Московская Русь *XV–XVI века*

Новое состояние России от 1480 до 1498 года

С того времени, как Россия избавилась от власти жестоких татар, как она опять стала независимым государством, все в ней как будто переродилось, все получило другой вид! Имя Иоанна начало греметь еще больше, и беспрестанные победы прославили его воинство. Это чувствовали и Ливонские рыцари, и Литовцы, и Казанцы, и Вятчане, и те из удельных князей, которые оставались до сих пор независимыми и теперь должны были покориться самодержавной власти Иоанна.

И чужеземные государи смотрели уже совсем другими глазами на Россию и желали не только дружбы, но и родства с ее владетелем. Первым, кто показал это желание, был государь Молдавский, Стефан IV. Он выдал свою дочь Елену в 1488 году за старшего сына Русского государя, Иоанна. Этот новый союз был почти так же полезен для великого князя, как и для государя его дружба с Крымским ханом, Менгли-Гиреем, всегда верным его защитником от Литвы.

Вскоре после этой свадьбы в первый раз приехал в Москву послом от императора Римского Фридриха III знатный рыцарь Николай Поппель. Ему было поручено уверить Иоанна в дружбе императора, просить его помощи, если Польский король вздумает завоевать Венгрию, принадлежавшую императору, и обещал помощь Иоанну, если Поляки нападут на Русские владения. Кроме того, послу было велено предложить великому князю выдать его дочь, княжну Елену, или Феодосию, за маркграфа Баденского, императорского племянника.

Иоанн принял этого посла со всем достоинством государя, равного императору, и когда Поппель в конце своей аудиенции передал ему предложение Фридриха пожаловать его в короли, Иоанн с благородной гордостью приказал своим боярам дать следующий ответ на такое предложение: «Государь наш, великий князь, наследовал державу Русскую от Бога и предков своих и ни от кого другого никогда не захочет быть жалованным». На сватовство за дочь Иоанн отвечал, что союз с маркграфом не достаточно знаменит для Русского государя, брата древних Греческих царей. Однако этот отказ был дан очень учтиво, так что Поппель, выполнив все свои поручения, выехал из Москвы без всякого неудовольствия, и вслед за ним Иоанн отправил послом к императору Грека Трахониота — также с изъявлениями дружеских чувств и богатыми подарками.

Так, Иоанн, благодаря слуху о его достоинствах и славе, нашел в Римском императоре своего третьего защитника в борьбе против Польши и Литвы. Но скоро и сама Литва начала искать союза с ним.

В 1492 году умер Казимир. Старший сын его, Альберт, стал Польским королем, а младший, Александр, великим князем Литовским.

Литва, отделясь от Польши, уже не имела столько сил, как прежде, и ее молодой государь, слыша, что со всех сторон собираются на него союзники Иоанна, очень желал помириться с Россией. Ему казалось, что самым лучшим средством для этого было стать зятем великого князя. Его послы и Иоанна долго переезжали из Вильны в Москву и из Москвы в Вильну, прежде чем Русский государь решился отдать свою любимую дочь Елену за князя Латинской веры. Наконец, после многих переговоров он согласился, но с условием, чтобы Александр никогда не принуждал свою супругу к перемене Греческого закона.

6 января 1495 года в Москву за невестой приехало великое Литовское посольство. Оно состояло из знатнейших князей и панов Александра. Все они отличались великолепным нарядом, множеством слуг, богатыми уборами лошадей. Иоанн еще раз подтвердил главным послам условие напомнить Александру о том, чтобы дочь его ни в коем случае не меняла закона и чтобы у нее была своя придворная Греческая церковь. Обнимая в последний раз Елену перед самым ее отъездом, он вложил ей в руку следующую записку: «Память великой княжне Елене. В церковь Латинскую не ходить, а ходить в Греческую; из любопытства можешь видеть первую или монастырь Латинский, но только один или два раза. Если свекровь твоя будет в Вильне и прикажет тебе идти с собой в церковь, то проводи ее до дверей и скажи ей учтиво, что идешь в свою церковь». Так набожный Иоанн заботился о том, чтобы его милая дочь не оставила своей Православной, Отечественной веры!

Литовский народ радостно встречал молодую невесту. Ведь вы помните, милые читатели, что большая часть Литовского государства состояла из Русских областей, отнятых у наших предков Гедимином и Витовтом. В них жили Русские, терпевшие много притеснений от Литовцев. Вот эти-то бедные наши соотечественники больше всех радовались, встречая Русскую княжну: теперь они могли надеяться, что будет кому попросить за них государя, будет кому защитить их от злых Литовцев.

Александр встретил Елену со всем своим двором за три версты от Вильны. Невеста и жених вместе въехали в столицу: он верхом, а она в богато украшенных санях. Великая княжна приехала прямо в Греческую церковь и отслужила молебен. Здесь Московские боярыни, по старинному обычаю, расплели ей косу, надели на голову кику114, или кокошник115, с покрывалом, осыпали ее хмелем и повели в церковь святого Станислава, где было венчание. И Русские, и Литовцы долго веселились вместе на богатых пирах этой свадьбы, но не получили от нее тех выгод, каких ожидали. Несогласия между Иоанном и его зятем почти не уменьшились, а через четыре года стали еще сильнее: Александр вздумал принуждать всех своих Русских подданных Греческого закона принимать Латинскую веру. Знатнейшие из них князья и вельможи, владевшие большими областями, не желая оставить своей веры, перешли в подданство к Иоанну со всеми принадлежавшими им городами. Иоанн считал долгом вступиться за своих единоверцев, и посланное им войско без труда овладело всей Литовской и западной Русью, от нынешних Калужских и Тульских земель до Киевской.

Так счастье везде было с Иоанном, так осуществлял он все свои желания, главнейшим из которых было дать новую жизнь России. Вы видите, как счастливо это удалось ему! Никто не узнал бы во время правления Иоанна той России, которая так униженно кланялась Батыю и Узбеку.

Два наследника престола от 1498 до 1505 года

Иоанн, счастливый почти во всем, был несчастлив только в семействе своем. От первой супруги был у него сын Иоанн, которого для отличия от отца называли Иоанном Младым. Вы помните, что он женился на Молдавской княжне Елене. Этот молодой князь, кроткий и ласковый ко всем, через два года после своей свадьбы скончался. У него остался маленький сын Дмитрий. Иоанн был сильно огорчен этой жестокой потерей, и никто не мог утешить его горести, кроме милого внука, малютки Дмитрия. Его любовь к этому ребенку стала так велика, что великая княгиня София начала досадовать: у ней были свои дети, и нежной, огорченной матери казалось, что ее супруг меньше любит их с тех пор, как родился Дмитрий. Она имела еще и другую причину досадовать на этого мальчика: гордая Греческая царевна думала, что ее старший сын, Василий, имеет больше прав быть наследником отцовского престола, нежели внук.

Так думала не одна она, но и многие из бояр, приближенных к ней. Между тем другие считали, что по справедливости престол должен принадлежать Дмитрию, сыну прежнего наследника. Мать его, княгиня Елена, такая же гордая и честолюбивая, как и София, старалась всеми силами поддерживать это мнение.

Таким образом, двор разделился на две стороны, и каждый боярин был или друг, или враг той или другой княгини.

Маленькие князья, окруженные каждый своими сторонниками, росли, не любя друг друга. Иоанн, всегда занятый государственными делами, не мог обращать много внимания на это семейное несогласие и никогда не думал, что оно может стать важным до тех пор, пока Василию не исполнилось двадцать лет. В это время ему вдруг доносят, что несколько молодых людей, друзей Василия, согласились отравить ядом Дмитрия, разграбить княжескую казну и объявить своим государем Василия. Гнев Иоанна был ужасен: всех заговорщиков примерно наказали и приставили стражу даже к Василию, который, вероятно, не знал о намерениях своих безрассудных друзей, потому что всегда был почтителен к отцу. Софию же с этого времени государь не хотел видеть, подозревая, что она больше всех желала отравить Дмитрия, и, чтобы наказать ее самым чувствительным для нее образом, объявил всему народу наследником престола своего внука и назначил день его коронования. Это было первое царское венчание, подробно описанное в нашей истории. Оно происходило 4 февраля 1498 года в Успенском соборе, куда государь сам привел молодого Дмитрия. Митрополит, пять епископов и все духовенство встретили их и отслужили молебен116. Посреди церкви было сделано возвышение, на котором стояли три кресла. После молебна Иоанн и митрополит сели, а Дмитрий остался стоять на возвышении. Тогда великий князь сказал: «Отец митрополит! Предки наши, государи Русские, давали великое княжество первым сынам своим: я также благословил им моего старшего, Иоанна. Но по воле Божьей его не стало: благословляю теперь внука Дмитрия, его сына, при себе и после себя, великим княжеством Владимирским, Московским, Новгородским, — и ты, отец мой, дай ему благословение!» Митрополит встал, благословил Дмитрия крестом, положил руку на его голову и громко молился, чтобы Бог принял нового государя под Свое святое покровительство. После этой молитвы два архимандрита117 подали венец, и бармы Мономаха118. Митрополит, читая полагающиеся для этого случая молитвы, передал царские утвари в руки Иоанна, который надел то и другое на внука. После этого пели многолетие обоим государям, и митрополит с епископами и всем двором поздравили деда и внука. После обедни повели Дмитрия в венце и бармах в Архангельский собор. Там по старинному обычаю его осыпали в дверях в знак богатства и изобилия золотыми и серебряными деньгами. В тот день был великолепный пир у государя.

Вы, верно, догадываетесь, мои читатели, что на этом празднике довольней и счастливей всех была великая княгиня Елена. Она достигла в полной мере своего желания: ее пятнадцатилетний сын — уже государь России, и гордая София вместе с блестящей надеждой своей — Василием — окружена стражей и даже лишена радости видеть своего супруга! Но непродолжительно было счастье Елены. Уже в самый день коронования государь был не совсем весел: заметно было, что он грустил о супруге, с которой был двадцать пять лет счастлив, о сыне, рождение которого всегда казалось ему особой милостью Бога, ниспосланной на его молитвы. Приверженцы Дмитрия догадывались о таком расположении Иоанна и, боясь перемены, не смели слишком радоваться своему счастью. Прошел год — и эта страшная для них перемена произошла: Иоанн узнал, что доносы на Софию и Василия были несправедливы, и со всей строгостью осудил и казнил за это знатнейших вельмож, друзей великой княгини Елены.

Через шесть недель после этого суда Иоанн объявил Василия великим князем Новгорода и Пскова, а через три года — государем-наследником Всероссийского престола. В тот же день было отдано приказание приставить к Дмитрию и его матери стражу. Итак, этот несчастный молодой князь, кроткий и добрый, как отец его, не виновный в честолюбивых намерениях матери, только для того с такой пышностью венчался на престол, чтобы еще живее чувствовать свое бедствие! Елена скончалась от горести и тоски через два года после своего заключения, но ее сын жил еще несколько лет и умер уже в княжение своего соперника — Василия.

Это семейное горе оказало влияние на здоровье Иоанна, особенно с того времени, как скончалась его супруга, княгиня София. Он заметно слабел, но все-таки не переставал неутомимо заниматься великими обязанностями государя. Напрасно его зять, Литовский князь Александр, ставший после смерти брата Альберта Польским королем и все еще не помирившийся с тестем, думал воспользоваться его болезнью и прислал в Москву послов требовать возвращения завоеванных Иоанном Литовских городов. Иоанн, для которого слава России была даже дороже спокойствия милой дочери, страдавшей от несогласия отца с супругом, не хотел слышать о требованиях и предложениях Александра и гордо сказал его послам: «Великий князь Русский никому не отдает своего. Для истинного, прочного мира Александр должен уступить мне и Смоленск, и Киев, также принадлежавшие некогда России». После этого Польский король удостоверился в невозможности помириться с Иоанном так, как ему хотелось, и должен был исполнить желание великого князя.

Таким образом Иоанн до конца своей жизни заботился о счастье нашего Отечества, и даже в день своей смерти отдавал приказания и говорил о государственных делах. Этим горестным для России днем было 27 октября 1505 года.

История назвала Иоанна Великим. Обдумав все сделанное этим государем, мы должны согласиться, что такое название очень справедливо. Не одними победами он заслужил его: зная, что счастье народа заключается не в одной его славе, Иоанн гораздо больше думал о хорошем управлении своими подданными, чем о распространении своих владений. Он приказал собрать все законы и грамоты прежних князей, рассмотрел, исправил и издал их под названием Уложения; лучше устроил войско, завел городскую исправь, или полицию, почту, почтовые дворы, где всем проезжим давали не только лошадей, но даже пищу, если на то был государев приказ; велел исправлять дороги; не терпел нетрезвости. Одним словом, Иоанн заботился о всех своих подданных, и за это самые отдаленные их потомки должны чувствовать вечную благодарность к этому великому государю, к этому незабвенному освободителю России от власти варваров, угнетавших ее двести сорок лет.

Покорение Пскова и совершенное уничтожение уделов от 1505 до 1523 года

Василий Иоаннович, став наследником своего знаменитого отца, старался во всем подражать ему, и хотя не имел от природы великих способностей, но усердные старания никогда не остаются напрасны: история называет Василия III достойным сыном Иоанна III.

Его первым важным делом, о котором надо рассказать читателям, было покорение Пскова. Вы знаете, что в Пскове было такое же народное правление, как и в Новгороде. Псков назывался даже его братом, прежде младшим, а потом — за оказанные услуги Новгороду — равным. Законы, вече, посадники, одним словом, все учреждения Псковитян были такие же, как у Новгородцев. Псковитяне только тем отличались от своих братьев, что не были так горды, дерзки, своевольны и за это дольше их наслаждались свободой. Иоанн III, хоть и посылал к ним своих наместников, но приказал управлять ими не иначе, как по их собственным законам. Итак, к досаде Новгородцев, во Пскове все еще раздавался звон вечевого колокола и жители все еще сходились на свои шумные собрания. Но это было недолго: на одном из таких собраний земледельцы объявили, что не хотят платить гражданам дань. Их хотели принудить к тому силой, и при этом все перессорились так, что наместник должен был обратиться к великому князю.

Василий, видя явное доказательство того, какие несчастья терпит народ от излишней свободы, которой никогда не умел пользоваться, решился навсегда уничтожить ее во Пскове, как его отец уничтожил ее в Новгороде.

Это было в январе 1510 года. Молодой государь, недовольный Псковитянами, поехал разбирать их ссоры не во Псков, а в Новгород, куда к нему приехало многочисленное Псковское посольство, состоявшее из семидесяти знатнейших бояр. Разбирательство закончилось тем, что всех их посадили под стражу и объявили, что великий князь, недовольный их дерзостью в отношении его наместника и несправедливостью против народа, требует, чтобы они уничтожили свое вече и приняли государевых наместников не только во Пскове, но и во всех своих городах. В таком случае он простит их и приедет к ним помолиться во Псков в собор святой Троицы.

Псковские бояре, чувствуя свою вину и не имея достаточно сил, чтобы противиться великому князю, с горестью согласились исполнить его волю и писали во Псков, прося весь народ сделать то же самое.

Такая просьба привела Псков в ужасное уныние: вольные люди (как называли себя Псковитяне), узнав о согласии своих первых бояр, лишились всякой надежды сохранить свою свободу и на другой день с неописанной печалью, с горькими слезами сошлись в последний раз на звук своего колокола и объявили великокняжескому послу, что покоряются воле государя.

Посол в тот же день отправился к великому князю, который вскоре потом приехал во Псков, учредил в нем совсем новый порядок, определил новых чиновников, принял присягу на верность всех жителей, заложил новую церковь во имя святой Ксении, так как именно в день празднования памяти святой Ксении была уничтожена вольность Пскова. Он отправил триста семейств знатных Псковитян в Москву, а на их место велел перевести туда столько же из других городов и, устроив все, уехал через месяц в столицу. Вскоре после его отъезда туда же повезли и вечевой колокол Псковитян, которые, чувствуя пользу нового правления, уже меньше жалели о нем, нежели в ту минуту, когда спускали его с колокольни.

В то самое время, когда Василий занимался делами Пскова, против него собирались враги с двух сторон. Первые из них были Литовцы — эти всегдашние неприятели нашего Отечества; вторые — Крымцы. Помня доброго Менгли-Гирея, верного союзника Иоанна III, конечно, читатели удивятся, что подданные его вдруг вздумали ссориться с Русскими? Но в этом виноваты также Литовцы. Князя их, Александра, уже давно не было на свете: наследником Литвы и Польши был его брат Сигизмунд, который еще больше, чем Александр, вредил России. Он-то и поссорил нас с Менгли-Гиреем, или, лучше сказать, с его молодыми и смелыми сыновьями Ахматом и Бурнаш-Гиреями, которые по своей воле управляли своим старым отцом: он был уже так слаб и дряхл, что никто не узнавал в нем прежнего храброго, умного и благородного Менгли-Гирея. Сигизмунд обещал им платить каждый год по 15 000 червонцев, если они нападут вместе с ним на наши области. Молодые царевичи именем отца согласились на это предложение и исполнили желание Сигизмунда, который, ненавидя русских, как и Литовцев, имел еще другую причину сердиться на великого князя.

Василий милостиво принял к себе одного из знаменитейших вельмож Литовских, изменившего своему королю, князя Михаила Глинского с братьями и не только отказался выдать их Сигизмунду, но даже дал им у себя целые города в поместья. Вот эти Глинские, и особенно Михаил, много помогали великому князю в войне с Сигизмундом: кроме того, что с ними выехало в Россию много панов и Литовских дворян, они нанимали искусных воинов для Василия даже в Богемии и Германии, и с этой помощью война шла так счастливо для великого князя, что ему удалось даже возвратить в свое владение Смоленск, бывший сто десять лет под властью Литвы.

Вы не можете представить себе, как обрадовались жители Смоленска тому, что присоединились опять к своему старинному Отечеству! Хотя в течение ста лет они поневоле уже многое переняли у своих завоевателей, но все еще твердо помнили, что они Русские, и любили Россию, как милую мать, с которой Литовцы их разлучили. Эта любовь не менее Михаила Глинского помогла Василию овладеть Смоленском; Михаил же показывал такое усердие не даром: он думал, что великий князь из благодарности к его заслугам сделает его владетельным князем Смоленска, но ошибся. Великий князь не любил Михаила и не согласился отдать ему этот город. Да и как можно было отдать? Если уж он изменил Отечеству, то России мог бы изменить еще скорее. Так и случилось: обманувшись в своих ожиданиях, он тотчас опять перешел на сторону Сигизмунда и наделал бы много хлопот, если бы наши воеводы не поймали его. По приказанию Василия его сковали и отвезли в Москву.

Между тем в 1515 году умер Менгли-Гирей. Сын и наследник его, Махмет-Гирей, не имевший никаких достоинств отца, попеременно был союзником то Русского, то Литовского государя, смотря по тому, кто из них давал ему больше денег. Однажды Махмет, получив от Сигизмунда огромную сумму, ворвался со своими Крымцами в Россию и едва было не напомнил ей времена Батыя и Тохтамыша!

Наконец, вот что несколько усмирило Крымского хана: услышав, что в Москву приехал посол из Константинополя и привез великому князю ласковое письмо от знаменитого и страшного для всей Европы Турецкого султана Солимана, Махмет-Гирей испугался, что он вступится за Русских, и на некоторое время отложил свои нападения на наши области.

Сигизмунд также боялся своего соседа, опасного Солимана, и уже не споря о Смоленске, заключил с великим князем мир на пять лет.

Пользуясь этим спокойствием, Василий Иоаннович спешил исполнить намерение своего великого отца и свое собственное: совершенно уничтожить уделы. Правда, их оставалось уже очень немного: главным было Рязанское княжество и другое — Северское. Молодой Рязанский князь Иоанн первый подал повод Василию исполнить это намерение: он так подружился с дерзким Крымским ханом Махметом, что хотел жениться на его дочери и объявить себя полностью независимым от великого князя. Государь узнал об этом и посчитал своим долгом наказать замыслы, вредные для Отечества: Рязань была взята в полное владение великого князя, а Иоанн посажен в темницу, откуда убежал в Литву и там скончался.

Окончив без всякого кровопролития покорение Рязанского княжества, больше 400 лет бывшего отдельным и независимым, Василию еще легче было присоединить к своей короне Северское княжество. Его князем был Василий Шемякин, внук того Дмитрия Шемяки, которого вы, верно, помните. Будучи смел, горд, непримирим, он напоминал собой деда и сильно беспокоил великого князя: несколько раз Василий подозревал его в дружбе с Литвой и, наконец, в 1523 году открыл его переписку с Сигизмундом. Князь Шемякин был заключен в темницу, где и умер.

Так навсегда кончились уделы в России! Так соединились все части ее в одно целое; так это целое стало зависеть уже не от мелочных требований нескольких владетелей, а от высокой, самодержавной и неизменной воли одного государя!

Нравы и обычаи русских при Василии III от 1523 до 1533 года

Приятно знать не только о важных делах тех людей, которых мы любим как предков своих, например, об их походах, победах, завоеваниях, но даже и о самых обыкновенных делах: о том, что они делали в своем домашнем кругу, как они веселились, как показывали свою печаль, как угощали своих друзей; даже мне бы хотелось знать, какое платье они носили, какие кушанья подавали на их обедах, о чем они разговаривали во время этих обедов.

Я уверена, что мои читатели так же любопытны, как и я, и им так же хочется узнать все это. Очень рада, друзья мои, и постараюсь выбрать из истории самые занимательные для вас описания нравов и обычаев наших добрых предков. И как кстати мы остановились теперь на том самом времени, когда Василий III, уже самодержавный государь России, усмирив внешних и внутренних врагов нашего Отечества, праздновал в 1526 году свою вторую свадьбу. Для охотников до веселостей и происшествий, не совсем обыкновенных, верно, всего приятнее будет, если я начну свой рассказ несколькими словами о том великом веселье, какое было тогда на Руси.

Но если вы думаете, что тогдашние свадебные праздники и угощение походили на нынешние, то сильно ошибаетесь. Например, сказать ли вам, что разносили гостям на свадьбе Василия Иоанновича вместо наших нынешних затейливых, можно сказать, даже великолепных конфет? Калачи*, перепечу* и сыры! А вместо шампанского в прекрасных бокалах из граненого хрусталя подавали романею*, рейнское, но еще больше — мед и пиво в больших золотых и серебряных кубках или ковшах.

Хотите ли знать, как одет был государь-жених? О! Совсем не так, как одеваются теперь. На нем был бархатный, золотой кожух, или тулуп, на собольем меху, да шуба Русская соболья, крытая золотым бархатом. Полы этой шубы закинуты были назад за плечи. Пояс был кованый золотой, шапка — горлатная* из черных лисиц.

Наряд невесты также вовсе не походил на то платье, какое она надевает у нас теперь. Русские девицы в старину не носили на голове никакого другого убора, кроме широкой повязки.

В такой повязке верх головы оставался открытым, а волосы заплетались в косу, которая спускалась по спине. К концу косы старинной княжны, боярышни или простой Русской девушки привязывался косник*, или треугольник, из картузной бумаги, который обвивался шелковой материей, а у богатых украшался жемчугом и дорогими каменьями. Косу старались плести так широко, чтобы она закрывала всю шею от самых ушей и постепенно суживалась до косника. У невест косы были распущены, и в церкви после венчания им заплетали две косы, надевали кокошник и покрывали фатой. Платье, которое называлось ферязью*, или сарафаном, спереди до подола, а также рукава аршина в три и стоячий воротник пальца в три унизывались крупным жемчугом.

Даже иноземные послы обязаны были выходить из своих : экипажей на расстоянии 30–40 шагов от крыльца и дальше идти пешком. Того, кто осмеливался подъехать к крыльцу, могли заключить в тюрьму и лишить сана. Иностранцы: это воспринимали как признак излишней гордости и высокомерия, но на Руси считалось необходимым так выражать свое почтение к государю.

Вот как богато одета была невеста Василия III, Елена, молодая княжна Глинская, племянница того Михаила Глинского, который прослыл в истории изменником сперва своему природному государю, потом — Русскому. Вы помните, читатели мои, что за эту последнюю измену он был посажен в темницу, и получил полное прощение только тогда, когда великий князь стал супругом его племянницы.

Теперь имея некоторое понятие о праздниках и одежде наших предков, мы поговорим о других обычаях. Все они — и знатные бояре, и бедные дворяне — казалось, были спесивы. К боярам никто не смел въезжать на двор: надо было оставлять лошадей у ворот. Дворяне стыдились ходить пешком и мало знакомились с мещанами.

Гость, входя в комнату, прежде всего молился образам, и потом уже подходил к хозяину, целовался с ним и говорил: «Дай Бог тебе здоровья!» Тут начинались взаимные поклоны, после которых гость и хозяин садились и разговаривали. Когда гость уходил, хозяин провожал его до крыльца, а иногда и до самых ворот.

Молодые женщины почти всегда сидели дома, даже в церковь редко ходили. Главное рукоделье их было — прясть и шить; главная забава — качаться на качелях.

По отношению к чужеземцам наши предки были гораздо горделивее нас; даже послы их жаловались на ту важность, с которой их принимали в России. Когда иностранный посол объявлял о себе в первом Русском городе государеву наместнику, то ему задавали множество вопросов: «Из какой земли? От кого он едет? Знатный ли человек? Бывал ли прежде в России? Говорил ли нашим языком?» Заметьте этот последний вопрос, дети; он доказывает, что наши предки только по необходимости говорили на чужом языке и всегда предпочитали свой собственный язык другому языку.

Не подумайте, однако, что предки наши, любя все Отечественное, обходились дурно с иностранцами. Нет! Они всегда уважали добрых и умных из них, старались перенимать у них все полезные знания, и государи наши, особенно Иоанн III и Василий III, даже приглашали многих чужеземных художников и ремесленников переселяться к нам в Москву. Таким образом, у нас и тогда уже были иностранные зодчие, или архитекторы, денежники119, слесари и даже живописцы, которые списывали портреты. Все они жили весело и богато в нашей гостеприимной Москве и обучали Русских тому, что знали сами. Однако надо признаться, что не все иностранцы приносили пользу нашему Отечеству: иные из них вредили ему и не всегда были благодарны России, в которой почти всегда обогащались.

Возвращаясь к описанию нравов наших предков, скажем, что главной чертой их характера была набожность, усердие к вере и привязанность к монашеству. Почти все они желали умереть в ангельском образе. Так называли они пострижение и принятие схимы120, и те, которые не успели постричься за несколько лет до смерти, старались сделать это по крайней мере за несколько часов. Это случилось и при кончине великого князя Василия III, жизнь которого неожиданно прекратилась на 54 году. Он почти никогда не чувствовал никаких болезней, любил деятельность и движение, был всегда весел и счастлив, особенно со времени рождения своего сына, будущего грозного государя России Иоанна IV, тогда еще трехлетнего мальчика.

В 1533 году великий князь праздновал день святого Сергия 25 сентября (8 октября) в Троицкой лавре вместе с супругой и детьми. В то же время он благодарил Бога за избавление от неприятелей, Крымских Татар, опять совершивших набег на наши владения. В тот же день великий князь ездил на охоту и занемог такой болезнью, которая сначала совсем не казалась опасной: у него случился веред* на левой ноге; но этот веред так разболелся, что через два месяца стал причиной его смерти. 21 ноября въехал он в Москву шагом, в санях, на постели и скрытно, чтобы не встревожить народ, горячо любивший его. Как только внесли его в Кремлевский дворец, он тотчас созвал бояр и приказал им писать духовную, в которой объявил своего трехлетнего сына Иоанна наследником государства под опекой матери и бояр до пятнадцатилетнего возраста; назначил удел меньшему сыну Юрию; просил своих братьев Юрия и Андрея не забыть обещания верно служить племяннику; устроил многие государственные и церковные дела; одним словом, не забыл ничего, что касалось спокойствия его подданных и Отечества. Исполнив эту обязанность государя, он послал за супругой и детьми. Малютку Иоанна принес на руках брат его матери, князь Иван Глинский. Умирающий отец благословил его крестом святого Петра митрополита. Дитя не плакало: оно не понимало еще, кого лишалось! Но зато нельзя было видеть без слез отчаяния великой княгини: ее вынесли на руках из спальни государя.

Расставшись с супругой, Василий Иоаннович уже ни о чем больше не думал, как о Боге и своей душе. Он тотчас сказал духовнику своему, протоиерею121 Алексию: «Не похороните меня в белой одежде: я не останусь в мире, если и выздоровею». Это значило: «Постригите меня в монахи». Алексий, митрополит Даниил и все бывшее тут духовенство радовались такому желанию государя, но князья, братья Василия и некоторые из вельмож противились этому: они говорили, что ни святой Владимир, ни Дмитрий Донской не были монахи, но верно заслужили вечное блаженство. Долго они спорили и шумели; между тем взоры великого князя темнели, язык едва произносил шепотом молитвы; рука не могла сделать креста. Заметив это, огорченные князья забыли свой спор, и митрополит, пользуясь их безмолвной печалью, сам постриг государя, названного в монашестве Варлаамом. Едва успел он кончить этот обряд и положить Евангелие на грудь умирающего, Василий скончался. Все зарыдали, и этот плач семейства и первых государевых вельмож в ту же минуту перешел на дворцовые улицы, где толпился огорченный народ, и тотчас распространился до Красной площади. Василия называли добрым, ласковым государем, и потому не удивительно, что смерть его была так горестна для всех.

Во все свое двадцатисемилетнее княжение он судил и рядил землю, то есть занимался государственными делами каждое утро до самого обеда; любил сельскую жизнь и почти всегда проводил лето не в Москве, а в ее окрестностях; часто ездил на охоту в Можайск и Волоколамск; но даже там, не любя терять напрасно время или тратить его на одно веселье, занимался делами и иногда принимал чужеземных послов. Он первый начал ездить на охоту с собаками: прежде Русские считали этих животных нечистыми и не любили их.

Василий III прибавил к своему двору новых чиновников: оружничаго122, у которого хранилось оружие; ловчих, заведовавших охотой; крайчаго123, подававшего при столе питье государю, и рынд124. Крайчий значил то же, что и обершенк125, а рынды были оруженосцы или род пажей126. В эту должность выбирали молодых людей, красивых лицом и стройных станом, из знатных фамилий. Они носили белое атласное платье, держали в руках маленькие серебряные топорики и всегда шли впереди великого князя, когда он выходил к народу.

Василий любил пышность, когда она была нужна, и особенно показывал ее во время приема чужестранных послов, чтобы они видели и богатство, и славу его государства. В тот день, когда они представлялись, приказано было запирать все лавки и останавливать все дела и работы. Чиновники выходили навстречу послам; купцы и мещане, ничем не занятые, спешили толпами к Кремлевскому дворцу. Войско, которое уже со времен Иоанна III не распускалось по домам, как прежде, стояло в ружье. В приемной комнате все было тихо. Государь сидел на троне; возле него, на стене, висел образ; бояре сидели на скамьях, в платье, вышитом жемчугом, и в высоких шапках из дорогих мехов.

Одним словом, все было важно, величественно, пышно, все показывало знаменитость государя, самодержавную власть его над народом, богатство этого народа и беспредельную преданность его своему повелителю. Больше всего удивляла послов эта преданность. Пламенное усердие Русских к доброму государю их, отцу их, казалось так непонятно хладнокровным сердцам чужеземных гостей, что один из посланников, барон Герберштейн, рассказывал об этой преданности, как о чуде, своим соотечественникам. Послушайте, как он говорит: «Русские уверены, что великий князь есть исполнитель воли небесной. Обыкновенные слова их: „Так угодно Богу и государю; это знает Бог и государь!“ Усердие этих людей невероятно. Я видел одного из знатных великокняжеских чиновников, бывшего послом в Испании, седого старика, который, встретив нас при въезде в Москву, скакал верхом, суетился, бегал как молодой человек, пот градом лил с его лица. Когда я изъявил ему свое удивление, он громко сказал: „Ах, господин барон! Мы служим государю не по-вашему!“»

Не правда ли, милые читатели, вам очень понравился этот прекрасный ответ?

Регентство Великой княгини Елены от 1533 до 1538 года

Никогда Россия не была в таком ненадежном состоянии, как после смерти Василия III: государем ее был трехлетний ребенок, его опекуншей и правительницей государства — молодая княгиня из Литовского народа, всегда ненавидевшего Россию, из семейства Глинских, памятных изменами и непостоянством. Правда, что в духовной покойного великого князя ей приказано было управлять государством не одной, а с Боярской Думой, то есть государственным советом, состоявшим из братьев Василия Иоанновича и двадцати знаменитых бояр. Но так приказано было, однако так не исполнялось. Главным боярином в Государственной Думе несмотря на многих старых и почтенных князей был молодой князь Иван Федорович Телепнев-Оболенский, имевший знатный чин конюшего боярина. Его одного слушалась правительница; ему одному позволяла делать все, что он находил нужным для государства. Власть его была так велика, что даже родной дядя Елены, князь Михаил Глинский, был посажен в темницу и вскоре потом умерщвлен в ней только за то, что осмелился сказать племяннице, как она дурно исполняла обязанности правительницы и матери государя!

После такой жестокости Елены к своим ближайшим родственникам вы можете судить, милые дети, что было с другими советниками Думы! Они сами не смели рассуждать ни о чем, а должны были исполнять только то, чего желал князь Телепнев. Так, с самого начала его правления, ему показался опасным дядя маленького государя, князь Юрий Иоаннович, и по приказанию Елены бедный князь был посажен в темницу и через некоторое время умер в ней от голода! Так, избалованный любимец потом начал бояться замыслов меньшего его брата, князя Андрея Иоанновича, и успел погубить и последнего дядю государя! К супруге и сыну этого несчастного князя приставили стражу, а бояр и всех его верных слуг мучили и умерщвляли без всякой пощады; детей же боярских количеством около тридцати человек, которые вздумали было защищать Андрея, повесили, как изменников, на дороге. Бог знает, к чему привело бы ужасное правление Елены, если бы оно было продолжительнее; но через четыре года она вдруг неожиданно скончалась в расцвете молодости. Многие подозревали, что она умерла не своей смертью. Такое подозрение было неудивительно, судя по жестокостям, обыкновенным в то время. Но не чувствуя никакой любви к Елене, ни бояре, ни народ не отыскали злодеев, совершивших это преступление, и даже не проявили никакой печали при погребении этой слабой и несчастной государыни. Только маленький великий князь и Телепнев неутешно плакали: первый — лишился матери, последний — предчувствовал, что владычество его кончилось.

Детство и первая молодость Иоанна IV от 1538 до 1546 года

Из всех людей, которых вы знаете, дети, никто не любил вас так нежно, как ваши родители. С какой заботой стараются они сделать вас добрыми, умными, любезными! Как веселят их малейшие ваши успехи! Как огорчают недостатки! Ничем нельзя обрадовать их более таких слов: «Какие добрые дети у вас! Как они хорошо занимаются ученьем своим! Как хорошо ведут себя во всем! Вы очень, очень счастливы!» Слушая это, все родители чувствуют себя счастливыми и вознагражденными за все те бесчисленные хлопоты и заботы, из которых и состоит для них воспитание детей. Эти хлопоты и заботы в самом деле бесчисленны. Вспомните все то, что они делают для вас каждый день — и вы сами поймете, что чужой человек никогда не подумает, никогда не догадается и даже никогда не захочет сделать так много. Стало быть, потеря родителей — это есть такое несчастье для ребенка, которое не может сравниться ни с каким другим. Очень редко может он встретить людей, которые могли бы в полной степени заменить его родителей. Иоанн IV даже на троне не нашел таких! О! Как вы пожалеете этого маленького государя, когда узнаете, что было с ним после смерти матери!

Управление государством осталось тогда в руках Боярской Думы, или, лучше сказать, в руках тех бояр, которые, будучи смелее других, присвоили себе власть над всеми. То были князья Шуйские, потомки князей Суздальских, всегда ненавидевшие великих князей за уничтожение уделов. Главным из них был князь Василий Васильевич. Подчинив себе разными способами и средствами многих бояр и сановников, он объявил себя как раз в день кончины Елены главным в правлении и через неделю велел схватить князя Телепнева и его сестру, боярыню Агриппину, бывшую любимой воспитательницей при маленьком Иоанне. Ни просьбы, ни слезы бедного малютки-государя не спасли его любимцев — и первого Шуйский уморил голодом в темнице, вторую сослал в небольшой город Каргополь и велел постричь в монахини. Чтобы еще надежнее утвердить власть свою, он постарался стать родственником государя и жениться на его двоюродной сестре.

Но несмотря на все это, Бог не позволил ему долго управлять Россией, и через несколько месяцев он занемог и умер, оставив всю власть в руках своего родного брата, князя Ивана Васильевича Шуйского. Бедное наше Отечество еще более терпело при этом новом правителе: он не имел никаких хороших качеств и был зол, горд и дерзок не только против бояр, но даже против самого государя, который и в детском возрасте должен быть для подданных предметом глубокого уважения. Обращение Шуйского совсем не проявляло этих качеств: во всех его поступках было заметно, что он считал себя гораздо важнее маленького Иоанна. Кроме того, он был так жаден, что брал из великокняжеской казны много золота, приказывал делать из него разную посуду для себя и вырезать на ней имена своих предков. Все важные должности и выгодные места он раздавал родственникам и своим друзьям, которые без милосердия разоряли вверенные им области.

При таком нраве и при таких распоряжениях главного вельможи и правителя государства читатели могут представить себе, каково было воспитание Иоанна! Ни он, ни помощники его — три другие князя Шуйские: Иван, Андрей Михайловичи и Федор Иоаннович Скопин-Шуйский — совсем не думали, что счастье всего народа зависит от доброты сердечной и ума его государя.

Напротив, они рассуждали, что выгоднее для них самих было бы, если б Иоанн и в совершенном возрасте не входил ни в какие дела и предоставил бы им право управлять государством; и для того решились воспитать его так, чтобы он не любил никаких занятий и думал об одних забавах и удовольствиях. Кроме того, исполняя все детские желания великого князя, они надеялись, что он ни к кому не будет так привязан, как к Шуйским.

Итак, эти гордые, самолюбивые, жестокие бояре, думавшие только о себе, а не о своем бедном Отечестве, каждый день забавляли маленького государя то новыми играми во дворце, то разного рода охотой в поле. Охота, во время которой люди с таким весельем убивают невинных животных, ожесточает сердце, и дети, такие впечатлительные и имеющие детский, а не взрослый рассудок, в целях предохранения от дурных влияний, никогда не должны видеть охоту, и тем более участвовать в ней. Бедный малютка Иоанн, наблюдая почти каждый день травлю диких животных, невольно привык к жестокости настолько, что для него уже стало удовольствием мучить и домашних животных.

Часто, сидя на высоком крыльце Кремлевского дворца, бросал он оттуда на землю комнатных собачек, кошек, кроликов, белок, и когда одни несчастные визжали самым жалобным голосом от ушибов, а другие и вовсе умирали, жестокий ребенок весело смеялся и радовался их мучениям, а безрассудные бояре говорили: «Пусть державный веселится!»

Для этой забавы Иоанн держал медведей, и часто, когда добрый народ сходился на дворцовую площадь поглядеть на свое красное солнышко, надежу-государя, этот государь приказывал выпускать двух или трех медведей, которые бросались на всех, кто не успевал убежать от них. Так царственное дитя, одаренное от природы редким умом и великими способностями, проводило свое драгоценное время в период правления Шуйских, которые старались отдалить от него всех умных, добродетельных и усердных бояр. Они использовали для этого все возможные средства и многие были сосланы, заключены в: темницы, даже лишены жизни.

Среди жертв властолюбия Шуйских самым знаменитым, добрым и несчастным был князь Иван Федорович Вельский — родственник государя. По уму и добродетелям он один мог быть достойным воспитателем Иоанна и правителем государства. Шуйские заметили это, и несчастный князь, несмотря на высокое место, занимаемое им в Боярской Думе, несмотря на пользу, которую принесли России его советы во время нашествия хана Крымского и царя Казанского на наши области в 1541 году, несмотря на его близкое родство с великим князем, был посажен в темницу и вскоре умерщвлен в ней без ведома Иоанна по одному приказанию Шуйских.

Такое ужасное положение царского двора и всего народа продолжалось до тринадцатилетнего возраста государя. В это время два его дяди — князья Глинские, Юрий и Михаил Васильевич, ненавидевшие Шуйских, — начали говорить племяннику, что ему пора отнять власть у жестоких бояр, управлявших от его имени, что пора объявить себя настоящим государем и, избавив народ от неслыханных притеснений, наказать главных тиранов. Иоанн, никогда не любивший Шуйских за их дерзкое обращение с ним и за то, что они всегда нападали на его любимцев, охотно выслушал совет дядей и, ничего никому не говоря, вдруг 29 декабря 1543 года созвал к себе бояр и объявил им, что видя, как бессовестно многие из них, пользуясь молодостью государя, грабят и убивают его подданных, он решился наказать виновных, и, прежде всех, князей Шуйских. Бояре были чрезвычайно удивлены смелостью маленького князя, до сих пор думавшего об одних только забавах, и прежде чем они успели опомниться, главный из Шуйских уже был выведен на улицу и отдан на волю псарей, которые, в свою очередь, отдали его зверям на растерзание. Все молчали, никто из родственников и друзей несчастного не смел показать ни малейшего неудовольствия: так грозен был вид тринадцатилетнего государя и так искусно новые правители — князья Глинские — осуществили свой план.

В тот же день всех Шуйских и их приверженцев заключили в темницы или сослали в отдаленные места. Народ радовался падению своих притеснителей, воображая, что теперь все будут спокойны и счастливы. Но как жестоко обманулся он!

Враги его не исчезли, а только переменили имя, и на место Шуйских встали Глинские; а государь, взрослея, не любил ни в чем противоречий и, с малолетства приученный к жестокости, не имел никакого понятия о сострадании и не жалел никого. Беспрестанно говорили то о гневе великого князя на одного из бояр, то о новом наказании другого боярина, то о ссылке третьего. Так, одному придворному чиновнику за несколько дерзких слов отрезали язык; так, пятидесяти Новгородцам отрубили головы только за то, что они осмелились пожаловаться Иоанну на притеснения, какие они терпели от бояр — его любимцев. Одним словом, первые годы молодости Иоанна IV предвещали столько жестокостей и столько бедствий его подданным, что только одна беспредельная привязанность Русских к своему государю помогла им перенести их страдания. Не смея роптать на того, кто назначен был Богом управлять ими, они усердно просили Господа умилостивить его сердце и послать ему умных и добрых советников, которые бы говорили ему о нуждах народа, а не о забавах и веселостях. Уже четыре года Русские молились об этом, и Иоанну исполнилось семнадцать лет.

Примечания

114 Кика — старинный праздничный головной убор замужней женщины. Кика была широко распространена в северорусских и поморских землях.

115 Кокошник — традиционный на Руси головной убор замужних женщин.

116 Молебен — краткое просительное или благодарственное богослужение у православных христиан.

117 Архимандрит (греч.) — в православной церкви звание настоятеля крупного мужского монастыря или ректора духовных учебных заведений.

118 Бармы и венец Мономаха — символы княжеской, позднее царской, власти. Согласно преданию они были присланы Владимиру Мономаху греческими царями. С той поры они стали использоваться при короновании русских государей.

119 Денежник — устаревшее название денежного мастера, чеканщика монеты.

120 Схима (греч. монашеское облачение) — клятва православных монахов соблюдать самые строгие правила поведения.

121 Протоиерей — в православной церкви старший (первый) приходской священник.

122 Оружничий — почетная должность в Московском государстве XVI–XVII веков. Оружничий ведал царской оружейной казной, изготовлением, хранением и закупками холодного и огнестрельного оружия.

123 Крайчий (кравчий) — придворный чин при дворе московских государей, а также боярин, подающий за столом блюда царю и царице.

124 Рынд (рында) — на Руси в XV–XVII веках оруженосец и телохранитель великих князей московского царя.

125 Обершенк — придворный чин российского императорского двора. Был введен Петром I вместо старорусского придворного чина кравчего.

126 Паж — в средневековой Европе молодой дворянин, проходящий первый этап рыцарской подготовки при дворе короля, герцога или графа.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград