Мальчишки в солдатских касках. Яков Ершов

ПРОЛОГ

Гроза уходила за горизонт. Выполосканные теплым дождем, как-то сразу посвежели и приободрились листья на деревьях. С них еще падали вниз тяжелые, набухшие капли воды, мягко исчезая в искрящейся изумрудом траве. Заходящее солнце высветило на востоке семицветную радугу. После оглушительных раскатов грома все вдруг смолкло, и пришла такая тишина, что слышно было, как на станции, отстоявшей от ракетных позиций на добрые пять километров, постукивал по рельсам скорый поезд. Казалось, что природа, ударив без расчета, теперь прислушивалась, не сильно ли она напугала обитателей этого укромного уголка земли.

Командир зенитного ракетного полка полковник Зимин шагал размашистой походкой по взмокшей, взбухшей под звенящим ливнем тропинке и ругал себя. Справа, за потемневшими стволами берез, виднелись огневые позиции, и, бросив лишь беглый взгляд на них, командир полка понял, что там еще идут тренировки. Зимин хотел было повернуть направо, но потом посчитал, что его появление лишь собьет темп занятий, и круто взял влево, где купались в вечерней заре дома их военного городка. Зимин был недоволен собой. Конечно, он спешил. Завтра стрельбы, и у него все не шла из ума тревожная мысль, сумеет ли молодой командир батареи справиться с новой для него задачей. И тут, почти без связи, Зимин вспомнил, что старался все сделать так, как просила молоденькая, застенчивая пионервожатая, умолявшая его, как ветерана войны и как ракетчика, выступить в их пионерском лагере. Кажется, он сказал все: и что техника у них сложная, и что очень нужны им парни, знающие физику и математику, так что тем, кто преуспевает в этих науках, легко будет служить в ракетных войсках. И слушали его вроде внимательно, и ловили каждое слово, и благодарили, и провожали потом до самого леса, и все же ему казалось, что чем-то он обманул надежды ребят и не сказал им, как он теперь считал, главного и очень для них важного.

Лес поредел. На горизонте совсем посветлело, и чем ярче разгоралась заря, тем больше мрачнел и хмурил белесые брови Зимин.

— Эх, надо было рассказать о Петьке! — сокрушался он, уже берясь за ручку двери своей квартиры и по привычке широко распахивая ее.

Вовка бросился ему навстречу и повис на шее, болтая в восторге ногами. Зимин легонько, но твердо отстранил сына.

— Погоди. Не до тебя.

Нина оторвалась от пишущей машинки, поднялась из-за стола.

— Ну как, Дятел, стучишь? — заставил себя улыбнуться Зимин.

— Стучу. — Нина подошла к мужу поближе, положила руку ему на плечо.

— И не надоело тебе? — больше для приличия, чтобы что-то сказать, спросил Зимин.

— Почему же надоест? Диссертация приближается к концу. Скоро защита. Работаю с увлечением. А у тебя что, неприятности по службе?

— Да нет, на службе все в порядке. — Зимин приблизился к столу, потрогал аккуратно сложенную стопочку бумаги. — Перед пионерами только что выступал. Просили, как ветерана войны и ракетчика.

Нина понимающе улыбнулась:

— Поди, про меня опять хвастал. О себе-то ты не любишь говорить.

— Да нет, — пояснил Зимин. — Вот именно что не хвастал. А теперь жалею. Понимаешь, осталось такое чувство, словно я не все сказал и не так, как надо бы. Ведь им через пять лет, может быть, служить в нашем же ракетном полку.

Зимин устало опустился на диван, провел рукой по широкому, чуть тронутому продольными морщинами лбу. Вовка, до этого молча прислушивавшийся к разговору, подошел к отцу, пристроился сбоку на диване.

— Пап, а пап! — простонал он. — Все-таки это нечестно. К пионерам ходишь, рассказываешь… А мне? Мне ты еще ни разу, ни словечка про войну не рассказывал. Сегодня в школе опять сочинение задали: «Как сражались за советскую Родину ваши отцы и деды». А что я напишу?

Нина подсела к Зимину с другой стороны.

— Правда, Николай, — поддержала она сына. — Может быть, уже пора ему все рассказать. А?

— Так я же не против, — пожал плечами Зимин. — Только все времени как-то не хватало.

— Вот и начни сейчас. Не откладывай, — попросила Нина.

Вовка захлопал в ладоши, закружился, запрыгал по комнате на одной ноге, потом, опять плюхнувшись на диван, прильнул к отцу.

Зимин провел рукой по мягким, льняным волосам сына и вдруг резко встал, словно какая-то пружина подтолкнула его, и очень молодо, энергично, будто он сразу сбросил со своих плеч лет двадцать, прошелся по комнате, взял со столика планшет.

— Сейчас нельзя! — голос его зазвучал тверже. Так было всегда, когда он спешил. — С часу на час ждем начала учений. К пионерам шел и то рисковал. Никто не знает, когда объявят тревогу. Вот забежал перекусить и — опять в полк.

Вовка с унылой миной на лице сполз с дивана.

— Вот всегда так, — недовольно пробурчал он. — Все некогда, некогда… Другие отцы и в школу приходят, рассказывают… А ты ни разу…

— Но ведь мама тоже может рассказать, — попытался оправдаться Зимин. — Она не меньше…

— У мамы диссертация, — напомнил Вова. — А потом…

— Конечно, Николай, — вступила в разговор Нина, — тебе удобнее. Все-таки ты мужчина.

— Ничего не могу поделать. — Густые брови Зимина угрюмо сдвинулись у переносья. — Придется отложить до следующего раза.

Отец с сочувствием глянул в глаза сыну и тотчас же отвернулся. Вовка старался сдержать себя. Но глаза выдали его. Обычно светлые, с едва приметной голубизной, они теперь были затуманены слезой. Где-то в глубине их притаились горечь и немой укор.

— До следующего! — простонал Вовка. — Когда его дождешься, следующего-то!

Зимин беспомощно развел руками. Дескать, что поделаешь, служба. Вовка, привыкший все, что касалось полной тревог и волнений службы отца, почитать святым и пока что недоступным для него, школьника, молча побрел вслед за матерью на кухню.

— Погоди-ка! — остановил его отец. — Что это ты сразу раскуксился? Нельзя так быстро сдавать позиции. Поди сюда. Я, кажется, нашел выход из положения.

Но Вовка знал, что, если предстоят учения, к отцу лучше не приставать со своими просьбами. Поэтому вернулся он неохотно и встал в дверях, небрежно прислонившись плечом к косяку. Так он стоял, пока Зимин торопливо рылся в книжном шкафу, перебирая и отбрасывая в сторону папки и книги.

Наконец он достал с полки старую с голубыми тесемками папку и улыбнулся обрадованно:

— Это может выручить нас обоих.

Он поманил сына к себе, они снова уселись на диван, и Вовка уже заинтересованно заглянул в развязанную отцом папку.

— Вот здесь, — хлопнул Зимин широкой ладонью по крышке папки, — я по свежим еще следам записал все, что знал о мальчишке, с которым случайно свела меня судьба в годы минувшей войны. Так что, — Зимин поднял папку высоко над головой и торжественно опустил в протянутые Вовкины руки, — вручаю тебе по наследству сей скромный труд. Ребятам тем было примерно столько же лет, сколько сейчас тебе. Если будут вопросы — после учений я в твоем распоряжении.

Вовка, прижимая драгоценную папку обеими руками к груди, с благодарностью смотрел на отца. Такого подарка он не ожидал.

— Спасибо, папа, — справившись с волнением, вымолвил он.

— Ну, чего там, — махнул рукой Зимин. — Я даже рад, что вспомнил о ней. Только смотри, чтоб эта папочка не отвлекала тебя от уроков. Я полагаюсь на твое благоразумие. Понял?

— Да, да, понял, — машинально ответил Вовка и побежал к себе в комнату.

С радостным волнением развязал он шелковые тесемки и перелистал пожелтевшие от времени страницы рукописи. Ему не терпелось поскорее встретиться со своими сверстниками времен войны, с теми, на чью долю выпали тяжкие испытания. Ему хотелось понять, как же выдюжили они, где нашли силы. Вовка вгляделся в заглавную страницу:

«Этот парень поразил меня с первой же встречи. Подвижной, нетерпеливый, он не признавал компромиссов и страстно рвался в бой, в самое пекло. Если он что-нибудь задумывал, то тут же приводил в исполнение. Большого труда стоило убедить его поостеречься. Я думаю, он был так зол на фашистов, что ненависть к врагу постоянно клокотала в его груди. И глаза, большие, неспокойные, метали молнии. Как-то я сказал:

— Ты бы не лез на рожон, Петька. Не ровен час, схватят тебя фашисты.

Он сверкнул глазами, отвернулся, недовольный, и буркнул:

— А чего мне бояться? Я дома. Нехай они боятся.

Иногда он принимался рассказывать. О своих друзьях-товарищах, о детских шалостях, о рыбалке на реке Тетерев, об играх, которые сами же они выдумывали. Потом вдруг замолчит, насупится, скажет:

— Полицай у нас в Коленцах дюже лютый. Надо бы его проучить. Да командир на операцию не пускает. Эх! — и махнет в сердцах рукой, и пойдет прочь от землянки.

Уже после войны я записал все, что помнил о нем и его друзьях по его рассказам, что знал по личным встречам и наблюдениям. Эти свои заметки и отдаю на суд читателей. Две первые главы о детстве, думаю, позволят лучше понять Петьку и его товарищей».

Вовка вздохнул, перевернул страницу и углубился в чтение.

ЧЕМ СОМЫ ПАХНУТ

В то утро Петька проспал. Казалось, еще недавно слышал, как мать гремела в сенях ведрами. «Корову доить пошла», — сквозь сон сообразил он и повернулся на другой бок. А когда открыл глаза, лучи солнца уже пробивались сквозь щели сарая.

В калитку нещадно барабанили. Это Вася Кириленко, дружок. Иначе Шарик не заливался бы таким добродушным лаем.

Петька кубарем свалился с сарая.

— Ты что же? До света обещался зайти, — упрекнул его Вася. Его обычно спокойные карие глаза гневно горели, чуть припухшая нижняя губа сердито подергивалась.

Вчера вечером они поставили перемет на самом добычливом месте реки. И собирались пораньше снять богатый улов. А теперь могли мальчишки созоровать. Отрежут перемет, и ищи виноватого. Никто ж не признается.

— Ладно, успеем, — попытался успокоить друга Петька. — Бежим.

И, отбрасывая голыми пятками пыль, они пустились к реке. Не раздумывая, прыгнули с обрыва на заболоченный луг. За ними на еще не просохшей от росы траве остался свежий блестящий след.

— Вечером я два крючка гольцами насадил, — на ходу торопливо объяснял Вася. — Если сом возьмет, утащит.

— Не возьмет! — успокаивал Петька, прибавляя шагу.

Солнце уже позолотило стволы сосен. Петька оглянулся на лес, вплотную подступавший к селу, горестно вздохнул:

— Эх, грибы пошли. Вчера Алешка, братеник, полную корзинку принес.

— Если сом хватит… — тянул свое Вася.

Их мальчишеские интересы не всегда совпадали. Вася ни на что не променял бы рыбалку. Река — его страсть. А Петя никак не мог поделить свою любовь между рекой и лесом. Редко деревенским ребятишкам выпадает такое счастье, чтобы в селе были и река и лес. И все рядом, в двух шагах от дома. И какая река! Тетерев. Звучнее и поэтичнее название вряд ли придумаешь. А лес! Сосновый, густой, пропахший смолой. Зайдешь как в дворец сказочный. Тишина обступит тебя со всех сторон. И только дятел напомнит, что ты не один: «тук-тук-тук!»

Подбежали к реке. Оба худенькие, щупленькие. Одни глаза задорно сверкают на темных, обветренных лицах. Река дымится, горит под утренним солнцем. Вася сразу же схватился за шнур перемета, потащил к себе.

— Тяжело идет, — прошептал взволнованно. — Есть что-то.

Шнур натянулся, заходил по воде.

— Держи, Петька, щука! — закричал Вася, бросая сердитый взгляд на нерасторопного друга. — Уйдет!

Петька, взметая брызги, бросился в воду, схватил щуку обеими руками.

— У, дьявол, скользкая.

— Держи, держи, — подбежал Вася. — На берег ее, на берег бросай.

Петька изловчился, приподнял щуку и что есть силы кинул ее на песок. Леска лопнула.

— Держи! Наваливайся.

Петька метнулся на землю, животом прижимая щуку к песку.

— Мешок давай, — глухо прошептал он.

Добычу положили в мешок, улыбнулись первой удаче.

— Завяжи, чтоб не выпрыгнула, — предупредил Вася.

Перебирая перемет, насторожился:

— Еще что-то есть!

Вода забурлила. Нитка перемета натянулась как струна, с визгом резанула по воде.

— Тяжелое, — перевел дыхание Петя.

— Сом, — уточнил дрожащим от волнения голосом Вася.

В чистой, прозрачной воде уже можно было различить тупую, как чугунок, голову и плоское, бревнообразное туловище. Сом шел нехотя. Почуяв опасность, он вдруг метнулся в сторону, и Вася, не устояв на месте, подался вперед, забредя обеими ногами в воду.

— Держи! — крикнул Петька.

Но было уже поздно. Сом рванулся, леска треснула, и шнур сразу обвис.

— Ушел, — жалобно выдохнул Вася.

— Эх ты! — упрекнул Петька.

— А что я сделаю? Он вон какой. Поди, пудовый.

Лежали на песке. Щука билась в мешке, приятно успокаивая разволновавшееся сердце.

— Ничего, — сказал Петька. — Куда он нам такой, сом-то. Его и не донести.

Вася согласился:

— Они невкусные, старые-то. Тиной пахнут.

КРАСНАЯ КАВАЛЕРИЯ

Играли в войну. Чаще изображали переправу через реку. Петька, высокий, тонкий, как прутик, — за командира, а Вася Прокопенко, широкоплечий, с оттопыренными ушами, — за его порученца. Подхватив раненого командира, Вася торопливо вел его к реке. У берега Петька отстранял Василия:

— Пусти. Я сам. — И, широко махнув руками, бросался в обжигающую прохладой воду. — Нет, не возьмешь! — упрямо твердил Петька, загребая саженками и уже приближаясь к противоположному берегу.

А «пулеметы» на взгорье захлебывались мальчишескими голосами:

— Та-та-та! Та-та-та!

Конец всегда был счастливым. Петька выплывал, шлепая мокрыми ногами по горячему песку, выходил на берег и кидался прямо на живот, подставляя солнцу и без того изожженную спину, прикрывая ладонями всю в завитушках льняных волос голову. «Пулеметы» на той стороне реки переставали отсчитывать дробь. Два Василя и Микола бегом спускались с крутого обрывистого берега к реке и бросались в воду. Некоторое время слышны были еще всплески и тугое покряхтывание, но вскоре все замолкало. Ребята выбегали на берег и валились в песок рядом с Петькой. Уже ничто не тревожило величавую гладь реки, и она размеренно несла свои светлые, прозрачные воды мимо утопающих в зелени берегов.

Нажарившись вдоволь, бежали в лес. Вековые сосны шумели высокими кронами, и казалось, что там, вверху, своя жизнь, сутолочная и беспокойная, открытая всем ветрам. А внизу, в тени деревьев, нет ни пронизывающего ветра, ни жгучего солнца. Тут мир полумраков.

Домой возвращались к обеду.

А на другой день опять шли на реку. Однажды только разбежался Петька, чтоб сигануть в воду, а Коля Даниленко остановил его:

— Стой! Не буду стрелять. Не хочу Чапаева убивать.

Взмолился Петька:

— Да что ты, Колька! Ведь не взаправду же!

— Все равно не хочу, — упрямился Коля.

Так и расстроилась игра. Скучно без игры. Потолкались по селу. Сходили на хутор. Скучно. И тогда Петька придумал новую игру.

Вырезали за рекой прутья подлиннее. Сделали из них сабли. И поскакала красная кавалерия. Попался на пути заросший лопухами овраг. Лопухи изрубили. Потом налетели на крапивные заросли. И крапиву повалили.

Уселся Петька на плетне, высматривает, не появится ли где еще враг, не найдется ли работа их саблям. Не увидел ничего Петька, а чтоб ребятам не скучно было, запел звонко, задорно:

Мы — красная кавалерия,
И про нас
Былинники речистые
Ведут рассказ.

Вася подхватил:

О том, как в ночи ясные,
О том, как в дни ненастные
Мы смело и гордо в бой идем!..

Только хотел Петька продолжить песню дальше про Буденного и про весь народ, как увидел: из соседнего переулка выдвигается на луг целое гусиное стадо. Впереди — дородный белый гусак, спесиво поднял красивую голову. Только шипит на ребят да глазом сердито косит. А за ним с дюжину степенных, но крикливых гусынь.

— Полундра! — закричал Петька, обнажая саблю. — Беляки село заняли. Бей их! За батьку моего, что бандиты порешили.

И понеслась в атаку красная кавалерия. Свистят прутья-сабли, гиком и визгом наполняется улица.

— Бей, гони! Обходи с фланга!

Изрубили беляков кавалеристы, загнали в овраг. Еще немного — и протрубит Петька отбой, отведет свою армию. Да, на грех, откуда ни возьмись появился перед ними мужик — хозяин тех гусей.

— Вы что творите, озорники? Вот я вас теми прутьями!

Как стайка вспуганных воробьев, рассыпались ребята кто куда.

Сидит Петька в зарослях репейника. Обжегся весь. Но терпит. Подполз к нему Вася:

— Что будем делать? Отступать надо.

Петька и сам понимает, что дядьке в высоких сапогах не страшны ни крапива, ни репейник, быстро их переловит. Но вспомнил он, что Чапаев никогда не отступал, и сказал твердо:

— Хоронитесь. Может, пронесет.

Но не пронесло. Всех спас Петька, на себя отвел удар, а сам уйти не сумел. Поймал его дядька, и весь вечер болела потом спина.

Дома старший брат Василий сказал строго:

— Будет тебе баклуши бить. Пора к хозяйству привыкать.

Мать вступилась было:

— Пусть побегает, пока каникулы. Осень придет, опять за парту.

Но Василий настоял на своем:

— Пусть к делу пристраивается.

И стал Петр пристраиваться к делу: корову пасти, сено сгребать. Реже появлялся на реке. Уходили в прошлое детские игры, взрослели ребята. Как-то зашел к Васе Прокопенко. А он с паяльником возится. Дым, копоть в хате.

— Чего это ты?

— Да думаю радио наладить. Наушники вот достал, а с приемником что-то не получается. В чем ошибся, не пойму.

Провозились дотемна, но так ничего и не добились.

В другой раз забежал к Васе Кириленко. А тот, оказывается, в Киев уехал: решил разузнать, нельзя ли поступить в техникум. Все чаще мечтал об этом и Петя, все откладывал поездку, да так и не собрался.

УХОДИЛИ НА ВОЙНУ СОЛДАТЫ

Первым о беде узнал Вася Прокопенко. Все последние дни он только и делал, что возился с радиоприемником. Надоел до того, что мать прогнала его в сарай. А для него наступило как раз самое горячее время: приемник начал подавать признаки жизни.

Сестренка меньшая все вертелась под рукой:

— Вась, дай мне послушать. Ну дай.

Оттолкнул ее свободной рукой:

— Уйди, Галка, не мешай. И без тебя тошно.

Обиделась Галя, забилась в угол, сычом оттуда глядит.

Васе не до нее. В наушниках как раз какие-то слова пробиваться стали: «Москва…» Потом тревожное: «Без объявления войны… бомбили Киев… Наше дело правое…» И все смолкло.

Повертел Вася наушники, покрутил — ничего больше не слышно. Бросил все, даже не предупредил Галю, чтоб не трогала, и побежал к Петру. Мать ответила: нет дома. Завернул к Васе Кириленко. Сказали: с утра ушел на рыбалку. Метнулся на реку. Не добежал. Перехватило дыхание. Остановился на берегу, хватая открытым ртом жаркий воздух. И сразу же увидел Петьку. Он, видать, только что переплыл реку и прыгал теперь на одной ноге, склонив налево голову, — выколачивал из уха воду. Вася прыгнул с обрыва, крича и размахивая руками, помчался к другу. Ноги вязли в песке, силы таяли с каждым шагом. Не одолел метров десять, со стоном упал на песок, силясь выкрикнуть самое важное. Но раздавалось лишь какое-то невнятное сопение. Спазмы сдавили горло. Так бывает во сне, когда приснится что-то страшное и силишься позвать на помощь, кричишь, а звука нет, ничего не слышно.

Петька сперва подумал, что Василь балуется, изображает из себя чудака. Но потом, глянув на его судорожно подергивающееся бледное лицо, на полные страха глаза, поспешил на помощь:

— Что с тобой?

— Ребята! Фашисты… Киев бомбили…

— Брось дурить!

— Ой, не могу. Спеклось все в горле. По радио слышал. Приемник барахлил. Но отдельные слова… Точно…

— Что же это? — с тревогой спросил подбежавший Кириленко. — Война?

— Война! — выдохнул Вася.

Петр, прыгая на одной ноге, уже натягивал штаны.

Вскоре мальчишки журавлиным косяком, преодолевая речную пойму, мчались к селу. Они в одночасье повзрослели. Уже не пересмеивались, как обычно, не балагурили. На их строгих лицах лежала теперь тень тревоги и ожидания.

В селе уже знали о случившемся. Как-то необычно, тревожно и глухо, хлопали калитки. Петька, чуть не сбив у порога мать, влетел в хату:

— Где Василий?

Мать отвернулась, прикрывая рукой лицо, пояснила:

— В поле.

— Послать надо.

— Побежал уже Леша.

Говорили в тот вечер мало. Старший брат Василий сидел с женой поодаль. Думали, наверное, об одном: скоро ль доведется свидеться. Петр понимал, что с уходом Василия на фронт вся мужская работа в хозяйстве падет на них — младших братьев. И мысленно уже готовил себя к этому.

Провожали старшего без слез. Петр запомнил, как, положив свои тяжелые ладони: одну — на его плечо, другую — на плечо Алексея, Василий сказал:

— Ну, хлопцы, за мужиков остаетесь. Смотрите у меня тут. Держите хозяйство в порядке.

Петр, глядя на него горящими глазами, прошептал:

— Я до тебя проситься буду.

Василий сердито сдвинул брови, погрозил пальцем:

— Не шуткуй. Игры, брат, кончились. Еще хлебнете слез да горя. Успеете.

Видел Петр: в тот день, считай, из каждого дома уходили на войну солдаты. И в каждой хате оставались хлопцы, где чуть старше, где младше Петьки. Что-то сейчас у них на душе? Не увидишь их играющими на широких улицах села. Нет никого у реки. Но с соседнего двора доносится стук топора. Совсем рядом гремят пустыми ведрами.

ОСТЕРЕГАЙСЯ, ПАРЕНЬ!

Очистив хлев, Петр швырнул в угол вилы и с силой захлопнул дверь. Он направился было в хату, но отдаленный гул, к которому он прислушивался уже давно, вновь привлек его внимание. Позапрошлую ночь с запада, из-за реки, явственно доносились далекие взрывы снарядов. А теперь гул сражения слышится уже и днем.

«Ух!» Снаряд не долетел до села, упал в реку, и глухой взрыв взметнул высокий столб воды.

Петр выбежал на улицу. Непривычно безлюдной, пустынной показалась она ему. Не выгоняли хозяйки коров на луга, не выпускали птицу. Село будто вымерло. Насторожилось, притихло. Но Петр знал: работали женщины на колхозной ферме и в каждой хате сидели ребятишки и старики. Если получше присмотреться, то почти за каждым окном можно увидеть горящие страхом и любопытством детские глаза.

На опушку леса красноармейцы выкатили пушку. Петр уже не раз встречал такие. И знал — эта метко бьет по фашистским танкам. Четыре бойца остановились, вытирая рукавами гимнастерок пот с лица.

— Эй, хлопец! — крикнул один из них, со значком артиллериста в петлицах, худощавый, длинный как жердь. — Нет ли воды напиться?

— Заходите в хату, — пригласил Петр.

Боец устало махнул рукой:

— Некогда нам по хатам разгуливать. Вишь, как прет! — и он кивнул на реку, где опять поднялся белый столб воды.

Петр вынес кувшин с водой. Припадая воспаленными губами, боец жадно глотнул раз-другой, потом передал кувшин товарищам.

— Ну как там? — спросил Петр.

— Как? — зло ответил боец. — Отходим. Ломит враг нашу силу. Снаряды все вышли. Пушку решили спасти.

— Как же вы ее через реку? — удивился Петр.

— А вот так! — все так же сердито отрезал артиллерист. — Решили: или вместе с ней утонем, или вытянем.

Боец смахнул рукой струйки пота со лба, отрывисто бросил товарищам:

— Ну, налегай, ребята. До вечера надо отведенный рубеж занять. А там, может, и снаряды подвезут. Тогда заговорит наша милая, — он ласково провел рукой по стволу пушки.

Некоторое время Петр шел за ними.

— Братеника моего не встречали где? — неожиданно спросил он. — Вот так же ушел, с первого дня войны.

— Чудак! — обернулся артиллерист. — Где же в таком кромешном пекле братеника твоего встретить? Тут мать родную не сыщешь.

— Оно, конечно, — согласился Петр. — Василием братеника-то кличут. Василий Зайченко. Может, слышали?

— Нет, не слышали.

Пушка завязла в сыпучем песке.

— А ну, навались, — скомандовал артиллерист.

Петька схватился за колесо вместе со всеми. У околицы бойцы остановились передохнуть.

— Ну, хлопец, прощай! — сказал артиллерист. — Спасибо тебе за подмогу. Да смотри остерегайся, парень. Фашист близко. Последние заслоны отходят.

Петя с тоской глянул на село. И вдруг решился:

— Возьмите меня с собой, а? — с мольбой смотрел он в глаза бойцов. — Не смогу я тут. Не стерплю. А у вас все буду делать, что прикажете. Не глядите, что я маленький, сила во мне есть, жилистый я. А? Возьмите?!

А у бойцов самих навертывались на глаза слезы. Конечно, взять бы надо пацана. Жаль его оставлять на горе да муки. А как возьмешь, куда возьмешь? Сами не знают, где будут завтра. Удастся ли живыми вернуться обратно? Ответил один то, что думали все:

— Куда же мы тебя возьмем, хлопец? Нет у нас такой возможности. Нам завтра держать ответ перед народом, за честь свою, за Родину насмерть стоять. Разве ж тут до тебя будет?

Понял Петр, что помехой он будет красноармейцам в бою. Поэтому сказал только:

— Дайте хоть провожу вас до шляху.

— Вот это добре.

Петр провел бойцов через лес. Показал, где проходит шоссе. Когда шел обратно, снова с грустью заметил, что село словно вымерло. Даже куры, постоянно копавшиеся в дорожной пыли, куда-то скрылись.

Ночь он провел в тревоге. Ворочался. Вздыхал. Едва забрезжил рассвет, поднялся и ушел на реку. Здесь никто его не увидит. А он сможет наблюдать за всем, что происходит в селе. Медленно тянулись минуты. Красный диск солнца нехотя поднимался над острыми вершинами сосен. На дороге, отлого спускающейся от леса, заклубилась пыль, и в село, тарахтя, влетели немецкие мотоциклисты. Петр видел, как фашисты стали сгонять на площадь жителей, как с пистолетами носились за уцелевшими поросятами. Возвращаться в село было небезопасно. Петр встал и медленно побрел в лес.

НАСТОЯЩАЯ ВОЕННАЯ ТАЙНА

Уже более месяца не виделся Василь Кириленко со своим дружком Петром Зайченко. Знал, что Петр ушел из села, обещая найти партизан. Но время шло, а Петр не давал о себе знать. Не случилась ли с ним беда?

Хата Кириленко стояла на краю села, у самого леса. Василь, несмотря на строжайший запрет, целыми днями пропадал в лесу. То ходил за хворостом, то разыскивал якобы пропавшую корову. На улицах села появлялся редко. Не хотел встречаться с фашистами. В тот памятный день тоже встал пораньше, чтобы, пока в селе тихо, принести из колодца воды. Только спустил журавль, как увидел на срубе бумажку. Оторвал ее и сунул в карман. Дома рассмотрел повнимательней, торопливо позвал мать:

— Мам, посмотри-ка, что на кринице нашел. Читай!

На листочке, вырванном из ученической тетради, кто-то торопливо вывел карандашом:

«Товарищи! Не покоряйтесь фашистам. Пусть не будет им житья на нашей земле. Уходите в лес, к партизанам. Смерть немецким оккупантам!

Командир партизанского отряда Петр Зайченко».

— Видала! — торжествовал Вася. — Командир отряда! И четко так выведено. Буква к букве. Чтоб каждый прочитать мог.

Мать хмуро поглядела на него, спросила, будто без интереса, так, на всякий случай:

— Это какой же Зайченко? Не приятель ли твой?

— Он, — весело отозвался Вася. — Ох и смелый парень!

— Ты поосторожнее с ним, со смелым-то, — строго предупредила мать. — Гляди, фашисты узнают — не помилуют. Дай-ка сюда бумагу-то.

Она скомкала листовку и, устало ступая, прошла на кухню. Долго еще оттуда раздавалась ее сдержанная воркотня. Василь не обиделся на нее. Он знал, что сердится мать для вида. А на самом деле сама по вечерам принимает в доме людей из леса. Кто же это, как не партизаны? От него не скроешь. Вот наступит ночь — партизанская союзница — и опять придет от них гонец. И будет мать шептаться с ним да поглядывать, спит ли он, Василь. А он и не подумает ее расстраивать, притаится, закроет глаза. Пусть себе шепчутся, пусть думают, что он спит. И он знает: про листовку мать не преминет сегодня же передать партизанам. Хорошо бы спытать связного: чья это работа? Да разве он скажет! Военная тайна. Сами, дескать, про листовки первый раз слышим и командира такого — Петра Зайченко — не видели. Да Василь не будет на них в обиде. Понимает: секрет есть секрет, не всякому его скажешь. Зато у него, Василя, есть теперь настоящая военная тайна: Петра-то Зайченко уж он как-нибудь знает. Парень что надо, не подведет.

ПАРТИЗАНСКИЙ КОМАНДИР

Не довелось Василю в тот раз поговорить с партизанскими лазутчиками. Теперь в пору самому с матерью в лес уходить. Донес-таки староста фашистам про отряд, про листовки. Теперь покоя не дают полицаи. По селу с обысками ходят, дважды каратели ближний лес прочесывали: партизан искали. Не нашли. Может быть, потому, что лишь по опушкам пошарили. Вглубь пойти побоялись. И не знал Василь, что партизаны были в тот момент не так уж далеко. В том самом глухом месте леса, где когда-то играл он с Петром в разведчиков. Небольшой отряд, выслав вперед дозорных, бесшумно двигался по сумрачному сосновому бору. Дозорные передали: «Видим костер». Партизаны остановились. Двое подошли поближе, притаились за деревьями. Видят: сидит у костра вихрастый паренек и варит что-то в подвешенной на проволоке каске, помешивая ложкой. Рядом лежит немецкий автомат. Партизан кивает головой своему напарнику, и они выходят из темноты на свет костра. Парень услышал шорох, схватился за оружие:

— Стой! Кто идет?

— Свои. Партизаны.

Парень опустил автомат. Партизаны подошли к костру, протянули к огню озябшие руки.

— Что тут делаешь? — спросил один, что постарше.

— Кашу варю. Разве не видишь?

— Кто такой?

Парень посмотрел исподлобья, ответил неохотно:

— Командир партизанского отряда Петр Зайченко.

Партизаны недоуменно переглянулись:

— Где же твой отряд, командир?

Все так же сердито, строго Петр пояснил:

— А это я и есть.

— Вот потеха! — рассмеялся старший из дозора. — Николай, — повернулся он к напарнику, — пойди-ка покличь командира.

Подошел из сумерек командир отряда Петр Перминов. Невысокий, с окладистой бородкой, живыми, внимательными глазами. Посмотрел на паренька. Распорядился:

— Загаси костер, хлопец! Каратели близко. А огонь твой далеко виден.

Петя разбросал головешки, засыпал их песком. Перминов пригласил его присесть на бревно. У него нет оснований не верить этому хмурому, видать, измучившемуся в скитаниях по лесу парню. Не раз он уже слышал, что в окрестностях действует партизанский отряд под командованием Петра Зайченко. Он даже искал встречи с ним. Но чтобы отряд состоял из одного командира, этого он никак не предполагал.

— Ну и как же ты партизанишь? — улыбнулся Перминов, положив ладонь на острое колено «командира».

Петя насторожился.

— А вы не смейтесь, — с обидой отозвался он. — Я всерьез. Вот только автомат без патронов.

— Да ведь и я всерьез спрашиваю, — все с той же улыбкой отозвался Перминов. — А что усмехнулся, так это не над тобой, а над немцами. Уж больно они испугались партизанского отряда Петра Зайченко. Даже карательную экспедицию против него снарядили.

— Да ну? — удивился Петр. — Неужто правда?

— Правда, — заверил его Перминов. — Донес им староста и про отряд, и про листовки.

— Листовки — это моя работа, — подтвердил Петр. — А про отряд я со злости написал. Думаю, пусть знают наших.

— Ну что ж, неплохо, — подбодрил парня Перминов. — Так как же твои дела идут, командир? Давай отчет.

Петр насупился, потер рукой лоб, припоминая самое важное.

— Да что ж тут давать-то, — начал он. — Как пришли фашисты, перешел я на нелегальное положение. Про листовки вы знаете. А вот вчера провел «молочную операцию».

Партизаны недоуменно переглянулись:

— Это еще что такое?

— Полицаи молоко собирали для фашистов, — пояснил Петр. — Ну, я забрался в сарай, где оно хранилось, и продырявил бидоны. Молоко рекой полилось. А я ушел и записку оставил: «Смерть немецким оккупантам! Командир партизанского отряда Петр Зайченко».

Кругом засмеялись, дружно похваливая находчивого парня:

— Молодец, смело действуешь!

А Перминов сказал, как бы подводя итог разговору:

— Ну что ж, Петр. Отряд твой зарекомендовал себя неплохо. Уж если немцы всполошились, значит, донял ты их. Есть такое предложение: у тебя отряд, и у нас отряд. Лучше будет, если объединить их в один. Как твое мнение?

Петр быстро глянул на командира и тут же отвернулся, притушив огонек радости в своих выразительных, живых глазах. Тихо ответил:

— Если всерьез, то я согласен.

— Ну что ты затвердил одно и тоже как попугай: всерьез да всерьез, — упрекнул его Перминов. — Сейчас нам не до шуток. Поскольку ты парень местный и лес этот, видать, как свои пять пальцев знаешь, то зачисляю тебя в разведчики.

— У меня в селе надежные ребята есть, — вставил Петя и тут же замолчал, поймав себя на мысли: «Еще подумают, что хвастаюсь».

— Вот и хорошо, — одобрил Перминов. — Каша твоя сварилась. А у нас колбаса есть, правда домашнего производства, но не хуже фабричной. Так что давай-ка поужинай.

Петя ел жадно. Давно не пробовал он такой вкусной колбасы.

— Одежонка твоя поизносилась, — говорил между тем Перминов. — Мы тебе подберем другую. По плечу.

— Не надо, — запротестовал Петр. — Буду в своей ходить. Так мне сподручнее. И спросу меньше.

Перминов не стал спорить:

— Ну, решай сам. Тебе видней. Я гляжу, и каска у тебя есть настоящая, солдатская. Так что собирай свои пожитки — и в поход.

Сборы были короткими. И вскоре отряд продолжил свой путь по затянутому сумраком лесу.

Кругом было тихо. Даже ветер не проникал в эту глухую чащу. Петр шел легко, свободно, с ощущением счастья на душе. И он вздрогнул от неожиданности, когда услышал, как совсем рядом, справа от них, раздались выстрелы. И тотчас же, будто эхо, за соснами, теперь уже и сзади, прозвучали автоматные очереди. Перминов подтолкнул Петра.

— На твой костер каратели шли, — с упреком сказал он.

Командир жестом подозвал к себе Николая.

— Возьмешь пятерых бойцов, — коротко приказал он. — У просеки я дам сигнал ракетой. Задачу понял?

— Так точно!

— Хлопца забери с собой. Он лес знает. В случае чего поможет найти дорогу.

Когда, отобрав пятерых бойцов, Николай увел их по едва заметной тропинке, Перминов приказал, прикрываясь стволами сосен, отходить в глубь леса.

Петр брел вслед за разведчиками, недовольно бурча. Вечно ему не везет. Вот и сейчас. Начинается бой, а его отослали невесть куда, подальше от опасности. Он все порывался повернуть обратно и успокоился лишь тогда, когда Николай, собрав в кружок свой маленький отряд, разъяснил задачу.

— Ударим по карателям с тыла, когда они будут увлечены боем с основной частью отряда, — пояснил он и, повернувшись к Петру, протянул ему пистолет: — Возьмешь пока вот это. Обращаться умеешь?

— Немецкое оружие успел изучить, — с гордостью похвастал Петр.

— Ну, добре, — похвалил Николай. Он все смотрел в небо и обрадовался, когда над вершинами сосен взвилась сигнальная ракета. Махнув рукой, побежал вперед, увлекая за собой бойцов. Петр увидел, как между деревьями замелькали фигуры карателей, и тоже побежал вперед, изредка приостанавливаясь, чтобы, прислонясь к стволу, прицелиться и выстрелить. Какое-то особое чувство, то ли удивления, то ли восторга, охватило его, и, хотя каратели, огрызаясь, тоже стреляли по нему и пули пролетали рядом и даже сбивали кору с деревьев, за которыми он прятался, он не ощущал страха, а только азартнее бежал навстречу врагу и палил по нему, уже не целясь, просто наугад.

Отряд захватил одного пленного, и теперь его, после короткого допроса, вели на базу, чтобы допросить основательнее. Петр был доволен этим коротким первым своим боем. Он впервые ощутил то боевое напряжение и тот задор, которые бывают только у людей, почувствовавших вдруг свою силу, умение и свое преимущество перед врагом.

Хорошее настроение не покидало и Николая, хотя командир сделал ему внушение за Петра, сказав:

— Беречь ребят надо, а не пускать в самое пекло.

Поначалу Петр даже обиделся, услыхав такие слова. Но потом подумал, что гнев командира скоро пройдет, а эта его уверенность в себе останется надолго, если не навсегда.

ВСТРЕЧА У РЕКИ

Они встретились за рекой у опушки леса.

— Петька, ты?

— Ну, я.

— Я ж тебя сколько дней шукаю! С тех пор, как листовку нашел.

— Где ж ты ее нашел?

— На кринице.

— Верно. Моя.

Они залегли в кустах лицом к реке и пересказывали друг другу все, что накопилось за долгие месяцы с тех пор, как село заняли фашисты. Василь все твердил, как долго он искал Петра, как бродил по лесу и чуть не нарвался на немцев. А Петра интересовало, что нового в селе, можно ли там появиться. Наконец он перешел к самому главному. На хуторе у реки спрятано оружие. Его бы переправить партизанам, но как? Тетерев широк. Вот если бы лодка!

— Есть! — встрепенулся Вася. — Мне Микола Даниленко хвастал, что у него в кустарнике у реки ялик хранится.

— Слушай, дружок! — ухватил его за руку Петр. — Вот было б дело! С вас, пацанов, спрос мал. В случае чего скажете: побаловаться захотели. Уговори ты своего приятеля. А?

— Да чего там, — тряхнул головой Вася. — Сказано, сделаем — и все.

— Эх и молодцы! — обрадовался Петр и одним ударом нахлобучил Василю шапку на самые глаза. — А я вам все, все расскажу: как место найти, где оружие спрятано, — и на той стороне встречу. Так сделаете?

— Да что ты! — пожал Вася плечами. — Сомневаешься, что ли? Не подведем. Сказал же.

— Ну, все, — облегченно вздохнул Петр. — Командир обрадуется! — Он обхватил лоб ладонью и, закатив кверху глаза, представил, как обрадуется командир.

Вася вдруг вскочил, стал растерянно шарить по карманам.

— Неужели забыл? — шептал он. — Нет, вот она.

— Чего ты? — полюбопытствовал Петя.

Вася, зажав бумажку в кулаке, зашептал ему на ухо:

— Ты понимаешь, тезка мой, Василь Прокопенко… Он и в школе всегда учителю физики помогал опыты делать. Шустрый такой.

— Знаю Василя, — перебил Петр.

— Мастер на все руки, — горячился Кириленко. — Еще до войны радиоприемник своими руками соорудил…

— Тоже знаю, — торопил его Петр.

— Ну так вот, спрятал он этот приемник. Утаил от всех. И теперь тихонько от фашистов по ночам слушает наше радио. И записывает.

— Да ну? — удивился Петя. — Ты всерьез?

— Вот еще, — обиделся Вася. — Буду я врать. Я с собой прихватил…

— Что? Приемник? — не утерпел Петя.

— Да нет, — остановил его Вася. — Сводку про боевые действия на фронте. Вот она.

Вася разжал кулак, показывая смятую бумажку.

— Дай сюда! — Петр торопливо, трясущимися от нетерпения руками развернул бумажку, жадно прочитал. — Ну, ребята, ну, молодцы! — восхищался он. — Хорошо придумали. Ведь мы в лесу эти вести нечасто слышим. На главной базе, конечно, есть радио, да когда мы там бываем!

Он легонько разгладил бумажку на коленке, проникновенно сказал:

— Передай дружку моему Васе Прокопенко от имени командира отряда нашу партизанскую благодарность. И дело это продолжайте. Записывайте и рассказывайте в селе. Знакомым ребятам. А те уж найдут, кому передать. Идет?

— Идет! — обрадованно согласился Вася.

Петя поднялся. Они стали прощаться.

— Не забудь, — напомнил Петр. — Буду ждать вас на хуторе завтра. И осторожно с лодкой. Чтоб никто про нее не знал.

— Что ж ты про мать-то не спросишь? — напомнил Василь. — Про то, как она живет.

— Сам все знаю, — ответил Петр. — Заходил домой. Ночью, когда листовки расклеивал.

Петр протянул Васе худую руку. Глаза их встретились. У одного — небесно-голубые, будто выцветшие на южном солнце, с постоянной смешинкой в уголках, у другого — карие, внешне спокойные, но с быстро разгорающимся огоньком, притаившимся до времени где-то в глубине. Они пожали друг другу руки, и Петр торопливо скрылся в лесу.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Инструктор подпольного райкома компартии Украины Игнат Гнатюк, высокий, худощавый, со скуластым лицом, изрезанным преждевременными морщинами, встретил Васю Кириленко случайно. Игнат направлялся в Коленцы и Леоновку с особым заданием: провести разъяснительную работу среди населения, сформировать в деревнях и партизанских отрядах, где это можно и где они еще не сформированы, партийные ячейки. В самый последний момент ему поручили помимо всего прочего попытаться выяснить, что произошло со связным и радисткой, которые неделю назад были направлены с Большой земли и до сих пор к месту назначения не дошли.

Игнат хорошо знал места, по которым ему теперь приходилось пробираться тайком. Ему доводилось бывать и в Иванкове, и в Коленцах, и в Леоновке, поэтому он шел лесом, напрямик, соблюдая, конечно, необходимую осторожность. Он первым увидел парнишку, который, стоя на опушке леса и приставив козырьком ладонь к глазам, пытался что-то рассмотреть за Тетеревом.

— Мальчик, пойди-ка сюда! — позвал Игнат.

Вася испуганно обернулся, но сразу понял, что бежать бесполезно: этот длинноногий все равно догонит. Поэтому он поступил так, как не раз уже поступал при встрече в лесу с незнакомыми людьми. Прикрыв лицо ладонями, он вдруг разразился такими слезами, что испугался уже Игнат.

— Что с тобой, браток? Какая беда тебя коснулась? — Игнат сам подошел к парню, участливо наклонился над ним.

Но Вася еще сильней разрыдался, причитая сквозь слезы:

— Корова пропала. Мамка послала в лесу пошукать. А ее нигде нет. Скоро ночь. Если волки ее задерут, с голоду помрем.

Что мог ответить Игнат ему в утешение? В лесу корове, конечно, опасно. А в селе? Там теперь хозяйничает враг пострашнее волков. Фашисты не уступают лесным хищникам в злобе своей.

— Не волков теперь, парень, надо опасаться, — только и сказал Игнат, — а фашистов. Вот я походил по деревням. Последнюю живность у крестьян фашисты забирают. Всех кур перестреляли.

— У нас не лучше, — подтвердил Вася, утирая слезы.

Взяв Васю за рукав, Игнат отвел его в сторону, в глубь леса.

— А что ж ты на реку-то смотрел? — поинтересовался он. — Я подхожу, вижу хлопец на Тетерев любуется.

Вася опять насторожился. Конечно, этот длинноногий не похож на полицая, но все же не мешает до выяснения личности держать язык за зубами. Поэтому он ответил, придерживаясь придуманной версии:

— Да все корову высматривал. Может, она на луга подалась. Никто ведь не знает.

Испытующе поглядев на парня, Игнат показал в сторону реки:

— А что это за дымки там на горизонте?

— Не знаю, — задумчиво произнес Вася. — Я сам все смотрю на них. Никак догадаться не могу.

— Что ж тут догадываться-то, — угрюмо сказал Игнат. — Села жжет фашист. Вот и курятся дымки в небо. Эх, лютует враг. В злобе своей облик потерял человеческий.

Игнат сжал большие свои кулаки до хруста в суставах. Черные густые брови его, как тучи, опустились на глаза.

— Как в селе-то? — спросил он. — Тихо?

— Где сейчас тихо? — зло обронил Вася. — Вчерась в овраге фашисты четырех стариков расстреляли. Говорят, коммунисты. А их все село знает. В душе-то они, конечно, коммунисты, а в партии никогда не состояли. Позавчера каратели хату спалили. Нашли на чердаке раненого красноармейца. Хозяйку с двумя пацанами заперли в доме и вместе с тем бойцом сожгли. Объявлений понавешали: шагу нельзя ступить — расстрел. И так — расстрел, и этак — расстрел. Вот, как хочешь, и поступай. Не стало нам житья от ворога.

Игнат давно понял, что этому случайно встретившемуся ему пареньку можно довериться. Поэтому он не стал больше испытывать его, а сразу спросил:

— Ты, конечно, в селе всех знаешь. Скажи-ка мне, где хата Данилы Кириленко?

— Ха! — усмехнулся Вася. — Еще бы мне не знать эту хату! Данила — мой отец!

— Гляди-ка! — искренне удивился Игнат. — А ведь мне к нему надо, к Даниле.

Вася оттолкнулся от сосны, о ствол которой опирался плечом.

— Тогда пойдем, провожу, — предложил он.

Игнат посмотрел на пойму реки, где на горизонте угасала неяркая заря, тихо сказал:

— Нельзя мне сейчас, хлопец. В селе никто не должен знать, когда и к кому я пришел. Придется, видно, подождать, пока стемнеет. Может, поищем твою корову?

— Куда там! — усмехнулся Вася. — Разве ее найдешь!

Совсем стемнело, когда Вася привел Игната к своей хате. За те полчаса, что провели вместе на опушке леса, они успели подружиться, и Вася шел с ним в дом без опаски.

— Погоди-ка, — остановил его Игнат. — Зайди пошукай сначала, нет ли кого постороннего.

Через минуту Вася, скрипнув дверью, вышел и дал сигнал, что можно заходить. Прежде чем шагнуть на крыльцо, Игнат попросил Василия подежурить у калитки.

— Тут должен прийти еще один человек, — пояснил он. — Николаем зовут.

— Ага, Николай, — подтверждая, что понял, сказал Вася. — Ладно, встречу.

Вася хорошо знал Николая. Он и прежде не раз заглядывал в их дом, случалось, и ночевал, поджидая нужного человека.

И все-таки Николая он прозевал. Размечтался, расчувствовался и заметил партизанского связного, когда уже за ним скрипнула, закрываясь, дверь. Испуганно прильнул к окну, чтобы убедиться, что прошел тот, кого ждали, но шторы были так плотно задернуты, что ничего разглядеть не удалось. Тогда Вася кинулся на крыльцо. Отворив дверь в хату, он увидел Игната и Николая, сидевших за накрытым столом, и мать, хлопотавшую у печки. И, сразу успокоившись, вернулся за калитку.

В хате между тем шел непростой разговор.

— Фашисты молодежь сгоняют на фашистскую каторгу, — говорил Игнат. — В Германию увозят, на чужбину. Даровую рабочую силу для себя ищут. Так вот, есть указание: препятствовать этому всеми путями. За каждого хлопца, за каждую дивчину бороться изо всех сил.

— Это чье же указание? — спросила мать.

— Указание подпольного ЦК компартии Украины, — ответил Игнат.

— Неужто есть такой?

— Есть. Место расположения его пока, по понятным причинам, держится в тайне. Но ЦК наш с нами, с народом.

Игнат стал рассказывать о том, как формируются коммунистические ячейки в оккупированных гитлеровцами городах и селах, о деятельности подпольного обкома и ЦК компартии Украины, о решениях, вынесенных на партийных собраниях.

— Неужели и собрания проводите?

— Да, и собрания, — подтвердил Игнат. — Мобилизуем людей.

Разговор этот продолжался и тогда, когда в хату пришел Вася, которого мать позвала ужинать. Игнат говорил, что надо шире рассказывать населению о деятельности коммунистических партийных организаций на оккупированных врагом территориях.

— Настроение повысится у людей, — пояснял он, — когда узнают, как действует наш ЦК, как бьются коммунисты за счастье народа. Веселее на божий свет смотреть станут.

Мать согласно кивала головой, обещала обо всем поведать соседкам, которые к ней частенько заходят. Потом она поставила перед Игнатом и Васей миски с борщом. Николай вышел на улицу посторожить.

— Я вам последнюю сводку с фронтов передам, — отхлебывая из миски горячий борщ, говорил Игнат. — И еще про то, как злобствуют фашисты на нашей земле. В Киеве, в Бабьем Яру, сотнями расстреливают ни в чем не повинных людей.

— Этого и у нас хватает, — отозвалась мать. — Тут как-то женщину схватили, с ребенком. Эвакуированная. Да колонку их разбомбили. Вот и искала она пристанища. Христом-богом просила отпустить, дитя пожалеть. А фашист кричит: «Партизан! Пуф-пуф». Расстреляли.

— А вчера через село парня какого-то тащили, — вставил, отрываясь от миски, Вася. — Избитый весь, окровавленный.

Мать добавила, что слух идет по селу, будто в лесу каратели партизанского связного схватили. Он отстреливался, был ранен. А радистка, говорят, что с ним была, ушла.

Вася заметил, что Игнат очень заинтересовался этим сообщением. Даже в лице переменился. И очень рассеянно слушал наставления матери о том, чтобы поостереглись они с Николаем, не рисковали. Но когда заговорил, то голос его уже звучал спокойно.

— Может статься, — сказал он, — что слух такой имеет основание. Хлопец у вас, я заметил, часто в лес наведывается. В случае чего знаешь, как поступить? — Игнат повернулся с теплой улыбкой к Васе, как бы подтверждая, что именно ему он адресует эти слова.

Потом они долго о чем-то шептались с Николаем. И, уже засыпая, Вася слышал, как стукнула щеколда у калитки. «Ушли», — не то с грустью, не то с надеждой подумал он.

«СТОЙ! СТРЕЛЯТЬ БУДУ!»

Петр шел по осеннему, прихваченному легким морозцем лесу осторожно, как тигр. Ступал на покрытую отшумевшей хвоей землю беззвучно, нежно, словно боялся сделать ей больно. Шел и удивлялся. Что-то в лесу было не так, что-то изменилось со вчерашнего дня. А что?

Ага! Надломленная ветка. Перелом совсем свежий. Тут недавно прошли. Петя ступал теперь еще тише, с пятки на носок, как учили его разведчики.

Наклонился. Тут трава немного помята. Полегла в одну сторону. Значит, идет он верно, по следу. Вскоре попалась еще одна надломленная ветка. Кто-то прошел, замечая путь, чтоб не заплутаться, потом найти дорогу обратно. Это без сомнения. Затрещал под ногой валежник. Петр поджал ногу, как аист, осмотрелся. Нет, это не он наступил на валежник. Это кто-то другой. Кто же? Опять треск надломившейся под ногой сухой веточки. Кто-то не очень осторожен. Мелькнул луч солнца между деревьями, и Петр явственно увидел ссутулившегося, опирающегося на палку человека. Неслышно приблизился еще на несколько шагов. Успел рассмотреть. Человек в шапке-ушанке, ватнике, что делало его фигуру мешковатой, стоял, устало прислонившись к дереву, низко опустив голову, словно разглядывая что-то в пожухлой, побелевшей от инея траве. Решив подойти поближе, Петр шелохнулся, но тут же опять замер. Он испугался не человека, так как уже понял, что он не представляет для него опасности. Просто он боялся выдать себя раньше времени, потому что человек резким движением вдруг поднял голову и глянул вперед открытым горящим взглядом. И столько тревоги было в этом взгляде молодых, по-детски откровенных глаз, что Петр невольно отшатнулся и спрятался за толстый ствол сосны, у которого стоял.

Незнакомец между тем как-то неестественно выбросил вперед левую ногу и, налегая на палку, всем телом подавшись вперед, шагнул на поляну. Но видно, адской боли стоил ему этот шаг, потому что, вскрикнув, он тут же опустился на жухлую траву. Петр успел рассмотреть, что за спиной у него горбился туго набитый рюкзак и в левой руке какой-то ящик, который, опускаясь, тяжело стукнул о мерзлую землю.

Незнакомец сидел, вытянув вперед короткие ноги и опершись висевшим за спиной рюкзаком о ствол дерева. Голова его вновь печально склонилась на грудь. Петр, как кошка, сделал осторожный шаг вперед. Человек не шелохнулся. Петр подошел почти вплотную и стал за тем же деревом, у которого сидел незнакомец, только с другой стороны. Теперь, осторожно выглянув, он мог рассмотреть столь странного посетителя леса поближе. Но ему было видно лишь маленькое ухо и выбивающиеся из-под шапки завитушки русых волос.

«Никак, девчонка!» — мелькнула догадка. И уже без особой осторожности Петр подался всем корпусом из-за дерева.

Он увидел кругленькое личико, чуть припухшие розовые губки и остренький, как клюв у воробья, симпатичный носик.

«Девчонка!» — окончательно уверился он в своей догадке и, дотронувшись легонько до ватника, шепотом спросил:

— Эй, слышь, кто ты?

Девушка испуганно дернулась, резко повернулась и крикнула охрипшим от простуды голосом:

— Стой! Стрелять буду!

И в самый нос Петра уткнулся вороненый ствол пистолета.

— Да что ты, шальная! — крикнул Петр, отскакивая в сторону. — Да свой я. Свой. Протри зенки-то!

Девушка повела пистолетом, отыскивая черным стволом его, Петьку, и строго предупредила:

— Не подходи! Стрелять буду!

— Да не подхожу я, — обиженно пропел Петр. — Вот недотрога какая. Уж и спросить нельзя. Свой же я! — И на всякий случай опять попятился в сторону, уходя из-под чернеющего дула пистолета.

Девушка наклонялась все больше и больше влево, стараясь держать Петра под прицелом, и вдруг, застонав, опустила руку, в которой держала оружие.

— Что с тобой? — бросился к ней Петр.

— Не подходи! — простонала она, и рука, сжимавшая пистолет, вздрогнула, стараясь подняться.

Петру стоило лишь один раз взглянуть на девушку, чтобы понять, что она не имеет никакого отношения к фашистам и что, скорее всего, она идет или от партизан, или оттуда, с Большой земли, к партизанам. И он опять стал приближаться к девушке, говоря:

— Да что ты? Совсем извелась, что ли? Своих не признаешь. Свой я. Свой. Разве такие полицаи бывают?

Последние его слова, видимо, возымели свое действие, а может быть, у девушки просто не было другого выхода, но она опустила пистолет и спросила все так же строго, сурово:

— А чем докажешь, что свой?

Петр сделал левой ногой шаг вперед, подставил правую ногу, ударив звонко каблуком о каблук, и звучно доложил:

— Командир партизанского отряда Петр Зайченко!

— Дурак! — метнула на него сердитый взгляд девушка и отвернулась.

— Это почему же так? — опешил Петр.

— А потому, что к тебе серьезно, а ты балагуришь. — Скривившись от боли, она спрятала пистолет за отворот телогрейки. — Пойми, сейчас же война идет. Поймают нас фашисты, убьют на месте. И допрашивать не будут. А ты шутки шутить, в партизаны играешь.

— Да не шуткую я вовсе, — взмолился Петр, обескураженный таким оборотом дела. — Я самую правду сказал.

— Э! — тяжело вздохнула девушка. — Иди, куда шел. Отстань от меня.

— Ну как хотишь, — надул губы Петька. — Я могу и уйти.

Он повернулся и медленно пошел между деревьями, нарочито звонко ступая.

— Нет, стой! — окликнула его девушка. — Не смей уходить. Ты меня карателям… продашь.

— Ну вот уж торговлей никогда не занимался, — развел руками Петр, оборачиваясь.

— Погоди! — остановила его девушка. — Хоть ты и дурной, а все же вижу — свой. Помоги мне.

— А я о чем толкую? — обрадовался Петька. — Пропадешь ты одна. А я местный, в лесу каждое дерево знаю.

Девушка устало закрыла глаза, рука ее, лежавшая на груди, вдруг медленно поползла вниз и бессильно упала на колени. Петр испугался, подскочил, затормошил:

— Что ты?

— Ничего, — не открывая глаз, шептала девушка. — Ничего. Это так. От счастья. Это пройдет.

Она открыла глаза, и они оказались у нее такими ясными и бездонными, будто наполненными чистой, прозрачной водой.

— Думала, конец мне, — сказала доверчиво. — Пропаду. С неделю по лесам плутаю. Рация отказала. Батареи посадила. Никак нужных людей не найду. А тут еще при стычке с карателями в ногу ранило. Распухла. Ступить не дает. Ну что теперь делать?

Петька, не отрываясь, смотрел в ее ясные, прозрачные глаза, как будто в них хотел найти ответ на всегда казавшийся ему очень легким вопрос: что делать? До сих пор Петр решал это запросто. Он делал то, что ему хотелось. Вот даже война второй год идет, а он все равно в лесу как вольный казак. Фашисты в лес нос показать боятся, а он тут свой человек. Но это, когда он один, а тут гостья, видать не из наших краев. Если он к полицаям попадет, то уж как-нибудь вывернется. А вот если ее сцапают, крепко держать будут. Тут дурочкой не прикинешься. Не поможет.

Пока Петр раздумывал, девушка предавалась своим невеселым мыслям. И видимо, по-своему поняла она его заминку, потому что вдруг крупная слеза, прокатившись по щеке, упала на ладонь.

— Что ты, дурешка? — встрепенулся Петр. — Такая сильная, строгая, а уже глаза на мокром месте.

— Да, сильная, — глотая подступившие к горлу слезы, шептала девушка. — Была сильная, да вся вышла. Я знаешь, как измучилась. Извелась вся.

— Ну, ничего. Не расстраивайся. Сейчас что-нибудь придумаем. Подняться можешь?

— Попробую.

Девушка, опершись руками о палку, попыталась встать, но тут же со стоном опустилась на землю.

— Не могу. Нога.

— Вот незадача! — сокрушался Петр.

— Перевязать бы ее, да у меня ни бинта, ни йода нет, — сказала девушка.

Петр только осуждающе покачал головой:

— Как же ты в такой дальний путь без припасов пустилась?

— Было все. У напарника в рюкзаке осталось. А его полицаи схватили.

Петр невольно вздрогнул, когда она сказала о напарнике. Сразу решил, что это, наверное, был тот самый парень, о котором ему Василь Кириленко рассказывал. О том, как взяли его в лесу, как допрашивали и били, допытываясь, к кому и с каким заданием шел, в селе уже знали.

— Бинта и йода у меня тоже нет, — сказал Петр. — Погоди, погоди, — спохватился вдруг он. — Я, когда в лес направлялся, на окраине села из фашистской повозки сумку слямзил. Уж если не йод, то бинт-то там должен быть. Я, правда, в нее не заглядывал, а наскоро тут в тайнике спрятал. Сейчас принесу.

Минут через десять он вернулся, улыбаясь, раскрыл сумку.

— И йод есть! — торжественно объявил он. — Что ж, попробуем перевязать твою рану.

— Только помоги сперва рюкзак снять, — попросила девушка.

Петр снял с девушки рюкзак и, встав на колени, осмотрел ее больную ногу. Она сильно припухла. Рана нагноилась.

— Больно? — спросил Петр, легонько дотрагиваясь до раны.

— Угу! — вымолвила девушка.

— Может, погодим?

— Чего ждать-то? — рассердилась девушка. — У меня дело срочное.

— Понимаю, — кивнул головой Петр. — Так, может, я твое дело сделаю.

— Ну вот еще! — насупилась девушка. — Я и так тебе много наболтала. Давай лечи, если в доктора вызвался.

Петр еще раз осмотрел больное место, пощупал легонько опухоль.

— Тут резать надо, — сказал значительно. — Рану очищать.

Девушка только махнула рукой: дескать делай что хочешь, только вылечи.

Петр достал из кармана перочинный нож и самодельную зажигалку. Крутнув колесико, зажег фитиль. Аккуратно прогрел лезвие ножа над огнем.

— Приступим, — сказал деловито, больше, наверное, для того, чтобы придать себе храбрости.

Девушка сидела молча, сосредоточенно наблюдая, как Петр готовится к перевязке. А он, склонившись, глядел на больную ногу, на опухоль и все еще раздумывал, как ему поступить. В деревню ее тащить? Далеко. Умаешься. Да, гляди, на фашистов нарвешься. Э, была ни была! Он сел поудобнее и резко чирканул теплым еще лезвием ножа по ране.

— Ой! — вскрикнула девушка. — Больно!

— Знамо, больно, — отозвался Петр.

— Что ж ты так, без предупреждения?

Девушка склонилась над раной, увидела темную, побуревшую кровь и вдруг, вскрикнув, отвалилась к стволу дерева.

— Ну что? — спросил Петр.

Девушка молчала.

Испугавшись, Петр подскочил, легонько приподнял склоненную набок девичью голову. Когда опустил, она опять безвольно легла на плечо.

— Не было печали! — простонал Петька. — С чего бы это?

Он вспомнил, что в таких случаях, при обмороках, полезно прыснуть в лицо водой, но где ее найти, воду-то. До реки далече. И тогда он, наклонившись, стал дуть девушке в лицо. Ему показалось, что губы ее чуть покривились. Он приободрился и, набрав полные легкие воздуха, вновь принялся с еще большей силой дуть ей в лицо. Веки ее дрогнули, и она открыла глаза.

— Чего это ты? — рассерчал Петька. — Перепугала до смерти. Думал, что богу душу отдала.

Девушка виновато улыбнулась, будто прося извинить ее за причиненное беспокойство. Произнесла тихо:

— Ничего. Сейчас все пройдет. От боли это. Ты же с маху резанул.

— Терпеть надо, — строго сказал Петька. — А не пужать честных людей.

— Ну, прости, — ласково попросила девушка. — Не нарочно же я.

Петр, опять припав на колени, очистил рану, смазал ее йодом, туго забинтовал.

— Порядок, — отрапортовал он, пряча остатки бинта в вещевой мешок. — До свадьбы заживет.

— Мне скорее надо.

Девушка ощупала ногу поверх бинта, подвигала ею.

— Кажется, ничего. Действует. И не так больно. Молодец. Дай я тебя поцелую.

— Ну вот еще! Телячьи нежности, — обиделся Петька.

Подвернув под себя ноги, он сел рядом и стал легонько насвистывать. Девушка осуждающе посмотрела на него.

— Ты иди, — сказала она. — Спасибо тебе. Я вот полежу немного и тоже двину. По своим делам.

— Дуреха! — усмехнулся Петька. — Куда же ты пойдешь? Да тебя на первой просеке каратели схватят, И спрашивать ничего не будут. По вещам узнают, кто ты и откуда, — он показал рукой на рюкзак.

— Какое село поблизости? — спросила девушка.

— Коленцы, — ответил Петр. — А сюда, — он показал в противоположную сторону, — Леоновка.

Помолчали. Каждый — думая о своем. Девушка — о том, что без мальчишки ей все равно не обойтись. И надо, пожалуй, ему полностью довериться. Потому что, если бы он был полицаем, давно бы привел на ее след карателей, а не возился бы тут с ней и не перевязывал. Петр решал, куда повести свою спутницу: сразу ли к партизанам (а где их найдешь, все ушли в очередной рейд) или укрыть в лесу, в одном из многочисленных укромных местечек. В том, что она никуда от него не денется, он был уверен.

— Все бы ничего, — прервала молчание девушка. — Да вот рация моя не в порядке. Если б она жила…

— Вот именно, — отозвался Петька.

И опять замолчал, решая свою задачу.

— А что, — встрепенулся он, — если так… Послушай, — повернулся он к девушке, — есть у меня дружок один. С малых лет радиотехникой увлекается. Сам радиоприемник смастерил. Москву слушает. Что, если показать ему твою рацию? Может, и найдет, в чем у нее закавыка?

Девушка с удивлением посмотрела на парня, как будто впервые открывая в нем какие-то разумные черты. Но сказала решительно:

— Нет. Нельзя. Знаю я вас, мальчишек. Разобрать разберете, а собрать не сможете. У меня брат такой же. Дома каких только игрушек ему не покупали! Все разобрал, а собрать… нет. Так и лежат по кусочкам.

Петр не стал возражать, только коротко, как бы между прочим, бросил:

— А другого-то выхода нет. Что она, рация-то, так лежать будет… Все равно мертва.

— Да, мертва, — согласилась девушка.

Боль в ноге начала утихать, и девушка засобиралась.

— Ну, мне пора, — сказала она. — Заболталась тут с тобой.

— Погоди, — степенно остановил ее Петька. — Подумай сперва, куда пойдешь. Без меня тебя полицаи на первой же просеке поймают. А я дело предлагаю. Пойдем со мной. Укрою в надежном месте. А потом Ваську приведу. Радиотехника. Покумекаем над твоей рацией.

Девушка в нерешительности смотрела на него:

— А не подведешь?

— Не подведу, — твердо сказал Петр.

— А если вместо радиотехника-то каратели нагрянут?

— Да ты что? — возмутился Петька. — Ты что, в самом деле, что ли, не слыхала обо мне ничего? В этих местах мое имя известно. Командира Петра Зайченко все знают. И наши и фашисты.

— Э, — махнула рукой девушка. — Ты опять за свое. Находит на тебя, что ли? То вроде нормальный человек, а то чушь такую несешь…

— Да я всерьез! — взмолился Петька.

— А ну тебя. Подай рацию! — Девушка взяла палку, начала подниматься.

— Погодь! — остановил ее Петька, вскакивая. — Ладно. Сдаюсь. Пусть на меня блажь находит. Пусть так. Но укрыться-то тебе все равно где-то надо.

— Надо.

— Ну вот и положись на меня. Веришь ты мне?

— Да что-то не больно.

— Ну, ладно. Не сердись, — умолял Петька, и слезы блестели у него на глазах от обиды. — Вот честное комсомольское…

— Да ты и комсомольцем-то, поди, не был… Мал еще.

— Ну, пионерское… В общем, честное советское слово, укрою так, что ни один черт не найдет. И коли уж на то пошло, и питание для рации достану.

— Да где ты его достанешь-то, брехунчик ты мой миленький? — счастливо улыбаясь, спросила девушка.

— Где? — в запальчивости отвечал Петька. — Не знаешь где? У немцев стащу.

Он остановился, чтоб перевести дух, и опять пошел в наступление:

— Ну, веришь ты мне или нет?

Девушка с тоской посмотрела на него: что с маленького, дескать, взять.

— Да верю уж, — ответила сдержанно. — Сам же сказал: выбора-то у меня нет.

— Тогда пошли! — взял ее за руку Петька. — Рюкзак я на себя взвалю, и рацию давай мне. А сама уж одна как-нибудь поспевай.

Он помог девушке подняться, подставил ей свое плечо, и они, поддерживая друг друга, побрели в глубь леса.

Солнце проложило уже длинные тени на лесных полянах. Сухие листья чуть потрескивали под ногами. Кругом стояла такая тишина, что каждый шаг отдавался в сердце как выстрел. Дважды они останавливались отдыхать. Девушка, осунувшаяся и бледная, лежала на наспех собранной Петром куче сухих листьев, а сам он сидел в стороне на каком-нибудь старом пне и думал уже о том, застанет ли Ваську Прокопенко дома да отпустит ли его мать в такой дальний путь. За день-то еле успеешь обернуться.

Стали попадаться старые разрушенные землянки. Девушка насторожилась.

— Куда ты меня завел? — сухо спросила она.

— Ничего, ничего, — успокоил ее Петр, — не бойся. Место надежное. Погоди тут меня.

Петр шмыгнул в темноту леса и вскоре вернулся веселый, улыбающийся.

— Нашел. Все в ажуре. Одна земляночка сохранилась. Пошли.

Вскоре они сидели в старой, полуобвалившейся землянке, и Петр объяснял:

— Тут недавно побывали каратели. Второй раз не придут, не бойся. Сейчас я немного сухих листьев добавлю да валежнику, чтоб теплее было.

Через минуту он, деловито разбрасывая желтые шуршащие листья на лежанке, наставлял:

— Смотри не замерзни тут. Огня не разводи. Приплясывай, если морозец прихватывать будет.

Остановился, оглядел все кругом хозяйским глазом, спросил:

— Как звать-то тебя? А то вроде неудобно… без этого.

— Нина, — ответила девушка. — Спасибо тебе.

— Ну, чего там, свои, — солидно сказал Петр и пообещал: — Так завтра в полдень загляну. — Полез за пазуху, вынул горбушку хлеба: — На-ка погрызи. Проголодалась, поди. Ну, до свиданьица.

Шагнул к выходу. Нина бросилась к нему, тяжело припала на больную ногу, застонала.

— Чего ты? — обернулся Петр.

— Давай хоть простимся по-человечески. Выручил ты меня.

— Пустое, — махнул на дивчину рукой Петр. — Чего прощаться-то? Сказал же — зайду завтра.

Продолжая ворчать на ходу, он все же приблизился к ней и робко подставил щеку.

Нина поцеловала его запекшимися губами и тяжело опустилась на лежанку.

«Я — ДЯТЕЛ!»

Они подошли к землянке тихо, и Петр предупредил Васю:

— Я зайду пошукаю, нет ли там кого, а ты тут поберегись. Сховайся пока.

Зайдя в землянку, он предупреждающим жестом остановил бросившуюся к нему взволнованную радистку.

— Тсс! Молчок. Техника привел. Любителя, — уточнил он. — Ты зараз залезай вот сюда, под валежник, чтоб тебя не видно было, и сиди тихо, — предупредил он. — А я хлопца приведу. Он тут над твоей рацией поколдует. Питание мы тоже с собой принесли.

— Ой, молодцы! Что бы я без вас делала?

— Тсс! Молчок, — предупредил опять Петр. — Кричать будем после победы. В Берлине.

Вася деловито принялся за работу. Осмотрел рацию снаружи, потом открыл крышку, заглянул внутрь. Нина устала лежать, шевельнулась под ворохом лапника. Петька строго посмотрел в ее сторону. Но Вася, занятый своим делом, ничего не замечал.

— Ну, скоро ты? — поторопил Петька.

— Погоди! — сердито отмахнулся Вася. — Я ж такой никогда не видел. Мозгой пораскинуть надо.

Прошло не менее часа, пока Вася сказал:

— Паять надо.

— Ну, вот еще, — недовольно поморщился Петька. — Где ж паяльник взять?

— Паяльник-то я захватил, — обрадовал его Вася. — А вот как его нагреть?

Друзья переглянулись. Огонь разводить опасно. А другого выхода, кажись, нет.

— Придется рискнуть, — подытожил их немой разговор Петька.

— Давай.

Огонь развели быстро. Тут же, в землянке, из дубовых веточек, которые меньше дымили. Осторожно, боясь что-нибудь испортить, Вася припаял оторвавшийся проводок.

— Теперь попробовать надо! — подвел он итог своего труда.

Подключили питание. Вася стал крутить ручки, настраивая рацию на московскую волну. В наушниках что-то заскрипело, зашуршало, и вдруг явственно раздалось:

— Разгром группировки немецко-фашистских войск под Сталинградом!

— Что такое? — приник ухом к Васиной щеке Петька. — О чем они?

— Москва! — блаженно улыбаясь, сообщил Вася. — Этого диктора я по голосу знаю. Сводку передает. Распушили фашистов под Сталинградом.

— Дай-ка я послушаю, — вырвал наушники Петька. — Вот здорово-то, бегут фашисты!

Нина больше не могла оставаться в своем укрытии. Она откинула лапник, бросилась к ребятам:

— Ой, чем же я вас отблагодарю, хлопчики мои! Жизнь вы мою спасли. Теперь с рацией не пропадем.

Вася удивленно посмотрел на девушку.

— Ее рация-то, — пояснил Петька. — Она хозяйка.

Нина осмотрела рацию, опробовала ее работу. Убедилась, что все в порядке. Заторопилась.

— Вот что, хлопцы. Вы теперь домой ступайте. А я тут поработаю, — доверительно попросила она.

Петька нерешительно потоптался на месте.

— Связной должен прийти, от партизан, — пояснил он. — Дня через два. Так что я тут поблизости покараулю пока.

— Ой! — обрадовалась Нина. — Какой же ты догадливый!

— Ну, мы пошли, — деловито сказал Петька. — Ты тут поосторожнее. — Он вынул из кармана несколько хлебных лепешек. — На-ка вот тебе на обед.

Едва ребята ушли, как Нина села за рацию.

— Я — Дятел, я — Дятел! — выбивала она.

Вскоре ей ответили.

Связной, как и обещал Петька, пришел через два дня. Нину переправили в отряд. Теперь каждый вечер Дятел выходил на связь с Центром.

БЕЖИМ, ТОВАРИЩ!

За ним пришли в полдень. Крытая с железными решетками на окнах машина, прозванная в народе «черным вороном», выскользнула из переулка и круто затормозила у калитки. Вася как раз собирался в поле, за реку. Там лошадь паслась. Надо посмотреть, все ли в порядке. Мать, Елена Михайловна, словно чувствуя беду, предупредила:

— Ты, смотри, поосторожней там. А то староста что-то до тебя начал приглядываться.

— Чего ему приглядываться? — удивился Вася.

— А я знаю чего! Вчера встретил у реки, пытал все: что-то ваш Василь больно много знает про Красную Армию. Откуда у него такие богатые сведения?

— Откуда? — усмехнулся Вася. — Да от них же, от немцев. Они сами и шумят все время, что фронт выпрямляют. Как дадут им по шее, так они фронт выпрямляют.

— Ты бы попридержал язык-то, — с беспокойством заметила мать, сгребая крошки со стола. — Не ровен час, услышит кто.

— А что мне, — возразил Василь. — Я у себя дома. — И добавил примирительно: — Да ты не беспокойся, мама, все будет хорошо.

Только толкнул дверь в сени, как навстречу полиция.

— Василий Прокопенко?

— Я.

— Собирайся.

По тому, как тщательно обыскивали полицаи каждый уголок, Вася догадался, что кто-то на него донес. Возможно, за ним следили уже давно. И видно, права была мать: где-то сделал он неосторожный шаг. Хорошо, что в доме теперь ничего не хранил. Улик против него не было, и можно было держаться независимо.

— Куда меня повезут? — спросил он у полицая.

— Куда нужно, — зло ответил тот.

— А за что?

— Там узнаешь.

Обозленный неудачей обыска, полицай толкнул Васю в дверь.

— Куда же вы его? — бросилась к сыну мать.

Полицаи оттащили ее, а сына поволокли в машину.

В тот вечер Петя не дождался своего дружка. Он просидел у Тетерева неподалеку от гулявшей на лугу стреноженной прокопенковской лошади дотемна. Вася так и не пришел. Теряясь в догадках, что же стряслось там, в селе, Петр все порывался сходить в Коленцы. Но, помня строгий командирский наказ — не рисковать, Петр удержался от такого шага.

Только к утру он добрался до отряда. В штабе, куда он явился немедленно, его попросили подождать. Усевшись на крылечке, Петр все продолжал думать о Васе и все больше убеждался, что с другом его стряслась беда.

А в штабе тем временем шел разговор о Петре. Нужно было разведать гарнизон противника в Леоновке, и Перминов убеждал, что лучше Петра это никто не сделает.

— Было ли задание, — спрашивал он, — которое оказалось бы не по плечу этому вихрастому пареньку? Посмотрите, какой у него острый, цепкий взгляд, какие наблюдательные глаза!

Видимо, слова Перминова показались всем убедительными, а может, и без того все знали о находчивости, памятливости парня и потому быстро согласились с бесспорными доводами. Вскоре Петьку пригласили в хату.

— Пойдешь в Леоновку, — пояснил ему задание Перминов. — Подсчитаешь, какими силами располагают там каратели.

Петька нетерпеливо передернул плечами.

— Ты, кажется, не очень рад заданию? — удивился Перминов. — Что с тобой?

— Со мной-то ничего, — болезненно морщась, пояснил Петр. — Да дружок мой, Вася Прокопенко, где-то пропал. Обещал выйти к Тетереву, не явился.

Перминов, как мог, успокоил его:

— Если что случилось, ты теперь уже не поможешь, ничего в судьбе друга не изменишь. В чем наша с тобой цель: крепче бить фашиста, не давать ему передышки. Тогда и другу твоему легче будет, если он во вражьи лапы попал. Понял?

— Да я что! — согласился Петр. — Я всегда готов.

— Ну вот и хорошо.

Кто мог в попрошайке с осунувшимся, заостренным, будто от недоедания, лицом заподозрить опытного и зоркого разведчика? С замызганной полотняной сумкой через плечо появился Петр на улице села. Низенький, слегка прихрамывая, переходил он от дома к дому, просил милостыню. Опускал кусочки черствого хлеба в потрепанную сумку, а сам зорко смотрел по сторонам и наметанным взглядом определял, где разместился штаб карательного отряда, сколько у врага пулеметов и пушек, сколько солдат у походной кухни.

Вернулся в отряд измученный, обессилевший. Дорогой — а концы были не из коротких — натер ногу и теперь прихрамывал уже вполне естественно.

— Молодец, тезка! — всматриваясь в загорелое, погрубевшее лицо парня, хвалил его Перминов.

— Везет же парню, — говорили между собой партизаны. — Прямо в пасть к зверю ходит. И ничего.

Но не так-то легко и безопасно жилось Пете. Часто бывал он неосторожен и горяч и тогда дорого платил за свои ошибки. Эх, если бы и сейчас кто-нибудь помог удержаться от необдуманного решения! Знал Петр, опасно появляться ему в родном селе. Там ведь известно, что Петр ушел к партизанам. Но не выдержала душа, не смог он оставаться в неведении о судьбе Васи Прокопенко.

День просидел на хуторе за Тетеревом. А как стемнело, пробрался в село. Грустные вести ждали его там. С трудом сумел он выследить, когда вышла во двор Галя — младшая сестренка Васи Прокопенко. Она и рассказала Петьке, как пришли за братом, как перерыли все в доме. Ничего не нашли, а Васю все-таки увели. Говорят, в Иванков отправили. В фашистскую полицию.

Злобой закипело сердце Петра. Захотелось ему тут же отомстить за страдания друга. Для начала хотя бы приклеить листовку на дверях полицая, что навел фашистов на след ребят. Все сделал Петр чисто, да не рассчитал: когда побежал от крыльца, нарвался на патруль. И молил, и просил, уверял, что мамка больная в хате лежит, за лекарством к тетке бегал, — ничего не помогло. Отвели его к старосте. У того как раз гостили немцы из районного городка Иванков. Начались расспросы: кто да что? Зачем по ночам шляется? Выяснилось, что парня зовут Петром Зайченко.

— Зайченко? — строго переспросил немец. — Партизанский командир Петр Зайченко кем тебе приходится?

Ничего не добившись, решили задержать Петю до утра. Его закрыли в тот самый сарай, в котором он когда-то проводил «молочную операцию». Всю ночь разгребал он пальцами твердую, слежавшуюся землю под стеной сарая. К утру еле протиснулся в узкий лаз. И вовремя. Он уже слышал, как загремел засов и полицай крикнул в темноту сарая:

— Эй ты, пацан, выходи! Немцы тебе будут допрос делать. Где ты там запропал? Чуешь?

Петя не стал дожидаться, пока полицай выяснит, где он запропал. Огородами побежал к лесу.

Но пропажу быстро обнаружили. Началась погоня. Полицаи шли за ним по пятам, и ему ничего не оставалось, как повернуть к реке. Теперь он выиграл у врага несколько минут. Но река! Как переплыть Тетерев? Вот если б была лодка! И тут он вспомнил, что ребята как-то перевозили оружие с хутора на лодке. Надо поискать. А вдруг она сохранилась. Тогда — спасение. Здесь, на Тетереве, могли рыбачить его друзья-мальчишки. Петру даже показалось, что какая-то фигура мелькнула в камышах. Неужели он ошибся? Он метался по берегу реки, а лодки нигде не было. Еле живой, добежал он до низкорослого кустарника и, обессиленный, упал на землю. Все. Сейчас схватят. А у него даже оружия нет. Защищаться нечем. Вот кто-то подошел, шурша песком, коснулся его плеча:

— Друже…

Что это? Петр приподнял голову, открыл глаза. Рядом стоял парень в короткой кацавейке. Лица его Петр второпях не разглядел.

— Друже, тут лодка, в зарослях. Бежим. Скорее.

Петр вскочил как ужаленный. Бегом к лодке. Сталкивая ее в воду, они встретились лицом к лицу.

— Микола? Ты?

— Я! Прыгай!

Петр сам сел на весла. Ладоней не жалел. Зато и не заметил, как пересек широкий Тетерев. Прощаясь, обнял Колю Даниленко:

— Спасибо, друг, выручил. Теперь обожди на этом берегу дотемна. А то сцапают.

— Знаю. Не впервой, — степенно ответил Коля.

На том они и расстались. Петр надеялся, что и на этот раз Коле не изменит хитрость и сообразительность.

НА СБОРНЫЙ ПУНКТ НЕ ЯВИЛСЯ

Не единожды в тот вечер вспоминал Петр добрым словом Колю Даниленко. Не подоспей он с лодкой, не быть бы Петру в живых. А если бы и случилось чудо и он каким-то путем ускользнул от нагонявших его карателей, то, проплутав в лесу, отряда он мог бы и не застать на месте. А теперь прибыл он в самое время. Лагерь снимался со стоянки. По едва уловимым признакам Петр догадался, что марш предстоит немалый. Командиры сновали с картами, уточняли маршруты. Бойцы получали по добавочной порции боеприпасов. Петр, слоняясь от одной группы к другой, неожиданно столкнулся со своим дружком Володей из Леоновки. Познакомились они как-то в туристском походе и с тех пор, встречаясь иногда, относились друг к другу, как хорошие приятели.

— Постой! — удивился Петр. — А ты как тут?

— За тобой подался, — в тон ему ответил Володя.

— А мать одну оставил?

— У нас соседи хорошие. Приглядят.

— Куда идем, не знаешь? — попытался разведать Петр.

— Военная тайна, — усмехнулся Володя. — Кто ж тебе скажет? Да это и не так важно. Главное, не будем давать фашистам житья. Такой ад создадим этим гадам на нашей земле, аж запрыгают, как караси на горячей сковородке.

И все же Петр кое-что разузнал. Подсел он к старому партизану, вызвался помочь снаряжать пулеметные ленты. Разговорились. Поведал Петр, что был в родном селе, как попал к фашистам в лапы и как школьный товарищ выручил его из беды. Умолчал только о том, что командир сильно поругал его за этот случай и обещал даже наказать. И сказал сердито: «Пора кончать с этой партизанщиной». Странно, подумал тогда Петр, в партизанах запрещается партизанщина. Но пулеметчику об этом не сказал, так как чувствовал свою вину и понимал правоту командирскую.

А старый партизан думал о своем.

— Да, хорошо в родном селе побывать, — посылая патрон в ленту, говорил он. — Я вот сегодня тоже повеселел. Думаю, по родным моим местам пойдем.

— А где ж ваша родина? — поинтересовался Петр.

— Ну, брат, ты хитер, а я хитрее. Хочешь поперед батьки в пекло. Раньше времени маршрут узнать. Не торопись. Нужно будет, командиры сами все скажут.

Петр не стал допытываться. Но цепкая память выручила его и на этот раз. Вспомнил он, что старый партизан как-то уже рассказывал ему о своей родине. Жил он не так чтоб очень далеко от тех мест, где сейчас располагались партизаны. В Белой Церкви. А что, если и пойдут они по тылам немецко-фашистских войск в этом направлении? С боями, с внезапными налетами. Петру это было по душе. В новых местах без смелых и расторопных разведчиков не обойтись. И Петр пошел разыскать командира, чтобы попроситься в разведку.

Но то ли подмочил Петр свою безупречную до сих пор репутацию последним самовольным поступком, то ли по другой какой причине, только в разведчики его не назначили.

— Пойдешь в одну из наших боевых групп, — сказал командир. — И тебе и мне спокойнее будет. Есть там кому за тобой доглядеть. Будете подрывать вражеские эшелоны, мосты, виадуки. Трам-тарарам устраивать. Это по душе тебе придется.

Петр поначалу ворчал, просился в разведку. Но вскоре новое дело ему приглянулось, и он остался доволен неожиданным решением командира. Их небольшая группа шла, подрывая вражеские поезда, железнодорожные пути, мосты через большие и малые реки. Иногда приходилось отходить с боем, оставляя засады и секреты. Погода благоприятствовала подрывникам. Ночи стояли темные, а по утрам на леса и долины опускался такой туман, что в десяти шагах не то что человека — хату не увидишь. И, совершив диверсию, их группа обычно исчезала бесследно, словно растворялась в белесой дымке тумана. Потом, уже где-то через десятки километров, вновь наносили удар и вновь исчезали.

Но однажды Петру не повезло. Они долго лежали на опушке леса за железнодорожным полотном, поджидая эшелон с фашистами. Затекли ноги, болела спина. А состава все нет и нет. Петр не выдержал, шепнул на ухо соседу:

— Закоченел совсем. Может, его и не будет?

— Помолчи, — остановил его парень.

Петр обиделся, уткнулся носом в холодную поблекшую траву. Прошло еще, как показалось ему, не менее часа. Наконец передали: эшелон вышел с соседней станции. Наблюдатели залегли по обе стороны насыпи, готовые предупредить о первой же опасности. Петр с напарником, ломая ногти на руках, судорожно разгребал землю, расширяя углубление для мины. Послышался нарастающий гул. Едва они скатились с насыпи, как показалась голова состава. Петр не успел отбежать, лежал, вдавливая тело в податливый песок. Ему показалось, что состав уже прошел, а мины не сработали. Только поднял голову, как раздались сразу три взрыва: в голове, посредине и в хвосте поезда. Уцелевшие фашисты повыскакивали из вагонов, ответили беспорядочным огнем. Взвилась в небо зеленая ракета — сигнал отхода. Боевая группа подрывников в срок собралась на сборном пункте. Не было только Петра Зайченко. Его ждали, искали. Но безуспешно.

ПАРЕНЬ УЧИТСЯ МОЛЧАТЬ

Рассказывают, что женщина очень испугалась, когда, придя в лес за хворостом, нашла в овражке раненого партизана. Она, как-то не задумываясь, решила, что это именно партизан. Кто же другой мог быть ранен в это время в лесу?! К тому же она слыхала, что совсем недавно партизаны подорвали на железной дороге фашистский эшелон. Так что, скорее всего, от той группы отстал парень. Он, видно, долго полз, стараясь уйти подальше от места боя, потерял много крови и теперь был без сознания и даже не стонал, когда женщина волоком тащила его, положив на хворост и укрыв сверху еловыми ветками. Дома, обмыв и перевязав раненого и поближе рассмотрев его, она поняла, что перед ней совсем еще мальчишка. Двое суток он лежал без памяти, а на третьи тихонько застонал.

— Вот и хорошо, — обрадовалась хозяйка. — Подал голосок. Теперь пойдет на поправку.

И в самом деле, паренек стал быстро поправляться. Поначалу он все молчал, приглядываясь к тому, что делалось в доме. Смотрел, как хозяйка топила печь, готовила нехитрую еду. Раз в неделю она отправлялась в лес за хворостом. Приходила с вязанкой за спиной и гулко сбрасывала ее в сенях на пол. Потом входила в хату, вешала у печки старенький ватник и заговаривала с ним. Он отвечал односложно: да — нет. Это обижало ее. Все-таки она рисковала, притащив его, раненного, из лесу в свою хату. Почему же ей не доверять? Парень, видимо, тоже понимал это. И все же старался уйти от разговора с ней, действуя по пословице: береженого бог бережет. А чтоб хозяйка поменьше расспрашивала его, он все чаще находил себе какую-нибудь работу: то полочку смастерит, то печь починит. А когда оба заняты, не до разговоров. Но без конца молчать тоже не будешь. И день за днем из коротких его ответов хозяйка узнала, что родом он из села Коленцы. Брат Василий на фронте. Дома мать. Жить было трудно. Полицаи не давали покоя, грозились отправить его на чужбину, в Германию. И решил он пойти к родственникам в Белую Церковь. Поостерегался при этом, шел лесом. И вот однажды очень испугался. Услышал взрывы, выстрелы. Появились откуда-то фашисты и открыли бешеную стрельбу. Как ни хоронился он, а и его задела шальная пуля. И еще хорошо, что вовремя скатился в овраг. А то бы нашли каратели да приняли за партизана. А какой он партизан? Мал еще.

Хозяйка соглашалась, что, конечно, мал, и все спрашивала, как звать его. Фамилии своей, однако, паренек так и не назвал, сказав только, что зовут его Петей. Понимала хозяйка, что, может быть, не все было так, как он ей рассказал, но спрашивать больше не стала. Самой приходилось иной раз изворачиваться и сбивать с толку фашистских карателей.

Недельки через две начал парень собираться в дорогу. Она не задерживала, хотя и ощутимой стала в доме его подмога и жаль было расставаться с ним. Но, как говорят, вольному — воля. Тем более, что, как он уверял, родные в Белой Церкви его дожидались. Собрала ему небольшую котомочку и проводила за околицу.

— Смотри, будь осторожен, — по-матерински сказала она на прощание.

СТУК В ОКНО

Ночью в окно постучали. Василь привык к этим поздним побудкам. Он понимал (и даже был рад этому), что поскольку их хата стоит так близко от леса и от реки, то партизанам сподручнее всего заходить именно к ним. Прежде всего связные узнавали последние новости. Пока мать рассказывала все это да угощала партизан горячим чаем, Василь стоял на часах во дворе. Это был очень важный пост. В его задачу входило вовремя предупредить об опасности.

Василь вышел в темноту ночи, прислушался. Село спит. Нигде ни души. И собаки не тявкают, и коровы не мычат. Правда, горько усмехнулся Вася, коров осталось на селе мало: из многих дворов увели их фашисты. Прошелся вдоль плетня, выглянул за ворота. Все тихо. Заглянул — закрыты ли ставни на окнах в их доме. Убедился, что и тут полный порядок. Тишина осенней ночи начала угнетать его. Он прислонился к забору, затих. Скрипнула дверь. На крыльцо вышла мать, тихо окликнула:

— Василь, где ты? Поди в хату, погрейся. Я тут побуду.

Дверь скрипнула, когда Василь отворил ее. Он присел на скамейку. Привыкнув к полутьме, увидел: при тусклом свете ночника пятеро мужчин склонились над разостланной на столе картой.

— Лучше всего ударить отсюда, со стороны поля, — сказал заросший черной бородой парень. — По сведениям, тут у них пулеметов поменьше.

— Да. Но подобраться будет труднее, — заметил другой бородач.

— Ничего. По-пластунски проползем. Сейчас ночи темные.

Отдохнув, Вася опять вышел во двор. Пошел дозором вдоль плетня.

Расходились партизаны по одному. У каждого за плечами по увесистому рюкзаку с продуктами. Вася по поручению матери собирал продукты для партизан, почитай, со всего села. Так что теперь, глядя, как сутулятся мужики под тяжестью ноши, он испытывал невольное удовольствие, гордился своим участием в борьбе с ненавистным врагом.

Последнего парня Вася проводил до ближайшей просеки. Партизан на прощание крепко пожал ему руку.

— Молодец, хлопец, — поблагодарил он. — Передам командиру отряда, чтобы особо тебя отметил.

— Чего там! — застеснялся Вася. — Я завсегда рад помочь. Приходите в случае чего. И мамка рада будет.

— Да. Мать у тебя умница. Береги ее.

Беречь маму! Будто Вася этого не знает. Да он во всем ей помогает. Но разве ее убережешь, если она рискует каждый день, каждую минуту. Но все равно. Он будет стараться. Он будет часть ее забот брать на себя.

За рекой уже засветлело, когда Вася вернулся домой. Подошел к кровати матери. Спит. Бережно поправил одеяло. Пусть отдохнет. Он сам пока управится с хозяйством.

Осторожно ступая, вышел во двор, чтоб принести дров для плиты. Где-то на краю села тявкнула собака. Ей ответила другая. И вот уже зло зарычал и залился злобным лаем соседский Полкан. «С чего бы это?» — подумал Вася. Стараясь быть спокойным, набрал охапку дров, шагнул к крыльцу. Калитка с маху распахнулась, и два гитлеровца с автоматами влетели во двор.

— Хальт!

То ли сказалось утомление бессонной ночи, а может быть, просто нервы сдали, только, вздрогнув, Вася опустил руки, и поленья с грохотом покатились по земле.

Полицай, угодливо приплясывавший вокруг фашистов, подтвердил:

— Да, да. Он и есть. Василь Кириленко.

Васю увели сразу. А в доме долго еще шел обыск, и поднятая с кровати мать, в накинутом на плечи пальтишке, стояла посреди избы и украдкой, чтоб не показать свою слабость врагу, смахивала со щек слезы.

С АВТОМАТОМ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО

Злой ходил Петр по селу, ничем не мог себя успокоить. Вот и фашистов прогнали, и село освободили. Партизанские отряды и соединения избрали себе новые пути. Одни перебазировались на запад, другие влились в ряды Красной Армии. Петр вернулся в родное село. Но как грустно, как тяжко ему здесь! Лучших друзей отняли у него фашисты. Погибли Вася Прокопенко и Вася Кириленко. Не застал он в живых и Колю Даниленко. Выследили-таки его фашисты, когда он переправлял на своей утлой лодочке партизан через реку Тетерев.

Петр свернул к реке, как бы желая проследить тот путь, по которому последний раз пробежал его дружок Николай Даниленко, спеша на помощь партизанским разведчикам. Густой туман стлался по всей тетеревской пойме, закрывая берега реки. Клочья его висели над осенним, посеребренным первым морозцем лесом. Сухо потрескивала под ногой ставшая жесткой, как щетина, трава.

Сзади застучали о мерзлую землю копыта лошади. Петр машинально отпрянул в сторону, уступая дорогу.

— Эй, куда же ты? — крикнул возница. — Зазнался, что ли? Своих не примечаешь.

На дрожках сидел Володя, веселый, долговязый парень из Леоновки, с которым они партизанили вместе.

— Гора с горой не сходится… — ответил Петр, протягивая товарищу руку. — Какими судьбами?

— Да вот ищу бригадира. Всю пойму исколесил. Колхоз поднимать надо. Так, думаем, сообща…

— Что ж не в армии?

— Э, брат, да я без ноги остался. Вот только лошадка и выручает.

Петр пошел рядом. Заговорили о том, что вот наши уже и Житомир взяли и скоро вся Украина будет очищена от врага. Как самую свежую новость Володя сообщил, что принимаются меры к возобновлению автобусного движения по шоссе Иванков — Киев и можно будет съездить в столицу республики, посмотреть, какова она теперь, много ли ущерба нанес ей враг и уцелел ли там кто-либо из родичей. У Петра в Киеве родных не было, но и он не прочь был побывать там. Глядишь, знакомые найдутся.

— Фашисты, говорят, Крещатик на нет разрушили.

— Злодеи! — только и сказал Петр, сжимая кулаки.

И опять вспомнил он о гибели Коли Даниленко, об этой тяжелой утрате, особенно несносной потому, что она была для него неожиданной.

Именно сейчас, глядя, как проворно подхлестывает Володя исхудавшую лошаденку, Петр вдруг с особой силой почувствовал, как много сделал для него Коля Даниленко, какого дорогого и надежного друга он потерял. Коля был, пожалуй, самым застенчивым и тихим в их компании. Никакими особыми талантами он не выделялся и всегда маячил где-то на втором плане. Но если Коля почему-то отсутствовал, это сразу замечали, всем его недоставало. Мальчишки будто привыкли к тому, что этот маленький, робкий паренек всегда оказывался там, где его помощь была нужна. Даже если между деревенскими мальчишками возникала потасовка, то Коля, стоявший обычно в стороне, налетал на «противника» именно в тот момент, когда тот начинал одолевать «наших», и своим вмешательством перетягивал чашу победы в пользу Петькиной компании.

— Ты помнишь Миколу Даниленко? — спросил Петр. Спросил просто так, чтобы прервать затянувшееся молчание, и вовсе не надеясь на то, что Володя ответит на его вопрос утвердительно.

— Это какого ж Миколу? — переспросил Володя. — Рыболова, что ль? Который дневал и ночевал на Тетереве?

Петр улыбнулся. Ну да, рыболова. Как же он упустил эту столь разительную примету? А Володя вот не забыл об этой Колиной страсти. Хотя и не друг ему и живет за тридевять земель.

— Встречались с ним на Тетереве, — как бы поясняя, откуда он знает про Даниленково увлечение, сказал Володя.

— А-а! — протянул Петр, все еще поглощенный своими мыслями.

Да, Володя прав. Днями и ночами пропадал Коля на реке. Соорудил плот и отправился на нем в путешествие по тетеревским лиманам. И особой страстью его была рыбалка. Он почему-то любил ходить на реку один, и Петр Зайченко с Василием Кириленко, появляясь ранним утром на берегу, частенько заставали там Колю с полной связкой добротных окуней. Сняв поставленные на ночь переметы, Петр с Васей уже отправлялись в деревню, а Коля все сидел с удочкой, слегка склонившись к воде, и зорко наблюдал за подпрыгивавшим на легкой волне поплавком. Домой он не спешил. Мачеха не бывала с ним ласкова.

Вспомнив теперь об этом, Петр со щемящей тоской ощутил, как часто бывал он по-мальчишески невнимателен и несправедлив к Коле. Сколько раз в эти тяжелые два года фашистской оккупации хлопец выручал Петра из беды! А он второпях даже не всегда и благодарил его, словно жалел доброго слова. Конечно, тогда было не до нежностей. Но как-то странно получается в жизни: пока друг с тобой рядом, ты как что-то само собой разумеющееся принимаешь его услуги, бываешь даже грубоватым с ним за его назойливую заботливость. И только когда его не станет, по-настоящему оцениваешь, какой же это был незаменимый товарищ и насколько невосполнима потеря, понесенная в связи с его гибелью. И только тогда находятся нежные, добрые слова. Но тот, кому они предназначены, уже не узнает о них. И от этого горько и больно на душе. Как будто упустил, забыл сделать что-то очень важное, решающее, и теперь это ни восполнить, ни поправить нельзя. Такого бессилия перед обстоятельствами жизни Петр не ощущал даже в самом жестоком бою.

От этих тяжких дум оторвал его Володя, которому наскучило ехать молчком.

— Ты куда идешь-то? — спросил он.

— К Тетереву, — машинально ответил Петр. — Хочу взглянуть на те места, где мы с ребятами тайком от фашистов через реку переправлялись.

— Ну, тогда до встречи, — распрощался Володя. — Я левее возьму. — И он стеганул прутом по крупу лошади.

Под ногами давно уже шуршал желтый, промытый текучей водой песок, а Петр все шел и шел, в такт своим мыслям то ускоряя, то замедляя шаг. О том, как схватили Колю Даниленко, рассказала ему сегодня утром мать. И хотя до этого были у него не менее горькие потери, хотя погибли в фашистских тюрьмах его лучшие друзья — Вася Кириленко и Вася Прокопенко, эта новая утрата больно ранила его сердце. Может быть, потому, что он узнал о ней уже после освобождения родного села, когда казалось, что лишения, связанные с фашистской оккупацией, уже позади, и когда он утвердился в мысли, что кто-то из его друзей все-таки уцелел. А оказалось, что враг не пощадил никого. Правда, не раз слышал он от партизан, что где-то действует его мимолетная знакомая радистка Нина, где-то все время стучал в эфире Дятел, но где она, попробуй разыщи. С того дня как отправил ее Петр со связным, встретиться им не довелось. В отряде он бывал редко. Все больше по селам в разведку ходил. А вскоре и вовсе в другой отряд попал.

Петр остановился у самой воды, позволив легкой волне лизнуть побуревший в походах ботинок. Да, вот оно, то место, где, измученного, обессиленного, усадил его Коля в лодчонку и увез через Тетерев из-под самого носа полицаев.

И еще был день, когда гитлеровцы обложили их хату, в которой оставалась одна мать. Тогда именно Коля Даниленко, встретив Петра на берегу Тетерева, предупредил.

— Домой не ходи.

— А что там? — с тревогой спросил Петр.

— С утра каратели нагрянули. Обыск идет.

Петр резко отстранил с дороги Николая:

— Пусти!

— Они тебя ищут.

— Все равно пусти. У меня граната есть. Как шугану — всех разметет.

— Что ты! — остановил его Даниленко. — Их там пропасть. Я с чердака наблюдал: дом со всех сторон обложили. И не подойдешь.

— Мамку забрать могут! — взмолился Петр. — Пусти. Не прощу себе, если мать не выручу.

Они стояли лицом к лицу, возбужденные, с горящими глазами, и Николай все так же решительно преграждал путь Петру.

— Ничем ты сейчас матери не поможешь, — убежденно говорил он. — Если ничего не найдут, может, еще и оставят ее в покое.

И чем дольше говорил Николай, тем все больше охладевал Петр, уходила его горячность, уступая место здравому смыслу. И, думая теперь об этой встрече, Петр понимал, что Даниленко тогда второй раз спас его от неминуемой гибели. И как же так случилось, Микола, что на твоем последнем пути не повстречалось такого же надежного товарища, как же никто не предупредил тебя о грозящей опасности, когда ты делал эти последние шаги навстречу смерти?

Теперь уже было точно установлено, что выследил Колю полицай. Он же привел карателей по его следам и устроил в камышах засаду. Ранним утром, когда солнце едва позолотило зеркальную гладь реки, Коля возвращался в село. Он вез в своей верткой лодочке партизанского связного, которому предстояло совершить потом нелегкий путь в Иванков. Еще до войны не раз пересекали мальчишки Тетерев на утренней заре. Что за прелесть плыть в такой ранний час по реке, когда все вокруг еще охвачено ночной дремой и только неугомонный ветерок начинает слегка рябить играющую всеми цветами радуги ленту реки да тихо шуршать в камышах! Но слишком опасен был в то утро рейс, чтобы можно было отвлечься и следить за неповторимыми красками природы. Низко пригнувшись, Коля слегка перебирал веслами, чуть касаясь ими воды и почти не оставляя за собой следа. Но все его предосторожности были напрасны. За ним с жадным любопытством и нетерпением наблюдали десятки глаз. И в тот момент, когда лодка легонько ткнулась в отлогий песчаный берег и Коля с облегчением положил весла, считая, что самый опасный участок пути уже позади, на них уставились черные дула автоматов.

— Руки вверх!

Коля упал на сырой, холодный песок, а партизан, откинувшись резко назад, бросился в реку, надеясь преодолеть ее вплавь. Но слишком близким было расстояние до бойца и слишком часто ложились фашистские пули вокруг него, чтобы можно было рассчитывать на спасение. Лишь один раз голова партизана показалась над водой.

Колю грубо схватили и, ругаясь, поволокли в село. Его провели по улицам, избитого и окровавленного, а потом на машине отправили в Иванков. Оттуда он уже не вернулся.

О том, что случилось с ним после, как он прожил остаток дней своих, ничего не могла сказать Пете мать. Посоветовала только сходить к Даниле Кириленко — отцу Петиного приятеля Васи. Он сидел в фашистской тюрьме в Иванкове и, говорят, виделся там с Даниленко.

Что ж, Петр послушался совета, зашел к дяде Даниле. Грустные вести поведал ему отец Кириленко. Не раз водили его на допрос, но один особенно запомнился. Устроили ему очную ставку с молодым Даниленко. Фашистский следователь все допытывался, откуда у хлопца лодка да что делал он за Тетеревом.

— Рыбу ловил, — утверждал Даниленко. — Страсть моя — рыбалка.

Данила подтвердил, что до рыбалки Коля большой охотник и еще до войны днями и ночами пропадал на реке.

— А что за парень был в лодке? — не унимался следователь. — Связной? Партизан?

— Какой партизан? — усмехался Коля, поддерживая рукой разбитую губу. — Наш же, сельский, вместе рыбачили.

Полицай, тот самый, который донес на Колю, с хрипотой кричал, что не раз видел, как Даниленко переправлял партизан на ту сторону Тетерева, но хлопец стоял на своем: на реке он с приятелями рыбачил, помогая прокормиться семье, для того и лодку берег, прятал. Потому как без лодки настоящей рыбалки не будет. Так ничего и не добились у него на допросе. А больше Данила его не видел.

И теперь мучительно переживал Петр, что не смог помочь своему дружку, не выручил его из беды. Ведь удалось же Петру вызволить из тюрьмы свою мать. Забрали ее фашисты. Увезли в районный центр Иванков. Посадили в одиночку. Очень разволновался тогда Петр. Ходил к командиру партизанского отряда, просился на диверсию. Но вскоре понял: непростое это дело. Для налета на тюрьму у партизан нет сил. А один сунешься — сам погибнешь. И мать не спасешь. Надо искать другой путь. И Петр, как тогда ему казалось, его нашел.

Долго бродил он по окрестным лесам и селам, пока не встретил полицая, жившего когда-то у них в Коленцах, а теперь служившего гитлеровцам в Иванкове.

— Послушай, — по-мальчишески дерзко сказал ему Петр. — Ты знаешь, мне терять нечего. Но и ты поимей в виду: если не освободишь мать, на краю света тебя найдем. Отомстим за нее. Меня ты знаешь.

Покосился тогда на него полицай. Ничего не сказал, но и не тронул.

А вскоре узнал Петр: освободили из тюрьмы его мать. Не ведал только он, что здесь сработали иванковские подпольщики. И думал, видно, угроза его подействовала. Вот так бы и с Колей Даниленко. Да прозевал он момент. Сам в то время попал в беду, был ранен при подрыве фашистского эшелона, едва потом снова отряд нашел.

На ком же сорвать теперь свой гнев Петру? Кому отомстить за гибель друзей? Петр поправил ремень автомата на плече. Он хорошо знает, кто его враг. Он сумеет постоять за советскую Родину. Пора в путь. Вот только переправиться бы через реку, посидеть на том берегу, где сиживал когда-то, поджидая знакомых ребят. Петр плотнее прижал локтем автомат к спине, стал торопливо шарить взглядом по берегу, нет ли где лодки…

В тот же день он ушел с войсковым подразделением на запад. Говорят, что в конце войны его видели под Берлином. Он шагал в солдатской каске с автоматом через плечо.

ЭПИЛОГ

Зимин вернулся с боевых стрельб лишь через сутки к исходу ночи. Удивился, что в комнате сына горит свет, и сразу прошел к нему. Вовка встретил его виноватой улыбкой. Глянув на строгое, повзрослевшее лицо сына и почувствовав тоску в его всегда ясных, а тут вдруг запечаленных глазах, Зимин с тревогой спросил:

— Ты что же это, и не спал еще?

Вовка поднялся отцу навстречу, произнес извинительно:

— Прости, папа, только сейчас дочитал. Вот лег и не могу заснуть. Все думаю, думаю.

Зимин присел на стул у кровати, положил руку на горячий лоб сына.

— Переутомился?

— Да нет. Просто сразу все это… Столько мыслей! Никак не могу уложить их по порядку.

— Может, я помогу?

Вовка приподнялся на локтях, спросил:

— А где сейчас Перминов, тот, что командовал разведчиками?

— Живет в Москве.

— А другие?

— Все разбрелись по стране. Многие, правда, живут в Киеве, в Иванкове. Да ведь встречаться приходится редко. У каждого работа, семья…

— Погоди, папа, — остановил его сын. — Скажи, а кем был ты? Ведь о себе ты ни слова не написал. Кем же был ты там, в отряде?

Зимин хотел было обратить все в шутку, но тут же подумал, что вопрос этот естествен.

— А как ты думаешь? — в свою очередь, спросил он. — Кем был я?

— Командиром партизанского отряда, — выпалил Вовка.

Зимин рассмеялся:

— Ну, нет. Для этого я был слишком молод.

Вовка не смутился и высказал новое предположение:

— Комиссаром.

— Нет, Вовка, нет. Я был тем разведчиком, который встретил Петьку в лесу, у костра. И было мне в ту пору восемнадцать лет. Шустрый я был тогда. И вот за эту расторопность назначили меня связным при подпольном райкоме партии. Э! Сколько я прошагал по украинским лесам! И в оккупированном фашистами Киеве был, с секретарем подпольного обкома компартии Украины встречался. Лично от него приносил распоряжения и в райком и в отряд. И неправда, что я о себе не написал. Тут, — указал он на папку, — несколько раз упомянут Николай, разведчик. Вот это я и есть.

Зимин подтолкнул сына в бок:

— Ну, отворачивайся к стенке и спать. А то проспишь, на экскурсию опоздаешь.

В комнату заглянула Нина, улыбнулась и прикрыла дверь.

— А мама? — спросил Вовка.

— Что мама?

— Слушай, папка, не хитри. Я, кажется, все понял. — Вовка счастливо улыбнулся и заговорил с нотками торжества в голосе, прямо глядя в широко открытые отцовские глаза: — Ты ее иногда называешь Дятлом. Не отпирайся, я слышал. Только я все думал, почему Дятел? Она такая маленькая, нежная. Уж лучше бы Синичка… Но теперь я понял. Так, значит, мама…

— Сдаюсь, Вовка! — воскликнул Зимин, рывком поднимаясь со стула. — Твоя взяла. Мама была той радисткой, которую спас Петька. Ну, теперь все. Спать, спать!

— Слушай, папа, погоди, — попросил Вовка. — Скажи, а что же случилось с Петром Зайченко? Он так и не вернулся домой?

— Нет, не вернулся, — ответил Зимин. — Был я в Коленцах после войны, наведывался и в Иванков, в районный центр, разговаривал со старшим братом Петра — с Василием Зайченко. Не вернулся Петр в свое село, и никаких о нем сведений не было. Вроде как пропал без вести. Одно только сказал мне Василий, будто видели Петра под Берлином.

— Об этом у тебя написано.

— Я написал все, что знал.

— Все? — нетерпеливо спросил Вовка.

— Все, что сказал мне Василий Зайченко, — уточнил Зимин. — Долго искал я, где затерялся след моего партизанского друга. Все безуспешно. А вот совсем недавно встретил одного фронтовика. Прошел он боевой путь от Волги до Берлина. Разговорились. Рассказал он о своих боевых делах, а я — о своих. И конечно, упомянул о Петре Зайченко, посетовал, что не могу никак разузнать, что с ним сталось на последнем отрезке войны. И припомнил тот фронтовик, что был у них в подразделении ефрейтор Петр Зайченко, автоматчик. «Лихой парень, — сказал он. — И погиб геройски».

Вовка склонился к отцу:

— Так это тот самый Зайченко?

Зимин не сразу ответил.

— Понимаешь, сынок, — сказал он, — не берусь утверждать наверняка, тот ли это Петр Зайченко, что служил у нас в отряде. Если б я его сам видел. А фронтовик тот не все знал, не все помнил. Сказал, что родом Зайченко вроде бы с Украины. Это сходится. Что бывал он в партизанах. Это тоже сходится. Вот и все. И еще рассказал он про подвиг бойца Зайченко. И по тому, как дерзко вел он себя в бою, тоже выходило, что это наш Петр. Я все собираюсь подробно описать его подвиг.

— Расскажи, папа, — попросил Вовка.

— Да ведь время позднее, попадет нам от мамы, — сказал Зимин.

— Ничего. А так я все равно не усну. Хочу знать все о Петре, до конца.

Зимин откинулся на спинку стула, припоминая все, что он узнал о последнем подвиге Петра Зайченко.

— Это случилось весной, примерно за месяц до победы, — начал он. — Наши войска штурмовали Зееловские высоты на подступах к Берлину. Бои шли тяжелые. Фашисты называли Зееловские высоты замком Берлина. Ефрейтор Петр Зайченко шутил в окопах с бойцами: «Откроем, ребята, замочек?»

Но в первой же атаке подразделению пришлось туго. Сплошной стеной стояли вражеские укрепления. Не подступишься. Петр понимал, как важно ворваться в траншею противника. Но какую-то сотню метров мешал преодолеть фашистский дзот. Укрытый в нем пулемет бил по нашим бойцам, не давал подняться.

«Надо уничтожить этот пулемет, — сказал командир взвода. — Забросать его гранатами. Кто пойдет?»

«Я», — вызвался Петр Зайченко.

В подразделении все знали его лихость, знали, что он не отступится, пока не выполнит задачу. Но тут и нужен был лихой наскок и презрение к смерти. Командир согласился.

«Иди», — сказал он Петру.

И Зайченко ужом пополз к дзоту. Все произошло на виду залегших перед дзотом бойцов. Петр подполз и бросил в амбразуру дзота одну за другой две гранаты. Махнул рукой, дескать, пошли вперед. Но когда бойцы поднялись в атаку, вражеский пулемет вновь открыл огонь. Зайченко бросил еще гранату, но не попал. Граната взорвалась недалеко от амбразуры, взметнув столб огня и земли. Петр поднялся и крикнул: «Вперед!»

Но из дзота вновь резанула по нашей цепи огненная очередь пуль. Петр упал на землю. Что было делать? Выходит, он не выполнил приказание командира, не уничтожил фашистскую огневую точку, и теперь под вражеским огнем погибнет много наших бойцов. Я представляю, каково было в этот момент состояние Петра Зайченко. Вообще парень нетерпеливый, горячий, не привыкший долго раздумывать, он искал мгновенного решения, готов был на самые крайние меры, только бы заставить замолчать ненавистный ему фашистский пулемет. Он никогда не думал о себе, о своей безопасности. С детства привык выручать товарищей в беде, подставляя себя под удар. И он решился на дерзкий поступок.

Конечно, это я сейчас так долго обо всем этом рассуждаю, а тогда у Зайченко для принятия решения оставались секунды. Бойцы лежали под огнем, гибли от вражеских мин и снарядов. Зайченко приподнялся, рванулся вперед и кинул свое тело на амбразуру вражеского дзота. И тотчас же фашистский пулемет замолчал. Поднялись и пошли в атаку каши бойцы. Зайченко уже не видел, как они ворвались во вражеские траншеи, в рукопашной схватке отбросили фашистов и пошли дальше — на Берлин.

Когда бой затих, командир батальона послал бойцов на то место, где совершил свой последний подвиг Петр Зайченко. Но около вражеского дзота, преградившего во время боя путь нашей пехоте, они никого не нашли. Подобрали ли его санитары, или похоронила огромная авиационная бомба, упавшая рядом с дзотом, — этого никто так и не узнал.

Зимин замолчал. Вовка сидел удрученный.

— Вот и все, — сказал отец.

— Погоди, — попросил опять Вовка. — У тебя когда отпуск?

— В июле, наверное. Если не случится чего-нибудь непредвиденного. Ты же знаешь…

— Знаю, — согласился Вовка. — А ты куда поедешь отдыхать?

— Еще не решил.

Резким движением откинув одеяло, Вовка приподнялся с постели, горячо зашептал:

— Папка! Слушай, давай поедем на Киевщину. Побывали б в Коленцах, на Тетереве, прошли б по тем местам, где ты воевал. А? Можно было бы и ребят из нашего пионерского отряда взять. Вот бы они обрадовались! А еще — собрать бы деньги или заработать в колхозе на уборке да обелиск поставить в память о тех ребятах, что помогали партизанам. Как ты думаешь?

Зимин с удивлением смотрел на сына. Кажется, он не замечал за ним раньше такой предприимчивости.

— Что ж, — сказал он. — Неплохая мысль. Только зачем так сразу — обелиск. Где ты денег наберешь?

— Наберем, папка, наберем, — уверял Вовка. — В газете объявим.

Зимин не стал спорить:

— Хорошо. Детали потом обсудим.

Он вышел на балкон. В небе гасли далекие звезды. А Зимин думал, что он обязательно еще побывает у ребят в пионерском лагере и расскажет им о партизанском отряде и о разведчике Петре Зайченко. Ведь это очень важно, чтобы сыновья знали, как жили их отцы, как они воевали. Теплая рука легла на его плечо. Зимин улыбнулся.

— Разгласил тайну? — спросила Нина.

— Разгласил.

— Ну и хорошо.

— Ты бы видела, как он на меня с вопросами налетел! — не утерпел, похвастал Зимин. — Знаешь, он, оказывается, догадывался, что неспроста я называю тебя Дятлом.

— Вот видишь. Посмотри-ка, как ты растревожил его.

Вовка, разметавшись на кровати, что-то бормотал во сне. Иногда вырывались слова погромче, и можно было различить:

— Первая — пуск! Я — Дятел, я — Дятел!

Зимин поднес палец к губам.

— Тс-с! Ракетчик растет, — с гордостью произнес он.

— Радист, — поправила его Нина.

Стараясь не шуметь, они на цыпочках вышли из спальни. Занимался рассвет.