И воображение уже рисовало, как он докладывает генералу о досрочной доставке боеприпасов, как генерал благодарит его и его ребят, как потом, отпущенный на отдых, лейтенант забивается куда-нибудь в укромный уголок хатки и пишет, с упоением пишет большое письмо Нине, письмо, о каком он мечтал уже третий год беспокойной военной жизни. Готовые фразы этого будущего письма звучали у него в ушах. Уж теперь-то он прямо напишет своим однокашникам, что возить снаряды — дело отнюдь не менее важное и даже, чёрт возьми, не менее опасное, чем ходить в разведку или во вражеском тылу стучать радиограммы…

И вот тут случилось то, чего увлечённый радостными мыслями лейтенант никак не ждал. Внезапно поднялась одна из тех страшных метелей, какие в феврале бывают в этих приднепровских местах. Белёсая шевелящаяся мгла окружила машины. Широкие белые полотнища затрепетали перед фарами. Огни фар потускнели. Снег повалил так густо, что за ветровым стеклом было трудно разглядеть побелевшую, точно отороченную пушистым кроличьим мехом, кромку радиатора.

— Придётся загорать, товарищ начальник, — сказал Лиходеев, останавливая машину, которая точно упёрлась в сплошную белую шевелящуюся стену.

— Вперёд! — свирепо крикнул лейтенант, порываясь к рулю.

— Куда ж вперёд? Тут кюветы глубокие, ввалимся — и трактором не вытащить, — невозмутимо ответил шофёр.

Чувствуя, что внутри у него вдруг всё похолодело, лейтенант перекинул через плечо ремень сильного аккумуляторного фонаря и выскочил из машины в воющую и шелестящую снегом тьму. Неужели стоять? В такую погоду и авиации не вылететь! Батареи там, на кромках горловины, останутся без боеприпасов, немецкие танки пробьют кольцо?

Встав на четвереньки, лейтенант нащупал под сырым пушистым снегом колею. Согнувшись, освещая фонариком дорогу, иногда для верности щупая её рукой, он двинулся вперёд. Лиходеев тронул машину, следя сквозь белый шевелящийся мрак за слабым мерцанием лейтенантского фонарика. По влажному следу первой машины, чётко зачерневшему в свежем снегу, двинулась вся колонна. Буран гудел, свистел, бесновался, с яростью обрушивая на поля новые и новые снежные тучи, махая пушистыми полотнами, с воем бросал их под ноги и, свистя, тащил в поле. Он валил лейтенанта с ног, толкал его в спину, колол лицо острыми льдистыми иглами. Но лейтенант, наклонясь вперёд, телом своим проламывая ветровые волны, хоть и не быстро, всё же шёл вперёд, показывая машинам дорогу в этой свистящей снежной каше.

Потом, сыпанув на прощание снегом особенно щедро, буран вдруг стих так же внезапно, как и налетел. Снова по обеим сторонам коридора стала слышна канонада, задрожали зарницы близких разрывов. На небе высыпали звёзды, похожие на брызги осветительных ракет. Показавшаяся луна осветила всё холодным магниевым светом.

Ландшафт изменился, как будто, пока бушевала метель, кто-то успел сменить декорацию. Вместо широко разлившейся по полям дороги, вместо набрякшего водой чернозёма, тускло поблескивавшего под луной, всюду, куда ни взглянешь, лежала, синевато сверкая, белая пустынная равнина. Дорога потерялась. Но как караванный путь в пустыне угадывается по торчащим из песка костям людей и животных, так и эта фронтовая дорога угадывалась по чёрным остовам сожжённой немецкой техники, торчащим из снега.

Лейтенант ввалился в кабину головной машины. Он изнывал от жары и был совершенно мокр, как будто его прямо в полушубке только что искупали в горячей воде. Едва передохнув, он спросил Лиходеева, сколько же километров сделали они в метели. Ему думалось, что они проехали очень много.

— Да километров пять-шесть, — невозмутимо отозвался Лиходеев.

Ловко вращая баранку, он вёл машину сквозь строй безобразных железных остовов, каким-то особым шофёрским чутьём угадывая под снегом колею. Канонада становилась слышнее. А машины шли медленно, с трудом пробивая путь через косые, преграждавшие дорогу снежные намёты. Иногда то справа, то слева, то впереди взмётывались вверх багровые вспышки. Лейтенант знал, что это значит. Но лаже мысль об опасности не приходила в голову. Видя, что ночь понемногу бледнеет, он прикидывал в уме оставшееся расстояние, делил его на среднюю скорость машины и гадал: успеют ли они прибыть в положенный час. Он был так поглощён подсчётами, что когда где-то рядом ухнуло так, что грузовик качнуло на бок, треснули выбитые стёкла и Лиходеев вдруг, отвалившись от баранки, стал со стоном сползать со скамьи, лейтенант не сразу отдал себе отчёт, что же произошло.

Грузовики остановились. Сзади из зеленоватой полумглы погожего морозного утра к передней машине бежали водители. Заглядывая в выбитые стёкла кабины, они справлялись, что случилось, давали советы лейтенанту, ловко бинтовавшему раны спутника.

— Ох, гоните их по машинам… Поехали, поехали, — сквозь зубы торопил Лиходеев, которого лейтенант усадил на сиденье. — Мотор тянет? Сами доведёте?

Лейтенант, у которого от взрыва остро болела голова и скрежетало в ушах, сел за руль, дал гудок, и колонна тронулась. И вот теперь, прокладывая себе дорогу по белой равнине, над которой то там, то тут продолжали вскидываться чёрные фонтаны земли и поднимались высокие бурые грибы густого дыма, долго стоявшие в тихом морозном воздухе, колонна упорно двигалась вперёд.

Разрывы теперь были слышны даже сквозь рёв мотора. Всё больше шло навстречу раненых. До места назначения оставалось всего с десяток километров. Сердце лейтенанта начало было снова наполняться взволнованной радостью. Но дорогу пересекала глубокая извилистая балка. Мост, по которому они вчера проехали, висел теперь безобразным оборванным кружевом над чёрной взлохмаченной водой небольшого, но быстрого ручья. Правее моста проходившие танки проложили брод. Лейтенант направил свою машину туда. С ходу она миновала приречную мочажинку; содрогаясь на камнях и разбивая колёсами воду, прошла русло, но уже на той стороне вдруг затормозила и, как сразу понял лейтенант, непоправимо загрузла в грязи. Весь похолодев, он сделал несколько судорожных рывков. Буксуя, колёса глубже и глубже входили в землю. Но — и это было самым страшным — головная, завязнув, преградила путь остальным. Подбежавшие шофёры окружили машину, упёрлись в неё плечами, раскачивая, толкали её, старались приподнять на руках. Мотор ревел, выл, звенели цепи, густо хлюпала грязь. Машина судорожно рвалась и всё глубже врастала в хлипкий грунт.

— Не иначе, придётся разгружать, — прошептал Лиходеев, придя в себя из очередного забытья.

Разгружать? Это минимум час задержки. А солнце уже высоко. И впереди ещё порядочный отрезок пути.

Стрелки часов на щитке машины неумолимо движутся. Лейтенант Пастухов почувствовал вдруг страшную усталость. Не задумываясь, он отдал бы год жизни за каждую выигранную минуту. Неужели разгружать? Опоздали… опоздали… Нарушили приказ…

Он выскочил из кабины. Машина, говоря по-шофёрски, прочно легла на пузо. Усталые, отчаявшиеся люди стояли вокруг, бессильно опустив руки, мокрые, забрызганные грязью с головы до ног. Они с надеждой смотрели на своего лейтенанта. Что же делать?

И вдруг все, как по команде, подняли головы, насторожились. Где-то за скатом оврага слышался рокочущий звук мотора. Все двадцать два человека с надеждой смотрели вверх. Те, что помоложе, бросились карабкаться на скат и уже с гребня торжественно кричали вниз:

— Танк, танк идёт!

Да, только танк со своим могучим мотором, с широкими цепкими гусеницами мог выручить колонну. Танк приближался. Вот он рыкнул на повороте. Выбеленный маскировочной известью корпус танка показался над скатом оврага, он перевалил через гребень и осторожно, как тяжёлый и сильный зверь, рыча и фыркая, стал спускаться к броду. В башенном люке, видный по пояс, стоял плотный человек в ушанке и просторном военном полушубке.

У него было хмурое, суровое лицо, губы были плотно сжаты, серые глаза смотрели остро и зорко. Шофёры тотчас окружили машину.

— Друг, вытащи… Помоги… С боевым заданием едем… — послышалось со всех сторон.

Пожилой башнёр со стальными глазами, рассеянно слушая их, нетерпеливо оглядывался кругом, видимо высматривая, как лучше объехать застрявшую и преграждавшую путь машину.

— Друг, помогать надо, будь человеком… Недельную пайку табака дам… Табак — вырви глаз… Нам флягу фронтовой на путь дали. Мы и начать не успели — не до неё было, забирайте всю, только вытащите, — соблазняли шофёры.

Какая-то тень улыбки мелькнула на волевом лице пожилого башнёра, тронула его поджатые губы, чуть заметно засветилась в уголках глаз. Он отрицательно покачал головой. Но шофёры уже заметили, как на мгновение смягчилось это жёсткое лицо, успели разглядеть под маской суровой непреклонности простое, доброе, глубоко человеческое. Голоса загомонили с новым воодушевлением.

— Помоги, землячок, что тебе жалко?.. Первый раз, что ли, по фронтовой дороге едешь?.. Не солдат, что ли, не знаешь, что друг дружке положено в беде помогать?.. Ты пойми, друг, ведь снаряды везём, снаряды, на самый, как говорится, пупок…

Лейтенант Пастухов вскочил на броню. Он тронул башнёра за плечо:

— Товарищ танкист, давай выручай! Слышишь, наши пушки стихают… Ведь прорвётся немец, если боеприпасы не подкинем… Сам командующий фронтом, — и лейтенант, воодушевлённо сверкая глазами, как можно внушительнее произнёс фамилию широко известного и любимого в войсках полководца, — сам приказал нам к двум ноль ноль доставить снаряды.

— Некогда. Мы с оперативным заданием в штаб фронта едем, — отозвался, наконец, башнёр и, нагнувшись, что-то повелительно крикнул внутрь танка.

В это мгновение он показался Пастухову знакомым. Ну да, лейтенант где-то уже видел это круглое лицо с тугими волевыми складками на щеках, этот пристальный взгляд узких серых глаз. Но раздумывать было некогда. Танк дёрнулся вперёд и, рывком, стал толчками разворачиваться, явно стремясь обойти завязшую машину.

— Как вам не стыдно! — крикнул лейтенант, и в его зазвеневшем голосе послышались слёзы.

Последняя надежда доставить снаряды в срок уходила. Как быть? Лейтенант спрыгнул с машины, забежал вперёд и, загородив ей дорогу, смотря ненавидящим взглядом на стоявшего в башне человека, крикнул:

— Не пущу! Пока не вытащишь машины, не пущу. Слышишь! — И вдруг он лёг под самые гусеницы в грязный, мокрый, истолчённый сапогами снег.

Точно по команде, легли вслед за ним все шофёры его колонны, и живая кромка тел преградила стальному гиганту путь к броду… Танк, сердито рыкнув, точно в недоумении, остановился перед этой слабой, невысокой и непреодолимой стеной. Человек в башне, шевельнув русыми бровями, смотрел вниз. Солдаты лежали в грязи, на земле, с таким видом, что ясно было, что они скорее дадут раздавить себя, чем пропустят машину. Скупая, но сердечная усмешка тронула губы башнёра. Наклонившись, он что-то приказал экипажу танка, вылез из башни, соскочил на снег. Притопывая и разминаясь, он ласково, с нескрываемым интересом посматривал на поднимавшихся с земли, с ворчанием отряхивавшихся шофёров. И опять что-то очень знакомое почудилось лейтенанту в этом высоком, статном танкисте с суровым и волевым солдатским лицом. А люди уже прилаживали буксир к крюкам танка. Работа кипела.

Высокий человек в полушубке похаживал по берегу, нетерпеливо следя, как танк перетаскивал через мочажину одну машину за другой. Но в его взоре не было уже досады, и с особым удовольствием останавливался этот взор на молодом лейтенанте с тонким чёрным пушком на ещё не бритой губе, с ярким девичьим румянцем, полыхавшим на худых щеках. Из заднего люка танка выскочил маленький белокурый щеголеватый подполковник. Он пощурился на солнце, удивлённо поглядел на то, что происходило у брода. В это мгновение что-то прошелестело над головами, землю встряхнуло, и гигантский фонтан мутной воды вскочил над ручьём, обдав всех крупными брызгами. Человек в полушубке только глазом повёл в сторону взрыва и продолжал ходить. Подполковник бросился к лейтенанту Пастухову.

— Вы с ума сошли! Прекратить эту возню… Пропустите танк, — сердито зашептал он вытянувшемуся перед ним лейтенанту. Он с опаской покосился на того, кого Пастухов и шофёры приняли за танкиста. — Это же командующий фронтом. Он спешит на свой энпэ на танке, потому что все машины увязли в этой чёртовой грязи.

Командующий фронтом! И тут лейтенант понял, что это показавшееся ему знакомым лицо он не раз видел в газетах. Это был тот самый знаменитый генерал, приказом которого он так некстати козырнул, споря с ним же самим. И этого командующего, осуществлявшего здесь сейчас гениальный сталинский план окружения огромной немецкой группировки, лейтенант Пастухов задержал, заставил вылезти из машины, грозил ему его собственным именем, подверг опасности обстрела. Что же теперь будет? Ну, ладно, что бы ни было! Танк перетаскивает последнюю машину. Пусть себе сердится щеголеватый подполковник. Ну, пусть арест, пусть штрафбат, пусть что угодно, но ведь приказ будет выполнен, снаряды прибудут во-время. Разогнав под ремнём складки шинели, поправив шапку, лейтенант Пастухов смело и молодцевато подошёл к командующему. Вытянулся, бросил руку под козырёк.

— Товарищ генерал армии, докладывает начальник автоколонны лейтенант Пастухов… Виноват, не узнал. Готов понести наказание за незаконную задержку.

Командующий резко повернулся на каблуках. По выражению его замкнутого, неподвижного лица трудно было угадать, что он думает. Но в узких серых зорких глазах лейтенант увидел ласковые, весёлые искорки.

— Из какой части? — спросил негромко командующий.

Чувствуя, что всё в нём как-то сразу обмякло, потеплело, наливаясь буйной радостью, лейтенант Пастухов звонко отчеканил название части.

— Передайте вашему генералу, что под его началом служат хорошие солдаты и офицеры. Передайте, что командующий фронтом объявил вам и вашим людям личную благодарность за отличное несение службы, — и, покосившись на щеголеватого подполковника, командующий бросил ему: Запишите фамилию лейтенанта. Доложите сразу по приезде…

Крепко пожав руку лейтенанта Пастухова своей сухой, сильной рукой, командующий легко, как юноша, вскочил на броню, и танк двинулся вперёд. Лейтенант бегом бросился к головной машине, вскочил в кабину и расцеловал бледное, измученное лицо Лиходеева, ласково улыбавшееся ему.

Машина тронулась по следу, проложенному танком. И хотя опять то справа, то слева возникали земляные фонтаны разрывов, хотя рядом снова впавший в забытьё Лиходеев скрежетал зубами, хотя стрелка спидометра не перескакивала цифры пятнадцать, лейтенант теперь уже не сомневался, что доставит груз во-время, что ни одному немцу не уйти из Корсунь-Шевченковского кольца, что битва на Днепре обязательно будет выиграна и что Нина, прочтя его письмо, не посмеётся над ним и, может быть, даже когда-нибудь отдаст своё сердце ему, ломовому извозчику войны, самому скромному и самому верному из всех трёх мушкетёров.

1944 г.