Морской орел. Джеймс Олдридж

Страница 1
Страница 2
Страница 3

23

Нис шел под всеми парусами. Лодка, грузно оседая на каждой волне, неслась по Средиземному морю. Она оказалась довольно устойчивой на ходу. Ветер сильно надувал прямые паруса, и нос глубоко зарывался в воду, но зато скорость выигрывалась. Они шли с попутным ветром. Ветер был восточный, резкий. Нис решил идти так до самого вечера, потом изменить курс и повернуть к югу.

Это было то, что он хорошо знал. Здесь ему принадлежало признанное и неоспоримое превосходство. Пока речь шла о минометах, он испытывал неприятное ощущение оттого, что сознавал свое техническое невежество. Он только служил связующим звеном между Хаджи Михали и австралос. Он с почтительным удивлением думал о том, сколько нужно было учиться, чтобы так разбираться во всей этой механике. Должно быть, оба австралос всю жизнь имели дело с минометами.

Зато здесь мне все знакомо. Мне не нравится оснастка этой лодки, но я бы взялся доплыть на ней куда угодно. Она зависит от моего уменья. Минометы зависят от лодки, а лодка зависит от меня. И все это не так-уж просто. Будет много трудностей, потому что план не додуман до конца. И многое будет решаться там, на месте, когда мы начнем разрушать форты.

Нис облокотился на румпель и осмотрелся по сторонам, ища остальных. Вблизи была только вторая плоскодонка, которой правил Сарандаки. Остальные значительно отстали. Некоторых совсем не было видно. Скорость хода у всех лодок была разная, и потому им трудно было держаться вместе. Но он подождет их перед входом в Хавро Спати, бухту на восточном берегу острова Гавдос.

Завтра к утру они будут там.

Он оглянулся на свой экипаж. Стоун и Берк — это само собою. Третьим был одноглазый ловец губок, полуголый, в одних бумажных шароварах. Он сидел на передней банке, под кливерами.

У Сарандаки в лодке был шотландец капрал Макферсон, черноволосый человечек, никогда не улыбавшийся во весь рот. Это он при посадке указал каждому из англичан его место. Маленького лондонца он взял с собой. На их лодке был второй восьмисантиметровый миномет.

В Литтосе на берегу Сарандаки подошел к ним и одним махом перебросил миномет в лодку.

— Хороша штука, — сказал он, шлепнув его ладонью.

— Спросите, откуда у него этот пистолет, — сказал Макферсон Нису.

У Сарандаки за широким турецким кушаком заткнут был большой черный пистолет с широким дулом. Это был немецкий сигнальный пистолет Бери, значительно превосходивший качеством английские сигнальные пистолеты.

— Хаджи Михали нашел в аэропланос, — ответил Сарандаки Нису. — Как раз по моему росту. Эх, хорош. — Он вытащил его из-за пояса и показал Нису дуло в дюйм диаметром и толстые патроны.

— Что ты с ним собираешься делать?

— Как, что делать? Убивать. — И загрохотал, довольный собой.

— Да это же сигнальный пистолет, — сказал ему Нис. — Он ракетами стреляет.

— Ну и что ж, — сказал Сарандаки. — Из него вполне можно убить человека. Только если недалеко. Вот на Гавдосе увидишь.

И Сарандаки сам оттолкнул лодку, крикнув что-то другому ловцу губок, уже сидевшему в ней. И стремительно понесся к выходу из залива.

Английский майор и лейтенант были в лодке Талоса, и с ними маленький миномет. Эта лодка была самая быстроходная. Но Талос был слишком нетерпелив и, лавируя, не давал себе труда подумать. Он не умел рассчитывать курса. Он просто правил все время вперед и менял галс тогда, когда уже нельзя было иначе. Только тогда. Вот и сейчас он сильно уклонился под ветер, в сторону от всех остальных, и теперь шел почти вдоль берега, чтобы догнать их. Но с парусами он управлялся хорошо.

Хаджи Михали и остальные литтосийцы сильно отставали, но курс держали правильный.

Завтра, если все пойдет как надо, придется им держаться ближе друг к другу.

Стоун и Берк все возились с минометом на дне лодки. Нис попросил их объяснить поподробней его устройство. Они показали ему грушевидные мины с хвостовым оперением и похожие на патроны заряды, которые закладывались с хвоста. Можно было заложить один снаряд, два, три или четыре. Чем больше зарядов, тем дальше летит мина. Заряжать миномет надо с дула и отходить в сторону. От взрыва зарядов мина получает толчок и высоко взлетает в воздух. Вертикальная и горизонтальная наводка производятся винтовыми механизмами. Прицелом пользоваться нельзя, сказал Берк, потому что деления на нем даны в миллиметрах, а он привык к дюймам, так что наводить придется на глаз.

И снова Нис почувствовал, что не будет все это ни легко, ни просто, ни точно по плану, хотя бы потому, что плана в сущности нет, а есть только полплана. Да иначе и быть не может, когда имеешь дело с орудиями и снарядами, которых никто не знает толком.

И он задумался о Сарандаки. Сказочный джин. Человек, рожденный дикарем. И дикарем оставшийся благодаря своему промыслу.

Ловцов губок Нис видал и раньше. Обычно они с полчаса тренировали дыхание, а после этого ныряли, обхватив большой плоский камень, тяжесть которого сразу увлекала их на дно. Они оставались под водой иногда несколько минут и потом всплывали, обвешанные губками. Случалось, они становились добычей акул. Или их больно обжигали небольшие медузы, называемые здесь врома. Они начинали совсем молодыми и молодыми умирали. У них была тяжелая жизнь. Губки свои они продавали скупщикам почти задаром. Только самые нежные губки, которые ловились на больших глубинах, шли чуть подороже. Нис встречал таких скупщиков в Кандии и Мирабелле. Они покупали губки на вес и тщательно проверяли, нет ли в них песку. А потом сами набивали в них песок перед продажей. Если их уличали в этом, они сваливали вину на ловцов. Торговать губками было прибыльным делом, и все скупщики держали сторону Метаксаса. Были преданы ему всей душой. Этому ублюдку, помеси человека с собакой. Оттого-то Сарандаки пришел в такое остервенение при виде песка в губках.

Так Нис раздумывал о Сарандаки. А с соседней лодки доносился мощный голос самого Сарандаки, распевавшего песню. Это была критская народная песня о невесте, которая не любила чеснок, а жених любил. Он так любил чеснок, что всегда ел его, даже тогда, когда делал кое-что другое, и в конце концов невесте надоел и чеснок и другое и она убежала искать себе такого жениха, который бы не ел чесноку.

И после песни — хохот Сарандаки.

Так они плыли к Гавдосу.

24

Они беспокойно ждали неподалеку от входа в бухту Хавро Спати.

Небо было серое, набухшее. Ветер налетал с берега яростными порывами, и казалось, что ветер и небо существуют сами по себе. По морю ходили высокие, частые волны. Ветер срывал верхушку с каждой встающей волны и рассыпал вокруг сплошным водопадом брызг. Небо набухло дождем. Дождь лил бесконечными косыми потоками, береговой ветер подгонял их. Дождь наполовину скрадывал дневной свет. Кругом было серо.

Они готовились обогнуть ближайший мыс и войти в укрепленную бухту Хавро Спати. Нис шел в крутой бейдевинд, только под гротом и кливерами. Остальные паруса были убраны. При таком море ход был вернее без. них, хотя и медленнее. Волны подбрасывали и перекатывали лодку, точно мальчонку, усевшегося верхом на отцовскую ногу.

Нис пока старался держаться поближе к берегу. Он только что лег на новый галс, и так теперь должен был идти до самой бухты. Он догонял Сарандаки. Оба они еще затемно подошли к острову и с тех пор дожидались здесь остальных. Только шесть лодок подошло за это время. Казалось чудом, что и эти шесть добрались в такую погоду. Почему это всегда все против тебя? Вот и с каиками было так же. Всегда все против.

Нис втянул голову, укрываясь от брызг, и поглядел вперед, на острый мыс Хавро Спати. Вот там все начнется. Только они начнут огибать мыс, их тотчас же заметят сверху. Разве только все метаксисты в фортах спят крепким сном. А может быть, там и нет никого? Может быть, и минометы не понадобятся? Сейчас вся затея казалась безумной. Здесь, у самого входа в Хавро Спати, она казалась явно безумной. Я всей душой за это дело, но минометы — это дикость. И вообще дикость в такую погоду.

Энгес Берк давно уже крикнул ему:

— Нельзя стрелять из миномета с этой перекатывающейся бочки.

А Стоун отозвался:

— Может быть, в бухте спокойнее.

— Черта с два спокойнее, — сказал Энгес Берк. — Ничего не выйдет из всего этого.

И Нис про себя согласился с ним. Но так или иначе он не отступит до конца.

Теперь он догонял Сарандаки, решив не дожидаться больше.

— Чего мы ждем? — спросил его Берк.

— Не знаю, — ответил он. — Сейчас догоню Сарандаки и будем начинать.

И Нис крикнул одноглазому, чтобы тот поднимал топселя. Лодка рванулась и понеслась вперед. Ее швыряло волнами, заливало со всех сторон. Наконец Нис поравнялся с Сарандаки и тогда снова пошел в бейдевинд.

— Давай начинать, — закричал он.

Лодка Сарандаки была залита водой, паруса полоскали по ветру.

— Где остальные? — проревел он в ответ.

— Черт с ними, с остальными. Подойдут.

Он оглянулся назад и увидел пять маленьких лодок, приближавшихся под дождем. Надо начинать. Хаджи Михали там, он последит, чтобы и все остальные вошли в бухту.

Талоса с маленьким минометом все еще не было видно. Все равно придется начинать без него. Нельзя без конца околачиваться тут. Потом будет поздно. Нужно начинать.

— Давай! — загремел он.

Сарандаки встал во весь рост — настоящий корсар, черный, мокрый, с сигнальным пистолетом за поясом.

— Давай! — загремел он.

Он скомандовал помощнику поставить топселя. Он скомандовал Макферсону и лондонцу приготовиться. Он командовал своим громовым голосом на гортанном островном диалекте. И лодка, круто повернув, пошла к оконечности мыса Хавро Спати.

Высокий серый берег вставал из воды. Он казался серым сквозь завесу дождя.

Нис пошел за Сарандаки по вспененным волнам. Он почти поравнялся с ним, но Сарандаки закричал:

— Не налезай на меня. Придержи. Иди следом.

— А ты давай быстрей.

— Молодой филин. — Сарандаки захохотал, откинув голову назад. Лодка его под внезапным порывом ветра сильно накренилась, и вода плеснула через борт, с ног до головы обдав Макферсона и лондонца. Нис увидел, как Сарандаки описывает полукруг, чтобы обогнуть мыс и войти в бухту.

— Начали, — отрывисто сказал он остальным.

Стоун и Берк ели маслины, доставая их из намокших карманов. Теперь они бросили это и занялись минометом, с которого текла вода, стараясь укрепить его, чтобы он не ездил по дну. Они смотрели на берег, темневший в тумане. Нис оглянулся. Остальные растянулись неровной линией позади.

Все равно теперь уже поздно. Сарандаки уже входил в бухту. Нис развернулся полукругом, качаясь на волнах, и вошел вслед за ним.

Они обогнули длинный, вытянутый мыс и теперь уже находились в Хавро Спати. Стоун и Берк смотрели по сторонам вверх, отыскивая месторасположение фортов.

Нис сейчас не думал о фортах. Он следил за рифами, которые на каждом шагу возникали из-под воды. Берега Хавро Спати представляли сплошную отвесную стену. Бухта имела форму полукруга, и в самой середине у берега виднелась полоска белого песка. Песок был исчерчен зигзагами колючей проволоки, поднимавшимися к темной расселине в скале. Оттуда и начиналось ущелье.

— Вон он, — сказал вдруг Стоун, указывая назад.

Огибая длинные пальцы рифов, Нис глянул по направлению его руки и на вершине одного из рогов полумесяца увидел приземистое квадратное строение форта. Издали он казался совсем крошечным.

Нис поспешно опустил глаза. Он немного отвел румпель, потом потянул на себя, потом отпустил. И крикнул одноглазому, чтоб тот внимательней следил за парусами, потому что лавировать между рифами становилось все сложней и трудней. Они теперь значительно отстали от Сарандаки, который шел очертя голову полным ходом. Он уже был почти у противоположного берега и поворачивал, чтобы идти назад, к середине бухты.

Это произошло в ту минуту, когда Нис попытался прибавить ходу, и лодка его понеслась, виляя из стороны в сторону, точно пьяный на коньках. Первое впечатление было, что это само по себе, что это не направлено в них. Просто вдруг раздался какой-то частый, прерывистый треск. Он шел откуда-то спереди. Не из-за кормы.

— Ну вот вам, — сказал Берк.

Где-то в глубине сознания у Ниса определилось: пулеметная очередь. И длинная. Должно быть, по Сарандаки. Нет, метаксисты не спят. Нис навалился на румпель, стараясь держаться в разрез волны. Лодку тащило прямо на бесчисленные мелкие рифы впереди. Поверхность рифов чернела в белой пене разбивающихся волн.

— Приготовься убрать киль, — закричал Нис одноглазому.

— Ты правь, правь, не бойся, — быстро ответил одноглазый.

Но Нис снова зарычал, чтобы он приготовился убрать киль. А сам так круто отвел румпель от себя, что лодка повернулась на шестнадцать румбов. Теперь за своим гротом он не видел Сарандаки. Но он продолжал лавировать между скалами и только время от времени встряхивал головой, мокрой от дождя и брызг. Все время он слышал пулеметную стрельбу. Стреляли только с одной стороны. Он увидел, что Стоун и Берк устанавливают миномет под углом к борту лодки. Стоун, широко расставив ноги для равновесия, держал уже в руках мину и готовился заряжать. Они что-то кричали друг другу, вода ручьями стекала по их лицам.

Нис знал только одно: волны. Волны, которые неуклонно гнали их в глубь бухты. Море кругом походило на шахматную доску. Черные рифы, белая пена волн. Море толкало лодку на каждый встречный риф.

— Убирай топселя! — заорал Нис одноглазому.

Одноглазый сидел, зажав концы четырех шкотов в кулаке, далеко откинувшись за борт. Он крепко упирался ногами и неотрывно следил за бешеными поворотами Ниса, все время держась наготове. Услышав команду, он встал и закрепил все шкоты. Потом отдал топсель-фал. Топсель спустился, хлопая, словно бич.

Они уже были у другого берега бухты. Нис услышал, как Стоун сказал, что здесь, наверху, второй форт. Именно отсюда и стрелял пулемет, но Нису было все равно. Он снова, как тогда, в ураган, боролся с морем, призывая ветер в союзники. Перед ним открылось свободное от рифов пространство, на котором только что разворачивался Сарандаки. Сейчас Сарандаки держал прямо на берег, в глубину бухты.

И тогда заработал второй пулемет.

Нис готовился повернуть вслед за Сарандаки. Крепко сжав румпель, он откинулся назад, подстерегая такую волну, которая помогла бы ему лечь на новый галс. Треск пулемета он услышал не сразу. Он слышал только рев разбивающихся о рифы волн. Он увидел, как мелко там, куда его несет. Еще раньше он это услыхал. Характерное клокотанье воды над скалой. Потом он увидел и закричал одноглазому, чтобы тот убирал киль.

Пулемет стрелял теперь прямо по ним. Он видел, как оба австралос инстинктивно пригнулись, но сам он боялся пригибаться. Он не сводил глаз с рифа, темневшего под водой. Он видел белый водоворот пены в этом месте и видел скалу под ним.

— Убирай киль! — закричал он одноглазому. Если киль не убрать, лодка заденет за скалу.

Одноглазый возился с килем, у него что-то не ладилось.

Нис повернул лодку, используя последнее мгновение, пока киль еще был в воде. Теперь осталось только ждать, когда волна или швырнет их на риф, или перенесет через него.

— Сволочь, так в нас и жарит, — сказал Берк, потому что в эту самую минуту снова затрещал пулемет.

— Выбираться надо отсюда, — сказал Стоун.

Нис лег в дрейф, и лодка только качалась на волнах. Он ждал вала, который либо перебросит их через скалу, либо разобьет об нее. Больше ничего не оставалось. Без киля они могли только дрейфовать по течению. С килем неизбежно должны были задеть за скалу.

— Какого черта мы не двигаемся? — заорал на него Берк.

Он и Стоун забрались под банки и оттуда глядели вверх, на форт. Нис не знал, что происходит там, наверху. Он только смотрел на валы, перекатывающиеся через риф, который теперь был совсем близко. Наконец под долгую пулеметную очередь их подхватило волной.

— Держись.

Нис изо всех сил навалился на румпель, не давая волне повернуть лодку боком. Они взнеслись высоко, на самый гребень вала. Сейчас они или рухнут прямо на риф, или перелетят через него.

Только это — одно из двух.

Лодка на миг замерла в вышине. Потом стремительно ринулась вниз, точно пущенный из рогатки камень, и вновь закачалась, уже по ту сторону рифа. Нис повернул руль, и тотчас же паруса надулись ветром.

— Киль, — закричал он одноглазому.

Пули сыпались вокруг них. Падали в воду, вздымая фонтанчики брызг, откалывали щепки от бортов, решетили парус, бешено свистели над головой.

— Ходу, — кричали Нису.

Одноглазый выдвинул киль наполовину. Но достаточно было и этого. Нис выровнял лодку и зажмурился, пряча глаза от дождя. Лодка шла теперь прямо на середину бухты.

Сейчас он отчаянно, всем существом ощущал необходимость минометов. Потому что пулеметный огонь преследовал их. Пули летели над ними и вокруг них, подвывая, с треском расщепляя дерево бортов. Он вдруг почувствовал, как руль дрогнул у него под руками. Пуля угодила в скрепление румпеля с рулем. Стоун и Берк держали миномет, не давая ему опрокинуться от качки, от почти непрерывного крена. Стрельба не прекращалась. Теперь стреляли еще где-то.

Нет, они не спят. Они все проснулись. Они уже знают про нас. Мы все во власти этих фортов.

— Стреляйте, что ж вы? — крикнул Нис обоим австралос.

— Какого тут черта, — сердито сказал Берк.

— Стреляйте! — бешено закричал Нис.

Но тут же он забыл обо всем, так как нужно было пройти вторую линию открытых рифов. Пулемет все трещал им вслед. Они распустили все паруса, чтобы поскорей уйти от него.

На короткое мгновение Нис увидел впереди Сарандаки. Он был уже далеко, посреди бухты, и шел по направлению к песчаной полоске берега, прямо на каменную глыбу, торчавшую на пути. Нису сразу представилось, как лодка, налетев на нее, разбивается вдребезги. Это не трудно было вообразить.

— Он хочет пристать к берегу, — сказал он, с напряжением выговаривая английские слова.

Пулемета, стрелявшего им вдогонку, они теперь не слышали. Они только видели лодку Сарандаки, которая, бешено кувыркаясь на волнах, летела под всеми парусами вперед, туда, где зигзаги колючей проволоки протянулись над белым песком. Прямо туда. И они видели свинцовый дождь, потоки раскаленного свинца, беспрестанно хлеставшие вокруг лодки. И впереди лодки. И над самой лодкой. Стреляли два форта, средний, и тот, что был напротив них. Тучи пуль проливались над лодкой Сарандаки, пули шлепались в море, треск отдавался у дальнего берега тесной бухты.

— Ходу, — бешено кричал Нис Сарандаки. — Давай. Давай.

Свистопляска свинца продолжалась. Все было предрешено. Широкая плоскодонка Сарандаки вдруг завертелась и встала косом к ветру. Руля она уже не слушалась. Парус сильно отдуло в сторону, и в просвете Нис увидел хаос скал впереди. Ветер подхватил вырвавшийся на свободу парус и с силою грохнул лодку бортом о скалу. Нис был так близко, что сразу увидел: двое в лодке уже готовы, Макферсон и лондонец. Уже готовы. Потом он увидел, как миномет, качнувшись, свалился на борт, и тяжесть его перевесила лодку. Вода хлынула через борт.

Сарандаки, когда лодка накренилась, запутался в оборванных снастях и теперь изо всех сил старался высвободиться. Огромные валы перекатывались через него. Кругом все кипело. Сквозь грохот моря слышен был временами рев Сарандаки и треск пулемета, который все еще расстреливал их.

Среди водяного хаоса, неразберихи снастей, парусов, разбросанных тел Сарандаки вдруг снова поднялся во весь рост. Макферсон стал грузно сползать с кормы… Конец. Они поняли сразу. Это его кровью была залита лодка.

И Сарандаки попало тоже.

Но он еще стоял, изрыгая проклятия метаксистам, суля им загробные муки, и землетрясение, и семейный позор, и смерть. Рука великана протянулась вперед. Сигнальный пистолет был наведен на маленький форт на скале. Сарандаки покрепче уперся ногами. Прогремел выстрел. Ракета взвилась по кривой. И взорвалась. Желтые и зеленые огни плавными дугами полетели вниз. Она взорвалась высоко в небе, над самым фортом, и рассыпалась в гордом блеске огней, ярче солнца, упорней жизни, сильнее смерти, плавнее движенья земли.

Желтое и зеленое.

Тогда со стороны форта ударила очередь. Сарандаки принял все на себя. Сердито и жадно он принял все. Сила удара была огромна, ему бы такого не нанести. В маленьких прыгающих пульках тоже был великан, и этот великан оказался сильнее его.

Это был конец.

Его шатнуло. Он ухватился за парус. Стал падать, задевая за банки, за раскинутые ноги Макферсона, увлекая своей тяжестью мачту, парус, все.

Лодка опрокинулась, сползла с рифа и скрылась под водой.

И вместе с ней скрылся он сам, и Макферсон, и миномет, и маленький лондонец, который шепелявил.

Зеленое и желтое догорало на лету.

Лондонец мелькнул в воде последним, потом и он ушел под воду.

Голос Сарандаки, выкрикивающий проклятия, еще стоял в ушах.

Снова затарахтел пулемет. И дождь, дождь кругом. Дождь. Зеленые и желтые огни, падающие звезды, гасли и дымились под дождем.

Взгляд Ниса был прикован к зеленым и желтым огням. Он был не в силах отвести глаза. Он проследил их путь до самого конца. Потом оглянулся на Сарандаки.

Сарандаки уже не было. Ничего не было — все исчезло под водой. Только белый отодранный лоскут топселя вздулся пузырем, но волна прихлопнула его, и он сразу опал.

25

Когда Нис подошел к этой груде скал, лодка его почти лежала на боку. Оба австралос и одноглазый — все привалились к наветренному борту, стараясь уравновесить напор ветра.

— Можно сейчас стрелять? — крикнул Нис.

— Нет, нет. При таком море нельзя, — сердито отвечали ему.

— Тогда идем к берегу, — сказал Нис. И тотчас же стал разворачивать лодку.

— Те тоже шли к берегу.

Берк указал туда, где скрылся под водой Сарандаки и все остальные. Но это было ни к чему. Они уже попали под перекрестный огонь двух фортов. Клеп-клеп-клеп — только щепки летели кругом.

Нис круто лег на правый галс. Он не делал попыток уйти из-под огня. Он просто рассчитывал подойти к берегу с наветра. Прямо к берегу. Прямо туда, где глаз ловил нагромождение земли, проволоки, рифов, прибоя, скал и узкий клин белого песка.

Раскаленный свинец проливался над ними. Лодка под ветром кренилась все сильней. Они откидывались за борт, стремясь своей тяжестью уравновесить ее. Это было сейчас важней, чем раскаленный свинец вокруг.

У Стоуна вся кровь прилила к голове. А Энгес Берк — ничего. Только гримаса боли на лице.

Вдруг одноглазый упал. Он упал за борт. Свалился с грузом свинца в теле. И бело-зеленый водоворот подхватил его.

У Ниса от напряжения болела спина. Он вцепился в румпель, выгнулся весь, точно ивовый прут, сопротивляясь бешеной скорости, с которой они неслись вперед, на берег.

Прямо впереди, ближе, все ближе, в пене, желтый, не белый, песок несется навстречу, прямо на них. Лодка разлетится вдребезги, когда ударится об это. Даже волны разбиваются здесь. Они летят стремглав, вот сейчас, вот.

И вверх на волне. И снова вниз. И двойною силой волны и ветра вперед, под пулеметную трескотню. И — с грохотом — вниз. Лодка спикировала, как самолет. И море швырнуло ее на желтый песок.

Парус, вырвавшись, развевался по ветру, задевая, сбивая с ног. Это был конец. Лодка лежала, полузарывшись в камни и песок. Камни, которых раньше не видно было. Волны вливались в лодку. Паруса трещали.

Стоун, великан Стоун, по пояс в воде, подхватил миномет, взвалил его себе на голову. И побежал с ним по воде. Нис рванул за ручку ремня и вытащил из лодки ящик с минами. Парус ударил его и свалил. Он протянул ящик Берку. Круглый Энгес Берк, с головой уйдя в белую пену прибоя, и слышал и чувствовал рев пулемета теперь только с одной стороны. Только с одной.

И, спотыкаясь, прячась под тенью скал, они двинулись к проволоке, протянувшейся от скалы до скалы.

Но тут же бегом пустились назад, потому что раскаленный свинец взрыл желтый песок вокруг них. Проволока загораживала путь. Так их живо перестреляли бы одного за другим.

— Стреляет один только форт. Остальные слишком далеко, — сказал Стоун.

Он добежал до разбитой лодки, которую море подкидывало и снова бросало на камни, в желтый песок.

— Вот тот. — Берк указал пальцем.

Это был форт, расположенный по диагонали через бухту. Тот, который первым открыл стрельбу.

Нис и Берк поволокли ящик с минами за Стоуном к лодке. Там, в хаосе воды и хлопающих парусов, они хотели укрыться от раскаленного свинца, которым их по-прежнему обливал пулемет. Они отгородились от него изувеченной лодкой. Они присели за ней и услышали, как раскаленный свинец забарабанил по дну и бортам.

Камни пробили, продырявили лодку во многих местах. Корма почти отвалилась. Ветер изодрал паруса, лохмотья плавали в набегавших волнах. Нис и оба австралос легли за лодкой в воду. Дождь полил еще сильней. Пулемет струил раскаленный свинец. Пули летели над их головой, откалывали щепки от перевернутого корпуса плоскодонки.

— Что же вы? — сердито сказал Нис. — Стреляйте же наконец.

Стоун установил миномет на отмели. Он приподнялся и выглянул из-за лодки, которая лежала на боку и нижним бортом зарывалась все глубже в мокрый песок. Выглянул и тотчас же снова присел. Берк мокрыми трясущимися руками шарил в ящике с минами. Потом сунул руку под свое хаки, застегнутое на все пуговицы, и вытащил сумку с зарядами. Он взял три заряда и вставил их в мину.

— Тут ярдов пятьсот, — сказал Стоун.

Энгес Берк стукнул по мине ладонью, и заряды высыпались. Он вставил их снова, на этот раз только два. Он ждал Стоуна, который поворачивал винты наводки и укреплял плиту на скользком каменисто-песчаном дне отмели, над которым плескалась вода.

— Давай, — сказал Стоун и присел на корточки.

Нис лег на живот. Берк обеими руками поднял мину и опустил ее в ствол. Вдруг заряды подмокли? Вдруг в ствол попала вода? Вдруг что-нибудь? Но выстрел грянул.

Бум.

Звук был такой, точно взорвался ящик со снарядами. Подземный толчок. Извержение вулкана. Мина летела неправдоподобно медленно. Сначала она с грохотом взвилась вверх. Они ухватились за борт лодки, припали к ней, вытягивая шеи, чтобы не проглядеть вспышку разрыва. Нис только сейчас впервые увидел границу бухты, над которой дыбился отвесный белый занавес скал. И маленький форт наверху, у самого края обрыва. Неподвижный, неодушевленный. Это оттуда летел на них раскаленный свинец.

Он ждал разрыва.

Мина ударилась в скалу много ниже форта. Заклубилось облако белой пыли. И только потом долетел звук.

— Ни к черту, — заревел Берк.

Стоун стоял под самым дулом миномета, и на его мокром красном лице бродила улыбка сумасшедшего. Берк вставил в другую мину заряд, громко ругаясь из-за чего-то. В эту минуту их залило волной. Стоун на ощупь, но осторожно стал поворачивать винт подъемного механизма, и ствол поднялся немного выше. Он укрепил плиту, чтобы ее не сдвинуло силой отдачи, и снова заорал.

— Давай.

Нис уже стоял на борту перевернутой лодки и, напрягая глаза, изо всех сил всматривался сквозь пелену дождя в маленький форт. Ждал разрыва.

Разрыв пришелся высоко, под самым обрывом, левее форта. Но почти на одном уровне с ним.

— А, сволочь, доберусь же я до тебя, — радостно закричал Стоун.

Тут пулемет снова накрыл их тучей раскаленного свинца. Где-то позади, в бухте, стрелял еще пулемет. Но они не следили, что делается в бухте. Теперь уже не имели значения никакие планы, никакие узники на Гавдосе. Просто они трое только что внезапно родились, здесь, на песчаной отмели, у разбитой лодки, и родились уже вооруженные минометом, подобно Минерве, в полном вооружении явившейся на свет. Они трое против форта там наверху, который тоже возник уже вооруженным. То был мир в мире. Понятно? Ясно? Все только для того, чтобы разгромить ту сволочь наверху. Сволочь — это обозначало не людей. Сволочь — это было все вместе. Форт, пулемет, раскаленный свинец, летевший сверху, — все вместе.

Нис вынул мину из ящика и подал Берку. Берк вставил заряд и ждал Стоуна. Стоун снова менял наводку. Он наводил наугад. Все наугад. Потом Берк опустил мину в ствол. Стоун придержал плиту, и вода у отмели высоко всплеснулась вверх при отдаче. Опять они отошли от миномета, чтобы увидеть разрыв.

Они прождали несколько мгновений.

Белый клуб пыли взвился почти у самого форта. Только все еще чуть левее. Из-за дождя нельзя было разобрать, пришелся разрыв ближе или дальше цели.

— Есть, — заревел Стоун.

— Нет еще.

Звук долетел почти мгновенно. Облако песка стало рассыпаться. Нис сморгнул капли, скатывавшиеся с мокрых волос, и вгляделся, ожидая увидеть развалины форта. Но форт стоял на месте. И снова отвечал им тучами раскаленного свинца. Все трое соскочили с лодки и бросились плашмя на мокрый песок. И так лежали. Пули пролетали высоко над ними, при каждой волне их окатывало водой.

Стоун на коленях пополз к миномету. Море плескало ему в лицо, дождь поливал сверху. Снова он стал возиться с винтами.

— Он назад отъехал, — сказал Берк.

— Знаю. — При отдаче плита сдвинулась с места.

— Привяжи ноги, — сказал Берк.

— Достань мне веревку.

Берк полез на груду обломком за веревкой. Нис посмотрел и тоже пополз к лодке.

— Помогите-ка оторвать вот это, — сказал ему Берк.

Они вытянули свободный конец кливер-фала, и Берк стал тереть его о железный крюк, пока он не перетерся. Все это время пулемет бил по ним, хотя за лодкой их не было видно. Потом Берк обвязал веревкой одну ногу сошки, а Стоун стал обвязывать другую.

— Ладно, хватит, — нетерпеливо сказал Берк.

Нис передал Берку новую мину. Она была мокрая и скользила в руках. Берк быстро схватил ее. Вставил заряд. И, как только Стоун отошел, опустил ее в ствол.

Снова вулкан. Рев и грохот вулкана.

Выглянув из-за лодки, Нис увидел разрыв. Только верхнюю часть клуба пыли. Незначительный перелет. Но, должно быть, за самым фортом. И, должно быть, в форт попало тоже. Вот сейчас они увидят. Должно быть, попало в форт, потому что столб пыли застлал все кругом и не рассеивается.

— Молодец, сукин сын, — крикнул «Энгес Берк Стоуну.

— Давай еще. — Стоун бесновался от радости. — Еще давай.

Нис взял у Берка заряд и сам вставил его. Нис втолкнул мину в ствол и отошел. Грохнул выстрел. У Берка уже была другая наготове. Снова грохнуло. И еще раз. Пять раз подряд: бум-бум-бум-бум-бум. И они отошли. Теперь хватит. Нис выпрямился и увидел еще, как разрывались две последних. Все трое стояли вокруг лодки. Не за ней, а вокруг, и это было удивительно и страшно.

— Ах ты чертова перечница, — крикнул Энгес Берк Стоуну.

— Сам чертова перечница, — крикнул Стоун в ответ.

Нис ругнулся тоже, по-гречески и про себя. Он знал, что в форт не попало. Но он ждал, полетит ли снова раскаленный свинец. И он знал, что не полетит.

— Готов, — сказал он остальным. Форт больше не стрелял. И тут их существованию вне мира, отдельно, вдруг наступил конец. Они возвращались в мир. Три человека на желтом песке, одни, без лодки, без всего — только вот этот миномет и последний десяток мин.

Нис уже смотрел назад, в бухту, глазами отыскивая остальных.

26

Шесть рыбачьих лодок растянулись от края до края бухты. Они путались между рифами, которые надо было обходить. Одна застряла в невидимом лабиринте скал. Она беспомощно вертелась на месте, паруса ее полоскали. Три литтосийца судорожно цеплялись за борта.

Остальные пять лодок разогнал пулемет, стрелявший с внешнего форта, того, который не был виден с отмели. Была только слышна стрельба.

— Входят они? — Стоун поднимал миномет из воды.

— Войдут, — сказал Нис. — Теперь надо взяться вон за тот.

Мокрый ветер пробирал их до костей, с одежды текла ручьями морская вода. Нис, волоча за собой ящик с минами, уже шел по направлению к проволоке. Отсюда хорошо была видна вся бухта. Средний форт, расположенный как раз над ними, замолчал еще в самом начале. Ничто не обнаруживало его существования. Вероятно, подумал Нис, оттуда все ушли, когда заработал миномет. Или еще тогда, когда нас выбросило на песок. Но третий форт стреляет и держит под огнем вход и выход из бухты. Веселое будет дело выбираться отсюда на этих лодчонках.

— Идем. Идем скорей, — крикнул он, оглянувшись. Стоун уж тащил миномет, зажав ствол под мышкой.

— Наверх незачем подниматься, — закричал он Нису.

— Нужно взорвать и тот форт тоже, — ответил Нис.

— Мы его достанем отсюда.

Нис повернул назад.

— Отсюда ведь не видно, — сказал он.

— А нам не надо видеть, — сказал Стоун.

Стоун установил миномет у полукруглого изгиба ржавой проволоки, вне поля зрения форта. Берк пошел вдоль проволоки, до изгиба. Потом лег и ползком стал пробираться дальше.

— Он у нас будет корректировщиком, — сказал Стоун Нису. — Вы заряжать сумеете?

— Сумею.

— Ну вот давайте. — Стоун бросил ему ящик с зарядами, потом отбежал туда, где проволока упиралась в стену ущелья, и посмотрел на единственный форт, который еще проявлял активность. Потом в несколько прыжков вернулся на прежнее место, чуть-чуть передвинул миномет и навел на высокий край берега, где должен был находиться не видный отсюда форт.

Когда все было готово, он сказал Нису:

— Давайте.

Нис опустил мину в ствол, и сейчас же загрохотало. Они услыхали разрыв, хотя и не могли его увидеть. Но Берку с его места было хорошо видно.

Стоун повернулся к Берку, тот помахал ему руками. Но тут же припал к земле, потому что вокруг стали зарываться в песок пули.

Нис вдруг забыл думать о пулемете. Он смотрел, как входят в бухту шесть маленьких рыбачьих лодок. Он видел лодку Хаджи-Михаля, которая шла под одними кливерами, прямо к тому месту, где были они. Сам Хаджи Михали сидел у руля, белые волосы мокрыми гладкими прядями свисали ему на лицо. Встречный ветер гнал волну, и лодку все время захлестывало с носа. Хаджи Михали держал прямо по ветру, на то место берега, где залег Берк. Единственный свободный проход между рифами был в этой стороне. Он доберется, если будет все время держать так. И если его не накроет огнем маленький форт.

— Продолжайте огонь, — закричал Берк.

Стоун торопливо готовил мины. Когда Нис повернулся, вспомнив свои обязанности, он уже сам опустил одну мину в ствол:

Тогда Нис оставил Стоуна одного управляться с минометом. Он бросился в сторону Берка бегом, саженными прыжками, ожидая, что вот-вот настигнет его раскаленный свинец. Он пробежал мимо Берка. Чем скорей он бежал, тем сильнее били ему в лицо потоки дождя.

— Куда вас черт несет?

— Туда. Вон туда, — отрывисто выкрикнул Нис.

Нис видел, что Хаджи Михали уже совсем близко и старается повернуть лодку так, чтобы не опрокинуться у самого берега. Второй рыбак в его лодке спешно убирал киль.

Нис со всего разгона влетел в воду и сразу лег плашмя. Он пополз по песчаному дну отмели, преодолевая тяжесть разбухшей одежды, чувствуя песок, замутивший воду, ощущая его вкус во рту. Потом вдруг выставил голову из воды и, поднявшись на ноги, пошел через буруны, по пояс в воде, к тому месту, где пытался пристать Хаджи Михали. Он услышал две короткие пулеметные очереди и почти одновременно выстрел миномета. Он поспешно присел, потому что отхлынувшая волна на миг открыла его почти с головы до ног.

Прыжками, от волны к волне, Нис довольно быстро подвигался вперед. В это время высокий вал подхватил лодку Хаджи Михали и понес к берегу. Нис остановился, ожидая.

Хаджи Михали крикнул ему, чтобы он не шел дальше.

Когда лодка полетела вниз, Хаджи Михали круто повернул руль. Кливера яростно заполоскали. Лодка встала по ветру, носом прямо к Нису. Он ухватился за нос и стал тащить к берегу. Второй рыбак торопливо убирал кливера. Хаджи Михали соскочил в воду и помогал Нису вести лодку, подпрыгивая и проезжая вместе с ней на каждой волне.

— Туда давай, — сказал Нис, указывая на разбитую плоскодонку, куда не долетали пули с единственного стрелявшего форта. Теперь они втроем боролись с морем за лодку. Море хотело швырнуть ее на песок с высоты и разбить, как уже разбило плоскодонку. Они пригибали нос книзу и не давали морю вскинуть ее на гребень. И все тащили ее вперед, пока, наконец, Нис не почувствовал под ногами уж не песчаное зыбкое дно, но песчано-каменистую почву берега. Тогда он смелее потащил лодку из воды.

— Давай на берег, — закричал он. — Здесь они ее не достанут.

Они дождались волны и вытащили лодку на берег. Они придержали корму, чтобы нос не зарывался в песок. Потом оттащили лодку подальше от воды.

Снова Нис услышал бум миномета.

Тогда он повернулся, чтобы идти навстречу остальным лодкам.

Пулемет постепенно пристреливался. Он теперь бил по двум суденышкам, только что вошедшим в бухту. Одно шло под гротом и приближалось к берегу с пугающей быстротой. Нис поспешил навстречу. Он увидел, как раскаленный свинец зарябил воду вокруг лодки. Когда же, наконец, Стоун справится с этим фортом? Ему бы надо передвинуться туда, где Берк. Если эти лодки не пристанут к берегу, никого нам отсюда не вывезти. Ну же.

— Грот убери, — закричал он идущей лодке.

Убрать грот. И киль тоже в воде. Ко всем чертям этот грог.

Обе лодки шли к берегу. Хаджи Михали и другой рыбак встречали вторую. Нис ждал первую, ту, на которой был поднят грот. Она развернулась совсем уже недалеко от него.

— Спускай грот к такой-то матери, — выругался он.

И тут он понял, почему грот не убран. В лодке был один только человек, другого, должно быть, настигла пуля с маленького форта. Этот единственный человек возился с килем, который уже скреб по песку. Ему удалось втянуть киль в ту самую минуту, как Нис повис на носу лодки и вместе с ней поехал на волне. Тогда литтосиец ухватился за грот и, шатаясь от качки, стал дергать его вниз. Но тут лодку залило волной и его смыло за борт. Грот упал. Волна швырнула лодку вбок, и Ниса сильно стукнуло по голове.

— Корма. Корму держи, — исступленно зарычал он.

Литтосиец стоял в воде, удерживая корму, борясь с напором волн. Опять море принялось выдирать у них лодку в злобном стремлении бросить ее с размаху на крутой откос. Лодка, залитая водой, отяжелела, и волны то и дело перекатывались через нее. Нис упирался в песок своими разбухшими от воды дрянными метаксистскими сапогами. Пригибал нос лодки. Глотал соленую морскую воду пополам с песком. От соли нестерпимо жгло глаза. В голове стучало.

Но он дотащил лодку до лодки Хаджи Михали. Последние силы ушли на это. Он изнемог совершенно еще и потому, что его тошнило от соленой воды. Он повернулся и побрел к морю, встречать еще лодки. Он не слышал больше ни пулемета, ни разрывов мин, ему уже было все равно. Он смотрел по сторонам, не покажется ли последняя лодка. Смотрел, почти не видя. Мешал дождь, и холодный, режущий ветер, и боль в налитых кровью глазах. Он не видел последней лодки. Он знал, что она где-то тут. Он слышал голоса кругом, крики. Хаджи Михали догнал его. Нис понуро брел в полосе прибоя, колени у него подгибались, тошнота подступала к горлу. Он уже ничего не видел. Совсем ничего. Море накрыло его. Он не сознавал ничего. Остались только смутные ощущения. Теплое прикосновение воды, теплое потому, что половина его тела оставалась на воздухе. Теплое.

Ну тут его подхватили. Вдвоем взяли под мышки, и вытащили из воды, и почти волоком дотянули до лодки. Он был полон воды и песка и холоден, как вершина Иды, и внутри у него все слиплось в комок.

— Ну, ну, только без этого, — услышал он голос Берна.

Кто-то уложил его на песок и стукнул по спине. «Что я сделал? В чем провинился? Зачем они мучают меня, не дают покоя?» Но в глазах у него уже прояснилось.

— Ну, обошлось?

— Ему уже лучше.

— Переверни его.

Тогда он согнулся вдвое и выкашлял из себя все, что мешало внутри, — морскую воду, и горечь, и желудочный сок, и маслины, и вчерашнюю сушеную рыбу, и вино, выпитое два дня назад.

Потом он поднялся на ноги и посмотрел на остальных.

— Стою, — все еще как в тумане сказал он по-гречески.

— Мы идем за проволоку, — сказал Хаджи Михали.

— Идите. Я тоже пойду.

И Стоун и Энгес Берк были здесь же. Берк нес ручной пулемет. Это был большой солотерн, тот, из которого нужно было стрелять с треноги. У Стоуна был маленький пистолет-пулемет. Ему, Нису, втиснули в руки люгер. Нис увидел, как Хаджи Михали дернул проволоку, рыжую от ржавчины. Она поддалась под бешеным рывком маленького человека. У Ниса все еще барабанило в ушах. Он почти вслепую полез через проволоку вслед за остальными, слушая их голоса, видя перед собой спины шести литтосийцев с Хаджи Михали во главе.

А Стоун и Берк подгоняют его, Ниса, английскими словами, смысла которых он сейчас не в силах уразуметь. Он только и может что покрепче сжать тяжелый люгер и постараться ускорить шаг. Ускорить шаг.

27

Зигзаги колючей проволоки рвались довольно легко. Особенно внизу, где железо проржавело от мокрого песка. Они раздвигали ее, сгибая и разгибая, и постепенно продирались сквозь заграждения. Шедшие впереди уже очутились в ущелье. Один из ловцов губок поравнялся с Нисом. Нис услышал его голос:

— Это Сарандаки пошел ко дну? — В голосе было любопытство.

— Да, — сказал Нис.

— Его убил пулемет с форта?

— Да.

— И он пошел ко дну? Ты сам видел?

Нис подвигался следом за Стоуном, который намокшими башмаками раздвигал проволоку на пути.

— Да. Он пошел ко дну. Куда же ему еще было деваться? Он утонул.

— А может быть, он застрял среди рифов?

— Нет. Нет. Не может этого быть. Нет.

Ниса раздражала настойчивость этого человека. Сейчас только начинается самое главное. Сарандаки убит. Как и что — об этом можно подумать после. Сейчас вся цель — добраться до лагеря. Туда, наверх. Так было, когда они гнались за железноголовыми по берегу реки вместе со Спада. Спада и Сарандаки. Жили, жили и дожили до виселиц и пуль метаксистов и железноголовых. Вот и нужно туда, наверх, освободить заключенных литтосийцев. Литтосийцев, которые вели борьбу с Метаксасом.

Стоун и Берк громко говорили по-английски, и он лез за ними, сгорбившись под дождем, раздвигая проволоку, переступая через нее. Ноги путались в проволоке. Но Стоун и Берк все подгоняли его.

Когда начался подъем, в голове стало проясняться и сделалось легче. Теперь они были уже в самом ущелье. Карабкались по склону вверх. И он знал: все зависит от того, что ждет их на вершине. Они войдут в лагерь. Они встретят сопротивление, если только охрана не разбежалась. Но, вероятно, метаксисты там и поджидают их. Продолжая взбираться, он оглядел остальных, у всех ли есть оружие. Литтосийцы почти все были вооружены: у ловцов губок, вереницей растянувшихся по песчаному склону, были маузеровские винтовки, у Стоуна висел через плечо пистолет-пулемет Эрма. И Нис порадовался этому.

Берка нигде не было. Потом вдруг Нис увидел его. Этот невысокий человек на своих пружинных ногах ушел уже далеко вперед и поднимался теперь рядом с Хаджи Михали. Он нес громоздкий пулемет Солотерна. У Хаджи Михали оружия не было. Ему не пристало носить оружие. Оно показалось бы неуместным в руках ясноглазого Хаджи Михали. Зато у Берка, шедшего с ним рядом, был длинностволый солотерн, он нес его на плече, придерживая за конец ствола. Эта пара уже почти достигла вершины.

К Нису полностью вернулось сознание происходящего. Оставался только какой-то мертвящий гул в голове. Он лишь тогда почувствовал это, когда гул прекратился. В ухе была водяная пробка, от сотрясения при подъеме ее пробило, вода вылилась наружу, и тогда все стало совсем хорошо.

Помогая себе руками, он преодолевал последние сорок ярдов подъема.

— Ну, как вы там? — крикнул Стоун, оглянувшись назад.

— Хорошо. Идите, — сказал он.

И тут же инстинктивно припал к земле, потому что откуда-то сверху понеслась назойливая чечетка пулемета: так-так-так.

— Ничего. — Стоун очутился рядом с ним. — Это наш солотерн.

— Берк?

— Да.

Они вместе вскарабкались на известняковые скалы, окаймлявшие склон. И вылезли на плато, вдоль которого тянулся лагерь. Ветер ударил им в лицо, как только они выпрямились и стали оглядываться, ища Берка и Хаджи Михали.

Нис смотрел на лагерь, длинный, серый, мокрый от дождя. Это был четырехугольник неправильной формы, обнесенный стеной из бурого камня. Они стояли перед этой стеной со стороны ущелья.

И вдруг немного в стороне он увидел Энгеса Берка. Берк сидел верхом на стене и неловко, с бедра, стрелял из солотерна. Дав очередь, он оглянулся и сделал знак литтосийцам, вылезавшим из-за ближнего бугра, чтобы они подошли помочь ему. Стоун уже тоже сидел на стене и неловко размахивал пистолетом.

Нис полез за ним. Цепляясь за выступы камней, он подтягивался на руках. Руки скользили и срывались. Он вдруг снова почувствовал слабость и, наверно, упал бы, но в эту минуту здоровенная ручища Стоуна ухватила его и втащила наверх.

Нис увидел самый лагерь. Это был обыкновенный двор, огороженный стеной. Земля была голая, кругом стояли лужи от дождя. Кое-где торчала пучками чахлая, низкорослая трава. По сторонам стояло несколько каменных домов. Один, посреди двора, был недостроен. Людей не было видно. Совсем никого. Но Берк стрелял по недостроенному дому.

Нис соскользнул со стены и упал на землю. Что-то с треском ударилось в стену над его головой. Судя по звуку — ружейная пуля. И только одна. Но почти тотчас же прожужжала другая.

— Бегите, — закричал сверху Стоун.

— Они в недостроенном доме. — Нис уже был на ногах. Не то чтобы он не замечал ружейных пуль, сыпавшихся кругом. Он и слышал и видел все. Но ведь они всегда летят мимо. Всегда летят мимо. В правой руке у него был люгер, но он забыл про это.

— Бежим вместе, — закричал он Стоуну.

Стоун никак не мог слезть со стены. Тогда Нис побежал один.

Он пробежал пятьдесят ярдов до недостроенного дома, тяжело увязая в мокром песке. Снова полил дождь, но он и без того был весь мокрый, так что это не имело значения. Его кидало то в жар, то в холод. Из недостроенного дома больше не стреляли.

Но тут он увидел Берка и Хаджи Михали, которые бежали вдоль стены в другую сторону. Вдоль стены, к низким, нескладным строениям, стоявшим среди тощих деревьев.

— Эй, вам что, жизнь не дорога? — крикнул Стоун Нису, догоняя его.

Нис видел впереди ломаный контур недостроенных стен. Рыхлый песок кругом, белые срезы известняковых плит, пустой проем окна. Он вплотную подбежал к дому, потом стал обходить его, ища вход. Четвертую стену только начали возводить, с этой стороны вся внутренность дома была открыта.

Нис увидел грека.

Грек стоял и молчал. В руке он держал винтовку. Рука безжизненно висела. Грек точно не совсем понимал происходящее. Он был в армейской, навозного цвета, форме, с желтыми нашивками капрала. Вид у него был недоумевающий.

— Клади оружие, — приказал ему Нис.

О своем люгере он по-прежнему не вспоминал. Так и держал его в опущенной руке. Он быстро шагнул к греческому солдату и вырвал у него винтовку. Он не знал, что же делать дальше. Выходило неловко и глупо.

— Стон здесь. Если выйдешь, тебя застрелят, — сказал он.

Он повернулся и выбежал из недостроенного дома, держа винтовку наперевес. Стоун ждал его с пистолетом в руке, готовый выстрелить в любую минуту.

— Там есть один, — сказал Нис.

Затрещала длинная очередь солотерна. Кругом никого не было видно. Но Нис отчетливо слышал выстрелы со стороны барака, куда раньше пробежали Берк и другие.

— Пока хватит, — сказал Стоун.

Нис не понял. Но Стоун уже побежал в том направлении, откуда стреляли. Нис посмотрел по сторонам и увидел группу строений побольше в дальнем углу лагеря. Он решил, что это главные корпуса. Других решений от него пока не требовалось.

— Вон туда, — сказал он Стоуну.

Он не стал смотреть, повернул Стоун за ним или нет. Он побежал по лужам, по реденькой траве, ветер с воем забирался под его раздувающуюся рубаху и обжигал его. Винтовку он бросил. Она мешала бежать. О роли оружия он не думал. Самое важное был он сам, его присутствие здесь. Он был мухой, пугающей паука.

Из ближайшего дома по нему открыли огонь. Он бросился на землю. В эту самую минуту Стоун поравняйся с ним и, подняв пистолет-пулемет, дал очередь по сбившимся в кучу домам. Он держал пистолет невысоко, и сила отдачи едва не сбила его с ног. Потом он побежал дальше. Теперь еще откуда-то слышалась стрельба. Берн со своим солотерном.

Нис поднялся и побежал за Стоуном. Недалеко от первого дома великан вдруг остановился. Из двери выскочили трое людей и бросились к соседнему дому. Стоун упер свой эрма в бок и расстрелял их к чертовой матери. Всех троих. Двумя короткими очередями.

— Осторожно. Не надо спешить, — закричал ему Нис. — Тут могут быть заключенные. Осторожнее.

— Где они, здесь?

Оба стояли теперь у самой стены дома и прислушивались к шуму и крикам где-то рядом.

— Не знаю, — сказал он. И закричал по-гречески: — Выходите, литтосийцы! Хаджи Михали здесь.

Шум сразу стих. Слышны были только одиночные выстрелы в соседнем доме.

— Идите вы сюда, — крикнул кто-то на диалекте. — Мы не можем выйти.

— Там есть солдаты?

— Один. Но уже наложил в штаны.

— Эпа, — подхватили другие голоса.

— Они говорят, чтобы мы вошли, — сказал Нис Стоуну.

Вдвоем они прошли вдоль стены первого дома и подошли к следующему. Этот был почти квадратной формы, не так вытянутый в длину, как остальные. В двери было окошечко, забранное решеткой. В окошечко видна была квадратная кухня с двумя печами. Заключенные литтосийцы столпились у единственного окна, забитого крест-накрест тяжелыми деревянными брусьями.

— Литтосийцы, — окликнул Нис.

Они бросились к двери. Их было четверо — бородатые, похожие на мертвецов люди, босые, полуголые, в одних только бумажных солдатских штанах.

— Эпа, — закричали они.

Крича наперебой, они осаждали дверь. Откуда-то вдруг появился пятый, с винтовкой в руках, и Стоун, подняв свой пистолет-пулемет, просунул дуло сквозь решетку, окна.

— Нет, нет, — сказал ему Нис.

— Метаксист! — закричал ему человек с винтовкой. — Клади оружие.

Винтовка со стуком упала на каменный пол. Литтосийцы даже не оглянулись. Они успели уже отодвинуть тяжелый засов, и один за другим выскочили из дома.

— Где Хаджи Михали?

— Как вам это удалось?

— Мы слышали стрельбу. Вас тут целая армия?

— Остальные в том доме, что у ворот.

— Их перевели к воротам, когда с фортов открыли огонь. Тот дом укреплен.

— Скорее туда.

Они говорили, перебивая друг друга. Точно дети. А с виду совсем старики. Стоун с изумлением разглядывал их. Все четверо на одно лицо. Никакой разницы. Одинаковые черты. Одинаковое выражение. Четыре живых мертвеца.

— Идем, — торопили они Ниса.

Они заговорили со Стоуном на диалекте. Но он в ответ только таращил на них глаза. Тогда Нис, который несколько напряженных секунд молча всматривался в их лица, сразу опомнился.

— Хаджи Михали вон там, и с ним еще люди, — сказал он, показывая рукой.

— У тебя есть оружие, иди освобождать остальных.

Это было сказано Стоуну.

— Он — инглезос, — объяснил Нис про Стоуна.

— Инглезос? Они свою войну кончили. Что он здесь делает?

Нис оставил этих четверых. Стоун уже бежал через двор лагеря к дому у ворот. Оттуда снова слышалась стрельба. Быстрая перестрелка двух сторон. Одиночные ружейные выстрелы и ответные очереди солотерна. Нис догнал Стоуна, когда выстрелы затрещали опять. Они раздавались из-за длинного, одиноко стоящего барака. За ним были ворота, обитые рифленым железом и опутанные колючей проволокой. Стреляли где-то рядом. Пули щелкали по воротам с характерным звяканьем железа о железо.

Стоун побежал к высокой куче водорослей и камней, наваленной у ворот. Укрывшись за ней, он открыл стрельбу по окну барака. Нис повернул туда же, но на ходу оглянулся — посмотреть, куда целит Стоун.

Тут пистолет Стоуна вдруг умолк, хотя Нис ясно видел двух солдат у низенькой двери барака.

— В чем дело? Стреляйте, — сказал Нис.

— Больше нет патронов, черт его дери. — Стоун дергал спусковой крючок, но слышалось только металлическое щелканье.

По-видимому, те двое в дверях их еще не заметили. Стрельбу они прекратили. Они смотрели в сторону жиденького кустарника у ворот, где, должно быть, засел Берк со своим солотерном.

— Можно? — шепотом спросил Стоун Ниса и потянул люгер из его стиснутых пальцев. Люгер был тяжелый, и рука Ниса давно затекла, но он до сих пор не подумал о том, чтобы стрелять из него. Теперь его взял Стоун. И, выставив для упора правую ногу, стал наводить на цель.

— Крикните им, пусть выходят, — сказал Стоун Нису.

— Стреляйте так, — сказал Нис.

— Пусть выходят, — повторил Стоун.

Нису вдруг как никогда захотелось смеяться. Над этим великаном, который стоит, вытянув вперед руку с люгером, и ждет, пока солдаты двинутся с места, чтобы выстрелить в них. Но дело было не в этом. Просто Стоун не был уверен в своем оружии. И он ждал, когда Нис окликнет солдат.

— Эй, вы там! — закричал Нис. — У нас оружие. Выходите. Не прячьтесь. У нас оружие.

Один солдат круто обернулся, взглянул на кучу водорослей и бросился бежать. Стоун тотчас же выстрелил ему вдогонку. Раз и потом еще два. Звук выстрелов люгера показался очень тихим после солотерна.

Стоун промахнулся, и грек продолжал бежать. Зато второй солдат, опустив винтовку, бросился к ним.

Тут все и кончилось.

Хаджи Михали и Берк появились из-за барака с другой стороны. Значит, они были вовсе не в кустах. Где они были, Нис догадаться не мог. Но сейчас они уже скрылись в дверях длинного низкого барака.

И это был конец.

Нис вбежал в барак, чуть опередив Стоуна, и сразу же увидел двух солдат, лежавших на полу. Пол был каменный, ступенчатый, и весь залит кровью. Хаджи Михали, Берк и литтосийцы, вбежавшие через другую дверь, стараясь не ступать по кровавым лужам, отодвигали деревянные засовы на дверях, ведущих в маленькие камеры по сторонам. Оттуда стали выходить еще заключенные, литтосийские рыбаки и ловцы губок, похожие на первых четырех. Их набралось восемнадцать человек. Со двора вошли еще четверо — те, которых освободили Нис и Стоун. Они все столпились в тесной комнате, окружив Хаджи Михали и Берка. Берк все еще держал под мышкой свой солотерн, и лицо его хранило напряженное, сосредоточенное выражение.

Тогда Хаджи Михали сказал:

— Пусть принесут юношу Антроса и Политиса тоже.

Несколько литтосийцев вышли из барака и пошли к воротам. Вскоре они вернулись, неловко, с трудом неся двоих. Один был долговязый подросток лет пятнадцати, с гладким безусым лицом. Другой — маленький, сморщенный, немолодой. Это был тот самый рыбак, которого Нис расспрашивал о Талосе в первый день. На месте правого уха у него зияла дыра. Закругленный край какой-то кости торчал наружу. На теле мальчика Антроса ран не было видно.

— Кончились?

— Не знаю, может быть еще и живы, — сказал один из литтосийцев.

— Они мертвы оба, — сказал другой. — Мальчику угодило в живот.

Нис приложил ухо к груди мальчика. Но нечего было и слушать. Тело еще сохраняло живое тепло, но на нем уже проступила желтизна и липкая испарина смерти.

— Он умер, — сказал Нис, выпрямившись.

— А Политис и подавно, — спокойно сказал другой литтосиец. — С такой дырой в голове.

И в самом деле, с такой дырой в голове рыбак Политис не мог быть живым.

— Несите их, — сказал Хаджи Михали.

И один за другим все потянулись через двор лагеря в сторону ущелья. Хаджи Михали говорил с освобожденными, рассказывал про Сарандаки, про то, как они будут выбираться отсюда. Самое трудное — это выйти из бухты в такой ветер, в такой дождь, при таком море.

Их было двадцать два человека.

Они то бежали, то теснились кучками вокруг литтосийцев и ловцов губок, пришедших с Хаджи Михали. Стоун и Берк все еще не могли отдышаться после недавнего бега. Они переговаривались на австралийском диалекте, которого Нис не понимал. Он шел посредине между ними и чувствовал исходившую от них душевную теплоту. И ответственность, которую он делил с ними, чувствовал тоже. И удовлетворение, и гордость, и покой — всю сложность сходных и различных чувств, волновавших всех троих. Великан Стоун и циник Берк, расстреливавший метаксистов из большого солотерна. И сам он, Нис. Это странное существо, жилистый маленький человечек, который был он сам и который так остро чувствовал серый гнет, лежавший на лагере. Эти мокрые стены. Голый двор. Пустота. Холод. Однообразие. Каменные бараки. Грязные, оскотиневшие солдаты, стерегущие их. Это он, он сам был заперт здесь. Его давил этот безжизненный холод, это уныние под дождем. И ему вдруг захотелось выбраться отсюда как можно скорее, как будто может еще случиться что-то страшное, и ему придется на три года, как в Лариссе, остаться здесь. Трудно было отделаться от этого чувства. Но ему противостояла близость Стоуна и Берка. И непреклонная решимость Хаджи Михали. Это служило ему защитой. Их сила. И душевная теплота литтосийцев. Особенно Сарандаки. Сарандаки.

Когда великан Стоун протянул ему руку, чтобы помочь влезть на стену, в этом было то же самое. Стоун, Сарандаки. Стоун, Сарандаки. Джин не выходил у пего из головы, когда он, скользя, спускался по склону ущелья и потом дальше, к берегу, где пять лодок лежали рядом на песке. Нелегко будет вывезти столько людей на пяти утлых рыбачьих лодках, да еще при таком бурном море.

Хаджи Михали велел двоим литтосийцам отнести юношу Антроса и Политиса подальше в ущелье, чтобы метаксисты не могли найти тела и надругаться над ними, хотя бы и мертвыми. Нис смотрел на мальчика, который лежал на земле, мертвый, совсем мертвый. Он смотрел и думал.

Двадцать два человека они освободили из лагеря.

Наших, которые сделали это, было двенадцать. Двое погибли. Тридцать два. Тридцать третьим был бы Сарандаки.

Образ джинна вставал перед Нисом на фоне зеленых и желтых огненных шаров, красиво исчертивших небо над бухтой Хавро Спати. Цена за спасенье двадцати двух антиметаксистов, которые могли попасть в руки к железноголовым. Сарандаки, шотландский капрал Макферсон, маленький лондонец, одноглазый, литтосийцы из лодки, разбившейся о риф, юноша Антрос и рыбак Политис. И Сарандаки. Сарандаки — в отсветах желтых и зеленых огней. И — кончено.

А теперь нам нужно выбираться отсюда на пяти маленьких рыбачьих лодках.

28

В утесе, нависшем над ними, была угроза; он напоминал о том, что в любую минуту форты могут снова открыть по ним огонь. Или со стороны лагеря вдруг начнет стрелять уцелевшая охрана. Не один Нис то и дело с опаской поглядывал наверх. Стоун и Энгес Берк тоже все время вертели головой, покуда шло распределение, кому в какую лодку садиться.

— Скажи австралос, пусть садятся ко мне, — услышал Нис голос Михали.

Все стояли толпой вокруг пяти лодок. Литтосийцев распределили просто по числу, без разбора. Одна лодка отошла уже, взяв семерых. От перегрузки она очень глубоко сидела в воде, почти до самого планшира. Она тяжело подпрыгивала, стараясь встать наперерез волнам. Но волны всякий раз поворачивали ее боком, и в конце концов она возвратилась на берег. Теперь в нее садились снова, чтобы сделать еще попытку.

Хаджи Михали вдруг побежал назад, к проволочному заграждению. Нис окликнул его и спросил, что случилось.

— Миномет, — сказал Хаджи Михали. — Мы про него забыли.

Он добежал до того места, где Стоун бросил миномет, и, ухватившись за ствол, поволок по песку. Берк, увидев это, спросил Ниса:

— Зачем это он ему понадобился?

— Хочет взять с собой, — сказал Нис.

— Он потопит лодку. Скажите, что нельзя этого делать.

— Лодка его, и миномет тоже его.

— А головы наши. — Берк ощерился совсем по-старому.

— Австралос говорит, чтобы ты не брал миномет в лодку, — сказал Нис Хаджи Михали.

— Как? Почему? Ведь они видели, какое это замечательное оружие. Они видели сами.

— Да. Но они боятся, как бы лодка из-за него не потонула.

— Ничего, — сказал Хаджи Михали. — Он будет вместо балласта. Такое хорошее оружие жалко бросать. И мины тоже захвати.

Солотерн и пистолет-пулемет Хаджи Михали еще раньше уложил в лодку.

— Мин больше не осталось, — сказал Нис. Он говорил наугад, потому что миномет перестал стрелять, когда он лежал без сознания.

— Все равно миномет еще пригодится. — Хаджи Михали старался приподнять его, чтобы уложить в лодку. Стоун покорно помог Хаджи Михали погрузить миномет в последнюю, самую маленькую, лодку. Хаджи Михали широко улыбнулся Стоуну и ухватил его за могучее плечо.

— Ну, давайте, давайте, — торопил Берк.

Нис тоже чувствовал, что надо спешить. Вместе с двумя освобожденными литтосийцами он принялся сталкивать лодку к воде. Они стащили ее с песчаного наноса и втолкнули в полосу прибоя. Когда лодка закачалась на воде, Нис ухватился за борт и влез в нее. Он распустил кливера, закрепил шкоты совсем свободно, так что ветер мог трепать их. Он стоял, держась за мачту, а остальные вели лодку по воде к свободному проходу между рифами. Другие литтосийцы и ловцы губок тоже спускали свои лодки на воду. Две лодки уже шли под всеми парусами наперерез волнам, то высоко взлетая, то круто ныряя вниз.

Спутники Ниса сели в лодку. Садились они неловко и чуть не перевернули ее. Волной их прибило почти вплотную к другой лодке, которая беспомощно барахталась рядом и никак не могла отойти от берега. Дождь утих, и теперь только слегка моросило.

Стоун влез последним. Он пробрался на нос, и тогда Хаджи Михали направил нос против волны и сам вскочил в лодку. Как только Хаджи Михали уселся на руль, Нис выдвинул киль примерно до половины. Потом он туго натянул кливер-шкоты, и кливера тотчас же надулись ветром. Никаких слов не было сказано. Все разумелось само собой.

Ветер вздул кливера, и лодку понесло вперед. Оттого, что Стоун сидел на баке, маленькая лодка глубоко зарывалась носом. Волны стали заливать лодку спереди, и Нис закричал Стоуну, чтобы он перешел на корму.

Хаджи Михали правил прямо в море, и кливера сильно отдувало вперед. Нис выдвинул киль до отказа и стал поднимать грот. В лодке было полно воды. Литтосийцы вычерпывали ее горстями. Лодка была так перегружена, что почти не кренилась под ветром.

Когда грот был поставлен, началось затейливое круженье между рифов. Наконец лодка очутилась у края первой подводной гряды. Нис невольно оглядывался по сторонам, не видно ли каких-нибудь следов Сарандаки или шотландского капрала, хотя он отчетливо понимал, что они погибли. Джин наверняка погиб.

Рифы Ниса не беспокоили. Хаджи Михали, как и он сам, сумел найти дорогу сюда. Найдет и дорогу обратно. Две лодки шли впереди, лавируя между рифами, вытянутыми в два длинных ряда. Остальные следовали сзади, но уже на значительном расстоянии от берега.

Дело было сделано.

Нис посмотрел на Берка, который сидел рядом с Хаджи Михали. Редкие пряди волос распластались по его черепу, точно цветочные лепестки. Вода стекала по лбу, по щекам, вдоль крыльев круглого носа и вокруг плотно сжатых губ. Рубашка хаки, намокшая до черноты, местами прилипла к телу. Глаза, как и у других, покраснели от соли. Щеки тоже покраснели, и лицо стало такое, каким оно, вероятно, было шесть или семь лет назад.

И Стоун, с рыжими волосами, рыжей порослью бороды. Лицо, красное всегда, не от соли только, открытое лицо, на котором пролегли суровые складки от холода и от всего, что было. Великан с ясной душой. Но что-то еще прибавилось к этой ясности теперь, после Хавро Спати. Великан, умевший приходить в бешенство, когда в него стреляли или чем-нибудь мешали ему.

А те в свою очередь видели перед собою Ниса, маленького черноволосого грека с расширенными зрачками. Нис, который врезался на плоскодонке в песчаный берег, потому что нужно было уничтожить береговые форты. А для этого — доставить миномет в такое место, откуда он мог бы стрелять. Он сам пришел к решению. И сам сумел его осуществить.

Нис, чьи белые руки держали грота-шкот, а глаза медленно переходили с одного на другого. Лицо у него было очень белое и казалось еще белее в черной кайме бороды. Взгляд словно жег что-то, сосредоточенный и напористый. Та сила в нем, которая заставила их пойти, и взяться, и сделать, которая вела их за собой, а ему помогала без боязни стоять под пулями. Да. Та внутренняя сила, которая делала его таким напористым и неуемным.

И дальше эти — с лицами мертвецов, освобожденные ими. Сумрачные, видевшие смерть люди.

И Хаджи Михали. Этот человек, который верховодил всем. Верховодил мягко и без усилия. Это была его затея. Отчаянная и продуманная только наполовину и только наполовину удавшаяся. Его затея. Хаджи Михали. Все они помогали осуществлению ее. Но то, что сделало это возможным, жило в ясном, немигающем взгляде Хаджи. Михали.

А Хаджи Михали в это время думал только о Сарандаки. Для него Хавро Спати, Сарандаки, Гавдос — все это было одно. Все это нагнеталось в нем против метаксистов, которые притесняли их, и эксплуатировали, и сажали в лагеря, и поэтому должно было случиться то, что случилось.

Умом или чувством он пришел к этому убеждению, но оно было в нем сейчас сильней, чем когда-либо. Метаксисты. Они виноваты во всем. Они и их старшие братья — железноголовые.

А Берк вдруг вспомнил о третьем миномете.

— Куда же все-таки девались те? — спросил он. — С пятисантиметровкой?

— Гоняют где-нибудь по морю, — сказал Нис.

— А не все ли равно теперь, — устало сказал Стоун.

И они вышли в открытое море. Хаджи Михали правил рулем, упираясь ногами в 8,1-сантиметровый миномет. (Никто, кроме железноголовых, не вспоминал никогда про эту десятую долю.) Назад Хаджи Михали не оглянулся ни разу. И никто не оглянулся.

Дело было сдельно.

И Нис думал: «А что, если железноголовые уже добрались до Литтоса?»

29

Ближе к Криту стало теплее, потому что ветер доносил теплый воздух с земли. Люди выпрямились, разогнули сгорбленные спины. Хаджи Михали, не глядя и не думая, правил прямо на бухту Литтос. Он подошел к острову в двух милях от бухты и отсюда пошел вдоль побережья. Уже была видна деревня в тени громоздившихся над нею гор. Отсюда казалось, что вся она состоит из нескольких домиков на взморье.

Чем ближе был берег, тем тягостнее становилось возвращение без Сарандаки и остальных. Хаджи Михали с самого Гавдоса ни разу не заговорил о Сарандаки. Освобожденные ловцы губок расспрашивали его. Он давал короткие, односложные ответы. Они спросили Ниса, как случилось, что Сарандаки утонул. Нис рассказал им. Но Хаджи Михали не говорил ни слова.

И вдруг, когда они подходили к Литтосу, он сказал с обычным спокойствием:

— Несправедливо вышло для Сарандаки.

Все молчали.

— Он погиб за освобождение узников с Гавдоса. Это большое дело. Но лучше, если бы это случилось в борьбе за главное. За то, чтобы пришел конец метаксистам или железноголовым. Хотя, мне кажется, это связано. Мне кажется, что так.

И больше он об этом ничего не сказал.

— Мы бедные люди, — сказал он затем Нису. — Но ты скажи австралос, что эта лодка теперь ваша, твоя и их. Можете плыть на ней куда вам угодно.

— Я скажу, — ответил Нис. — А ты что будешь теперь делать?

— Дела много. Надо приниматься за железноголовых, — сказал Хаджи Михали немного погодя.

Нис давно уже передумал все это снова. Что пользы здесь оставаться? Колоть железноголовых булавками в толстые спины — вот все, что можно делать здесь. Больше ничего. Да, да. Больше ничего. Но Нис знал хорошо, что он нарочно говорит себе это, нарочно, чтобы подкрепить свое основное решение ехать в Египет или вообще туда, где готовится окончательный разгром железноголовых. И принять участие в этом, а не в булавочных уколах. Для Хаджи Михали и такие уколы — дело, потому что у него терпения много. Но для него, Ниса, — нет. Он слишком нетерпелив, слишком томится чувством бессилия, невозможностью прямо вцепиться в горло железноголовым и метаксистам. Старшим и младшим братцам.

— Я все-таки не знаю, для чего тебе, собственно, понадобилась связь с англичанами, — сказал он Хаджи Михали, продолжая нить своих мыслей.

— Для того чтобы не действовать особняком. Иначе мы только и можем, что дергать железноголовых за волосы.

— А что же делать?

— Англичане скажут что. Им нужна будет военная помощь.

— Много вы им тут поможете, — сказал Нис.

Лодка теперь легко скользила вдоль берега к бухте Литтос, до которой осталось не больше мили.

— Мы больше всех можем помочь.

— Но чем, чем? — настаивал Нис.

— Вот таким сопротивлением, — сказал Хаджи Михали. — Только мы можем оказать настоящее сопротивление железноголовым. У нас все было готово для отпора метаксистам. Теперь мы это используем против железноголовых, вот и все.

— Вас задушат.

— Всех не задушить. Останутся другие. Есть литтосийцы. Есть крепкие люди на Ласити, и среди сфакиотов тоже немало найдется. А ты думаешь, в Дикте или даже в городах будут молчать? Нет. Нет. Но действовать могут только те, кто готовился к организованной борьбе с метаксистами. Другим это еще не под силу. Только революционеры могут выступить сразу.

— Неплохо, — сказал Нис. — Совсем неплохо. А англичане знают про это?

— А вот для того я и послал к ним Экса. Но я думаю, они и так знают. И всегда знали.

— А если знали, то не очень считались с этим, иначе бы они не поддерживали Метаксаса.

— Да, правда, — сказал Хаджи Михали, прощая англичанам былые грехи. — Но это было раньше, когда они, быть может, боялись крутых перемен. Понятно тебе? Сейчас другое дело. Было бы просто глупо не понимать этого.

— Для них, может быть, не так уж глупо.

— Почему?

— Может быть, они предпочитают метаксистов нам.

— Ну, не настолько уж они глупы, их цель сейчас — разбить железноголовых. Если кто-нибудь может помочь им в этом здесь, так не метаксисты, а мы. А это для них сейчас самое важное.

Нис согласился. Он спорил с Хаджи Михали так же, как недавно Стоун спорил с ним. Ему нужно было, чтобы его самого все время убеждали. И он обрадовался, поняв, что Хаджи Михали смотрит на дело так же, как и он. Ему хорошо запомнилось, с каким цинизмом даже Стоун толковал об этом. Но сейчас дело было не в интересе англичан к внутренней политике Греции. Дело было в том, что здесь они могли найти существенное подкрепление в борьбе против железноголовых. Вся Греция будет против железноголовых. Вся Греция, кроме метаксистов. Да, да, да.

Разговор между тем сделался общим, все литтосийцы и ловцы губок, сидевшие в лодке, приняли в нем участие, и все сказанное было повторено с начала, с обстоятельным перечислением всех за и против. Нис слушал краем уха. Он смотрел на приближающуюся деревню и думал: а что, если туда пришли железноголовые?

— Наверно, уже сидят там и ждут нас, — сказал Берн. Он отгадал мысли Ниса.

— Не знаю, — сказал Стоун. — Я знаю только, что я хочу спать.

— Выспишься, — сказал Берк. — Мы для того так и стараемся, чтобы ты мог поспать спокойно, а наутро познакомиться со всей немецкой армией.

— Устал я, — сказал Стоун.

— Вот, вот. Особенно у тебя, должно быть, шея устала.

Нис рассказал им, что лодка теперь в их распоряжении.

— Все равно придется подождать английского майора, — сказал Стоун.

— Того, который с Талосом? — спросил Нис. — Они не пожалеют, что не попали в Хавро Спати.

— Да, с этим чертенком не выйти бы им живыми, — сказал Берк.

— Мне жаль Макферсона и другого инглези, — сказал Нис.

— Все равно — не здесь, так в другом месте, — сказал Стоун.

— Помнится, Макферсон что-то такое говорил, что вот пришли сюда воевать против немцев, а кончили тем, что воюем против каких-то греков. Он понимал, в чем тут дело.

И Стоун и Берк усомнились в том, что Макферсон понимал. Но они промолчали. Говорить было уж некогда, потому что лодка огибала песчаную косу, замыкавшую бухту. Узники с Гавдоса оживленно переговаривались, стараясь разглядеть, не видно ли на берегу тех, кто был на первых лодках.

— А вдруг здесь железноголовые? — сказал Нис по-английски.

— Вот и я об этом думаю, — сказал Берк.

И они повернули в закрытую бухту, чтобы пройти последние пятьдесят ярдов, отделявшие их от берега.

30

Но железноголовых не было. Зато литтосийцы высыпали на берег всей деревней, включая женщин и детей. Они издали завидели подходившие лодки и ждали теперь на пологом берегу, там, откуда отчалили лодки. Толпились небольшими кучками. Без шума, без криков. Но как только лодка вошла в бухту, голые ребятишки ловцов губок бросились в воду и поплыли ей навстречу. Хаджи Михали кричал им:

— Эй, губки, вы мне весь киль залепите.

А они гнались за лодкой глубоко и подолгу ныряя, плывя не в воде, а под водой, как их учили старшие.

— Где Сарандаки? — кричали они.

— Началось, — сказал Хаджи Михали.

Он повернул и направил лодку прямо к берегу. Потом сам спрыгнул в воду, и все остальные последовали его примеру. От неожиданного холода у Ниса стянуло внутренности, и тут он почувствовал, насколько он ослабел. Но он твердо брел по воде, подталкивая лодку к берегу, откуда уже бежали на подмогу.

Теперь со всех сторон поднялись крики, посыпались вопросы. Где остальные? Удалось ли все, как хотели? Где Сарандаки? Где другие заключенные с Гавдоса? Есть там железноголовые? Двое освобожденных литтосийцев, которые приехали с ними, окликали кого-то по имени. И со всех сторон спрашивали про Сарандаки. Сарандаки.

— Спарити, — повторял один из узников. — Я Спарити. Есть тут кто Спарити?

Никто не отзывался. Видимо, этих людей было трудно узнать. Но Нис все ждал, что вот-вот случится что-то. Наконец вперед выступила черноволосая, белолицая женщина, по виду крестьянка, и сказала просто:

— Я твоя двоюродная сестра.

Они стояли и смотрели друг на друга. Обоим было неловко, и они не знали, как быть. Оба не говорили ни слова.

А над вторым узником плакала маленькая старушка в черном одноцветном платье, повязанная шалью, как носят рыбачки, и в критских башмаках с загнутыми носами. Старенькая, старенькая. Разговор у них тоже не клеился.

— Ты совсем старик, — сказала она ему, с тоской глядя на него.

— Я не так стар, мать, — почтительно возразил он.

— Чтоб им всем провалиться в пекло, — сказала она, думая о метаксистах.

— Где же дочь Акселя, моя жена?

— Сидит дома и вся дрожит, боится, что тебя нет.

— Пойдем, мать, — сказал он.

Они прошли через толпу взрослых и ребятишек, которые молча стояли кругом, деликатно ожидая конца этой сцены. Но когда узник и старуха стали подниматься по тропке, ведущей к деревне, многие побежали за ними, посыпались вопросы о Гавдосе, о Сарандаки и других; женщины расспрашивали о прочих, кто был в лагере на Гавдосе, и он говорил что-нибудь о каждом… Кроме Сарандаки.

Женщины не плакали, только вдруг у какой-нибудь вырывался стон облегчения. Ему задавали все новые и новые вопросы. Когда приедут остальные? Потом все побежали назад и окружили Хаджи Михали.

Ниса и Хаджи Михали забрасывали теми же вопросами.

Где Сарандаки?

Где Лактос, сын Менианда?

— Я ведь никого по имени не знаю, — повторял Нис, — спросите Хаджи Михали.

— А Спатиса не было там… винодела Спатиса?

— Спросите Хаджи Михали.

Ниса оставили в покое, и он молча побрел вслед за австралийцами вверх по тропке. Он думал, что делать дальше. Что дальше? Ждать тех, что ушли на лодке Талоса? Ехать без английского майора? Поскорей пробираться в Египет? Ну да, конечно. Пока сюда не пришли железноголовые. И так очень уж долго Литтос остается незамеченным.

Тут он услышал голос Хаджи Михали: пусть все литтосийцы соберутся на площади, где сушат сети, и там он расскажет им обо всем.

И один за другим они потянулись на площадь, послушать рассказ Хаджи Михали.

Он стоял среди толпы, разбившейся на неравные кучки. Ловцы губок — их было человек десять или двенадцать — держались в стороне.

Всю площадь запрудили литтосийцы, главным образом женщины. Нис присел на камень позади Хаджи Михали. Стоун и Берк сели тоже.

Хаджи Михали рассказал обо всем очень просто. Он рассказывал по порядку, простыми словами, как позволяет греческий язык. И когда он дошел до гибели Сарандаки, он и об этом сказал просто, без всякого пафоса, и сейчас же перешел к рассказу о том, как Нис приставал к берегу. После этого он сделал короткую паузу и потом закончил свой рассказ. Многие женщины теперь плакали в голос, почти выли, и не умолкали, даже когда Хаджи Михали заговорил опять.

— Очень это жаль, — сказал он, — что все, что мы тут готовили прошв метаксистов, пришлось использовать не совсем по назначению. Но это было необходимо. Вы сами понимаете. Железноголовые придут на Гавдос, может быть уже пришли. Они и сюда придут тоже. И, уж конечно, они сразу же повесили бы антиметаксистов. Потому что метаксизм очень похож на их собственные порядки.

Он продолжал, и временами казалось, что он говорит сам с собой.

— У нас уже появилась надежда, что мы сумеем одолеть метаксистов. Но тут железноголовые затеяли эту страшную войну против всех. И теперь все наши силы должны быть направлены главным образом против железноголовых. С метаксистами еще не покончено. Но железноголовые — старшие братья. Железноголовые проглотили метаксистов, и потому нужно прежде всего разбить железноголовых. Но чтобы разбить железноголовых, нужна большая армия, и потому мы должны действовать вместе с инглези. Вместе со всеми, кто борется против железноголовых. Сейчас против них борются англичане — значит, мы должны быть с англичанами. Вот Экса вернется и скажет, какой военной помощи инглези потребуют от нас.

Он сделал паузу, но никто ничего не сказал, и он продолжал:

— Если говорить о Сарандаки и других, мы никогда не рассчитаемся за них сполна. Жизнь Сарандаки — дорогая цена для такого малого дела. Но все наше большое дело состоит из малых дел. И если человек способен рассуждать, да и чувствовать тоже, он знает, что про метаксистов нам ни на минуту нельзя забывать. Англичане не могут примириться с железноголовыми, и точно так же мы не можем примириться с метаксистами и с железноголовыми тоже.

Он подходил к концу. Он додумывал все это для самого себя.

— Мы готовимся, пока Железноголовые еще не пришли. Они могут прийти завтра, послезавтра, в любой день. Самое важное для нас сейчас — это дождаться ответа от англичан. А тогда мы будем точно знать, что нам нужно делать. В конце концов мы зависим от чужой большой силы, без нее железноголовых не одолеть. Но мы должны делать свое дело здесь, потому что это важно для нас самих. Так же, как и раньше. Тогда мы шли против Метаксаса. Теперь мы идем против обоих братьев, старшего и младшего. И это будет наш расчет за Сарандаки и других. Малыми делами — такими, как Гавдос.

— Мы потеряли три лодки. Я не знаю, где Талос из Сирноса. Он не пришел в бухту Хавро Спати, и я ничего не знаю о нем. Мы потеряли две большие плоскодонки и лодку Лактоса, сына Менианда. А свою лодку я должен отдать австралос и инглези за ту помощь, которую они нам оказали. Вот тот, с рыжими волосами, это он заставил замолчать форты. А Нис, сын Галланоса, сумел привести лодку к берегу, потому что из минометов с моря стрелять нельзя. Я дал обещание и сдержу его. Лодка принадлежит им. Они не могут ждать, пока вернется. Экса. Железноголовые скоро придут сюда.

— Вместо Экса приехали другие, — сказал кто-то из толпы.

Это сразу подвело черту и поставило точку. Все сошли со своих мест и окружили Хаджи Михали, как будто кончился урок и теперь речь уже пойдет о другом.

— Из Египта приехало четверо, — сказала какая-то женщина. — Они сидят в той хижине, где склад губок.

— А Экса не вернулся, — сказал один мальчик.

— Они знают что-нибудь об Экса? — Хаджи Михали как будто сразу опомнился. Он уже проталкивался сквозь толпу, видимо решив сразу же идти к хижине.

— Они ничего не говорят. Они ждали тебя.

— Это англичане прислали их.

— Они скажут только тебе, — сказала та же самая, женщина. — У них есть оружие, и двое из них — афиняне. Они не разговаривают, только все время просят есть, — целую гору съели, пока дожидались тебя.

Хаджи Михали шел, не останавливаясь. Люди, мимо которых он проходил, громко разговаривали между собой, кое-где плакали женщины. Ловцы губок стояли в стороне, группой человек в пятнадцать, обособленной и неподвижной.

Хаджи Михали подошел к ним.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Примите мою дружбу.

— Я принимаю ее, Хаджи Михали, — сказала одна женщина.

Она была такая же загорелая, как и мужчины, с широким квадратным лицом и волосами, наполовину выгоревшими от солнца. У нее была большая грудь, натянувшая жиденькую ткань бумажного платья. Глаза, похожие на терновые ягоды, были сухи. Это была жена Сарандаки.

— Когда теряешь такого человека, нет слов утешения даже для жены его, — сказал Хаджи Михали.

— Я понимаю твои чувства, — сказала она.

Остальные дожидались в стороне. Там были двое мужчин, совершенно седые, хоть и не старые еще (ловцы губок не доживают до старости), женщина со скуластым лицом и целая куча черных от загара ребятишек. У всех большие, широко раскрытые глаза.

— Вы теперь останетесь в Литтосе, — сказал он им.

Никто не ответил. Жена Сарандаки только пожала плечами в знак того, что у нее нет другого выхода.

— Прими мою дружбу и располагай мною, — сказал опять Хаджи Михали.

— Благодарю тебя, — сказала она.

И Хаджи Михали пошел дальше, к хижине, где был склад губок.

Нис рассказал Берку и Стоуну о тех четверых, что прибыли из Египта, и они все пошли за Хаджи Михали посмотреть, в чем там дело.

31

В хижине сидело четверо греков. С ними был старик солдат, тот, который не ездил на Гавдос. Когда Нис, вместе с Хаджи Михали и с обоими австралийцами, вошел в хижину, один из греков разговаривал со стариком по-английски. Увидя, что в хижину входят незнакомые люди, все они поднялись на ноги. Первое впечатление от них у Ниса было самое неопределенное. Бросилась в глаза только самоуверенная манера держаться, отличавшая одного из них. У него были черные волосы, черная небольшая бородка и бархатные глаза. Тип красивого афинянина. Это он говорил по-английски.

Остальные трое были греки как греки. Один толстяк, чванливый и надутый, с волосами, даже сейчас аккуратно расчесанными на пробор.

Двое других казались помоложе. Один был без особых примет. Другой — тщедушный и малокровный на вид.

Они приветствовали Ниса и других обычным калимера и строго уставились на Хаджи Михали.

Старик солдат объяснил австралийцам, что эти люди прибыли из Египта.

— Это ты — Хаджи Михали? — спросил наконец один из приезжих.

Обращение на «ты» при данных обстоятельствах было очень бесцеремонно. Нис, как и Хаджи Михали, сразу же насторожился.

— Да, я, — ответил Хаджи Михали коротко, но вполне вежливо.

— Мы приехали из Египта.

— От англичан?

Никто из четверых не ответил. И с этого началось.

— Мы о тебе слыхали, — сказал один, упорствуя в своей бесцеремонности.

— Я послал в Египет человека по имени Экса, вы видели его?

— Нет, мы ничего об этом не знаем, — сказал красивый.

— Откуда же вы узнали, где меня найти?

— Нас послали сюда. Больше мы ничего не знаем. — На этот раз говорил тщедушный.

Хаджи Михали ничего не ответил. Бесцеремонность их обращения сразу настроила его почти враждебно. Впрочем, дело было даже не в бесцеремонности, а во всей повадке этих четверых. Они держались слишком развязно. Нис ждал, когда они подробнее расскажут о себе. Но они молчали. Положение становилось все более неловким. Наконец Хаджи Михали сказал, что если они хотят говорить с ним о чем-либо, незачем откладывать.

— Мы хотим, чтобы ты нам рассказал, как ты тут готовишься к борьбе с железноголовыми, — ответили ему. Говорил снова красивый, и в тоне его теперь ясно чувствовалось пренебрежение.

— Кто вы такие? — спросил Хаджи Михали. — Я вас совсем не знаю.

— Мы приехали из Египта, — сказал толстяк.

— Этого еще мало, — живо ответил Хаджи Михали.

— Мы здесь являемся представителями правительства.

— Какого правительства?

Теперь шел поединок между Хаджи Михали и красивым, который становился все наглее.

— Правительства эллинов.

— Да, но какого правительства эллинов?

— Того, которое в Египте.

— Не понимаю, — сказал Хаджи Михали. — Что же это за греческое правительство в Египте? Откуда оно взялось? Кто в него входит?

— Правительство, которое существовало всегда. С некоторыми изменениями. Это законное правительство.

— Значит, это метаксистское правительство? — быстро спросил Хаджи Михали.

— Называй как хочешь, — сказал тщедушный.

— Это законное правительство, — сказал толстяк.

— Кто утвердил его? Кто? Если это те же люди, которые были при Метаксасе, то вся Греция ненавидит их. Кто утвердил это правительство?

— А кто его раньше утверждал? — ехидно спросил тщедушный.

— Иоанн Метаксас, вот кто. Сами они себя утвердили пулеметами и автоматами.

— Это законное правительство, — сказал толстяк.

Нису очень хотелось шумно поддержать Хаджи Михали в этом споре, но приходилось молчать и слушать.

Стоун расспрашивал его:

— Кто это такие? Что им нужно?

Нис ответил отрывисто, что это метаксисты, и стал ждать продолжения спора. Спор продолжался.

— Я такое правительство не поддерживаю, — сказал Хаджи Михали.

— Никому твоя поддержка не нужна, — сказал красивый.

Хаджи Михали презрительно засмеялся.

— Зачем же обращаться ко мне?

— Нужно помочь делу здесь, в Греции.

Хаджи Михали сразу переменил тон.

— Если так, я готов слушать, — сказал он.

— Нам известна твоя прежняя антиправительственная деятельность, — сказал толстяк. — Но мы обещаем тебе и твоим пособникам амнистию, если теперь вы будете помогать.

Хаджи Михали оставил его слова без внимания и только спросил:

— Помогать? Но как помогать и чему? Все это очень неясно.

— Надо по всей Греции организовать группы для содействия правительству.

— Я уже вам сказал, что я такое правительство не признаю. — Хаджи Михали, не сдержавшись, почти выкрикнул это.

— Речь идет не о том, чтобы признавать или не признавать, — сказал толстяк. Он был хитер, это сразу чувствовалось. Гораздо хитрее того, помоложе, с красивым лицом. — Речь идет о том, чтобы помочь. Нужно у кренить правительственные группы в Греции и на островах.

— Вот как. А для чего? Для чего, я вас спрашиваю? Чтобы помочь вашим старшим братьям? Вашим защитникам и покровителям, железноголовым?

— Чтобы помочь англичанам.

— Разве англичане прислали вас сюда, метаксисты?

— Нет, — сказал толстяк, прежде чем успели ответить другие.

— Как же вы собираетесь помогать им?

— Организацией сторонников правительства в Греции и на островах.

— А что будут делать эти сторонники? Просто так, числиться сторонниками?

— Нет. Вооружаться.

— Против железноголовых?

— Да. Если будет необходимость.

— Как это — если будет необходимость? Ведь это же главное. Или сторонников правительства это не касается? Сторонники правительства. Говорите прямо — метаксистская организация.

— Метаксас умер.

— Метаксас жив. Вот сейчас со мной говорят четыре Метаксаса. Просят меня помочь им устроить так, чтобы, если англичане выиграют войну, метаксисты могли сейчас же вернуться и начать с того самого, на чем остановился Иоанн Метаксас.

— Мы хотим одного: сохранить единую Грецию.

— Да, да. Не дать раздробить ее, — сказал красивый.

— Не обращай на него внимания, — сказал толстяк. — Нам известна твоя прежняя антиправительственная деятельность, и мы даем тебе возможность загладить свою вину. Ты напрасно называешь правительство метаксистским. Иоанн Метаксас умер.

— Скажи, кто входит в это правительство. Назови имена. Это те же люди, что и при Метаксасе были?

— Некоторые да, но не все, — сказал толстяк.

— Кто же именно?

Толстяк назвал несколько имен.

— Они сотрудничали с Метаксасом. Это всякий знает. — Хаджи Михали вышел из себя. Окончательно вышел из себя. Он повторил три или четыре имени и потом сказал: — Всякий, кто сотрудничал с Метаксасом, есть метаксист. Я такому правительству помогать не стану. Все равно не стану, даже теперь. Организовывать группы по всей стране. Понятно, зачем это. Ну да, для борьбы с железноголовыми. Но прежде всего для укрепления метаксистов. Знаете ли вы, где мы только что были? Знаете или нет?

— На острове Гавдос, — презрительно сказал красивый. Он об этом узнал от старика солдата.

— Да. На Гавдосе. — Хаджи Михали вызывающе выпрямился. — Мы ездили туда освобождать ловцов губок и литтосийских рыбаков, которых Метаксас посадил в тюрьму за то, что они были против его политики. А вы в это самое время являетесь сюда и требуете, чтобы мы помогали вам укрепить в Греции влияние метаксистов. Да я раньше удавлю тебя.

— Это нужно для того, чтобы разбить железноголовых, — коварно заметил толстяк.

— Если бы только в этом было дело, я стал бы помогать даже метаксистам. Но дело не только в этом. У вас свои планы. Вы хотите насаждать метаксизм. Фашизм. Вы хотите того же, что и железноголовые.

— Почему ж мы тогда не остались здесь, с ними? — вмешался самый младший из четверых.

— Потому что вы знали, что старший братец проглотит вас, а это в ваши расчеты не входит. Вы не захотели оставаться здесь с железноголовыми. И вы не хотите, чтобы железноголовые хозяйничали в Греции. Но это нисколько не меняет дела. Ваш метаксизм — тот же фашизм. Он не станет пригляднее оттого, что вы-как будто хотите помогать англичанам в их войне с железноголовыми. Вы потому выбрали англичан, что они не станут мешаться в ваши внутренние дела в Греции. А железноголовые стали бы. Впрочем, есть среди вас и такие, что предпочитают железноголовых.

— Мы за англичан и против железноголовых, — сказал тщедушный. — Этого довольно. Для тебя этого должно быть довольно.

— Нет, этого не довольно.

— Тогда мы будем считать, что ты по-прежнему идешь против правительства, — сказал тщедушный. — Против законного правительства. И против англичан тоже.

— Вы не можете говорить от имени англичан. Я — против железноголовых, и против метаксистов, и против всех, кто хочет угнетать нас.

— Против правительства, — спокойно повторил толстяк.

— Какого правительства? — Хаджи Михали тряско от бешенства, но он сдерживался. — Вы, которые сбежали, бросив Элладу и острова, объявляете кучку проходимцев правительством и думаете, мы тотчас же признаем его? Греческое правительство может существовать только на греческой земле. А с вами, метаксисты, мы покончили. Напрасно вы думаете, что, как только англичане выиграют войну, вы можете вернуться сюда и сказать нам: «Вот и мы, правительство». Кто назначал вас? Откуда вы взялись? Пули и снаряды — вот чем мы встретим вас. Довольно с нас метаксизма. Довольно с нас вашего правительства. Вы всю Грецию держали под страхом вооруженной расправы, вы гноили в тюрьмах ваших противников. Что же, вы думаете, мы забыли? Уходите отсюда, метаксисты. Понятно вам? Уходите отсюда.

Хаджи Михали говорил спокойно, но ярость его дошла до белого каления. Слова, которые он говорил, огромность того, что было вложено в эти слова, делали этого маленького человека выше, значительнее. Нис чувствовал страсти, кипевшие в нем, чувствовал его гнев, его силу. Ту силу, которая повела их на Гавдос. Ту силу, которая была и в нем, в Нисе. Ему казалось, что это он говорит эти гневные слова, что этот маленький человек — он сам. Их жизни были нераздельно переплетены. Сегодня. В прошлом. В будущем.

— Никуда мы не уйдем, — сердито сказал толстяк.

До сих пор толстяк не сердился. Но Хаджи Михали вывел его из себя.

— Мы останемся здесь и еще поспорим с вами, — сказал он. — Слушайте, что я вам скажу. Войну выиграют англичане. Это случится не сразу, но рано или поздно они выиграют ее. А после этого мы все равно придем в Грецию. И вы не можете этому помешать.

— Так вам кажется издалека. А в Греции все покажется иначе. Вся Греция встанет против вас. Теперь мы сумеем справиться с вами.

— С тем, с чем мы придем сюда, вам не справиться, — закричал толстяк. — Мы придем с целой армией, с вооруженной «силой. Мы придем с техникой. Устоишь ты тогда против нас, Хаджи Михали? Устоишь?

— Если даже так — это будет греческая армия и греческая техника… И это все обратится против вас. В Греции ничего у вас не выйдет. Если греческие солдаты дерутся в чужих краях, они дерутся, чтобы разбить железноголовых. А не ради вашей выгоды.

— Им не придется выбирать, — высокомерно сказал тщедушный.

— Ошибаетесь, — спокойно сказал Хаджи Михали. — Заставить их вы не сможете. Разве только немногих. Я не знаю, что там делается, в Египте. Но уверен, что там найдется достаточно греков, которые не захотят больше стараться для метаксистов.

— Это ничего не изменит, — сказал толстяк. — Мы тебе дали шанс, Михали, а ты не воспользовался им. Ты — государственный изменник.

— Уходите прочь, метаксисты. Вернитесь к тому, кто вас послал, и скажите, что время Метаксаса в Греции кончилось, и никого вам тут организовать не удастся. Сторонники правительства, — закричал он вдруг. — К черту. Чтоб духу вашего здесь не было.

— Мы останемся здесь, — сказал самый молодой. — И мы требуем, чтобы вы освободили тех, кто заперт в мэрии.

Хаджи Михали не ответил. Он обвел их взглядом, не задержавшись ни на ком из четверых, и ничего не сказал. Ни единого слова. Потом он повернулся и вышел. В этом не было даже презрения. Просто они для него больше не существовали. Он велел им уйти. Они уйдут. И делу конец.

Но все это было не так просто.

32

Нис внимательно посмотрел на толстяка.

— Я не верю, что вас сюда прислали, — сказал он.

— Не веришь и не надо, — сказал толстяк.

— Как вы попали сюда?

— Это наше дело, — сказал красивый.

— Ну вот, как приехали, так и уезжайте.

— Это уж мы сами решим, — сказал толстяк.

— Посмотрим, — спокойно сказал Нис.

— Мы ждем, чтобы освободили тех, что сидят в мэрии, — сказал тщедушный.

— Придется вам ждать, пока Ида не дорастет до небес. А если вы так долго засидитесь тут, мы вас повесим. Убирайтесь вон.

— Это что же, ты и этот старый смутьян будете указывать нам? — У красивого даже язык стал заплетаться от бешенства.

— Да, — просто ответил Нис.

— Грязное мужичье. Все вы на одну стать.

Нис не стал исправлять ошибку. Рыбак, крестьянин, ткач, ловец губок — для них ведь это все равно. Все на одну стать; Нис не трогался с места, ожидая, чтобы они ушли. Куда, он сам не знал. Но чтобы ушли.

— Мы требуем, пусть сейчас же освободят тех, кто заперт в мэрии, — сказал тщедушный.

Нис медленно покачал головой.

— В таком случае мы освободим их сами, — сказал красивый.

Нис с минуту молчал, сдерживаясь, но потом слова хлынули сами.

— Попробуйте, это будет как раз то, что нужно, — сказал он. — Трудно убить человека, если он стоит и никого не трогает. Но если он замышляет что-то против тебя, тогда это просто. Понятно вам, метаксисты?

— Убивать — это вы умеете, — с волнением сказал самый молодой.

— Жаль только, что слишком поздно научились, — спокойно сказал ему Нис.

И они стали выходить из хижины. Первым вышел тщедушный, его так и трясло от злобы и возмущения. За ним потянулись остальные. Самый молодой, взволнованный и красный. Потом красивый, с бешено горящими глазами. И толстяк, неторопливым, мерным шагом, позади всех.

— Все равно, вы бессильны против нас, — сказал толстяк в дверях. — Против правительства вы бессильны.

— Какого правительства? — спросил Нис. — На Гавдосе, вот где вам место.

Но их уже не было.

— В чем дело? — сейчас же спросил Стоун. До сих пор он и Берк ни разу не проявили нетерпения. Они покорно выслушали весь рассказ Хаджи Михали о Гавдосе, несмотря на большую усталость. И здесь, в хижине, они ждали, когда, наконец, кончатся разговоры. Они не могли понять слов, но, стоя в стороне вместе со стариком англичанином, видели, что идет спор, и чувствовали в нем и озлобление, и вражду, и смертельную угрозу. Не в словах, а в чем-то за словами.

— Это метаксисты, из Египта приехали, — сказал Нис.

— А как они попали сюда? — спросил Энгес Берк.

— Не хотят сказать.

— Черт. Может, они на обратном пути захватят нас с собой?

— Мне этот черный говорил, что они приплыли на лодке с Кипра, — сказал старик солдат. — Они высадились на берег дня два тому назад.

— Эти люди не компания вам. Я бы не принял от них услуги.

— А зачем они вернулись сюда? — спросил Стоун.

— Чтобы укрепить влияние метаксистов. Они говорят, в Египте составилось греческое правительство. Такое же, как было при Метаксасе. Все из метаксистов. Но я этому не верю. То, что их послали метаксисты, это, может быть, и правда. Но правительства такого англичане не потерпели бы.

— А почему? — устало спросил Стоун.

— Они хлопочут об одном: сохранить тут метаксистские организации до конца войны. Они просили содействия у Хаджи Михали, сказали, что их прислало правительство. Неужели правда, существует такое правительство?

— Как видно, существует, — сухо сказал Берк.

— Если они хотят создать здесь метаксистскую организацию, чтобы захватить власть, как только инглези выиграют войну, — значит, это такие же враги, как и железноголовые. — Нис горячился все больше и больше.

— Так или иначе, прежде всего вам нужно избавиться от железноголовых, — сказал Энгес Берк. — Так что об этих делах можете не думать, пока не кончится война.

— Нет, тогда уже будет поздно, — сказал Нис. — Надо, чтобы здесь, в Греции, мы были готовы заранее.

— Да врут они все, — сказал Стоун. — Наверно, там, в Египте, сколько угодно и метаксистов, и этих ваших антиметаксистов.

— Может быть. Но если там уже организовалось метаксистское правительство, будет так, как сказал этот человек. Они используют поддержку англичан и снова сядут нам на голову. И у них будет армия, это верно.

Берк думал о том, что без Ниса им трудно будет добраться до Египта. Стоуна это не тревожило. Он слушал о борьбе метаксистов с антиметаксистами, и разговор занимал его по существу.

— А зачем же вы их выпустили? — спросил Стоун.

— Не знаю, — сказал Нис. — Я поступил так по примеру Хаджи Михали, ведь он велел им убираться отсюда.

— Так они говорят, их правительство послало? — еще раз переспросил Стоун.

— Да. Но они все метаксисты.

— Ну, и что ж из этого?

— А то, что, значит, правительство, которое организовалось а Египте, — метаксистское правительство. Если же не метаксистское, то известно ли ему, что метаксисты засылают сюда своих людей?

— Прямо парламентский запрос по всей форме, — сказал Берк и прибавил сухо: — Жаль, что вы не можете спросить об этом у самого правительства.

— Да, жаль, — серьезно сказал Нис.

— Помогло бы это, — засмеялся Стоун.

— Да, любопытно было бы послушать ответ, — сказал Нис.

— Меня сейчас занимает только одно: как нам отсюда выбраться, — сказал Берк. — Может, этот козлоногий чертенок объявится с англичанами, мы бы тогда сегодня же уехали.

— А я лягу сейчас спать, хотя бы даже фрицы уже сыпались с гор, — сказал Стоун, кладя конец всем разговорам о метаксистах. — Поесть и выспаться, больше ничего не хочу.

Нис слушал молча, но никак не мог успокоиться. Все это вышло точно в насмешку. Освободить тех, кого метаксисты держали в заключении на Гавдосе. Вернуться, и здесь застать метаксистов из Египта, которые явились с предложением о сотрудничестве.

— Как лодка, в порядке? — спросил Берк Ниса.

— Да, — рассеянно ответил Нис.

— А где мы возьмем провизию, питьевую воду?

— Литтосийцы дадут нам все.

— Наконец-то мы куда-то едем, — сказал Стоун.

— Подожди, мы еще не уехали, — сказал Берк.

Стоун с трудом опустился на пол. От сырости у него все члены онемели. Он еще сидел, когда старик солдат вдруг спросил:

— А что с Макферсоном и остальными?

Казалось, это все было так давно, что они успели уже позабыть.

— Каюк, — не сразу ответил Берк. Он нарочно употребил грубоватое, жаргонное выражение.

— Мак убит? — испуганно и громко.

— Да. И второй тоже. А офицеры где, не знаю. — Берк так и рубил.

— Господи боже. Как же это случилось?

— Пулемет. — И помягче: — Там и потонули.

— Господи боже.

— Прими мои сожаления, — устало сказал Нис.

Старик ничего не ответил. Он сидел точно оглушенный. Если убивают немцы, это в порядке вещей. Но греки? И ради чего? Нелепица какая-то.

— Господи боже, — сказал он опять. — Мак.

— Он все правильно понимал, — сказал Нис. — Да. Он понимал.

— Что понимал? — спросил старик.

— Ничего, — сказал Берк, прежде чем Нис успел ответить. — Ничего. Просто вот — бывает так, и все. Завтра мы уедем отсюда. Так вот и бывает.

Нис молчал. Он решил, что Берк нарочно сказал это, для англичанина. Он не стал возражать и улегся, продолжая раздумывать о четверых метаксистах и содрогаясь от гнева, покуда на всю хижину не разнесся его гулкий храп.

33

Он проснулся, когда вошли Талос и оба англичанина. Его разбудил шум. Тоненькая дощатая дверь пронзительно заскрипела в темноте.

— Вы здесь? — Это был голос юного Талоса.

— Здесь, — отозвался Нис, еще полусонный. — Где тебя носило до сих пор?

— Это мы. Я, и со мной инглези, — сказал Талос.

— Слышу. Слышу. Где вы были?

— За вами шли.

Оба австралос тоже проснулись, и Берк стал расспрашивать английского лейтенанта, что с ними приключилось.

Лейтенант отвечал:

— Все напасти.

Нис старался слушать сразу и английскую речь и греческую и в конце концов совсем запутался. Тогда он стал слушать одного Талоса, который так и сыпал словами. Нис перебил его:

— Почему вы не пришли в Хавро Спати?

— У нас грот порвало. Мы неслись за вами как сумасшедшие. Разве вы не видели нас?

— Когда?

— В первый день, только уже поздно, под вечер. Как это вы нас не видели? Мы уже почти догнали вас. Но налетел шквал, и грот сорвался. Мы чуть не опрокинулись. Инглези не могли помочь мне, потому что я не знал, как им сказать, а этот длинный еще смеялся.

— Представляю себе, — сказал Нис. Он чувствовал усталость во всем теле.

— Я пробовал идти под одними кливерами, но ничего не вышло. Надо было возвращаться на берег, починить грот или поставить новый.

— Как же ты сюда добрался?

— А вот, под кливерами. Слушай, Нис, что я тебе скажу. Когда мы шли обратно, мы наскочили на целую флотилию бензинас. Это были железноголовые. Мы их встретили у Эргаса, в двадцати километрах отсюда. Они там все в бухте стоят, на причале.

— Что им там понадобилось? — допрашивал Нис.

— Уж что-нибудь да понадобилось. Я не стал входить в бухту, а до Хавро Спати под кливерами было не добраться. Тут мы встретили одного рыбака из Эргаса на лодке. Он сказал, что по всему побережью полно бензинас. И в нашей стороне тоже. Завтра они могут быть в Литтосе. И мы решили идти сюда. Утром мы видели вас. Мы шли вдоль берега. Но на одних кливерах не разгонишься.

— Значит, бензинас стояли на причале? — Нис приподнялся и сел.

— Да. Ждали чего-то. Они и сюда придут.

— Да. Обязательно придут.

— А как там все было, в Хавро Спати? — спросил мальчик.

Нис рассказал ему вкратце и сказал про Сарандаки. Талос слушал, нахмурившись, и мальчишеская веселость его сразу пропала, но он не сказал ни слова. Ни слова, как и все. А Нис упорно думал о бензинас.

Потом Нис прислушался к тому, что говорилось по-английски. Лейтенант спрашивал:

— Но теперь-то мы лодку получим?

— Да, — сказал Стоун.

— Слава богу. И когда можно ехать?

— Сейчас, — сказал Энгес Берк.

— Утром, — сказал Стоун. — Выспаться надо.

— Который теперь час? — спросил Берк.

— Час ночной, — язвительно ответил майор. Нису странно показалось слышать его голос. Но майор продолжал: — Чем скорей мы отсюда выберемся, тем лучше. Моторные лодки не зря появились у берегов.

— Вам этот чертенок сказал про моторные лодки? — спросил Берк Ниса.

— Да.

— Вот и нужно выбираться не медля, — сказал Берк.

— До утра подождать можно, — сказал Стоун.

— Как вы думаете? — Это Энгес Берк спросил Ниса.

Нис чувствовал всю ответственность этой минуты. И чувствовал, что именно теперь, когда пришло время решать, он снова колеблется. Сильней, чем когда-либо, его тянуло остаться с Хаджи Михали. Эти четыре метаксиста заставили его призадуматься над тем, так ли уж много он может сделать в той большой войне, которая ведется в Египте. Но того, что можно делать здесь, ему мало. Все это мелькало у него в голове. А надо было решать. Сразу. Сейчас же. И он решился сразу, чтобы не было времени передумать еще раз.

— Лучше ехать сейчас, — сказал он.

— Уже опять ехать, — запротестовал Стоун. — Я выспаться хочу.

— Выспишься в немецком Stalag, если мы задержимся здесь, — сказал лейтенант.

— Все равно, нам нужен хлеб, нужна вода, не можем же мы сейчас будить людей, — сказал Стоун.

— Люди уже встают, — сказал Нис. — Лучше нам не откладывать.

— Ладно, ладно, — сказал Стоун, засмеялся и сел. Слыша этот смех в темноте, Нис сразу представил себе вихрастые рыжие волосы, неровные зубы, круглые улыбающиеся глаза. Великан Стоун.

Стоун встал на ноги.

— Ну что ж, пошли, — сказал он.

— Мне надо поговорить с Хаджи Михали насчет припасов, — сказал Нис. — Я хотел бы, чтоб кто-нибудь из вас пошел со мной.

— Если насчет припасов, то я пойду, — сказал Стоун.

— Вы бы пока спустились на берег и вычерпали воду из лодки, — сказал Нис Берку. — Знаете, какая лодка? Та, на которой мы ехали, лодка Хаджи Михали.

— Мы сейчас же и выедем? — спросил лейтенант.

— Попозже, под утро. Приготовления займут часа два-три. — Нис ждал, пока Стоун управится с полусгнившими шнурками башмаков.

Талос спросил по-гречески:

— В чем дело?

— Мы едем, — сказал Нис.

— Уже?

— Да. Вот только я поговорю с Хаджи Михали.

— Он у тех литтосийцев, которые вернулись после вас. Он их ждал на берегу. Когда мы подошли, они уже были здесь. Почему вы уезжаете? Из-за бензинас?

— Да, — ответил Нис нетерпеливо. — А где это?

— Я тебя провожу, — сказал Талос.

— Когда справитесь, приходите сюда, — сказал Нис Энгесу Берку и остальным.

— А почему вам не спуститься прямо к лодке? Зачем опять заходить сюда?

— Не надо, чтобы Хаджи Михали видел, как мы спешим. Я не хочу обидеть его. Он придет сюда проститься с вами.

Берк вздохнул в темноте и сказал:

— Ладно.

Нис и Стоун вышли из хижины и пошли вслед за Талосом разыскивать Хаджи Михали.

34

Хаджи Михали вместе с другими литтосийцами они встретили на пороге низенького домика, к которому их привел Талос. Хаджи Михали тащил меньший, пятисантиметровый, миномет. Босоногий рыбак, шедший за ним, держал в охапке солотерн, пистолет-пулемет и люгер.

— Вы готовы? — сейчас же спросил Хаджи Михали Ниса.

— Мы снова прибегаем к твоей помощи. Нам нужна питьевая вода и какая-нибудь провизия на дорогу, — сказал Нис.

— Я только отнесу в мэрию это оружие и сейчас же все тебе устрою.

Стоун нагнулся в темноте, взял из рук Хаджи Михали миномет, и понес. Для маленького Хаджи это была ноша великана. Для великана Стоуна она была маленькой.

— Первого человека встречаю такого же, как Сарандаки, — с ласковой теплотой в голосе сказал Хаджи Михали, когда они все пошли по улице.

— Если ты не имеешь возражений, мы выедем сейчас же, — сказал Нис.

— Тебе молодой Талос из Сирноса рассказал о бензинас?

— Да. Чем скорее мы будем на пути к Египту, тем лучше.

— Я хотел бы, чтоб рыжеволосый великан научил меня обращаться с этим оружием. — Хаджи Михали держал свою руку на опорной плите миномета, из вежливости и в то» же время в знак своей готовности помочь.

— Он просит показать ему, как стрелять из миномета, — сказал Нис Стоуну.

— Да это совсем просто, — сказал Стоун. — Ладно, я покажу.

— Он тебе покажет. Но зачем переносить миномет в мэрию?

— Я хочу сложить все там, потому что завтра и мы думаем уходить из Литтоса. Железноголовые на бензинас идут вдоль побережья и в любой день могут быть здесь. По крайней мере оружие возьмем с собой в горы.

— Я сожалею, что расстаюсь с тобой, Хаджи Михали.

— Ты оказываешь мне честь. Я тебя хорошо узнал, Нис Галланос. Приедешь в Египет, постарайся выяснить, что случилось с Экса. И помоги мне связаться с инглези, расскажи им о нас, о том, на что можно рассчитывать в Дикте и в Сфакии. Но самое главное — узнай насчет Экса.

Они уже подошли к дверям мэрии. Это был единственный двухэтажный дом во всем Литтосе. Кроме того, самый новый дом и самый крепкий. И в одной из комнат сидели метаксисты и сборщики налогов, запертые там литтосийцами, потому что в селении Литтос не было тюрьмы.

Хаджи Михали ощупью пошарил в первой, пустой комнате, нашел длинные итальянские спички и засветил фонарь.

— Я расскажу тебе подробно, о чем надо говорить с инглези.

— А все-таки, как ты думаешь, что могло случиться с твоим Экса? — спросил Нис.

— Не знаю сам.

— Может быть, он не попал в Египет, — негромко сказал Талос.

— Этого не может быть. Ясно, что он разговаривал или с инглези, или с метаксистами, не зная о том, что они метаксисты. Кому-то он рассказал все. Эти четверо знают про Литтос, знают про меня, про метаксистов, которых мы держим здесь, в мэрии. Все это они могли узнать только от Экса. А Экса не стал бы рассказывать метаксистам. И потом, почему он не вернулся? Экса — человек верный и крепкий.

— Куда это? — спросил Стоун про миномет.

Нис сделал жест, означавший: на пол, куда угодно.

— А как ты велел Экса действовать? — спросил Нис Хаджи Михали.

— Это он должен был сам решить на месте. Нужно было просто сказать англичанам, что мы можем оказать им тут кое-какую военную помощь. И что мы готовы дать отпор железноголовым, потому что средства у нас приготовлены еще раньше, в расчете на метаксистов. И потому мы, именно мы, можем сделать тут все, что они укажут.

— Может быть, вышло так, что сами инглези направили его к метаксистам?

— Не знаю, — сказал Хаджи Михали. — Но мне не нравится, что этим метаксистам так хорошо все известно. Только Экса мог сказать им, а он бы не сказал, если б знал, что они метаксисты.

— Ты еще должен рассказать мне, какие связи у тебя с Дикте и сфакиотами. Мне это может понадобиться.

— Хорошо, — сказал Хаджи Михали и неторопливо прибавил: — только это тебе одному. Даже инглези об этом знать незачем. Но все подробности я расскажу тебе после, а сейчас попроси рыжего великана объяснить мне миномет.

— Покажите ему, как управляться с минометом, — сказал Нис Стоуну.

— Да он устроен так же, как и тот, большой. Ведь вы знаете уже.

— Все-таки расскажите мне все еще раз, а я передам, — сказал Нис.

И Стоун стал показывать ему, как работают винты бокового движения и подъемный механизм. И рассказал, что прицелом пользоваться нельзя, так как для этого нужно знать правила дистанций и немецкие меры, в которых даны деления. Потом он показал ему мину, покороче и потолще, чем в большом миномете, и показал, как вкладывать взрывной заряд. Это было все, что требовалось знать. После этого они все трое склонились над минометом, и Нис стал по-гречески повторять все объяснения Хаджи Михали, а Талос и литтосиец, пришедшие с ними, тоже слушали, стоя позади.

Вдруг вошли те четверо, из Египта. Они были в коротких крестьянских куртках и в бурках сверху, несмотря на теплую погоду.

Никто не произнес ни слова.

— Где те, кого вы тут держите взаперти? — сказал красивый, вызывающе выступив вперед.

— В надежном месте, — сказал Хаджи Михали. — В надежном месте и под замком.

— Мы пришли за ними, — сказал красивый.

— Могли бы так же прийти за призраком самого Метаксаса.

— Мы требуем, чтобы нам выдали этих людей.

— Они метаксисты. Они годами выжимали соки из Литтоса. Ты сам не знаешь, чего требуешь. Уходи, как я сказал тебе. Уходите все.

— Теперь уж поздно нам договариваться, Хаджи Михали, — сказал толстяк. — Мы предлагали тебе добром, ты отказался. Говорю это сейчас, чтобы все слышали.

— Скорей я стану есть свое дерьмо и пить свою мочу, чем соглашусь.

Они стояли не двигаясь: толстяк и красивый впереди, лицом к Хаджи Михали и Нису; Стоун на одном колене, у миномета, Талос и литтосиец позади него. Так они стояли, точно застыв в перерыве между действиями.

— Освободите их, — выкрикнул красивый.

— Ты себя освободи. Освободи себя, а то тебя Иоанн Метаксас держит.

— Ну? — угрожающе сказал красивый, и из складок его бурки выставился томпсоновский ручной пулемет. — Ну? — выкрикнул он. — Ну?

— Подожди, — сказал ему толстяк.

— Нечего ждать, — сказал красивый. И снова обратился к Хаджи Михали: — Ну?

Стоуна появление пулемета удивило. Он смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз. Желтый жир смазки не был вытерт и блестел на свету. Не знают, что ли, эти греки, как его вытирать? Появление пулемета несказанно изумило Стоуна. Он не понимал, о чем шла речь. Он не видел, как лицо красивого исказили растерянность и испуг. Испуг — теперь, когда он сам довел до этого. А у Хаджи Михали глаза налились черной кровью, и в них словно плясали пьяные змеи.

— Метаксист, — холодно сказал Хаджи Михали красивому. — Собачье семя.

— Ну, — крикнул красивый опять, но уже не так резко.

Хаджи Михали посмотрел на него в упор. Оттого что угроза не сломила Хаджи Михали, красивый не знал, что ему делать дальше. Нис видел, что он выдохся, и ждал, когда вступится кто-нибудь из его спутников.

И, может быть, ничего бы не случилось, если б Стоун не вскочил вдруг на ноги и не обрушился бы на красивого, точно приземляющийся парашют.

Может быть, и не случилось бы.

Может быть, толстяк не стал бы спорить дальше и увел бы красивого из мэрии. Но Стоун не знал этого так, как знал Нис. Стоун не знал, что красивый под конец выдохся.

В нем действовал издавна выработавшийся рефлекс; увидев пулемет, услышав крик, сразу же, не дожидаясь, броситься на того, кто направил на тебя дуло оружия.

Так сделал Стоун. Но у томпсона легкий спусковой крючок, он сразу соскочил, и затрещали, догоняя друг друга, короткие захлебывающиеся очереди: так-так. И еще: так-так-так-так. И снова, в неустанном хвалебном гимне. Славься, Томпсон, творец сего.

Стоуну попало в живот и в левый желудочек сердца. Он был так близко, что пули прошили его насквозь. Они разворотили ему внутренности, подбросили его в воздух силой толчка и опрокинули навзничь, на пол деревенской мэрии, с пробитым, изуродованным животом.

Одна. Только одна пуля угодила Хаджи Михали в глаз. Она пробила отверстие, равное томпсоновской пуле. Но сила ее разрослась на лету, и, выходя, она размозжила череп. Так разрушается земная кора под действием жара, трескается, морщится, крошится в ничтожную долю секунды, со скоростью света. Хаджи Михали отбросило назад, и он без единого звука повалился на ствол миномета. Только из головы вытекало кипящее месиво, образуя лужицу на полу, и судорожно брызгала кровь.

И так они лежали оба. Так и лежали.

35

Рыбак литтосиец подскочил к красивому, как только раздался выстрел, подскочил и ногой ударил его по голове. И тут же вцепился в горло толстяку, сдавил его пальцами, готовый задушить. Двое других не решились бежать, и когда Нис и Талос стремительно навалились на них, они поддались с удивлением. Это было то самое удивление, которое минуту назад испытал Стоун. И только в силу защитного рефлекса они пытались отражать удары, пока их не отшвырнули в угол, как отшвыривают падаль.

А юноша Талос, Талос из Сирноса, держа пулемет Томпсона в руках, дергал и дергал спусковой крючок. Но тут случилось обычное. Защелка спускового крючка ходит легко, когда она оттянута вниз, — так, как ее держал красивый. А Талос держал ее ровно. И потому, сколько он ни дергал, выстрела не было. Не раздавалось даже щелканий. Ничего.

Красивый уже лежал без сознания, глаз у него был в крови и запух, а рыбак все бил его каблуком по голове. Толстяк ничего не мог сделать, потому что чувствовал против себя силу, которой не властен был противостоять. А остальные двое были точно парализованы тем странным удивлением.

Нис старался приподнять Стоуна. Зачем? Приподнять его. Заставить двигаться. Чтобы он встал на ноги, рыжий великан со страшным развороченным животом, весь залитый красною кровью из внутренностей, вывалившихся наружу. Рыжие волосы, совсем красные в отсветах фонаря, красные, как и кровь. Красное все. Борода. Волосы. Кровь. Весь красный великан. И внутренности разворочены, и нет широкой улыбки на лице. Только гримаса боли, которая в первую секунду исказила лицо и так и пристыла к нему. Не ударил бы собаки. Неровные зубы в окровавленном рту, струйки крови на красном лице. Стоун. Великан Стоун, великан даже еще и сейчас. Стоун, дервиш-плясун из Дикте, в кресле цирюльника, так хотел выспаться сегодня утром, так смеялся смехом человека с безмятежной душой. Красные волосы, все теперь на нем красное. До больших, неуклюжих, размокших башмаков, до коротких штанов, коротких не по мерке. И волоски красные на тыльной стороне руки.

Конец великану Стоуну.

И Нис опустил его, чтобы не видеть его мертвым. Знать, что он умер — пусть, но не видеть его вот таким, растерзанным, и неловко обмякшим, и в крови, следы которой и на нем, на Нисе. Кровь на рубашке. На рубашке Стоуна, слипшихся, грязных лохмотьях.

Конец великану Стоуну.

А рядом Хаджи Михали. Отец литтосийских рыбаков и всех антиметаксистов. Человек без возраста, который так легко отходил после вспышки и умел смеяться от души и от души обласкать, но знал и суровость и гнев. Постоянный неостывающий гнев, но только против метаксистов. И за это за все томпсоновская пуля вошла теперь ему в глаз и раскрошила череп и мозг.

Седая распушенная грива над морщинами в уголках черных глаз. А глаз один вытек, глаза нет.

Размозжена вся голова.

Такой выстрел из томпсона, на расстоянии трех ярдов. Он мог бы разнести Хаджи Михали на куски. Тело осталось нетронутым. Только голова. Но без нее ничто не могло привести тело в действие.

Он лежал скорчившись, лицом вниз, без звука, без движения, без мысли.

Без теплой грусти о джинне Сарандаки.

Без ненависти к метаксистам.

Без тревоги за Экса.

Без думы о помощи англичанам.

Без всего, что в нем было.

Одно лишь тело, которое все могло бы, но нечему было побудить его к действию, потому что голову разнесло в прах.

Томпсоновская пуля это сделала. Ее сила.

И метаксисты, которые скрывались за этой силой.

И теперь он лежит тут, спокойный, настойчивый Хаджи Михали, и на месте одного глаза, и половины носа, и бровей в голове у него страшная дыра. Волосы, слипшиеся прядями, намокают кровью, становятся красными, как у Стоуна. Красный цвет. Цвет крови. Цвет самой жизни. И он уже не человек без возраста больше. Он мертвец. Он мертв.

Стоун, рыжий великан.

Хаджи Михали, отец литтосийских рыбаков. Брат ловцов губок и заклятый враг метаксистов.

Оба лежат. И кровь вытекает из них. И жизнь ушла, Ушла совсем.

36

Талос пошел на берег за Берком. Литтосиец еще по разу ударил каждого из четверых метаксистов ногой в пах и втолкнул их в комнату с замком на дверях, где сидели те, кого они пришли освободить. Он хотел убить их, но Нис чувствовал, что смерть Хаджи Михали требует чего-то большего, чем простая расправа с метаксистами.

Он велел литтосийцу запереть их вместе с прежними пленными и пойти за родными Хаджи Михали, так как он, Нис, никого из них не знает. Литтосиец сказал, что у него нет никого, только старуха, жена его брата, которая ведет его хозяйство. И Нис сказал, чтобы он пошел и привел ее.

Потом он взял фонарь и томпсоновский ручной пулемет и вышел в коридор. Хаджи Михали и Стоуна он оставил там, где они лежали. Выйдя, он притворил за собой дверь комнаты. Один, в пустом коридоре, он смотрел на оружие, которое держал в руке, и думал о Стоуне. Стоуне, который теперь был прах, смешанный с прахом Хаджи Михали. Но ему он вспомнился таким, каким он его встретил в Кандии, в широкополой австралийской шляпе, из-под которой широко улыбалось его веселое лицо, и не было в нем ни растерянности, ни отчужденности, которая чувствовалась во всех других. И как они бежали вместе потом, когда парашютисты начали очищать район. И Стоун дожидался его, когда он отстал, и смеялся, и сказал ему по-английски: «Идем, идем, мальчик с пальчик», — просто так, чтобы что-нибудь сказать. И как же он был удивлен, когда Нис вдруг ответил ему по-английски: «Сейчас иду». Как он остолбенел, услышав английскую речь, и как гулко, раскатисто смеялся, когда они взбирались по ближним склонам Белых гор. Тогда-то он, Нис, и решил, что стоит держаться вместе с этим великаном, потому что ему незнакомо чувство растерянности. И спокойное, незлое упорство его, и то, как он сжимал губы поверх неровных зубов. Весь он, весь, человек. Настоящий человек, встретить которого в этом хаосе было удачей.

И тут в мэрию вошел Энгес Берк. Он уже кое-что знал. Талос не мог рассказать ему. Но Талос повторял одни и те же слова и подкреплял их жестами. И Берк уже знал, что случилась беда. Нис молча передал ему фонарь и распахнул дверь. Энгес Берк взглянул раз, потом шагнул назад и прикрыл дверь за собой. Он стал таким же желтым, как Стоун.

— А, черт, — сказал он. — Как?

— У них был пулемет, — сказал Нис.

— У кого? — Берк вдруг оказался беззащитным. Никакая маскировка не могла служить защитой против этого. Он стоял как в тумане, внутри у него все куда-то провалилось, рот был полуоткрыт, глаза смотрели, не видя.

— Те четверо, что приехали из Египта, вы видели их. У них был пулемет.

Энгес Берк машинально кивнул головой.

— Они потребовали, чтоб выпустили заключенных метаксистов. У одного оказался пулемет в руках, и Стоун бросился на него, чтобы отнять.

— Сволочи, — сказал Берк, не найдя других, более сильных слов.

У Энгеса Берка внутри было пусто. Пустым было выражение всегда насмешливых губ. Никаких чувств, кроме чувства неловкости. Они стояли вдвоем на пороге и не знали, что нужно делать. Берк не пытался скрыть отупения, которое на него нашло.

— Вы их схватили? — спросил он, наконец, и губы у него шевелились как-то вяло и голос тоже был вялый.

Нис показал на запертую дверь сбоку и сказал:

— Они там, вместе с остальными. Они хотели освободить остальных.

Энгес Берк взял томпсоновский пулемет из рук Ниса.

— Он не стреляет, — сказал Нис безразличным тоном, словно только для сведения.

Энгес Берк отпустил рычаг затвора, и пули посыпались из ствола.

— Не надо убивать их, — сказал Нис без особой настойчивости. — Есть многое, что нужно у них выяснить.

— К черту.

— Не надо убивать их, — повторил Нис.

— К черту ваши выяснения. Чему они теперь помогут?

— Помогут.

— Но ведь эти мерзавцы только что убили вашего Хаджи Михали и Стоуна.

— Нужно выяснить многое.

— Сам перестреляю сейчас эту сволочь.

— Нет, — спокойно сказал Нис и взял у него пулемет.

— Ну, так выясняйте поскорее. Что тут тянуть? Пусть скажут, зачем они это сделали. Вы-то ведь знаете, зачем.

— Я знаю, но не все. Может быть, ничего бы и не случилось, если б Стоун видел, что метаксисты испугались. Они не думали сделать это. Но все равно.

— Ну, выясняйте. А потом я сам посчитаюсь с ними.

— Хорошо, — сказал Нис с тем же самым безразличием.

Но для Ниса с неожиданной смертью Хаджи Михали все приняло четкую, ясную форму. Это было напоминание, словно даже он, Нис, побывавший в Лариссе и на Гавдосе, нуждался в напоминании, что кровь — единственное оружие против них. Что метаксисты легко не сдадутся. Что они не станут сидеть в Египте и ждать, а будут стараться изнутри укрепить метаксистское влияние в Греции, оккупированной железноголовыми.

— Как же быть со Стоуном? — услышал он голос Берка. — Что вы думаете делать? Оставить так, здесь? О господи, и надо же было случиться. Именно теперь. — Берк все еще говорил, не выбирая слов.

Нис видел все, что происходит в Берке. Его чувство к Стоуну. Душевную теплоту, вдруг обнажившуюся, когда исчезла защитная маскировка. И привычная враждебность в тоне исчезла тоже. Она существовала, эта враждебность, но она теперь устремлена на другое, на главное. И она не скрывала и не туманила чувств, которые связывали его со Стоуном. Которые обнаружились теперь, потому что Стоуна не стало. Не стало — вот так.

— Я буду ждать литтосийцев. Они соберутся сюда.

— Но ведь здесь его нельзя оставить.

— Нельзя. Мы положим его там же, куда положат Хаджи Михали.

И на это Берк ничего не ответил. Он прислонился к стене и стал ждать того же, чего ждал Нис.

37

Под утро, еще до восхода солнца, мэрия стала наполняться народом. Собрались почти все жители деревни. И первым их побуждением, как и у Берка, было тотчас же покончить с метаксистами. Нис, как и в тот раз, помешал этому. Но он поставил зажженный фонарь в комнате, где лежали те двое, чтобы все могли видеть.

Когда рассвело, пошли на сушильную площадь. Разобрали тяжелые каменные плиты посредине, двуглавыми критскими кирками выдолбили яму в мягкой породе и стали ждать.

Потом из мэрии принесли Стоуна и Хаджи Михали. Они уже закоченели в тех положениях, в каких лежали на полу, и сделались очень желтыми, и кровь больше не текла. Четверых метаксистов тоже привели на площадь по приказанию Ниса. Их не тронули, даже руки им не связали. Толпа обтекала их со всех сторон — рыбаки, женщины, ловцы губок.

Все молча стояли и смотрели, как четверо из тех, что были на Гавдосе, с трудом и неловко уложили Стоуна и Хаджи Михали в круглую неглубокую яму. Потом сообща стали забрасывать яму комьями земли и обломками камня, и, наконец, женщина, которая жила в доме Хаджи Михали (жена его брата, совсем старуха на вид), попыталась сдвинуть тяжелую каменную плиту, чтобы закончить дело. Ей стали помогать, но она отошла в сторону, и литтосийские рыбаки, виноградари и ловцы губок сами утоптали мягкую породу, уложили плиты на прежнее место, и вскоре не осталось никаких следов, только свежая красная земля, разбросанная вокруг, и неровность почвы в этом месте.

Но жители Литтоса не расходились и ждали, потому что Нис недаром велел привести сюда четверых метаксистов.

А Нис в это время рассеянно слушал разговор англичан. Лейтенант и майор толковали с Берком о моторках. Оба они, и с ними старик солдат, пришли в мэрию вслед за Берком и там узнали о Стоуне. То, что произошло, удивило англичан. Но они сказали только пустые, незначащие слова. Майор сказал:

— Надо было нам раньше выбраться отсюда.

— Выбраться бы хоть теперь, — сказал лейтенант.

Теперь они об этом же говорили Берку. Все трое стояли позади Ниса, в группе ловцов губок. Нис слушал их, как в тумане.

— Идем, — говорил майор. — Надо ехать. Тут становится опасно.

— Вы ступайте к лодке, — сказал Берк. — Я еще тут подожду.

— Чего ждать? — спросил лейтенант. — Стоун, бедняга, в земле уже.

— Я хочу посмотреть, как вздернут эту четверку.

— А что вам-то до этого?

— Идите вы на берег. Я хочу остаться до конца.

— Послушайте, — сказал майор. Он теперь стал разговорчив, потому что поговорить было о чем, и дело касалось самого насущного, и его одолевал страх. — Немецкие моторные лодки не сегодня-завтра пристанут здесь. Я слышал от этих греков, что они рыщут по всему побережью, из деревни в деревню. Эта деревня на очереди. Надо нам поторопиться.

— Все равно ведь мы не можем ехать без Ниса, — с раздражением сказал Берк. — Подождите немного, ничего не случится. Я хочу посмотреть, как эта четверка получит свое.

— Ты не беспокойся, — сказал старик. — Уж они от веревки не уйдут.

— А я хочу видеть сам, — сердито сказал Берк.

Кругом вдруг стало тихо.

И тогда Нис начал. Он обращался к четверым метаксистам, которые стояли посреди площади, а литтосийцы и освобожденные узники Гавдоса плотной стеной теснились за ними. У всех четверых растерянный, бегающий взгляд, неловко повисшие руки, страх перед чем-то, что должно произойти.

— Слушайте меня, — сказал он им. — Вы четверо пришли в мэрию с пулеметом и убили рыжего великана австралос и Хаджи Михали. Намеренно убили или случайно, знает, лишь тот, кто это сделал. — Нис указал на красивого. — А он не скажет. Но я был при этом и готов признать, что произошла случайность. Может быть, ничего бы и не было, если бы рыжий великан не поторопился, хотя он только сделал то, что сделает каждый под дулом пулемета. Мы не можем обвинить метаксиста в заранее обдуманном убийстве. Но мы обвиняем его в том, что он грозил смертью с оружием в руках. Он не имел права требовать освобождения заключенных с оружием в руках, разве только если б он был представитель власти, а мы преступники. Он говорит, что его прислало сюда эллинское правительство, которое находится в Египте. Но я этому не верю. Его прислали метаксисты. Он — метаксист. Значит, если его прислало правительство, то это метаксистское правительство. Мы такого правительства не признаем. А значит, он не имел права грозить смертью с оружием в руках. Он действовал от имени метаксистского правительства, которое незаконно. Для нас оно не существует. И потому он виновен в том, что действовал незаконно, а остальные виновны в том, что были с ним заодно.

— Да ведь он убил Хаджи Михали, — сказал один из литтосийцев. — В этом-то он, наверно, виновен.

— В его смерти — да, — возразил Нис. — Но не в убийстве. Нужно помнить, что это не одно и то же. Главное же — нужно выяснить, кто прислал их сюда.

— Нечего тянуть так долго. Что на них смотреть? Ведь ты же сам был при этом, — заговорили в толпе.

— Они-то не стали бы тянуть.

— Прикончить их — и все. Ты не прав, молодой орел, — говорили ему.

Нис помолчал немного, не сводя глаз с четверых метаксистов, и во взгляде его появилась неистовая прыть. Та самая прыть.

— Я прав вот в чем, — сказал Нис, обращаясь ко всем. — Как бы ни погибли Хаджи Михали и рыжий великан австралос, их смерть — не простая случайность.

— Хороша случайность, собаке под хвост.

— Не то важно, случайность или нет. Важно другое. Эти четверо — метаксисты. Они явились к Хаджи Михали, чтоб он помог им, метаксистам, укрепить метаксистское влияние в Греции и на островах. И нам важно узнать, кто же послал их. Это, может быть, стоит смерти Хаджи Михали.

— Да, да, я согласна с тобой. — Это сказала жена Сарандаки, которой вдруг ясен стал большой, жизненно важный, политический смысл» того, что произошло.

— Они говорят об эллинском правительстве, которое находится в Египте, — продолжал Нис. — Правительство должно быть выборным органом. У нас после Венизелоса не было выборного правительства. Диктатура метаксистов — вот все, что мы имели с тех пор. Но эти люди говорят, что их прислало правительство. Спросим же их о нем.

Литтосийцы ждали молча. Заговорил толстяк метаксист.

— Нас прислало правительство. Оно дало нам задание организовать вас для борьбы против железноголовых.

— И это все? Только для борьбы против железноголовых?

— Нет, — сказал вдруг самый молодой. Он не помнил себя от страха, и ему казалось, что он говорит именно то, что надо сказать. — Я скажу вам все. Мы должны были провести организацию сторонников правительства по всей стране. Это необходимо, чтобы оказать сопротивление железноголовым. И для того чтобы после окончания войны не наступил хаос.

— После окончания войны, — повторил Нис его слова. — Кто же дал вам такое право? Кто создал это правительство?

Толстяк понимал, что спор идет о жизни и смерти, может быть, даже о чем-то большем. И он боялся, как бы его спутники не запутали и не испортили дело, а потому он тотчас же вмешался опять.

— Кто-то должен действовать за рубежом, — сказал он. — Такая зарубежная организация Греции сейчас необходима. Выборов нельзя было провести, потому что Греция в руках железноголовых. Вот и пришлось назначить правительство.

— Значит, это опять-таки метаксистское правительство.

— Не совсем. Многие из его членов расходятся с Иоанном Метаксасом.

— Но метаксисты достаточно сильны в нем, раз они могли послать таких, как вы, чтобы укрепить здесь свое влияние. Видно, перевес на их стороне?

— Да ведь Метаксас умер, — раздраженно сказал тщедушный.

— Метаксас, но не метаксизм. А метаксизм недалеко ушел от политики железноголовых. Одна порода. Умирает человек, но не его политика.

— Интересы Греции должны быть выше всего. Предполагали же мы действовать совместно с мятежником Хаджи Михали. — Слово «мятежник» сорвалось нечаянно, и толстяк опасливо помедлил, но Нис был точно водопад, холодной, ровной струей журчащий по камням.

— Вы искали его содействия, — сказал Нис, — потому, что вы знаете, что вся Греция против метаксизма. Что существует целая организация, готовая к отпору метаксистам. И что мы не признаем метаксистского правительства. Никакого правительства не признаем, если его захотят нам навязать извне. Все равно, сейчас или после того, как железноголовые проиграют войну.

— Но если войну выиграют инглези, — сказал молодой, — они вправе будут делать, что захотят.

— А разве ваше метаксистское правительство утверждено англичанами? Разве так, метаксисты?

Они не ответили.

— Разве они доверяют вам? После того как половина из вас осталась тут, чтобы помогать железноголовым, а другая половина бежала только из страха перед старшим братом. И они доверяют вам? Они, непримиримые враги железноголовых?

— Да, — сказал тщедушный. — Доверяют. И вы должны доверять.

— Не верю, — резко крикнул Нис. — Я этому не верю. И ни в какое ваше правительство в Египте не верю тоже. Потому что инглези не позволили бы метаксистам разгуливать на свободе. Вы — фашисты, такие же, как железноголовые.

— Пора всем грекам быть греками, — сказал толстяк.

— Так говорил Метаксас. И он же преследовал греков за то, что они греки. Но больше этого не будет, метаксист. Скажи нам лучше, откуда вы узнали про Хаджи Михали и про тех, кто заперт в мэрии Литтоса?

— Нам сказали те, кто послал нас.

— Кто же это вас послал?

— Нам дали официальные полномочия.

— Кто, назови имя.

— Полковник Спатис.

— Это он рассказал вам о Хаджи Михали?

— Да.

— А он не упоминал имени Экса? Не говорил о человеке, который был послан в Египет отсюда?

— Нет.

— Кто такой полковник Спатис?

— Он командует полком в армии.

— Он командовал полком при Метаксасе?

— Да.

— Кто дал ему задание послать вас?

— Не знаю. Он полковник, военный, вот и все.

— Так он, может быть, просто метаксист.

— Не все ли равно? — сказал красивый, морщась, как от боли До сих пор он молчал. Его подбитый глаз весь запух. На щеке запеклась кровь, и капли свежей крови все еще сочились из виска.

— Разве в Египте существует сейчас греческая армия? — спросил Нис.

— Формируется, — быстро ответил толстяк.

— А офицеры кто? Из прежних?

— Большей частью — да. Из тех, что прибыли отсюда вместе с инглези.

— Метаксистские офицеры?

Толстяк промолчал. Он был доведен до предела и боялся теперь самого себя. Он думал, что Нис нарочно дергает его. Он понимал, что все это — приговор им четверым.

Солнце всходило. Оно уже было за вершиною Иды. Красноватая пыль критской земли висела в воздухе, и небо от нее быстро розовело.

Англичане и Энгес Берк стояли в стороне. Они прислушивались к разговору. Английский майор переводил им все, что ему удавалось понять. Понимал он многое, так как разговор велся медленно и в сдержанных тонах. Но у Берка не хватало терпения, и он то и дело переспрашивал, кто что сказал.

— Расскажи нам об этом правительстве, — продолжал Нис допытываться у толстяка.

— Что рассказать?

— Может ли каждый свободно высказываться за него или против?

— Такой свободы даже у инглези нет, — сказал толстяк. — Не может ее быть во время войны.

— Верно. А при Иоанне Метаксасе ее и без войны не было.

— Послушайте. — Толстяк даже улыбнулся, чтобы подчеркнуть, как он терпелив, и все понимает, и хочет быть честным в споре до конца. — Ведь мы не исключение. Во всех странах, оккупированных железноголовыми, есть свои правительства.

— Старые правительства?

— Да.

— Что ж, значит, и у них то же, что и у нас.

Но толстяк не ответил, потому что разговор зашел слишком далеко, и этот быстроглазый грек говорил с уверенностью, от которой у него, у толстяка, внутри накипала злоба, бессильная злоба против угрозы, нависшей над ними. Против неминуемого и близкого конца. Остальные трое испытывали то же чувство.

Все-таки он еще сказал с подчеркнутой кротостью:

— Но ведь Греции нужна какая-то организация за границей.

— Слушай, метаксист. — Нис обращался непосредственно к нему. — Если такая организация нужна, нельзя, чтоб ее возглавляли люди, которые были заодно с железноголовыми, — да не только были, а и сейчас заодно с ними. Может быть, в других странах тоже есть такие организации, но народ в этих странах все равно не признает их. Народ кровью сердца всегда будет против железноголовых, так же как мы сейчас. Слышишь? Или ты думаешь, что мы примем этих людей обратно, зная, что они водили дружбу с железноголовыми, поверим, что они раскаялись, что они теперь стали другими? Что мы стерпим подобных людей? Нет, метаксист, как мы сейчас деремся с железноголовыми, так же будем драться с ними, если они придут сюда.

— За ними сила, — сказал тщедушный, и это были рискованные и глупые слова.

— Какая бы сила за ними не стояла, — сказал Нис, и вся земля слушала его, — кровью сердца мы будем против них. Мы встанем против них, как против самих железноголовых. И если вас прислали эти люди, то вы сами осудили себя. Вы говорите, что вас прислало греческое правительство, которое находится в Египте. Я этому не верю. Я никакое греческое правительство не хочу обвинить в том, что оно в такое время послало в Грецию людей, чтобы подорвать силы сопротивления внутри страны. Но я обвиняю в этом всех метаксистов, в том числе и тех, которые в Египте, и мне все равно, сильны они там или слабы. А если ваше правительство терпит метаксистов в своем составе и поощряет заведомых метаксистов — значит, вина лежит и на нем. Ты метаксист — и, значит, ты умрешь. И с ними будет то же.

— За это не убивают, — выкрикнул молодой.

— Спросите Метаксаса. Он убивал и за меньшее.

— Не я убил вашего Хаджи Михали, — сказал толстяк. — Я даже пытался помешать.

— Сволочь, — крикнул красивый. Лицо у него исказилось от ярости и боли.

— Сам ты сволочь, — сказал толстяк. — Ты один виноват во всем.

— Вы все виноваты, — сказал Нис устало и с раздражением.

Теперь все четверо метаксистов кричали наперебой. Литтосийцы и ловцы губок угрюмо ждали, когда все это кончится или когда Нис прекратит это.

— Мы бы вас оставили железноголовым, — холодно сказал Нис, — но вы слишком много знаете. И вы сейчас выложите им все, что знаете.

— Если бы мы хотели рассказать им, мы давно могли это сделать, — сердито выкрикнул толстяк. Он все еще не терял головы, все еще боролся, хотя и знал, что конец неизбежен.

— Да, когда можно было выбирать себе старшего брата, вы выбрали англичан. Но любой метаксист, попав в руки железноголовых, не задумается вырезать кусок мяса из братнего тела и съесть его.

— Неправда, — крикнул тщедушный, и все четверо снова закричали сразу голосами, в которых были ярость, и предельный ужас, и смерть.

— Не знаю, — сказал наконец Нис, глядя не на них, а на толпу. — Пусть решают литтосийцы и все остальные. И австралос тоже.

Тогда поднялся шум со всех сторон:

— О чем тут еще говорить!

— Они и Экса, видно, убили.

— За Сарандаки, за наших литтосийцев…

— Прикончить их, и все.

Нис не останавливал никого. Слегка пожав плечами, он повернулся к Энгесу Берку.

— Требуют их смерти, — сказал он. — Всех четверых. Что скажете вы? Они разоблачили себя. Они — метаксисты. Этого довольно. Они тут много говорили.

— Я знаю, что они говорили.

Энгес Берк движением головы указал на английского майора, который сказал:

— Черт побери, нельзя же так, в здравом уме и твердой памяти, убить человека.

А Берк стоял рядом, невысокий, коренастый. С удивленно наморщенным лбом и редкими волосами, еще слипшимися от соли. Глаза широко раскрыты, а тонкие губы сомкнуты плотно. Стоял и слушал самого себя, внутренний голос, звучавший только ему… и английского майора слушал тоже и Ниса.

И тишину кругом. Толпа примолкла, когда увидела, что Нис обратился к нему, к австралос. Ждали молча, с большой деликатностью, с большим уважением к австралийцу.

А Берк думал о себе, о том положении, которое создавалось. Вот он, австралиец, чужой здесь, и он тоже должен решать, выносить смертный приговор за политическую борьбу и за убийство бедняги Стоуна, потому что все смешалось тут в одно. И Гавдос и все вместе. Но в основе всего — политическая борьба, и это он понимал. Он должен решать, исходя из одного: они — метаксисты. Так решал Нис. Но ко всему припутывался еще и Стоун. Бедняга Стоун, славный рыжий великан.

И перед глазами у Берка был только Стоун, желтое лицо, страшные дыры в животе, чернота вывалившихся внутренностей. Стоун в земле, на сушильной площади. Большой почет ему от литтосийцев. В красной литтосийской земле, с самим Хаджи Михали рядом, скорченный, застывший так, как упал. Так и сгниет там, в земле, и смешается с ней…

Не было колебаний. Только чувство удивления перед самим собой.

— К черту их, — сказал он с силой.

И когда Нис повторил его слова, снова поднялся шум кругом. Даже английский майор кричал, выражая свой протест и свое отвращение. И маленький старик солдат кричал тоже, но только одобрительно. Он с самого начала был за смертный приговор, о том и кричал. Зато лейтенант растерялся совершенно. Все это было слишком сложно, слишком стремительно для него. И он ни к какому решению не пришел, только сбился совсем.

И все литтосийцы кричали тоже. Голос Талоса звенел громче всех. Эхо разносило шум.

И только Нис хранил молчание, стоя посреди всего этого и все стараясь охватить. Гнев и горе, бушевавшие кругом. И Стоуна и Хаджи Михали, зарытых здесь же, под его ногами. И метаксистов, которые за это должны умереть. И близость железноголовых, тенью надвигающуюся на все.

38

Потом толпа молча отхлынула, и метаксисты остались посреди площади совсем одни. Все четверо понимали, что это конец, и потянулись за литтосийцами, крича и в страхе оглядываясь, здесь ли пулемет. Точно перья, подхваченные мощным течением, они устремились вперед, но толпа распалась на маленькие кусочки, и снова они остались одни. Ясно было, однако, что кому-то придется держать их, иначе не выйдет ничего.

Тогда кто-то сказал, что здесь, прямо над Хаджи Михали и австралос, не место для этого. Другие заспорили, утверждая, что именно потому и надо все сделать здесь. Потом четверо с лицами мертвецов, из спасенных гавдосских узников, и с ними еще несколько литтосийцев схватили отчаянно отбивавшихся метаксистов и повели.

— Куда вы их ведете? — спросили из толпы.

— К известняковым скалам, — ответил один рыбак.

— Их же оружием надо, — сказал еще кто-то.

— Слышите, как надрываются? — сказал другой рыбак. Метаксисты теперь не переставали сыпать проклятиями, красивый громче всех.

— Если так страшно, не надо было идти против нас.

Метаксистов увели. С ними пошли те четверо, с Гавдоса, и еще несколько рыбаков. Остальные не тронулись с места. Зрелище не интересовало никого. Вынесенного решения было довольно.

Нис не смотрел, как их уводили. Он разговаривал с Талосом. Берк стоял рядом и ждал, когда он кончит. Но Нис все продолжал говорить о чем-то настойчиво и быстро.

Берк взглядом проводил метаксистов, все еще испытывая чувство удивления перед самим собой, потом оглядел толпу, которая не расходилась.

— Черт возьми, Берк, идемте же наконец, — сказал майор.

— Надо запастись провизией, — неопределенно ответил Берк. — Вы пока ступайте на берег.

— А вы не задерживайтесь и тащите своего грека, — сказал майор.

Но у Берка не нашлось, чем огрызнуться на слова майора, и даже не захотелось этого. Он просто не обратил внимания. Лейтенант и майор повернулись и пошли вниз, к берегу. Старик солдат остался ждать Берка.

Потом Талос тоже ушел куда-то. Берк спросил Ниса:

— Вы уже достали провизию и воду?

— Нет. Сейчас займусь этим, — сказал Нис.

— Пожалуй, пора нам ехать, — сказал Берк как-то безразлично.

Нис заговорил по-гречески, обращаясь к литтосийцам, стоявшим кругом:

— Австралос сейчас уезжают отсюда, потому что бензинас железноголовых уже близко. Им нужен бурдюк с водой и какая-нибудь еда на дорогу. Они едут на лодке, которую им дал Хаджи Михали. — Это была просьба, и несколько литтосийцев тотчас же повернулись и пошли к своим домам, и Нис сказал Берку, что вода и провизия будут и он может идти на берег.

— А вы что же? — спросил его Берк.

— Я тоже приду, — сказал Нис. — Через несколько минут.

Толпа расходилась, и вскоре только два-три человека осталось на опустевшей площади. Берк пошел тоже, оглядываясь на ходу. Он видел дома, неправильными рядами окружавшие маленькую площадь. Кучу белых и коричневых сетей, приготовленных для просушки. Грубо сколоченные стойки на взморье, где волны тихо плескались о берег, и утлые рыбачьи лодки, покачивавшиеся у каменной стены. А посреди площади — серо-белые плиты и мелкие красные обломки раскрошенной породы. Красная земля, а под нею то, что осталось от великана Стоуна.

Он прибавил шагу и пошел к лодке; старик солдат молча следовал за ним.

У лодки они долго ждали Ниса, но он все не шел. Приходили литтосийцы. Они натаскали много всякой еды — соленую рыбу, изюм, гирлянды чеснока, принесли два козьих меха с водой, похожих на мехи волынки. Берк, старик солдат, майор и лейтенант ждали Ниса. Греки говорили что-то, что только майор мог понять. Но майор не слушал, он все повторял Берку:

— Черт знает что. С минуты на минуту могут подойти немецкие моторки. Куда он запропал?

Так они ждали Ниса, и нетерпение их все росло.

Наконец он появился. Талос шел с ним рядом, и они говорили о чем-то, оживленно жестикулируя. Они вплотную подошли к лодке и только тут остановились. Литтосийцы деликатно посторонились, давая Нису дорогу.

— Едем, — сказал Энгес Берк. И повернулся к лодке, чтобы столкнуть ее в воду.

— Я не еду, — сказал Нис.

Берк выпрямился.

— Талос отвезет тебя, — сказал ему Нис. Он стоял, широко расставив ноги, и его быстрые глаза смотрели не мигая и спутанные волосы стояли торчком.

— Это еще что за выдумки? — сказал Берк. — Едем, — повторил он уже с раздражением.

Но Нис покачал головой и твердо ответил:

— Талос отвезет тебя. Я рассказал ему, как надо держать курс. Он справится. Не беспокойся. Вы все доберетесь до Египта.

— Ладно, ладно. Не в этом дело, — сердито сказал Берк. — Вам-то здесь зачем оставаться? Не валяйте дурака. Едем.

— Нет, — сказал Нис. — Я очень сожалею. Но я не могу теперь ехать с тобой, австралос. Это будет бесполезно.

— Оставаться еще бесполезнее, — сказал Берк.

Нис сказал что-то литтосийцам, и несколько человек взялись за лодку, чтобы столкнуть ее на воду. Майор и остальные влезли в лодку. Талос обнял и поцеловал Ниса, потом тоже влез. Только Берк не трогался с места.

— Пойми, — сказал ему Нис. — Мы все будем драться с железноголовыми, все, кроме метаксистов. Они пойдут и против нас и против всей Греции, чтобы только захватить в свои руки власть после войны. А что нам даст победа над железноголовыми, если им на смену придут опять метаксисты! Для нас и те и другие одинаковы. Мы должны уничтожить и тех и других, а это можно только в самой Греции, только здесь. Я хочу драться с железноголовыми, но не для того, чтобы расчистить метаксистам дорогу в Грецию. И чтобы наша кровь лилась недаром, нужно и метаксистов уничтожить навсегда. Это достаточно важно. Разве ты не понимаешь, австралос? Неужели ты не понимаешь?

Берк сжал губы, словно с досады.

— Да, — сказал он, наконец. — Пожалуй, что понимаю.

— Ну вот. А теперь адио, и благодарю тебя за Хавро Спати.

— Ладно, — сказал Берк, и видно было, что он покорился.

— Адио, австралос.

— До свидания, — медленно произнес Берк.

Они торопливо и неловко пожали друг другу руки, и Берк влез в лодку.

Нис вдруг шагнул в воду и пошел за лодкой.

— Ты там расскажи об этом, — сказал он с неожиданной страстью. — Расскажи, австралос. И Талос тоже расскажет. Обещаешь? Расскажи всем, что мы здесь будем драться с железноголовыми. Но только не для метаксистов. А там пусть дерутся тоже. Разбить железноголовых должны они, англичане, и все, кто вместе с ними. Но не для метаксистов. Не для тех, кто еще недавно был с железноголовыми заодно. Объясни им: если сейчас метаксисты и готовы драться с железноголовыми, этого недостаточно. Они сами фашисты. Хорошенько объясни это там. И скажи, что мы не примем никаких правителей обратно, кто бы ни поддерживал их. Расскажи им все, что ты видел здесь сам, ты и брат твой Стоун. Скажи, что мы против всех фашистов, всех решительно. И скажи, что греческое правительство можно образовать только в Греции. Обещаешь, австралос? Все скажи им.

Нис задыхался. Он все шел по воде, стараясь не отставать от лодки. Но лодка вдруг рванулась вперед — это Талос, крикнув адио, поднял грот и разворачивался, чтобы лечь на курс.

— Скажи им, — повторил Нис Энгесу Берку, глядя ему прямо в глаза.

И Берка вдруг охватило то самое чувство, что и тогда, в мэрии, когда он увидел Стоуна. Он в упор посмотрел на этого своевольного грека с сердито взъерошенными волосами, с неистовой прытью в глазах. Грек стоял по пояс в воде литтосийской бухты. Грек молча, напряженно ждал… И Энгес Берк почувствовал, как внутренняя скованность вдруг отпустила его, и он сказал быстро, негромко, почти про себя:

— Скажу. Все им скажу.

— Я принимаю твою дружбу, австралос, — крикнул Нис ему вслед.

— А я принимаю твою, — как прежде, подтрунивая, крикнул Берк в ответ.

И оба они улыбнулись. Нис широко и восхищенно, а Энгес Берк с сердечностью Стоуна и пониманием Ниса. И это было все. Нис стоял, улыбаясь, и смотрел вслед лодке, пока она не вышла из залива и не повернула в открытое море, держа курс на юго-восток.

Потом он повернулся и пошел назад, к литтосийцам, ждавшим на берегу. Он теперь думал о том, как быть с остальными метаксистами, с теми, которые сидели в мэрии. Что-то нужно было придумать, пока железноголовые не пришли.

Примечания

1. лагерь для военнопленных (нем.)
2. минометы (нем.)
3. гранатомет (нем.)