Это было что-то странное, и описать это было невозможно. Он уже просыпался, когда оно коснулось его волос на затылке. Не открывая глаз, он вдавил ладони в мягкую глину.
Может, это земля, ворочаясь во сне, пересыпает непогасший жар под своей корой?
Может, это бизоны бьют по дерну копытами, как черная буря надвигаясь по пыльным прериям, через свистящую траву?
Нет.
Что же тогда? Что?
Он открыл глаза и снова стал мальчиком Хо-Ави из племени, называющегося именем птицы, около Холмов Совиных Теней, близ океана, в день, сулящий беду безо всякой на то причины.
Взгляд Хо-Ави остановился на нижних углах шкуры, закрывающей выход, — они дрожали, как огромный зверь, вспоминающий зимние холода.
Скажите мне, подумал он, это страшное — откуда оно? Кого оно убьет?
Он поднял нижний угол шкуры и вышел в деревню.
Он не спеша огляделся — мальчик, чьи темные скулы были как треугольники летящих птичек. Карие глаза увидели небо, полное богов и туч, ухо с приставленной ладонью услышало, как бьет в барабаны войны чертополох, но еще большая тайна по-прежнему влекла его на край деревни.
Отсюда, говорила легенда, начинается земля и катится волной до другого моря. Между этими морями ее столько же, сколько звезд на ночном небе. Где-то на этой земле траву пожирают смерчи черных бизонов. И отсюда смотрит сейчас он, Хо-Ави, у которого внутри все сжалось в кулак, смотрит, удивляется, ищет, боится, ждет.
«Ты тоже?» — спросила тень ястреба.
Хо-Ави обернулся.
Это была тень руки его деда — это она писала на ветре.
Нет. Дед сделал знак, чтобы он молчал. Язык деда мягко двигался в беззубом рту. Глаза деда были как ручейки, бегущие по высохшим руслам плоти, потрескавшимся песчаным отмелям его лица.
Они стояли на краю дня, и неведомое притягивало их друг к другу.
И теперь Старик сделал то же, что сделал мальчик. Повернулось сухое, как у мумии, ухо, дернулись ноздри. Старику тоже хотелось услышать глухое ворчанье, все равно откуда, которое сказало бы им, что ничего не случилось, просто непогода падает буреломом с далеких небес. Но ветер не давал ответа — разговаривал только с самим собой.
Старик сделал знак, который говорил: наступило время идти на Большую Охоту. Сегодня, сказали его руки, день для молодых кроликов и для старых птиц, потерявших перья. Пусть не идут с ними воины. Заяц и умирающий орел должны промышлять вместе, ибо только совсем молодые видят жизнь впереди и только совсем старые видят жизнь позади; остальные, те, что между ними, так заняты жизнью, что не видят ничего.
Старик, поворачиваясь медленно, посмотрел во все стороны.
Да! Он знает, он не сомневается, он уверен! Неведение новорожденных нужно, чтобы найти это, появившееся из мрака, и нужно неведение слепых, чтобы ясно все увидеть.
«Пойдем!» — сказали дрожащие пальцы.
«Оттуда», — сказал наконец Старик.
И в сумерках они посмотрели вниз, на великие воды востока, уходящие за край мира, где еще никогда никто не бывал.
Вон оно. Пальцы Старика сжались в кулак, и рука вытянулась. Вон.
Вдали, на морском берегу, горел одинокий огонек.
Луна поднималась, а Старик и похожий на кролика мальчик пошли, увязая в песке, прислушиваясь к странным голосам, доносящимся с моря, нюхая едкий дымок костра, вдруг оказавшегося совсем близко.
Они поползли на животе. Не вставая, стали рассматривать то, что было у костра.
И чем дольше смотрел Хо-Ави, тем холодней ему становилось, и наконец он понял, что все, что сказал Старик, правда.
Этот костер из щепок и мха, ярко полыхавший в вечернем ветерке, сейчас, в разгар лета, вдруг повеявшем прохладой, окружали существа, подобных которым он никогда не видел.
Это были мужчины с лицами цвета раскаленных добела углей, и глаза на некоторых из этих лиц были голубые, как небо. На подбородках и на щеках у них росли блестящие волосы, сходившиеся внизу клином. Один стоял и в поднятой руке держал молнию, а на голове у него сияла большая луна, похожая на лицо рыбы. У остальных грудь облегало что-то сверкающее, звякавшее при движении. Хо-Ави увидел, как некоторые из этих людей снимают сверкающее и звонкое со своих голов, сдирают слепящие крабьи панцири, черепашьи щиты с рук, ног, груди и бросают эти ставшие им ненужными оболочки на песок. Странные существа смеялись, а дальше, в бухте, на воде, черной глыбой высилась огромная темная пирога, и на шестах над ней висело что-то похожее на разорванные облака.
Старик и мальчик долго глядели, затаив дыхание, а потом поплелись прочь.
На одном из холмов они повернулись и снова стали смотреть на огонь — теперь он был не больше звезды. Мигни — и исчезнет. Закрой глаза — и его уже нет.
И все равно он был.
— Это и есть, — спросил мальчик, — то великое, что случилось?
Лицо Старика было лицом падающего орла, было наполнено страшными годами и нежеланной мудростью. Глаза ярко сверкали и переливались, будто из них била холодная, кристально чистая вода, и в этой воде можно было увидеть все как в реке, которая пьет небо и землю и это знает, которая безмолвно принимает в себя, не отвергая ничего, пыль, время, форму, звук и судьбу.
Старик кивнул — только раз.
Это и была несущая ужас непогода. Это и был конец лета. От этого и мчались на юг птицы, не бросая теней на оплакивающую себя землю.
Изможденные руки замерли. Время вопросов кончилось.
Там, вдалеке, взметнулось пламя. Одно из существ зашевелилось. Черепаший панцирь на его теле блеснул — будто стрела вонзилась в ночь.
Мальчик исчез во тьме вслед за орлом и ястребом, жившим в каменном теле его деда.
Внизу море поднялось на дыбы и выплеснуло еще одну огромную соленую волну, разбившуюся на миллиарды осколков, которые градом свистящих ножей обрушились на берег континента.