Мальчик девочку искал — Владислав Крапивин

Страница 1
Страница 2

Пирожки и кочерыжки

Пахучие травинки залезли Авке в ноздри. Он зажмурился и зачихал. Потом выбрался из сена по плечи. Кругом зеленел обширный луг со стогами. На горизонте туманно синело что-то вроде города. Не было никакой подземной черноты, в безоблачной вышине лучисто сияло солнышко.

Авка подвигал руками-ногами. Кажется, ничего не болело… Ой, нет, болело – под глазом. Но это ерунда, не первый раз. Авка вылез из стога, собрал с себя сухие стебли. Посмотрел под ноги. Он стоял среди обычного клевера и желтых цветков под названием «утята». Может быть они растут прямо на спине одного из китов? Поди разберись! Авка понял, что без помощи местных жителей ему – ну, никак. Оглянулся. И – опять удача! Местный житель вышел из-за стога. И приветливо сказал Авке:

– Доброе утро.

Это был мальчик. Удивительный мальчик! Сразу видно, что очень воспитанный и ничуть не задиристый. Примерно Авкиного возраста или чуть постарше. Пухлые щеки мальчика были чистыми, синие глаза умными, а светлые волосы длинными до плеч. На мальчике был белый костюм с отглаженными брюками и короткой курточкой. Из-под ворота наружу пышно выбивался зеленый бант с белыми горошинами. В тыквогонской столице так одевались (и то не всегда, а для концертов) юные певцы и скрипачи. А здесь? Может быть, в этом краю все мальчишки такие?

Авка снял с мятых штанов еще одну травинку и вежливо наклонил голову.

– Доброе утро…

– Признаться, я никого не ожидал тут встретить, – улыбнулся мальчик (он просто излучал доброжелательство). – Думал погулять в этом безлюдном месте, пополнить запас поэтических впечатлений… тем более что такая славная погода и наконец-то появилось настоящее солнышко… Иду и – вдруг такая неожиданная встреча…

– Извините, если я помешал вам, – в тон собеседнику отозвался Авка. Надо было приспосабливаться к местным обычаям.

– Ничуть не помешали! Наоборот!.. Я просто удивился! Вы будто с неба упали!

Авка глянул вверх, мигнул от солнечного света.

– Пожалуй, так оно и есть…

– О-о! Вы хотите сказать, что попали сюда из Верхнего мира?

– Боюсь, что так, – признался Авка. – Я забрался в дупло, долго спускался куда-то, потом меня чуть не проглотила Большая Черная Пустота, еле спасся… И вот…

– Как это замечательно! Я до сих пор не был знаком ни с кем из верхних жителей. Мои бабушка и дедушка были оттуда, но я их, к моему горькому сожалению, не помню… Ох, но вы, кажется, ушиблись! Наверно, вы стукнулись глазом о колено. Такое случается при падении с высоты…

– А что, заметно?

– М-м… взгляните сами. – Вежливый мальчик достал из кармана зеркальце. Авка взглянул. Да-а, синяк под глазом был полновесный. Скажем, как после выяснения отношений с кем-то из одноклассников.

– Это не об колено, – вздохнул Авка. Он считал что не следует делать тайну из своих приключений. – Это я сам себя кулаком. Чтобы искры из глаза. А иначе как разогнать темноту…

– О-о! – снова обрадовался мальчик. – Так не от этих ли искр загорелось нынешнее солнышко? Ведь до сих пор мы жили при всяком случайном свете. Искусственные солнца у нас делаются в мастерских и подвешиваются над каждым кварталом и площадью, они похожи на фонари. О настоящем солнце мы знали понаслышке, очень ждали что оно наконец появится, и сегодня утром – такая радость! В городе будет праздник…

– А давно ли оно появилось?

– Около двух часов назад.

– Тогда это не я, – вздохнул Авка. – Я звезданул себя по глазу всего две минуты назад. И сразу свалился сюда.

– Нет, это вы! Просто вы очень долго падали, а показалось, что быстро. Это называется «эффект темпорального сжатия», нам объясняли в школе. Правда я не всё понял, потому что с физикой и математикой, увы, не в ладах. Другое дело – словесность и риторика…

«Оно заметно», – подумал Авка и вежливо заметил:

– Видимо, у вас в школе очень сложные программы.

– Для кого как. У меня, к сожалению, чисто гуманитарный склад ума…

– У меня тоже… И я не понимаю. Неужели искры из глаза могут зажечь настоящее солнце?!

– Конечно! Солнце может вспыхнуть от чего угодно, если его очень долго и очень сильно ждут!.. И кроме того…

– Что? – опасливо спросил Авка.

– Как я понимаю, эти искры были частью вдохновенного горения, не правда ли?

– Простите, как это?

– Но вы же ударили себя, чтобы одержать победу над черной всепоглащающей Пустотой! Не так ли?

– Ну… да.

– Значит, вы совершили подвиг!

– Какой там подвиг! – искренне воспротивился Авка. – Я с перепугу.

– Подвигу ведь все равно, отчего он совершился, – рассудительно заметил мальчик. – Главное результат. И результат – вот он. Сияет… Подождите… У меня сочинилось вот что!

Мечтал весь наш Глубинный мир,
Чтоб вместо маленьких светил
Взгорелось общее светило
И чтоб на всех его хватило —
И вот пришел сей светлый пир!

– Вы настоящий поэт!

Пухлые щеки юного стихотворца стали розовыми.

– Не совсем настоящий… Но я стараюсь. Одно мое стихотворение было напечатано в газете «Глубинные новости». По поводу открытия нового фонтана. Там, на мой взгляд, есть неплохие строчки… – Мальчик возвел к небу взгляд и почти пропел:

Хвалить мы будем неустанно
Всех тех, кто подарил фонтан нам.
Всему воскликну миру я:
«Прекрасна светлая струя!»

– Замечательно, – сказал Авка (почти искренне).

– Я рад, что вам понравилось… И… может быть, нам пора уже познакомиться?

– Конечно! Меня зовут Август Головка. А уменьшительное имя – просто Авка.

– Замечательно!.. А мое имя – Пунтий Закваска… Одноклассники и родители зовут иногда сокращенно: Пуня… – И он тихонько вздохнул. – Но это временно. Когда я начну печататься всерьез, то возьму себе поэтический псевдоним…

– Какой? – с интересом спросил Авка. Потому что Пунтий Закваска явно ждал этого интереса.

– Я думаю… Лучезар Крылатый. Как вы считаете, это не очень претенциозно?

– Пре… что?.. А! Нет, что вы! В самый раз… А уменьшительное имя можно сделать Лучик. Ну, будто маленький луч. Тоже… по-поэтически…

– Вы правы!

– Если хотите, я так и буду вас звать. Прямо сейчас… – Авка, по правде говоря, чувствовал, что не лишним будет подсластить отношения с местным жителем. Пригодится…

– Я… конечно, не возражаю. Наоборот, – расцвел Пуня-Лучик. – Это послужит мне даже как бы лишним толчком… к поэтическому развитию. Дело в том, что я не мыслю себе в жизни другого занятия, кроме стихотворного труда. Я изложил это даже в своем поэтическом кредо.

– В чем?

– Вы не знаете, что такое кредо? – изумился Лучик. И смутился. – Ох, извините…

– Кажется, знаю, – вспомнил Авка.. – Нам говорили на уроке истории. Это вроде как главная установка. Такое основное понятие…

– Да! И вот как оно у меня звучит:

На свете дела лучше нету,
Как быть прославленным поэтом
И воспевать весь мир вокруг.
И будет каждый тебе друг…

Потому что каждый поэт должен ко всем испытывать дружеские чувства… Вот я увидел вас и сразу…

– Я тоже, – сказал Авка совсем уже без всякой хитрости. Потому что Пуня-Лучик и правда был славный. Может, в Авкиной школе кто-то и хихикнул бы: «бзяка-задавака», но Авка видел, что у Лучик сыплет свои стихи не для хвастовства, Это он из безоглядной любви к поэзии, тут уж ничего не поделаешь. Зато добрый.

– Только, пожалуйста, никому не называйте мой полный псевдоним, – осторожно попросил будущий Лучезар Крылатый. – Он пока тайна. Вы ведь не выдадите?

– Конечно, нет! Выдавать чужие тайны – это самая подлая гугнига!

Лучик удовлетворенно кивнул. Видимо, что такое «гугнига», в этом мире знали.

– Скажите, Авка… а у вас есть какая-нибудь тайна? – спросил Лучик очень деликатно.

Авка не удивился. Кажется, у них с Лучиком намечалась дружба, а в этом случае всегда принято делиться тайнами.

– Конечно, есть, – вздохнул Авка. – Иначе зачем бы я сунулся в тот пустой осокорь очертя голову? Но это долгая история. Рассказать?

– Разумеется! – И Пуня-Лучик с размаха уселся в сено. К своему блестящему костюму он относился с поэтическим небрежением. Авка сел рядом. И рассказал все с самого начала – про Звенку, про Мукку-Вукку и свои планы.

Лучик был хотя и поэт, но не совсем бестолковый. Суть вопроса он уловил быстро. И деловито высказал свои суждения.

По его словам, БЧП была никакая не пустота, а, скорее всего, обрывок старого гравитационного поля (то есть силы тяготения). Она думала, что кого-то растворяет, а на самом деле только пропускала сквозь себя и сваливала сюда, в подземный мир. За долгое время здесь набралось столько всего – и вещей, и живых существ, что начала развиваться своя особая цивилизация…

Насчет китов здесь тоже слышали, но до них еще очень далеко. И помочь Авке сможет, пожалуй только Председатель ПУУКа (Подземного Универсально-Ученого Круга) – знаменитейший и всё знающий академик Уко Двуполовинус.

– До него, наверно не добраться, – загрустил Авка.

– Я постараюсь помочь. Мы немного знакомы. В прошлом году он выступал у нас в школе с лекцией про вывернутые пространства, а я читал ему стихотворное приветствие:

Мы рады, что Вы здесь, глава ПУУКа —
Великий наш Двуполовинус Уко,
И пусть же осеняет нас всегда
Прекраснейшая Ваша борода!

Потому что у него седая бородища – во, как два крыла! Он потом подозвал меня и говорит: «Юноша, у вас талант. Заходите как-нибудь в гости, поговорим о музах…» Ну, я не заходил, конечно, стеснялся. А теперь можно попробовать.

Да, в самом деле удача не оставляла Авку! Может, и правда до встречи со Звенкой не так уж далеко?

– Идем скорее!

Лучик с готовностью поднялся. По луговой траве они зашагали к синевшему вдали городу. Но почти сразу Авка спохватился:

– Ох… А как я с таким синяком-то? Что скажут люди в вашем городе?

– Скажут: герой! Когда узнают, что это ты зажег солнце! – Во время беседы они незаметно перешли на ты.

– А не попадет? – поежился Авка.

– За что?

– Мало ли… Раньше тоже зажигали. А их за это на костер или в темницу… – Авке вспомнились кое-какие факты из уроков истории.

– Не попадет. Наоборот, будут прославлять и благодарить… Хотя…

– Что? – испугался Авка.

– Если бы даже и то, чего ты боишься… Страдания облагораживают человеческую жизнь.

Авка сказал, что не хочется ему облагораживаться таким способом. Некогда это, и вообще…

– И все-таки я тебе завидую, – вздохнул Лучик.

– Нашел чему…

– Да я не про костер и темницу, а про те страдания, которые уже есть. Из-за Звенки. Мне бы такие! Любовные муки поэту во как нужны, а их у меня еще ни капельки не было… Да и вообще никаких…

– Совсем никаких страданий? – посочувствовал Авка.

– Только мелочь всякая. Например, объяснение с папой, когда он узнал про переэкзаменовку по математике… Правда одно серьезное страдание имеется, но я уже притерпелся. Потому что никуда не денешься…

– А… какое оно? – осторожно сказал Авка.

– Ты ведь и сам видишь…

– Ничего я не вижу! Где оно?

– Посмотри на меня как следует.

– Ну… смотрю. И что?

– Разве у меня поэтическая внешность?

– А разве нет? И прическа, и бант…

– При чем тут бант! Поэты должны быть стройные, с талией, а я… Девчонки меня зовут «Пу-Пу». То есть «Пуня-пупсик»…

Лучик и правда был кругловат. Не только лицом, но и телом. Пухлые формы слегка распирали тесный костюмчик. Но Авка деликатно утешил нового приятеля:

– Не переживай. По-моему ты вполне…

– «Вполне» от слово полный…

– Я не это хотел сказать!

– Что ни говори, а все равно… Да я сам виноват! И здешние законы природы. Ты погляди вокруг внимательно!

Авка и без того заметил, что природа здесь с причудами. Например, он пускал на ходу Пуниным зеркальцем зайчиков – по траве, про кустам – и эти солнечные блики превращались в желтых бабочек. Неподалеку прошли две ярко-зеленые коровы. Вокруг летали круглые, плохо различимые предметы – похожие на блюда с бутербродами и большие полупрозрачные тыквы. Авка почти не удивлялся. Мало ли что бывает в незнакомом мире. И, к тому же, такое ощущение, будто ты во сне.

Лучик щелкнул пальцами. Перед ним и перед Авкой повисла в воздухе большущая глиняная миска с поджаристыми пирожками. У Авки моментально побежали слюни.

– Бери уж, – вздохнул бедный Пу-Пу. – Все равно пропадать.

– Почему? – перепугался Авка. Он уже успел надкусить изумительный пирожок с малиновым вареньем.

– Да не тебе, а мне… Мучная пища мне полностью про-ти-во-по-казана. А я не могу удержаться. Пончики и плюшки люблю так же, как стихи. И стоит о них подумать, как миска или поднос – нате вам, перед носом.

– И каждый так может?!

– Не каждый, а у кого яркое поэтическое воображение. Но у меня-то оно как раз такое…

«Плохо твое дело», – подумал Авка (не забыв при этом сжевать второй пирожок; он ведь завтракал-то давным давно, в другом мире).

– Послушай, Лучик, ты это… борись с собой. Проявляй силу воли. Вот как раз тебе и будет страдание. Польза и для поэзии, и для тела…

– Не могу, – со слезинкой в голосе признался Лучик. – Думаешь, я не пробовал? Это сильнее меня…

– Тогда придумай мучной стряпне замену, – посоветовал Авка (и съел пятый пирожок; миска всё не улетала). – Такую, от которой не полнеют.

– Например… – сумрачно сказал Лучик (он тоже ел пирожок, безнадежно так).

– Например… у вас тут разводят капусту?

– Конечно. Пирожки с капустой я тоже люблю.

– Не смей думать о пирожках!.. У нас, когда мама начинает солить капусту, от каждого кочана остаются кочерыжки. Они очень сладкие и полезные, в них витамины. А потолстеть от них совершенно невозможно. Посмотри на меня!

Лучик с печальной завистью посмотрел на поджарого тонконогого Авку. Авка же подумал: «Интересно, а у м е н я есть поэтическое воображение?»

– Кыш! – приказал он миске с пирожками (которые не убывали). Зажмурился и представил медный тазик с кочерыжками. Открыл глаза… Ура! Тазик был тут как тут, а пирожков след простыл!

– Бери! – велел Авка Лучику. И захрустел кочерыжкой сам. – Ну как?

– Н-ну… – с большим сомнением отозвался Лучик. Жевал он без радости.

– Не «ну», а прекрасно! У тебя же богатое воображение!

– И что с того?

– Вот и вообрази, что это самая прекрасная еда!

– Что-то… никак…

– Какой же ты тогда поэт? Извини уж, но тогда ты… так навеки и останешься «Пу-Пу».

– Нет!! – Лучик вцепился зубами в кочерыжку, как тигр в пойманную дичь. Даже зарычал тихонько. И сгрыз хрустящее угощенье в три секунды.

– Вот так и живи дальше, – наставительно произнес Авка. И повторяй заклинание…

– Какое?

– Сейчас досочиняю… – Авка вдруг тоже ощутил в себе стихотворные способности. – Минутку… Вот!

Очень вредны пирожки и пышки,
Хоть у них весьма приятный вид.
Лучше от капусты кочерыжки!
Можно грызть их даже до отрыжки,
Это ожиреньем не грозит!

– О-о! – изумился будущий поэт Лучезар Крылатый. И сам не заметил, как сглодал еще кочерыжку. – Неужели это ты… сам… сейчас…

– Ну да…

– Значит, ты тоже поэт!

– Нет, что ты! Я раньше никогда не сочинял. А здесь… это от того, наверно, что рядом ты. От тебя исходит поэтическое излучение!

– Ну уж… – с удовольствием смутился Лучик.

– Конечно!.. Ты только смотри, не отказывайся от кочерыжек!

– Ладно… А ты все-таки поэт. Несомненно! Какая блестящая рифма: «Кочерыжки – отрыжки»! И какая аллитерация! Тревожный звук «р-р» так и перекатывается в строчках: «гр-ры… гр-ро…»

Авка не знал, что такое аллитерация и скромно молчал. Лучик же явно завидовал Авкиным стихам, хотя и скрывал это за восторгом.

– Знаешь что? Давай я подарю эти строчки тебе! – нашелся Авка.

– Ну что ты…

– Нет, правда! Я дарю!

– Но это же будет нечестно, если я их… себе…

– Они все равно почти твои! Если бы мы не встретились, я бы никогда их не сочинил! Все дело в твоем излучении…

– Ну, если ты настаиваешь…

– Изо всех сил настаиваю! – И чтобы совсем убедить Лучика, Авка хитро добавил: – Только я попрошу одну награду.

– Любую!.. А какую?

– Когда ты станешь знаменитым и будут напечатаны твои книжки, ты мне подаришь одну со своей подписью…

– Конечно!.. Мало того, я даже посвящу тебе поэму с этими самыми строчками! Про кочерыжки! Она будет называться «Страдания поэта при выборе между телесной и духовной пищей»… А еще, если ты позволишь, я напишу поэму про любовь. Про твою. Потому что своей у меня пока не было… Ох, нет! Чуть не забыл, это же тайна!

– Да ладно уж, – махнул рукой Авка. – Тайна эта не надолго. Все равно придется рассказывать и вашему… Двуполовинкусу, и китам. Иначе как сдвинуть материки?.. Ох, Лучик, а я ведь босиком! Неудобно как-то в таком виде к академику…

Дело в том, что ни башмаков своих, ни фонарика. Авка, разумеется, не нашел. Наверно, БЧП забросила их в другое место. А может, и правда растворила…

– Наоборот, это хорошо! Сразу видно, что ты после опасного путешествия!.. Значит, можно браться за поэму? У меня уже родились несколько строчек. Послушай!

Ноет, как разбитая коленка,
Чувство под названием разлука.
И стрелою, пущенной из лука,
Я лететь к тебе мечтаю, Звенка…

Эти стихи понравились Авке всерьез. Сильно! Даже в глазах защипало. Потому что скуластая зеленоглазая Звенка (некрасивая!) удивительно ярко вспомнилась опять. Знала бы она, в какие дали ради нее угодил Авка!

– Лучик! Идем скорее!

Чудеса чудес и всяческие чудеса

И они зашагали по луговой траве – мимо зеленых коров (интересно, а молоко у них тоже зеленое?), мимо стеклянных башенок, похожих на громадные бутылки, заткнутые павлиньими перьями.

Несколько раз вокруг Авки и Лучика начинали летать непонятные шары. Они были похожи на пятнистые тыквы, окруженные синеватой дымкой.

– Лучик, это что?

– Планеты, – обыкновенным голосом отозвался юный поэт.

– К… какие планеты?

– Ну, вроде нашей, только в ином масштабе. Они залетают к нам из других пространств. Наверно, им здесь уютнее, чем в безвоздушном космосе…

Авка, уже привыкший к мысли, что Земля – круглая, спросил с пониманием:

– Значит, на них и люди есть? И киты под материками? И…

– На некоторых есть… Уко Двуполовинус иногда эти планеты исследует. Он говорит, что многие – в точности как наша, только в уменьшенном виде.

– А вон тот шар? Тоже планета?

– Где?.. Ай!..

К ним тихо подлетал полупрозрачный серый шар локтей десять в поперечнике. Он колыхался, как студень.

Это была явно не планета. Шар с м о т р е л на мальчишек синими круглыми глазами (каждый величиною с таз. И непонятно улыбался красным толстогубым ртом. Потом широченный рот распахнулся во всю нижнюю половину шара. По губам прошелся розовый пузырящийся язык. Видно было, что рот сквозной. За ним голубело небо.

В первый миг Авка не очень испугался. Шар выглядел добродушно. Лучик, однако, взвизгнул, вырвал из травы тяжелый стебель чертополоха с земляным комлем. Сунул в руки Авке:

– Отбивайся! Гони его!

Авка перепуганно замахал:

– Кыш! Пошел!

Лучик замахал таким же стеблем:

– Пошел отсюда! Убирайся! Мы ничего плохого не сделали!

Но шар не убрался. В неторопливом полете он попытался обойти мальчишек с тыла.

– Авка, давай спиной к спине! Лупи сильнее! И смотри ему прямо в глаза, не отворачивайся! Тогда не сунется!

– Кыш! – снова завопил Авка И при этом глядел то в один, то в другой большущий зрачок (он в них отражался). Попал стеблем по нижней губе. – Иди отсюда! Чего надо?! Мы тебя не трогали!..

Шаровидная рожа сморщилась, будто собралась чихнуть. Не чихнула, а сказала с глухим чавканьем:

– Хулиганы. Еще увидимся… – И круглое существо медленно уплыло за травянистый пригорок.

Лишь сейчас Авка понял, что он перепуган до полусмерти. В горле застряла целая очередь затвердевших «иков». Колени прыгали так, что вот-вот ускачут от хозяина. Мускулы обмякли, как полоски вяленой тыквы.

– Л… Л-лу… Л-лучик, это кто?

– Т… такой… местный житель. Их называют «шароглоты». Видел, какая пасть? Если зазеваешься , хлоп губами – и нету тебя…

– С… совсем?

– Ну, не совсем «совсем». Однако можешь оказаться в гадостном месте. На каком-нибудь дальнем болоте, например. Сидишь мокрый, жеваный и не знаешь, куда идти. Или на необитаемом острове среди крокодилов и удавов… Или еще хуже – в кабинете у директора школы. «А скажите-ка, голубчик, где вы гуляли во время урока алгебры?»

– Жуть какая… – передернулся Авка.

– Да… По правде говоря, я первый раз видел шароглота так близко. Они появляются нечасто. И вообще-то они нападают на тех, кто сделал что-нибудь нехорошее. Так говорят… Ими маленьких детей пугают:

Не реви, а то придет
Круглый дядя шароглот.
Кто ревет по целым дням,
Шароглот его ням-ням…

«Интересно, где бы я оказался, если бы он меня «ням-ням»?.. – Авку передернуло опять. Он украдкой скосил вниз глаза: сухие ли штаны?.. Уф, кажется, до э т о г о не дошло. А то бы скандал на весь подземный мир…

А «Пу-Пу» – он ничего, храбрый парень, хотя и с нежной поэтической душой.

– Ты, Лучик, молодец, не растерялся!

– Ты тоже…

– А чего он к нам привязался-то? Мы же ни в чем не виноватые!

– Ох, разве бывают совсем не виноватые люди? – философски отозвался поэт Лучик.

– Может, он решил, что я драчун? Из-за синяка… Или учуял, что я нездешний?

– Кто их, шароглотов, знает, – вздохнул Лучик. – Да ты не бойся. Если он улетел, то скоро не сунется…

И они пошли снова – к синевшему вдалеке городу.

Впрочем, город недолго синел и оставался далеким. Он приближался так быстро, будто ехал навстречу. И делался разноцветным. Словно большая картинка-разворот из книжки «Тыквогонские народные сказки»… Хотя нет! На тыквогонскую столицу город был не похож. В нем подымалось над крышами множество острых стеклянных башен – будто закрученные по спирали великанские сосульки. Когда подошли совсем близко, Авка увидел, что башни сверху до низу обвиты лесенками, галереями и желобами. По крутым желобам с визгом и хохотом съезжали на тротуарные плиты ребятишки. И смешивались с толпой.

Толпа была радостная – с красными и желтыми шарами над головами, с пестрыми флагами и веерами. Там и тут лопались хлопушки, выбрасывали синий и оранжевый дым. У него был запах тополиных почек.

– Празднуют появление солнца, – торопливо объяснил Лучик. – Авка, ты пока не говори никому, кто ты такой и откуда. А то потащат на площадь, начнут приветствовать. А нам сперва надо к академику.

И они заспешили сквозь толпу. По улицам и лестницам, по площадям с каруселями. Над головами, среди ярких воздушных шаров иногда проплывали шароглоты, но их, кажется, никто не боялся.

– Далеко еще? – выговорил запыхавшийся Авка.

– Да, порядочно. Он живет за Южным парком, на улице Мыльных Пузырей… Но можно сократить путь, если через площадь Кипящего Чайника.

– Ну и давай! Через Чайник!

– Тогда не отцепляйся от меня! – И Лучик ухватил Авку за руку..

Они побежали по широченной лестнице, на которой танцевали и пели девочки в платьях, похожих на цветастые абажуры.

– Извините… Извините… – направо и налево говорил Лучик.

Лестница привела на крутой дрожащий мостик. А мостик – на круглую площадку. Улицы, люди и даже воздушные шары оказались далеко внизу. Авка понял – он с Лучиком на верхней площадке башни.

– Вот он, Чайник! – часто дыша, сказал Лучик. И вытянул вниз руку.

На площади посреди яркого многолюдья возвышался сверкающий желтый купол. Круглая медная гора!.. Ох, да это и правда был чайник! Только ростом с пятиэтажный дом! Крышка – размером с купол цирка! Изогнутый носик чайника (вернее, носище!) на конце слегка расширялся и раздваивался. Этот черный, похожий на рот чудовища раструб смотрел прямо на Авку и Лучика. Из него шел прозрачный пар.

– Зажмурься, пожалуйста, – попросил Лучик. – Не надо смотреть по сторонам, а то промахнемся.

– Куда промахнемся? Подожди. А…

– Поехали! – Лучик дернул Авку за руку.

– А-а-а! – Их закружило и понесло вниз. Авка понял, что они мчатся по скользкому винтовому желобу. И, конечно, зажмурился. С перепугу. Но желоб скоро кончился, и Авка – опять же с перепугу – распахнул глаза. И перестал вопить, потому что воздух в груди кончился. Зато вокруг был сплошной воздух. Вылетев из желоба на половине башенной высоты, Авка и Лучик мчались теперь в свистящей пустоте. Над площадью! И раздвоенный раструб («носик»!) стремительно приближался к ним.

Это что же такое! То БЧП, то шароглот, то медное чудище! И каждый норовит сожрать! Мысль эта мелькнула у Авки со скоростью полета. А полет длился секунду. Авка вдохнул пахнувший чайной заваркой пар и темноту. И они с Лучиком понеслись (опять как по желобу) внутри изогнутого туннеля. Авка был уверен – в кипяток!

Слава Богу – не в кипяток. Но в кипение и бурление радостной толпы. Авка и Лучик оказались в ней, едва «носик» выбросил их внутрь гигантского чайника.

Множество рук подхватило мальчишек, понесло, завертело и под крики ура доставило на широкое, покрытое синим бархатом возвышение. Здесь стояли четверо толстых мужчин в белых париках и золотых мундирах с алыми лентами через плечо. Они аплодировали.

Толпа тоже аплодировала. Тысячи людей стояли на кольцевых ярусах, и Авка понял наконец, что он в громадном цирке. Сквозь прозрачный купол хрустально сияло солнце. «А сверху казалось, что медный», – мелькнуло у Авки.

– Да здравствует наш избавитель от мрака!.. Слава юному зажигателю солнца!.. – слышно было среди общего гула!

– Вляпались, – шепнул Авке на ухо Лучик. (Он так и не выпустил Авкину руку. Настоящий друг!) – Откуда они узнали?

– Может шароглот разнюхал и разболтал? – Авке вспомнились черные ноздри над круглой шароглотовой губой.

– Может быть…

– Что делать? Мне же надо к Дву… к Половинкусу…

– Попробую перехватить инициативу… – Да, Лучик был находчивый малый! Он поправил бант и вскинул руки.

– Господа! Почтенные и уважаемые жители Глубинного мира! Мы просим тишины!.. – Видно, Лучику было не впервой выступать перед массой слушателей. Голос его звеняще врезался в беспорядочный гвалт. – Да! Мы просим тишины! Ну, успокойтесь же, пожалуйста, ёлки-палки, черт побери!!

Последний вопль возымел действие. Шум стал угасать, и скоро внутри цирка-чайника прекратилось всякое бурление. Лучик помахал воздетыми руками.

– Господа! Я автор многих стихов Лучезар Крылатый! Мне посчастливилось первым встретить того, кто принес нам долгожданный солнечный свет! И это дает мне право от имени всех нас обратиться к нашему другу и герою с поэтическим приветствием!

Левую руку Лучик заложил за спину, а правую устремил к слушателям. И закричал звонче прежнего:

О, здравствуй, Август наш Головка!
Самоотверженно и ловко,
И даже не жалея глаза,
Ты солнце подарил нам разом!

И дальше – то, что Авка уже слышал при знакомстве:

Мечтал наш весь Глубинный мир,
Чтоб вместо маленьких светил
Взгорелось новое светило
И чтоб на всех его хватило!
И вот пришел сей светлый пир!

Секунды три многотысячное собрание молчало. Видимо, от восхищения. Потом гигантский чайник забурлил с новой силой. Рукоплескания и восторженные вопли достигли такого кипения, что запросто могла сорваться и улететь прозрачная крышка.

Лучик не растерялся. Он раскланивался, поворачиваясь вокруг оси и прижимая левую руку к банту. А правой толкнул Авку в поясницу:

– Кланяйся тоже…

Авке что делать? Он деревянно растопырил локти и равномерно, как игрушечная лошадка, нагибал голову. И при этом понимал, что все это ужасно: никакой он вовсе не героический, а нелепый, встрепанный, с перемазанными болотный грязью ногами, в жеваных штанах с перекрученной лямкой, в растерзанной рубахе и с клочьями сена в волосах…

«Как я до сих пор не помер от всего, что случилось?»

Один из четырех мужчин – самый полный, в самом пышном парике и с самой широкой лентой через плечо шагнул к Авке и Лучику. Его лицо с пухлыми щеками и тремя подбородками излучало восторг, счастье и благодарность. Было видно, что он по-настоящему, без всяких подвохов, добрый дядька. Голос его радостно булькал:

– Блистательные наши юные друзья!.. Благороднейший маэстро Лучемор…

– Лучезар, ваше превосходительство… – деликатно сказал Лучик.

– Да-да! Талантливейший Лучезар Окрылённый! Вы своими стихами выразили наши общие чувства и настроения. Ваша поэтическая речь войдет в летописи! Будучи восхищен ею, я, мэр Глубинной столицы Полупомпилий Квадратус, считаю необходимым вручить вам от имени всего нашего населения Большую серебряную медаль «Поэтический глас народа»!

– О, ваше превосходительство… – выдохнул обомлевший от счастья стихотворец Лучезар. И на его белой курточке засверкало что-то похожее на монету с атласным голубым бантом.

– А вы, несравненный Август Головка… – счастливый мэр обратил сияющее лицо к Авке. – Вы, наш несравненный друг, свершили такое, что достойны самой высочайшей награды Глубинного мира! И я считаю за честь вручить вам ее. Это Орден Всех Созвездий! Он таинственными путями попал в наши края из Верхних стран и долгие годы хранился в столичной сокровищнице. А ныне нашел своего достойного кавалера!..

У Авки гудело в ушах. Стыд какой! Ведь ничего же он не сделал героического, только разок треснул себя по глазу! Надо немедленно объяснить это, иначе – полновесная гугнига!

Но объяснить ему не дали. Три напудренных золоченых чиновника столпились перед Авкой и – под восторженный вой зрителей – прицепили к нему орден. Это была большущая звезда со множеством переливчатых камешков и золотой штуковиной посередке. Она увесисто оттянула вниз рубаху (от которой пахло болотом и сеном).

– Но ваше превосходительство…

– Не надо! Не надо благодарить! Ваш подвиг выше всяких наград!..

«Провалиться бы куда-нибудь…» – хныкнуло внутри у Авки. И даже Звенкин образ исчез из памяти.

– Господин мэр… – Это негромко, но внятно вмешался Лучик. – Прошу прощения, но в протоколе встречи возникла неточность. Вначале я должен был сопроводить Августа Головку к его высокоучености господину Уко Двуполовинусу. Ведь это он отвечает за способы сообщения между разными пространствами. Будет весьма неловко, если мы заставим его ждать.

– Да! Да! Ни в коем случае! Сию минуту!.. Только попрощайтесь с массами! – Его превосходительство Полупомпилий Квадратус помахал массам руками. Лучик тоже. Пришлось так же поступить и Авке (при этом орден царапал булавкой кожу под рубашкой). После чего мэр что-то шепнул ближнему чиновнику. Тот кивнул. Топнул блестящей туфлей. Бархатная площадка шевельнулась и плавно пошла вниз.

«Вот и проваливаемся», – с облегчением подумал Авка. Арена оказалась на уровне глаз и уплыла вверх. Мэр со свитой и Авка с Лучиком оказались в круглой комнате. Светили пузатые фонари. Освещали широкий выход с лестницей.

– Юные друзья, представители мэрии проводят вас!

– Нет-нет! Не беспокойтесь! – Лучик ухватил Авку за рукав. – Я знаю дорогу! Здесь недалеко!

– Но не забывайте, что в семь часов вечера во дворце Городского собрания торжественный банкет!

– Да-да! Благодарим! – И Лучик потянул Авку к лестнице. Мэр и чиновники махали им вслед пухлыми ладонями в кружевных манжетах.

Лестница вывела в сад с густой желтой акацией. Авка бухнулся на ближнюю скамейку.

– Лучик, подожди. Я… как разбитая бутылка, у которой перемешали все осколки…

– Какой замечательный поэтический образ!

– Да ну тебя с образами… Надо отдышаться.

– Надо, – послушно сказал Лучик. И с минуту смирно сидел рядом. А потом:

– Можно я посмотрю орден? – И придвинул лицо к сверкающей звезде. Авка тоже скосил на нее глаза. В центре звезды блестел золотой знак Цветущей императорской тыквы. А лучи были усыпаны разноцветными кристалликами. Неужели драгоценные?

– Какая прелесть, – шепотом восхитился Лучик.

– Надо как-то вернуть. Мне его по ошибке дали.

– С чего ты взял, что по ошибке! Ты зажег солнце!

– Я нечаянно…

– Это неважно! Не выдумывай! А то получится, что и мне… по ошибке…

– Что?

– Медаль. Ведь мне ее дали за то, что я т е б я приветствовал! – И Лучик прижал серебряный кругляк к курточке. Не хотелось ему отдавать.

– Тебе дали за талант!

– Не просто за талант, а за стихи про т е б я!

Авка нерешительно посопел. Обижать Лучика было никак нельзя. Вон сколько раз уже он выручал Авку! С дружеским бесстрашием! Ну и, кроме того, Лучик… он, наверно, немножко прав. Потому что солнышко-то вон оно, светит в точности как в тыквогонском небе…

– Ладно… Только я его все-таки сниму. – Авка отцепил и затолкал колючий орден в карман. – Его надо на парадном камзоле носить, а я как чучело на тыквенных грядках…

– Если хочешь, зайдем ко мне, у меня найдется костюм и башмаки. Конечно, брюки и курточка тебе широковаты, но мама ушьет…

– Бедная мама! Вот обрадуется, когда увидит такого оборванца!

– Мама будет счастлива!.. Только мы живем за Северным мостом, на другом краю города.

– Это снова через всякие горки-чайники? Я помру на полпути…

– Тогда пошли так! Все равно ты герой!

– Подожди…

Рядом булькал струями маленький фонтан. Авка поболтал в мраморном бассейне ногами, смыл остатки болотной грязи. Прохлада вернула силы. Не все, правда,. а частичку. Авка вытянул из волос несколько соломин.

– Лучик, у тебя есть гребешок?

– Разумеется!

Авка расчесал кудлатую голову. Поддернул штаны, раскрутил лямку, заправил рубашку. Лучик наблюдал с одобрением. Потом спросил:

– А помнишь, что сказал его превосходительство?

– Что? Он много там говорил…

– Про фамилию…

– А! Полупомпилий Квадратус!.. По-моему, лучше бы ему называться «Круглус».

– Нет, про мою фамилию! Про поэтическую. Он ошибся и сказал не «Крылатый», а «Окрыленный». По-моему это звучит лучше. Как ты думаешь?

– Думаю – да… Идём!

Его высокоученость

Представьте себе великанские, размером с цирковую арену тарелки. Представьте, что они сложены вверх дном в стопки разной (но очень большой!) высоты. И что десятка полтора этих кособоких ребристых башен кое как сдвинуты друг с другом. Представили? Тогда знайте, что именно так выглядел дом самого ученого человека в Глубинном мире – академика Уко Двуполовинуса.

В одной из «тарельчатых» башен была прорезана дверь. Вернее прямоугольный проход. Лучик за руку втащил оробевшего Авку в темный коридор, где пахло почему-то листьями орешника. Сперва шли почти на ощупь. Но шагов через десять замерли и зажмурились от разгоревшегося света.

– Кто такие? – спросил неприятный голос. В нем была странная смесь кошачьего мяуканья и жестяного скрежета.

Коридор перегораживала кирпичная стена. В ней блестела тяжелая, с начищенными медными узорами дверь. У двери в кресле сидел… сидела?.. сидело?.. существо. Ни на кого не похожее. С туловищем из клепаного железного ящика, с торчащими, как у гигантского кузнечика, суставами длинных, по-всякому согнутых лап. С головой, напоминающей шароглота, но маленького – размером с тыкву-неваляшку.

– Кто такие? – повторило существо. Без всякого дружелюбия.

– Мы… это… – промямлил Авка. – Мы хотели…

– Выражайтесь короче и конкретнее.

Тогда Лучик поправил медаль и задрал пухлый подбородок.

– Вы видите перед собой Августа Головку, которой зажег солнце. А я – его полномочный представитель в Глубинном мире, Лучезар Окрыленнный, лауреат Большой серебряной медали «Поэтический глас народа»!

– Поэт значит… – сказало существо. Круглые, как пуговицы, глаза его сощурились, а толстые красные губы сложились в ироническую улыбку.

– Поэт! – с вызовом отозвался Лучик.

– Ну и что? – сказало существо.

– Что «ну и что»? – возмутился Лучик.

– Сюда-то вы зачем явились?

– У нас крайне важное дело к его высокоучености.

– Какое?

– А вы, собственно говоря, кто такой? – опять рассердился Лучик. – Почему вы нас допрашиваете?

– Я привратник академика! Господин Двуполовинус изготовил меня специально, чтобы я не пускал всяких… кто с дурацкими изобретениями и глупыми просьбами.

У Авки противно застонало внутри. Ясно, что е г о просьба покажется академику сверхглупой.

Но Лучик задрал подбородок выше прежнего.

– У нас вовсе не то! Наше дело такое важное, что мы можем говорить о нем только лично с его высокоученостью. А если вы нас не пропустите, последствия могут быть не-об-ра-ти-мые.

Привратник мигнул. Прошелся выпуклыми синими глазами по обоим.

– Ладно. Поэт пусть проходит. А босому нельзя. Неприлично.

– Но ведь именно Ав… господин Головка должен изложить дело!

– Я сказал – нельзя.

– А вот мы посмотрим! – Лучик ухватил Авку за руку и шагнул к двери. Но механическое создание выбросило поперек пути несколько многочленистых ног. А одну угрожающе согнуло:

– Щас вделаю по лбу!

Лучик отскочил.

– Вы не имеете права! Мы пожалуемся господину Полупомпилию Квадратусу!

– Хоть генеральному судье, – с удовольствием сказал привратник.

– Сразу видно, что в голове у вас ржавые стружки, – мстительно заявил Лучик.

– Разумеется! – ничуть не обиделся привратник. – Железная окись лучше всего годится для магнитной памяти. У этой технологии великое будущее…

– Зато у вас… – опять начал Лучик, но Авка дернул его сзади за куртку.

С точки зрения Авки Лучик вел себя глупо. Совершенно по-дурацки! Ну, обругают они эту упрямую железяку, а дальше что? Возвращаться с носом?

– Господин привратник, извините нас, мы погорячились. Потому что очень устали… Вы конечно правы, босиком неудобно. А можно мне взять у… господина Окрыленного его башмаки и пойти в них? А господин Окрыленный подождет меня здесь… – и Авка опять дернул Лучика: не спорь!

Привратник прикрыл жестяным веком один глаз. В голове у него тихонько поскрежетало.

– Пожалуй, это наиболее адекватный вариант. Обувайся и ступай. А поэт пусть посидит со мной. Он придумает про меня стихи.

– Еще чего!

– Он придумает! Поэты они все такие: сперва упрямятся, а потом сочиняют! – И Авка ткнул приятеля в поясницу. Лучик надулся, но больше не спорил.

Белые атласные туфли оказались тесноваты, но ничего, терпеть можно. Привратник вытянул ногу-щупальце к двери, нажал медный завиток. Дверь с переливчатым звоном повернулась. Привратник предупредил:

– Там, где коридор делится на два, свернешь налево. Это самый короткий путь… – И кажется хихикнул.

Авка кивнул насупленному Лучику – жди, мол, не скучай – и шагнул через порог. В нем звенело нетерпение. Такое, что робости почти не осталось. В самом деле, хватит уже приключений! Пора наконец решить дело с китами! Звенка… она ведь, наверно, помнит и ждет…

Авка заспешил по мраморному коридору. Светили круглые лампы. Скоро коридор и правда разошелся в две стороны. Авка повернул налево – как было сказано. Сделал еще несколько шагов… и полетел вниз.

Который уже раз за сегодняшний день!

Впрочем опять ничего страшного не случилось. Авку поймало в свои объятия глубокое пушистое кресло.

Стояло кресло посреди обширной комнаты. Здесь было столько всего непонятного, что даже бесполезно разглядывать, все равно не разберешься. Стеклянные шары, изогнутые трубы, полированные ящики, незнакомые деревья в кадках. И груды большущих, как кожаные чемоданы, книг.

Из-за одной такой груды суетливо выбрался старичок. Сухой, кривоплечий, ростом едва ли больше Авки. В зеленом вязаном колпачке, в длинном кожаном переднике.

– А, посетитель! – весело закричал он тонким голосом, который называется фальцет. – Прямо с потолка! Это, конечно, проделки Пустобрехуса! Мой привратник любит такие шуточки. Чтобы в люк – и бултых! Ума не много, но чувства юмора не отнимешь! Не обижайтесь на него, он раньше служил почтовым ящиком в редакции журнала «Смех и грех»!..

– В… ваша высокоученость… простите… здравствуйте… я… – Авка начал выбираться из кресла. Он понял, что перед ним знаменитый академик Уко.

Раньше Авка думал, что этот великий ученый – личность ростом под потолок, с могучей седой бородою и в профессорской шапке, как у тыквогонского Кантонелия Дадана. А оказалось – вон что… Но борода была! В самом деле могучая. Два широких белых крыла, которые на концах скручивались в сосульки. И она не оставляла сомнения – Авка попал к тому, к кому хотел.

– Простите, ваша высокоученость, я…

– Сиди, сиди! Я про тебя все знаю! Это ты запалил в зените негаснущий источник света! Молодец! Мне самому давно следовало заняться этим, да руки не доходили! Но мне тут забот еще хватит! Надо ведь, чтобы солнце временами пряталось за горизонт, население не выдержит вечного дня! Тем более что все привыкли к слабеньким искусственным светилам… Ну, ничего, с этой проблемой я разберусь!.. А у тебя, почтеннейший Август, какие теперь проблемы? Не знаешь, как выбраться к себе наверх?

– Господин Двуполовинкус, я…

– Двуполовинус… Впрочем, это неважно! Как меня только не называли в разные времена, в разных пространствах! Ты, друг мой, представить не можешь, сколько во вселенной этих пространств! И в скольких мне пришлось жить!..

Академик говорил очень оживленно (даже мелкие брызги летели с губ). Нос его при этом дергался и качался. Это был удивительный нос. Похожий на коротенький хобот со складками на переносице. На складках косо сидели круглые очки. Почти такие, как надевал Авкин папа, когда садился за сверхурочную работу со своими ведомостями. Только у папы оба стекла были целые, у академика же одно с трещиной, а вместо другого вообще пустота. Сквозь такие странные очки блестели два маленьких желтых глаза.

«Ох… – мелькнула у Авки догадка. – неужели…» И он не удержался:

– Ваша высокоученость? А не вас ли звали раньше Рапа… мапа… Ну, то есть Сумчатый Слон?

– Конечно, конечно! Вот из-за этого! – Уко Двуполовинус похлопал по животу. Там к переднику был пришит обширный, тяжело отвисающий карман. – В этой сумке, с которой я не расстаюсь, у меня замечательный аппарат. Он обладает колоссальной магнитной памятью и способностью к быстрым размышлениям…

Авку дернуло за язык:

– Со ржавыми стружками, да? Ой…

К счастью, академик не обиделся.

– Не совсем так, не совсем… но в основе своей… впрочем, это долго объяснять. Эту штуку я всегда ношу с собой и в случае необходимости подключаю к голове… А откуда ты знаешь мое прозвище?

– Большая Черная Пустота про вас говорила… Как вы с ней беседовали, когда провалились сверху…

– Не провалился! Не провалился, молодой человек, а отправился в подземные области с научными целями!

– Простите…

– А что, неужели эта неприятная особа все еще болтается между Верхним и Глубинным мирами? Давно следовало заняться ею, да нет времени.

– Она уже не болтается! Она куда-то подевалась, когда я… когда зажегся свет.

– А! Прекрасно! Одной заботой меньше… Ну, а у тебя-то, любезный Август Головка, какие заботы? Что привело тебя в обитель старого, ссохшегося над загадками природы отшельника? А? Если хочешь домой, то…

– Нет… То есть я очень хочу, но сперва…

– Сиди, сиди… Вдохни поглубже… Теперь не спеша выдохни… Вот так. И начинай спокойно рассказывать.

И Авка, так и не выбравшись из кресла, начал рассказывать. Конечно, не очень спокойно, однако без икоты. (Кстати, оказавшись в Глубинном мире, он ни разу не икнул. Даже в самых невероятных обстоятельствах.)

Академик Уко Двуполовинус сидел напротив – верхом на лавке. Поглаживал на животе отвисший карман. Левый глаз прикрыл, а правым – сквозь пустое очко – понимающе глядел на Авку. Иногда кивал. От такого молчаливого понимания Авка осмелел. И просьбу о сближении материков изложил совсем уже ровным голосом, как отличник на экзамене.

Уко Двуполовинус покивал опять (нос его покачался, очки чуть не упали).

– Как всё повторяется, – со вздохом произнес он. – Разные пространства, разные времена, а сюжет все один и тот же… Когда мне было столько лет, сколько тебе и меня звали Вовка Лисичкин, и нос у меня был не такой, а вроде твоего, одна девочка тоже… Она звала меня «мой Лисёнок». Хотя потом… Но не будем о грустном! Надеюсь, у тебя все сложится иначе! Например, как у юного принца Реокассо Белокурого, которому я на планете Зеленая Шулеглоба помог отыскать принцессу по имени Светка Никанорова. Впрочем, она не была принцессой. Но это неважно…

– Значит, вы мне поможете?! – подскочил над креслом Авка. – Ой, простите, что перебил…

– Ничего, ничего. Если меня не перебить, я могу предаваться воспоминаниям до бесконечности. Вспоминания, друг мой, сладкий удел старости, и… А что ты сказал?

– Значит, вы мне поможете?

– Вернуться домой?

– Да нет же! Сблизить материки! С помощью китов!

– О-о-о! – академик Уко Двуполовинус будто проснулся. Глянул на Авку двумя глазами. – Дитя мое, ты ставишь глобальную задачу!

Авка утонул в кресле по макушку. И горько прошептал оттуда:

– Значит, нельзя?

– Что значит «нельзя»? И что значит «можно»? – Академик слез со скамьи и зашагал среди шаров и приборов. – Все относительно, друг мой! И чтобы не нарушить гармонию природных сил, следует выяснить: соответствует ли важность причины масштабам предстоящих действий?

Причина явно не соответствовала. Авка провалился еще глубже, и у него намокли глаза. Уко Двуполовинус мельком глянул на него и заходил быстрее. Почти забегал.

– Подожди, подожди! Я ведь не сказал «нет»! Я пока просто рассуждаю. Материки двигать – не в чопки играть… С одной стороны, постановка вопроса абсурдна. А с другой… мало ли случаев, когда именно абсурдный подход приводил к позитивным сдвигам космического масштаба? Взять, например, случай с планетой Кактуселла и… Впрочем, это неважно… А в нашем случае… Я мог бы написать научную книгу «Любовь как движущая сила глобальных геопреобразований». Мой вечный оппонент магистр Яконако Будитто из Обратного мира опять придет в ярость, но в конце концов так ему и надо…

И ученый муж забегал с такой скоростью, что Авка не успевал вертеть головой, – вокруг кресла, среди приборов, между книжных груд! А один раз академик даже пробежался по вертикальной плоскости! По ковру, который висел на единственной не закрытой полками и аппаратами стене. Он видимо, сам смутился этого поступка. Перескочил через бочку с оранжевым кактусом и остановился перед Авкой. Расправил крылья бороды.

– Так о чем же мы говорили?

– О китах, ваша высокоученость.

– Да! Именно!.. И вот в чем вопрос! Как эти самые киты отнесутся к нашей проблеме? Воспримут ли они её в нужном ракурсе?

– А если их очень-очень попросить?

– Хм… попросить… Ты думаешь, с ними легко беседовать? Наверно, тебе кажется, что они – обыкновенные морские киты, только очень крупного размера…

– А разве нет? – осторожно сказал Авка из кресла.

– Ох, мальчик… Все зависит от точки зрения. Правильнее всего этих «китов» следует рассматривать как три философские категории. Как три идеи мира… Так называемый Мудрилло – это разум, способность к анализу и умение выбрать оптимальный вариант развития. Храбрилло – устремленность и движущая сила. А Хорошилло – эстетика, стремление к наиболее полной гармонии мира… Ты меня понимаешь?

– Конечно! – соврал Авка. И спросил: – А поговорить-то с ними все-таки можно?

– Попробуем, попробуем… И если тебе хочется видеть в них именно китов, то… Может быть, это даже облегчает задачу…

– А долго до них добираться? – опасливо спросил Авка и подумал: «Неужели опять куда-то вверх тормашками?»

– Добираться никуда не надо. Это делается иначе… вот так! – Уко Двуполовинус ухватил два крыла бороды, свел вместе их острые концы. Между ними проскочила трескучая искра (Авка подпрыгнул в кресле). Со стены шумно упал ковер. Под ним открылась штукатурка с трещинами. Но тут же трещины растаяли, стена стала прозрачной и зеленой. За стеклом колыхнулась толща воды. В ней различимы были пузырьки и водоросли.

Авка широченно раскрыл глаза.

Из водорослей показалась рыжая кошачья морда.

– Мр-р… – донеслось из-за стекла.

– Подожди, голубушка, – слегка досадливо отозвался академик. – Пообщаемся позже. А пока посиди у себя в раковине. Иначе можешь уменьшиться до размеров молекулы, у меня эксперимент с перестройкой масштабов.

Кошка скорчила обиженную мину. Вильнула туловищем, и… оказалось, что тело у нее кошачье лишь спереди, а сзади – большой рыбий хвост.

– Ой! – не сдержал удивления Авка. Уко Двуполовинус оглянулся:

– Это Агнесса. Раньше она была обыкновенной кошкой, но ужасно любила свежую рыбу, и в конце концов такая страсть привела ее к биологической перестройке. Видишь, получилась кошка-русалка… Доказательство того, что все хорошо в меру… Впрочем, по натуре она осталась обычной кошкой. Иногда приходится брать на руки и чесать за ухом. На основе этого случая мною написана статья для «Межпространственного биологического вестника», но в редакции сидят такие ретрограды… Ты знаешь, кто такие ретрограды?

– Ага… – опять соврал Авка. – Ваша высокоученость, а как с китами-то?

– Ах, да! Киты, киты, киты… небывалой красоты… Пам-парам-парам… там-там… Надо спроецировать их на эту поверхность в приемлемых размерах… мерах… мерах… Там-тарам… – Академик опять соединил волосатые сосульки бороды. На тот раз электричеством шарахнуло так. что по углам подпрыгнули стеклянные шары, Авка громко сказал «ой». Кошачья русалка Агнесса метнулась за стеклом и пропала.

И наступила звенящая тишина.

Курс вест-норд-вест

Прошла минута.

Зелень за громадным стеклом просветлела. В ней обрисовались три… чего три? Какие-то темные полушария… с глазами и пастями… О-о-о! Китовые головы! Авка перепуганно сжался в кресле. Не китов он испугался, а того, что вот он, э т о т м о м е н т!

Уко Двуполовинус вскочил на стопку книг-чемоданов.

– Приветствую вас, господа! – возгласил он фальцетом.

– Добрый день. Прекрасная погода, не правда ли? – отозвалась левая пасть.

– А чего надо-то? – не так любезно сказала правая. – Давайте сразу к делу.

– Очевидно, у вас проблемы, профессор? – солидно осведомилась средняя.

Голоса были – даже и не голоса, а будто мягкие толчки пространства. Казалось, что стекло слегка выгибается.

– Проблемы не у меня! – обрадованно закричал Уко Двуполовинус. – Они вот у этого молодого человека!.. Август Головка, поприветствуйте господ Мудриллу, Храбриллу и Хорошиллу!

Авка выскочил из кресла, встал навытяжку и трижды сделал школьный поклон – как на экзамене.

Громадные головы в воде слегка пошевелились – видимо, в ответных поклонах. Затем средний кит (наверняка Мудрилло!) солидно попросил:

– Нельзя ли узнать суть дела?

– Можно! – подпрыгнул на книгах академик. – Суть проста! Мальчик влюбился! А предмет его обожания находится на другом континенте! На черепахином! Представляете ситуацию?! Средств сообщения никаких, техника еще не доросла, а у мальчика изболелось сердце!

– Угораздило пацана, – хмыкнул правый кит. – Плюнул бы да забыл! Поближе нет, что ли, никого?

– Ах, что вы говорите, Храбрилло! – возразил тот, что слева. – Сердцу не прикажешь. Любовь – одна из главных сил мировой гармонии, и относиться к этому чувству следует трепетно.

– Ну и трепещи, – буркнул Храбрилло. – А мне эти сердечные страдания пофигу…

– Как вы можете так рассуждать!

– Господа, не ссорьтесь! А то опять будет землетрясение, – вмешался рассудительный Мудрилло. – Профессор! Чувства этого симпатичного мальчика заслуживают уважения, но… влюбленных мальчиков множество, и если по желанию каждого двигать материки…

– Господин Мудрилло! В вашем суждении есть определенная логика, однако же… в большинстве случаев девочки находятся от влюбленных мальчиков недалеко. А здесь ситуация уникальная. И Август Головка нашел оригинальнейший способ ее решения. Впервые в истории! Мы должны уважать приоритеты!.. А?

– Должны-то должны… А что скажет население?

– А ему не все ли равно? – осторожно вмешался Авка. – если ехать потихоньку, никто ничего и не заметит.

– До поры, до времени, – возразил Мудрилло. – А когда начнется сближение…

– Это будет прекрасно! – перебил Хорошилло. – Возникнет возможность общения многих человеческих душ!

– Гм… – сказал Храбрилло.

– Почему «гм»? Я вас не понимаю!…

– Пилить куда-то через весь океан… не зная, что из этого выйдет.

«Бзяка-бояка!» – стиснул зубы Авка. Но промолчал, конечно.

А Хорошилло не промолчал:

– Можно подумать, что вы не Храбрилло, а Лентяйло.

– Одно другому не мешает, – философски зевнул Храбрилло.

– Но это же не составит вам никакого труда! – опять вступил в спор Уко Двуполовинус. – Один раз шевельнете хвостами и дальше поплывете по инерции. В конце концов, какая разница: быть в неподвижности или плыть? Ведь неподвижность – всего лишь одна из разновидностей движения!

– В ваших суждениях есть логика, – опять согласился Мудрилло. – Однако я боюсь, что…

– А я не боюсь! – вдруг гаркнул Храбрилло. Так, что стекло выгнулось полушарием. – И терпеть не могу, когда кто-нибудь боится рядом! Плыть так плыть! Меньше слов, больше дела!

– Но… – опять начал Мудрилло.

– Никаких «но»! Сколько можно торчать на одном месте? У меня пузо обросло ракушками! Да здравствует экспедиция!

– Хорошо, пусть да здравствует, – глубоко вздохнул Мудрилло. – Я подчиняюсь большинству, хотя последствия непредсказуемы… Но куда же плыть-то? Профессор укажет направление?

– Разумеется! Если обозначить географический северный полюс нулевым градусом, то курс будет -двести девяносто два! Или, выражаясь по-старинному, вест-норд-вест! Но вам надо согласовать систему прокладки курса. Известно, что у господина Мудриллы внутри гирокомпас, не подверженный магнитным влияниям. Господин Храбрилло, наоборот, привык ориентироваться по магнитным силовым линиям. А господин Хорошилло предпочитает полагаться на интуицию. Две тысячи лет назад это едва не привело к расколу континента. Когда вы передвигали его к востоку, чтобы уберечь от прямого попадания кометы Бородатая Баба…

– Чего-то не помню… – виновато побурчал Храбрилло.

– Было, было… – сокрушенно вспомнил Хорошилло. – Мы в тот раз непростительно дали волю эмоциям…

Мудрилло заявил с капитанской твердостью:

– На этот раз воли не будет. Направление стану держать я, а вы поплывете справа и слева без фокусов…

– Как пристяжные лошади, – хмыкнул Храбрилло.

– Мудрилло прав, – сказал Хорошилло. – Не следует делать одну глупость дважды.

– Тогда что? Поехали! – гаркнул Храбрилло, и стекло едва не лопнуло.

– Так сразу? – усомнился Мудрилло.

– А чего ждать, если решили?

– Пусть Мудрилло определит, как лечь на курс, – напомнил Хорошилло.

– Да это не проблема. Признаться, я уже…

– Тогда вперед! – с нетерпеливым бульканьем скомандовал Храбрилло. И неожиданно пропел: – Давай-ка, ямщик, потихонечку трогай…

– Спокойно, спокойно! Только по моей команде, – велел Мудрилло. – Все вместе… Прощайте, профессор. Всего хорошего, мальчик… – И стеклянная стена превратилась в штукатурку. И ковер сам собой приклеился к ней. А Уко Двуполовинус прыгнул с книг.

– Ну вот и…

В этот миг пол под Авкой слегка поехал в сторону. Стеклянные шары звякнули, за ковром опасливо мявкнула Агнесса.

– Ого! Значит, уже поехали! – обрадовался академик. – Поздравляю вас, Август Головка, вы на пути к осуществлению мечты.

– Ох… спасибо… А долго это будет?

– Не знаю, не знаю. Это зависит от китов. Надеюсь, за месяц управятся…

«Это ничего», – подумал Авка. И вспомнил:

– Ох… а как же мне теперь домой-то?

– Нет ничего проще! Я же обещал помочь!.. Сейчас я выведу тебя на Липовый бульвар, по нему добежишь до улицы Всеобщего Восхищения. Там на углу площадка. Остановка… гм… транспорта. Он тебя моментально доставит на поверхность.

И не успел Авка оглянуться, как оказался снаружи дома, на аллее среди густых лип.

– Счастливого пути, друг мой. Возможно, еще увидимся

– Но ваша высокоученость! Там, с привратником, остался Лучик! То есть Лучезар Окрыленный! Мой друг! Он не знает…

– Не волнуйся, он тебя скоро догонит! На то и «окрыленный». Шагай!

Авка зашагал. Оглядывался: «Догонит ли?»

Зря он тревожился. Очень скоро из-за цветущей между липами желтой акации выбрался встрепанный Лучик.

– Авка! Хорошо, что ты здесь! Бежим, пока не догнал!

– Кто?

– Ну, этот тип! Привратник! Я от него еле ушел! Он хотел оторвать и намагнитить мне уши!

– За что?!

– За стихи…

Конечно, этот разговор был уже на бегу. Но бежать в тесных башмаках было больно, и Авка скоро захромал.

– Подожди… Наверно, уже не догонит. А догонит – мы ему каблуками по носу! На… – он скинул туфли и одну дал Лучику, а вторую сжал, как оружие. Дальше двинулись шагом.

– Ну, как там с китами-то? – часто дыша спросил Лучик.

– Нормально. Уже поехали…

– Не может быть!

– Правда поехали. Ты что ли не заметил, как толкнулась земля?

– До того ли мне было? Еле спасся от этого придурка!

– А что за стихи-то?

– Он пристал: сочини да сочини!. У меня лопнуло терпение! Я ему и прочитал:

Мы знаем, что Дву-
половинусу Уко
Подвластна любая
на свете наука.
Но все ж один раз
изготовил он брак:
Привратник его
получился дурак!

Он ка-ак завопит, как заскрежещет! Хвать меня за шиворот, за подол! Чуть медаль не оторвал… Я бежать! Он за мной! У меня две ноги, а у него… Хорошо, что рядом кусты, он застрял…

– Теперь уж не догонит, – опять успокоил Авка. Но все же оглянулся.

Они дошли до конца аллеи. Вывеска на розовом столбе указывала, что именно здесь улица Всеобщего Восхищения. Улица была красивая, с розовыми, узорчатыми, как пряники, домами, но никакого восхищения вокруг не наблюдалось. Видимо, население Глубинной столицы устало ликовать и разошлось по домам. Только пушистое солнышко по-прежнему сияло в зените. Оно освещало на тротуарах сломанные вертушки, лопнувшие шарики, обертки от конфет и прочий праздничный мусор.

– Да, повеселились, – высказался Лучик. Почему-то без удовольствия.

– А где остановка-то? – забеспокоился Авка.

– По-моему, вон там…

У края мостовой виднелась площадка под черепичной крышей. Подошли. К витому столбику навеса была приколочена доска с неаккуратной надписью:

Ост. тр.

А пониже непонятное добавление:

(хи-хи!)

– Странное дело, – озабоченно сказал Лучик.

– А чего странного?

– Не знаю… Ладно, подождем. Может, появится извозчик?

– Разве на извозчике можно уехать в Верхний мир?

– Смотря на каком…

И Авке представилась железная колесница со множеством фонарей, запряженная механическими существами вроде привратника Пустобрехуса.

Но ничего похожего не появлялось. Ничего и никого. «Не нравится мне это», – подумалось Авке. Ему очень хотелось домой. Даже сильнее, чем к Звенке.

Наконец к площадке подковыляло странное создание (Авка уже ничему не удивлялся). Это был черный кожаный мешок ростом с мальчишек, с большими коровьими глазами в верхней части и с короткими отростками – видимо, руки-ноги, только без пальцев. А еще у мешка был короткий хобот с воронкой. Воронка со свистом и хлюпаньем втягивала мусор.

Лучик смотрел на незнакомца с опаской, Авка же… ему почудилось в черном мешке что-то знакомое.

Мешок ласково помахал длинными ресницами.

– Здравствуйте, – сипло донеслось из воронки. – Август, вы меня не узнаете?

– М-м… – уклончиво сказал Авка.

– Я бывшая БЧП! Которая вас чуть-чуть не растворила… Теперь я понимаю, что была не права. Надеюсь, вы не очень обижены на меня?

– Н… нет. Но, по-моему, вы сильно изменились…

– Конечно! И внешне, и внутренне! Многократно уменьшилась в объеме, свалилась сюда и не знала, чем заниматься дальше! Спасибо господину Квадратусу! Он выяснил, что я могу теперь всасывать и растворять лишь всякие мелочи, разную ненужную чепуху, и назначил меня уборщицей мусора. Самая подходящая для меня должность! Всегда хватает работы, а сегодня – особенно! Всего хорошего… Ох, сколько сора! До чего неаккуратные граждане… – И бывшая БЧП, сопя и булькая, заковыляла дальше.

– Ну вот, теперь от нее только польза, – с удовольствием сказал Авка. – А то хотела царить во всем мире.

– Царить она не будет, – сумрачно сказал Лучик. – Но и наверх тебя не отвезет… Кстати, а зачем тебе туда? Здесь ты прославленный герой и… А-а-а!

Авка подпрыгнул и оглянулся. К ним, как воздушный шар, тихо подплывал двухсаженный шароглот. Он аппетитно облизывал толстые губы.

– Иди отсюда! – заорал Лучик.

– Убирайся! Пошел вон! – завопил Авка.

Оба замахали башмаками, которые все еще держали в руках (у каждого по одному).

– Махай – не махай, а песенка твоя спета, Лучезар Окрыленный, – густым довольным голосом, – заявил шароглот.

– Почему?! Чего я плохого сделал-то?! – взвыл несчастный стихотворец.

– А чего хорошего? Надо к переэкзаменовке готовиться, математику учить, а ты болтаешься неизвестно где! Мать с отцом себе места не находят… Ну-ка…

– А-а! Не надо!..

Но было поздно. Пузырчатый язык шароглота сделался узким и длинным. Дотянулся, опоясал бедного Лучика поперек живота и рывком унес в распахнувшуюся пасть. Хлоп! – красные губы сомкнулись. Шар сделал глотательное движение. Улыбнулся и поплыл прочь.

Да что же это! Будто и не было на свете Лучезара Окрыленного! Авка окаменел.

– Эй! Пора, – басовито сказали у него за спиной. Авка деревянно обернулся.

Другой шароглот колыхался в двух шагах.

– Ну-ка… – Он деловито вытянул язык.

– Я… не…

Но упругая сила сняла Авку с тротуара и унесла… куда унесла? Он не понял. В какой-то пахнущий зубным порошком сумрак. Показалось Авке, что его скрутили в длинный жгут, завязали множеством узлов и швырнули вверх. Он летел, летел и… шлепнулся.

Посидел, раскинув ноги, открыл глаза. И увидел, что он – под сухим осокорем. На Щетинистом острове.

Самый надежный друг

Первая мысль была о Лучике. Радостная. «Если жив я, значит, и он – тоже!»

Вторая мысль: «Ох, а башмак-то у меня!» Потому что Авка все еще сжимал в руке белую атласную туфлю. Небось, влетит Лучезару, когда явится домой изжеванный да еще наполовину разутый. Родители не поглядят, что Окрыленный…

«Да ведь и мне влетит! Мои-то башмаки тоже тю-тю…»

Однако сам страдай, а друга спасай. Авка, постанывая от ушибов, добрался по осокорю до дупла. Оттуда по-прежнему пахло гнилым деревом и грибами. Авка пустил в темноту руку с башмаком и разжал пальцы. Может быть, по хитрым путям Глубинного мира башмак доберется как-нибудь до хозяина…

Потом Авка сел в развилке. Тыквогонская столица синела за болотом – башни, крыши, купола. Шпили императорского дворца. Солнце было желтым, предвечерним. «Сколько же времени-то прошло?»

Надо было возвращаться. Авка посмотрел вниз.

Внизу, у могучего подножья ствола спал в колючей траве Гуська.

Он спал, устроив из необъятных белых брюк постель – одну штанину подстелил под себя, другой накрылся. Съежился, как буква Z. Мелко двигал ногами в розовых бугорках от укусов пауков-мохнаток.

«Значит, все же не пошел один через болото! Ну, я тебя…»

Авка скатился вниз. Не очень-то ласково шевельнул «хлястика» ногой. Честно говоря, дал пинка.

– Хорошо устроился! Как на маминой кровати!

Гуська поднял лицо. Оно было острее обычного, на щеках серые полоски. Но он тут же заулыбался. Шире, шире. Сел.

– Ой! А-а-авка… Ты живой!

Еще и сияет!

– А ты хотел, чтобы неживой!

– Нет! Я наоборот хотел! Я знаешь как боялся! Тебя нет и нет… Я думал: подожду еще один день, а потом полезу за тобой…

– Как… еще один? А сколько их прошло?

– Сегодня уже третий…

«Ну да! Там-то, внизу, солнце незаходящее! Все дни – как один…»

Но эта мысль проскочила где-то позади другой, главной: «Ох, а мама с папой что скажут!»

– И ты… все это время торчал здесь?!

– Конечно! Я тебя ждал…

У Авки – слезы фонтаном!

– А ты понимаешь, что сейчас дома творится? У отца сердце больное! Меня по всей Тыквогонии ищут! И тебя, идиота, заодно! Думают, что мы где-нибудь потонули!.. Бзяка-бояка поганая! Испугался паршивых мохнаток…

Гуська перестал улыбаться. Глаза… они сделались не глаза, а глазища. Он встал. Отвернулся от Авки. Молча натянул штаны, подпоясал их под мышками веревочным пояском. Оглянулся через плечо.

– Ты, наверно, сам… идиот, вот!! – Он все же не посмел сказать «бзяка». – Ты… что ли, думаешь, будто я здесь безвылазно? Я же сходил, как ты велел! Всё сказал! Что ты… что мы в деревне. А потом опять сюда… чтобы ждать… – И слезы у него, как у Авки…

Нет, все же не как у Авки. У того – ручьем, а у Гуськи – крупные капли. Они смывали на щеках старые полоски и оставляли новые. Видимо, вспомнился жуткий переход туда и обратно среди кусачей болотной твари.

В первую секунду пришло к Авке облегчение – дома все в порядке. Но это лишь на миг. А в следующий миг…

Гуська плакал не отворачивая лица. Капли падали с треугольного подбородка. На подбородке был розовый бугорок – как на ногах. Неужели и сюда допрыгнула подлая мохнатка?

Всякие чувства приходилось испытывать Авке. И стыд тоже. Но самый большущий стыд из тех, что случался раньше, был крошечный пустяк по сравненью с нынешним. С тем, что липко и беспощадно вылился на Авку, заставил съежиться и задохнуться. И не просто стыд, а еще и режущая жалость к измученному и отчаянно храброму Гуське. И понимание, какой он, Авка… нет, не бзяка… Тут даже подходящего названия не найдешь, разные там «бзяки» и «гугниги» – это просто ласковые слова.

Господи, что же делать-то?!

Авка оглянулся. Сквозь размытый от слез воздух увидел то, что хотел. Сухой, торчащий из травы стебель тыквогонского черного репейника. Толщиной почти в руку, высотой до груди. Яростно потянул его, вырвал с земляным комлем. Сунул эту палицу Гуське в руки:

– На…

– Ты чего? – испугался Гуська.

– На!

– Авка, ты чего…

Авка вытянул руки по швам и низко наклонил голову.

– Огрей меня по башке… Не один раз, а сколько хочешь. Хоть сто!

– Зачем?

– Огрей, а потом прости… Ладно?

Гуська уронил палицу. Поднял мокрое лицо. Придвинулся, взял Авку за лямку.

– Ты, значит, больше не злишься на меня?

– Я? На тебя? – Авка взял Гусенка за птичьи плечи. – Я был глупый, как пустая тыква. Даже не понимал, кто мой самый настоящий друг…

Гуська уткнулся Авке в грудь треугольным подбородком. Розовым бугорком. Глянул снизу вверх.

– А сейчас… Значит, я больше не буду хлястик?

– Хочешь, я буду твоим хлястиком? – почти искренне сказал Авка.

– Не-а… Я хочу, чтобы мы одинаково… – И уже не подбородком, а щекой прижался к пыльной Авкиной рубашке.

Они были одни на Щетинистом острове, и можно было не стесняться такого вот чересчур нежного выражения дружеских чувств (если бы кто увидел, сразу: «Бзяки-обслюняки!»). Впрочем, эту трогательную сцену почти сразу прервал житейский случай. Веревочный Гуськин поясок ослаб, и пришлось ловить штаны. Это насмешило и Гуську, и Авку. Почему-то очень насмешило. Они принялись хохотать – сильнее, сильнее, пока оба не свалились в жесткую траву. Рядышком. Посмеялись еще. Потом сели под осокорем. Гуська весело подышал и спросил тоном равноправного человека:

– Авка, а как там внизу-то? Договорился с китами?

– Все в порядке. Уже едем…

– Вот, значит, почему был толчок! Будто кто-то качнул остров…

– Ага. Это когда они двинулись в путь. Мудрилло, Храбрилло и Хорошилло… Сперва поспорили, а потом согласились.

– Авка, расскажи! Ну, всё-всё, как там было…

– Ладно…

Очень хотелось домой, но не обижать же Гуську! И Авка начал рассказывать по порядку. Про все свои приключения. Вплоть до толстогубой и языкастой пасти шароглота.

Гуська притиснулся к Авке плечом.

– Жуткая какая страхотища! Я бы помер… Авка, ты будто рыцарь Шампур Тыквонадутый! Помнишь, его великан сглотнул, а тому хоть бы что!

– Ты ведь тоже как рыцарь, Гуська. Два перехода через болото в одиночку… Ох, а как ты тут один ночью-то?

– Ну, так… – без героизма в голосе отозвался Гуська. – Ничего… Только мороз по коже, когда шкыдлы воют…

– Кто воет?

– Шкыдлы. Это вроде болотных крыс, только с обезьяньими лапами. Они тут совсем недавно появились…..

– Я никогда не слыхал про таких!

– Я раньше тоже не слыхал. Мне про них недавно рассказал Фуба Горшок. Ну, знаешь, большой такой, его из гончарного училища выгнали, он теперь тыквенными семечками торгует на рынке…

– Врет, наверно!

– Не, он сказал: бзяка-засрака буду, если вру…

– Ты чего такие слова говоришь!

– Это он, а не я.

– А ты повторяешь! – Но тут Авка вспомнил, что Гуська уже не хлястик, нечего воспитывать. Сменил тон: – Ты этих… шкыдлов только слышал? Не видел их?

– Не… Ты не бойся, говорят, они только ночью вылезают из камышей. А при солнышке не показываются и не нападают.

«Ага, не бойся теперь… Сейчас ведь опять пилить через болото». Кстати, солнышко стояло уже невысоко.

– Гуська, пора…

– Пора… – Он зашевелился. – Ох, а зачем я в штаны-то влез! Опять снимать…

– Не надо, я тебя на плечах перенесу.

– Еще чего! Маленький я, что ли?

– Не маленький, а… ты и так натерпелся вон сколько!

– Ты тоже.

– Упрямый ты, Гусенок, – с уважением сказал Авка.

– Ага… Авка, а где орден, который тебе дали? У тебя?

Орден был у Авки. Царапал острыми лучами ногу через карман.

– Вот, смотри…

– Ух ты! – Гуська покачал на ладони увесистую звезду. – Наверно, весь драгоценный. Вон сколько всяких алмазов… Жалко, что носить нельзя. Сразу начнут спрашивать, откуда. А если будешь рассказывать, узнают и про китов. И тогда попадет, верно ведь?

– Я и не собираюсь носить… И вообще этот орден не мой! – осенило Авку

– А чей?

– Твой! Твоя награда! За то, что ты меня не бросил и так героически ждал! На!

– Что ты… – Гуська отступил. Даже насупился. – Не надо…

– Но почему? Бери! Это мой подарок!

– Авка, так ведь нельзя. Им же т е б я наградили. По закону. Такое ведь не дарят…

– Ну… тогда пусть он будет наш общий!

– Ладно, – отозвался Гуська, но все еще с сомнением. – Или нет… лучше вот как. Смотри, тут один камешек вываливается. Давай я возьму себе е г о. Мне хватит и этого.

– Ну, как хочешь, – Авка был слегка обижен. Хотя… Гуська, видимо, прав. Что он стал бы делать с этой звездой?

«А я – что?»

Но эта мысль была уже не главная. Главное, что солнце скатывалось к левому краю болота.

– Пойдем, Гуська. А то и правда… эти…

– Пойдем! А шкыдлы не полезут, они боятся света! У нас ведь вот что есть! – Он сбегал за осокорь и принес… Авкин керосиновый фонарик! А еще – его башмаки!

– Гусь, откуда это?!

– Я вчера вечером сижу тут, и вдруг они мне с дерева прямо на голову! Я так перепугался сперва…

«Снова чудеса Глубинного мира…»

Авка обрадовался башмакам больше, чем фонарю. Перейти болото еще можно до сумерек, а за потерю башмаков отругали бы обязательно.

Гуська вылез из штанов и опять надел их как плащ. Поднял из травы репейную палицу. Хитровато глянул из-за плеча:

– Это на всякий случай. Для мохнаток…

– Ага, боишься все-таки, – поддел его Авка.

Гуська, сказал серьезно:

– Я боюсь… Только не этого.

– А чего?

Гуська оперся подбородком на палицу. Глянул виновато и честно:

– Я боюсь, что ты… когда найдешь Звенку, раздружишься со мной.

– Ты с ума сошел?! – ахнул Авка.

– А разве так не бывает?

– Конечно нет! Она и ты… это всё совсем по-разному!

Он вдруг сообразил, что, пока обмирал перед шароглотами, пока разбирался тут с Гуськой, Звенка вроде бы и забылась. Неужели совсем? Значит, всё зря? И незачем было расшевеливать китов?

Но нет, приключения – это все равно хорошо. А Звенка… да куда она денется? Только подумал, и вот – опять смотрит сквозь теплый шевелящийся воздух. Да еще и улыбается, будто поддразнивает. «У, некрасивая…» – поддразнил ее и Авка. И вздохнул.

Самокат и другие виды транспорта

Гуська, сделавшись полноправным Авкиным другом, не стал к нему липнуть и навязываться. Наоборот, он теперь появлялся у Авки реже. А когда приходил, держался самостоятельно. С достоинством. Это Авке нравилось.

Однажды Гуська прикатил на Авкин двор на блестящем голубом самокате. Это доска-подножка, у нее два колесика и руль на длинной палке. А на руле – блестящий звонок, чтобы встречные прохожие не зевали. Одной ногой стоишь на доске, другой толкаешься. И мчишься над гладкими тротуарными плитами или настилами бреющим полетом, как ласточка. Самокаты продавались в центре столицы, в богатых магазинах, и стоили ого-го сколько! Авка о таком чуде на колесах и мечтать не смел!

– О-о, Гуська! Это чей?

– Мой.

– Откуда?!

Гуська не стал хитрить и важничать. Рассказал, что недавно шел по улице, крутил в пальцах подаренный Авкой зеленый камешек и повстречал длинновязого Фубу по прозвищу Горшок. Фуба отвесил губу.

– Гусь, где взял?

Конечно же Гуська сказал:

– Нашел.

– Подари, а?

– Шибко умный ты, Фуба, – сказал Гуська.

– Ух ты, гусенок ощипанный! Отберу да еще по шее дам!

– А я всем скажу! Будешь бзяка-воровака!

– А не докажешь!

– А докажу! Авка видел, как я этот камешек нашел! И вдруг он у тебя! А?

Фуба посопел, прикидывая последствия.

– А еще брату скажу, – добавил Гуська.

– Да ты чё, я пошутил… А давай меняться!

– На что?

– Хочешь самокат?

Гуська, конечно, хотел! Правда, мелькнула мысль: камешек – Авкин подарок! Но… от такого подарка только опасность и больше ничего. Фуба разболтает, все начнут допытываться: откуда такая драгоценность? Чего доброго, разнюхают про орден, а потом и про все Авкины дела… А самокат – это же сказка наяву!

Фуба нетерпеливо тер кончики пальцев.

– Ну? Давай камень, а через час будет самокат! Подкачу прямо к калитке!

– Не врешь?

Фуба Горшок выкатил честные глаза, куснул сгиб левого мизинца, отмахнулся рукой.

– Ты что! Я на гугнигу сроду не пойду! Быть мне бзякой с отпадом до старости!

И не соврал! Вскоре доставил к Гуськиной калитке самокат.

Авка выслушал историю без одобрения. Потому что пройдоха Горшок облапошил Гусенка, будто грудного младенца. Наверняка он отнес изумрудик на Пустырь Попрошаек позади главного рынка. Там стояли ряды щелястых торговых лавок, в которых неразговорчивые дядьки с хитрыми глазами покупали без лишних вопросов любые вещи. Известно, что у Фубы с такими дядьками были кой-какие дела. Конечно же, Горшок получил в сто раз больше, чем стоит доска на колесиках.

– Эх ты, Гусь лапчатый…

У того сразу – глазища в пол-лица:

– Авка, ты обиделся, да?

– При чем тут «обиделся». Просто за этот камешек можно было не самокат купить, а тыквокат с мотором…

– Наверно. А кто бы нам продал? Сразу бы: «Откуда у вас драгоценность?»

Да, Гуська был не так уж наивен.

В самом деле – владеешь сокровищем, а толку от него никакого, один страх. Никому даже не покажешь! Сразу начнут душу тянуть как щипцами! «Где взял? Говори правду!» И ведь вытянут всё – взрослые они такие! Но когда вытянут, ни за что не поверят, что э т о правда. И начнут снова: «Не морочь голову, отвечай честно! Откуда у тебя эта вещь?»

Авка так и таскал орден в кармане. А на ночь прятал под подушку. Случалось, что прятал и днем: то в тайнике под хлевом, то в лопухах у забора. Но не надолго. Потому что все время боялся: вдруг кто-нибудь найдет?

Иногда он даже думал: «Может, утопить?» Но было жаль. И опять же страшно: вдруг из Глубинного мира явится какой-нибудь чиновник и спросит – мальчик, а где наша награда?

А награда сквозь карман исцарапала всё бедро, приходилось прикладывать подорожники…

– Гуська, а что ты маме скажешь про самокат? Откуда он?

– Скажу, что ты дал покататься.

– Рехнулся, да? Меня ведь тоже спросят!

– Ну… скажем, что кто-нибудь из ребят дал. Из тех, кто на Горке катается… Данька Белоцвет!

– А у него есть?

– Не знаю. А кто будет проверять?

– Ох, Гусь! Я и не знал, что ты такой хитроумный…

Тот виновато шмыгнул ноздрей. Глянул как прежде, как «хлястик».

– Авка, пойдем на Горку, а? Покатаемся…

Горкой назывался пологий спуск на улице Стекольщиков. Он был вымощен гладкими гранитными плитами. Здесь и гоняли сверху вниз счастливые обладатели самокатов.

Кто откажется от такой радости?

– Пошли, Гуська!.. Только подожди, я спрячу эту фиговину, а то совсем без ноги останусь. – Авка бегал за хлев и затолкал орден под кирпичи, оставшиеся от ремонта колодца. Они лежали под кучей мусора.

Потом Авка и Гуська до вечера резвились на Горке.

Самокатчиков собралось больше десятка. Сперва катались просто так, потом устроили соревнования. В несколько заездов. Авке не очень-то везло, а Гуська занял второе место. Потому что самый легонький из всех. Он бы, возможно, и первое занял, но мешали его широченные брюки – путались и парусили на встречном ветру.

Чтобы стать чемпионом в новых состязаниях, Гуська сбегал домой и вернулся в зеленых трусиках с клетчатыми карманами на заду. Но победить не успел. Авке пришло время встречать с пастбища Матильду, и Гуська сказал, что пойдет с ним.

Да, Гуська настоящий друг! Мог бы ведь гонять на своих колесах до сумерек, но не оставил Авку. Потому что вдвоем веселее.

Гуська левой рукой тащил через траву самокат, а правой вынул из клетчатого кармана стеклянного зайчонка – Звенкин подарок. Вертел в пальцах. Зайчонок был зеленый и прозрачный, как орденский камешек. Только уж зайчонка-то Гуська никому не отдаст, ни на что не променяет, это Авка понимал. Он достал из нагрудного кармашка желтую ласточку. Они с Гуськой посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Когда Авка и Звенка встретятся и будут видеться часто-часто, Гуська тоже будет с ними. Как братишка.

Так думал Авка по дороге к пастбищу, и все тревоги уходили от него. Было хорошо среди ласковой травы, под теплым вечерним небом. И скоро будет еще лучше, потому что два материка в Мировом океане постепенно сдвигаются, и страна Никалукия делается все ближе.

В том, что киты двигают материк, Авка был уверен. Об этом говорила Мукка-Вукка.

В первый же вечер после возвращения из Глубинного мира Авка рассказал Мукке-Вукке про все свои приключения. Та понимающе кивала обеими головами. Тогда Авка спросил:

– А как ты думаешь, движется наша земля с китами?

Черепаха прислушалась. Покивала опять:

– Движется.

– А почему ничего не заметно?

– Еще долго не будет заметно. Это уж потом, ближе к концу путешествия начнется тарарам…

– Ка… кой тарарам? – обмяк от страха Авка.

– Знать бы, какой… Поживем – увидим. А ты что думал? Изменишь всю карту мира – и никаких последствий?

– А… какие последствия?

– Непредвиденные, – суховато отозвалось умное двухголовое создание.

– Но вы же сами посоветовали! Чтобы я к китам…

– Я посоветовала, а ты сделал…

– Но вы же не сказали, что будет что-то плохое!

– А я и сейчас не говорю. Но готовым надо быть ко всякому…

Авка опять ощутил в себе «двойственность натуры». Одна его половина очень встревожилась. Прямо хоть спускайся опять к Уко Двуполовинусу и тормози китов! Но вторая тут же затосковала: «А как же Звенка?» И сказала первой: «Чего уж теперь-то! Все равно их не остановить». А Мукка-Вукка успокоила их обоих:

– Не надо поддаваться панике. В конце концов, для тебя главное что? Увидеться с девочкой? Увидишься. Уж это-то я тебе обещаю…

И Авкина тревога улеглась. До ночи.

А ночью Авка вдруг проснулся. Будто воткнулась в него булавка ордена. Мукка-Вукка сказала: «Уж это-то я тебе обещаю». Но каким тоном сказала! Словно хотела продолжить: «А что будет дальше, я не знаю…» Да, а что дальше? Может, Звенка его уже и не помнит! Или помнит лишь еле-еле… Ну, встретились на берегу, поболтали… Ну, помог достать керосин для обратного пути. А она… ну, да, чмокнула его в щеку. А может, у них в Никалукии просто такой обычай… Ласточку подарила на память? Ну и что? Наверно, это просто из вежливости. Гуське вон зайчонка подарила…

Может быть, увидит Авку, поздоровается, скажет несколько слов и убежит по своим делам. Играть с никалукскими мальчишками…

Потом Авке так и приснилось: она бегает в догонялки с незнакомыми пацанами, а он стоит в сторонке и не смеет попроситься в игру. От такого горя Авка проснулся. Помигал. Звенкино лицо – зеленоглазое и скуластое привычно повисло перед ни в сумраке комнаты. Звенка смотрела хитровато.

– Ты чего это… – хмуро сказал ей Авка.

Звенка прищурилась и показала язык. Но… тут же засмеялась. Тогда Авка тоже показал ей язык. И тоже засмеялся. И уснул уже спокойно…

Когда они с Матильдой вернулись к дому, Гуськина мама окликнула сына из-за забора:

– Иди ужинать! Носишься целый день, совсем как спичка с глазами стал!

Гуська затолкал самокат за поленницу и убежал. Авка же вспомнил про орден и пошел за хлев. Надо вынуть из тайника, а то мало ли что.

Он оглянулся, отодвинул под кучей мусора кирпич… Ордена не было.

НЕ БЫ-ЛО!

Авка от ужаса сделался жидким, как тыквенная мякоть.

Ну, кто, КТО мог разнюхать и украсть?

Значит, кто-то знал про орден с самого начала? И следил? Но к т о? Ну, не Гуська же, в самом деле!

Авка сел и привалился к стенке хлева. Как пришибленный. Как приговоренный. Потеря ордена грозила всякими бедами. Какими именно, Авка не знал, но чувствовал – громадными. А еще хуже предчувствия бед была непонятность. Неизвестность.

Раньше Авка с такого перепуга завелся бы икать без остановки. Но икота осталась у БЧП, и теперь Авка только часто переглатывал.

Что было делать? Только одно – бежать к Гуське и вместе с ним с головой нырнуть в жуткие догадки. Две головы лучше, чем одна…

Кажется, Авка это не просто подумал, а пробормотал.

– Наконец-то ты это понял, – послышался мяукающий голосок.

– Мукка-Вукка!

– А кто еще? Его величество Валериус Третий? – она выбралась из-под сухой тыквенной ботвы. – Что, кавалер? Перепугался?

– Мукка-Вукка, вы что-то знаете? – качнулся к ней Авка с проснувшейся надеждой.

– Кое-что… – хмыкнула правая голова. А левая сообщила: – Это я прибрала твой сувенирчик. А то ты, бедняжка маешься с ним, не знаешь, куда девать.

– Уф… – Авка шумно задышал. С великим облегчением. – Мукка-Вукка, а где он?

– У меня под панцирем.

– Ой… а разве ваш панцирь поднимается?

– Как крышка чемодана. Только я это никому не показываю, неудобно раздеваться при посторонних.

– Но звезда же колючая, всю спину вам исцарапает.

– Я уложила ее булавкой вверх. К тому же, спина у меня под панцирем жесткая…

– Спасибо вам, Мукка-Вукка…

– На здоровье… Когда понадобится – скажешь, я вытряхну.

– Ладно. Только, наверно, никогда не понадобится…

– Как знать… Захочешь вспомнить приключения в Глубинном мире, достанешь награду, поглядишь…

– Я эти приключения и без награды помню!

– Не очень-то помнишь, – ворчливо отозвалась правая голова. – Там по тебе скучает твой друг Лучезар Окрыленный, а ты…

– А я… Что я? Я про него тоже все время вспоминаю! – И это была почти правда. Ну, не все время, однако очень часто Авка думал: «Как там Лучик-то? Что с ним?»

– Иди к дому, постучи по водосточной трубе у крыльца, – сказала левая голова.

– И что будет?

– Иди, иди. Что-нибудь будет…

Авка поспешил к крыльцу, заколотил по гулкому железу. В трубе загудело, заскрежетало. И в лужу, что осталась от вчерашнего дождика, вылетела из ржавого горла бутылка. Нездешнего вида – квадратная, с маленькой головкой. Сквозь мутное стекло был виден свернутый в трубку бумажный лист. Авка попробовал его вытрясти, но бумага растопырилась – и никак. Пришлось идти за хлев и кокнуть бутылку кирпичом. Мукка-Вукка неодобрительно смотрела четырьмя глазами, но ничего не говорила.

Авка, волнуясь, развернул листок.

Здравствуй, Август!
Удивлённо
Не распахивай глаза.
Это пишет Окрылённый
Верный друг твой Лучезар.

Думал я: «Ах, как бы мне бы
Весть послать тебе?» И вот
Мне помог решить проблему
Мой знакомый шароглот…

Все письмо было стихотворным. Понимая, что не всякому читателю нравятся длинные стихи, перескажем послание Лучезара обычными словами.

Лучик сообщал, что, будучи проглоченным, он оказался ни где-нибудь, а в собственной комнате, за столом с разложенными тетрадками и учебником математики. Там же находились мама и папа. С двух сторон они взялись было воспитывать «ленивого обалдуя» (это слово рифмовалось с маминым высказыванием «вот несчастье – породила дурня на свою беду я»). Но увидев медаль и узнав про поэтические успехи сына, родители смягчились. Даже расчувствовались. И папа сказал, что, может быть, есть смысл определить Лучезара в лицей, где обучают изящным искусством, а математикой не очень допекают.

Впрочем, переэкзаменовку Лучик через пару дней сдал и получил оценку «более или менее». А теперь пишет поэму о недавних приключениях.

Что касается шароглота, который так бесцеремонно слопал поэта Окрыленного, то он оказался совсем не злым существом. После переэкзаменовки он повстречался Лучику на безлюдном бульваре, поздравил с положительной оценкой и просил не обижаться. Просто у них, у шароглотов, такая природа: доставлять людей туда, где им полагается быть, потому что они, шароглоты, не что иное, как сгустки особого энергетического поля, которое внутри пространства просверливает дыры и сокращает расстояния. Живут они в Глубинном мире очень давно, еще с той поры, когда у этого мира было совершенно другое устройство. По правде говоря, и сами не помнят, откуда они взялись и зачем…

Этот шароглот (его зовут Леонпупо Номер Два) явно чего-то хотел от Лучика. И наконец признался: он ужасно боится, что поэт Окрыленный напишет про него – в отместку за глотание – сатирические стихи. Оказывается, все шароглоты очень боятся критики, особенно если она с рифмами. От этого у них нарушается энергетическая структура и снижаются глотательные рефлексы.

Лучик, он же добрый малый, пообещал, что подвергать стихотворному бичеванию шароглота не будет. Тем более что большого вреда он, Леонпупо (Номер Два!) Лучику не нанес, а несколько секунд острых ощущений поэту лишь на пользу.

Потом Лучик спросил, не может ли уважаемый Леонпупо Номер Два еще раз проглотить его и таким путем перенести в гости к другу Августу Головке. Леонпупо виновато развел пухлыми лапами. Они, шароглоты, могут перебрасывать людей и предметы лишь внутри одного пространства, а Верхний мир – пространство уже совсем другое.

– Но ведь Авку-то перебросили!

– Да. Потому что он из т о г о пространства. Его «энергетическое я» знало дорогу домой.

Лучик загрустил.

– Но, – сказал шароглот, – я могу указать вам путь, по которому вы попадете в Верхние области самостоятельно.

Он повел поэта Окрыленного на пустырь позади городской водокачки и показал в зарослях бурьяна глубокую черную воронку.

– Если вы прыгнете туда, то очень скоро окажетесь в гостях у вашего друга.

– Прыгну вниз, а окажусь наверху?

– Да. Таковы хитрости межпространственных сообщений…

Лучик поглядел в узкую темноту и с грустью понял, что этим путем к Авке не попадет. Хотя он и питался теперь одними кочерыжками, но…

– А нет ли другого пути, пошире?

– К сожалению, нет.

– А если я брошу туда письмо, Авка его получит?

– Несомненно!

И Лучик отправил вот это послание в бутылке.

В нем он сообщал еще много интересного.

Оказалось, что академик Уко Двуполовинус наладил движение солнца и оно теперь по вечерам аккуратно скатывается за край Глубинного пространства, а утром появляется на радость всем жителям.

Железный привратник Пустобрехус ушел от академика и сделался профессиональным игроком в трехмерное домино. Дает сеансы одновременной игры. Недавно вышел скандал. Соперником Пустобрехуса оказалась бывшая БЧП – ныне старшая городская мусоросборщица Ноздря. Эта самая Ноздря во время игры всосала в себя две мешавшие ей фишки и попыталась растворить их. Фишки не растворились, застучали друг о друга в брюхе, обман открылся. Пустбрехус назвал Ноздрю пройдохой.

Я буду твердить до последнего вздоха:
Пройдоха, пройдоха, пройдоха, пройдоха!

Они подрались. Судьи их растащили и запретили играть в течение недели. Ноздря выплюнула в судей непереваренные фишки и принялась шумно икать. И не может остановиться по сей день…

В конце письма Лучик благодарил за башмак – тот прилетел к нему прямо на кровать. Неизвестно откуда! А еще Лучик выражал надежду, что рано или поздно похудеет до «необходимой поперечности» и сумеет навестить Авку. А может быть, Авка сам еще раз соберется в Глубинные края?

Может, по стволу ты смело
Вновь залезешь высоко
И – главою в пустотелый
Вниз ведущий осокорь!

Авка поежился. Раз на раз не приходится, не всегда угодишь в мягкое сено. Как хряпнешься этой самой «главою» о камни! И придется Лучезару сочинять последнюю надпись, которая, кажется, называется «эпитафия». Тем более что БЧП теперь там нет, некому на полпути затормозить падение.

А вот письмо отправить надо! Наверно, если бросить его в дупло, оно как-нибудь доберется до Лучика!

Мукка-Вукка подтвердила, что обязательно доберется.

Авка пошел в дом, достал ручку с пером и пузырек с чернотыквенным соком. Положил перед собой вырванный из тетрадки лист. Вздохнул. Хорошо им, поэтам, из них слова сами собой выскакивают, да еще так складно. А он, Авка, писем сроду не сочинял, некому было.

«Здравствуй, Лучик! Твоя бутылка вылетела из трубы. Я очень…»

В тот момент хлопнула дверь. Примчался с дежурства старший брат. Весь такой встрепанный! Закричал посреди комнаты:

– Вы тут сидите и ничего не знаете! А мы едем! Вся земля наша едет непонятно куда! Ну что? Испугались?!

Авка не испугался. Внутри у него радостно ухнуло: «Наконец-то!»

Муки совести

Откуда берутся слухи? Где они рождаются, как размножаются, почему обрастают фантастическими подробностями? Ученым это до сих пор неизвестно. И самая большая загадка – невероятная скорость слухов. Еще не вышли экстренные газеты, еще не заработал императорский передатчик известий – тот, что с помощью поднятых на высоченных столбах разноцветных фигур пересылал во все края Тыквогонии важные сообщения, – а столица уже гудела и новости неслись по ней, как ручьи после бурного ливня.

Авка и Гуська бегали по улицам и площадям, вбирали эти новости в четыре уха.

Все жители столицы уже знали, что три кита, на которых держится земная твердь, сдвинулись с места и плывут в сторону летнего заката. Были, правда и такие. кто не верили в китов, говорили, что это бабушкины сказки. Но и они утверждали, что в мире творится неладное и что добром все это не кончится.

Большинство взрослых склонялись к мысли, что киты рехнулись, потому и попёрли неизвестно куда. Скорее всего они вот-вот перессорятся, расплывутся в разные стороны, земля треснет, сползет частями с китовых спин и погрузится в океанскую пучину. Но были и такие, кто утверждал, что киты вместе доплывут до громадной воронки, через которую по вечерам ныряет в океан солнце. Ну а там дело ясное – все вместе буль-буль в подводную неизвестность. Находились, правда, и оптимисты. Океан-то, говорили они, бесконечный, значит, и путешествие может длиться бесконечно долго. По крайней мере, на наш век хватит…

Но оптимистам верили немногие. Общее мнение было таково, что наступают смутные и тяжкие времена. Многие хозяйки бросились закупать в лавках соль, спички и керосиновые фонари, хотя совершенно непонятно, зачем эти запасы в случае всеобщей катастрофы. Особенно соль! Уж ее-то в бесконечном океане бесконечное количество…

Когда Авка вернулся домой, мама зачем-то увязывала в узлы одежду и укладывала в сундук с мягкой подкладкой золотисто-синий фаянсовый сервиз – самую большую семейную ценность.

– Ма-а! Не бойся, ничего не случится! – бодро утешил ее Авка. – Просто китам надоело быть одним! Они узнали, что где-то далеко есть земля на черепахе со слонами, и поплыли знакомиться!

Мама сказала, чтобы Авка не болтал чепуху и помог укладывать вещи.

– Да зачем?

– На всякий случай. Все так делают.

Старший брат Бума – он храбрый и неглупый – поддержал Авку. Сказал, что нет никакой разницы, как тонуть: с упакованными вещами или без них. Мама сказала, что беспутные сыновья уморят ее гораздо раньше всеобщей катастрофы.

– Мама! Не будет никакой катастрофы! Честное тыкворыцарское! Ну, поверь мне! Полная бзяка с отпадом буду, если вру, вот! – Авка куснул сустав левого мизинца и отбросил руку.

Мама… она посмотрела на Авку внимательно и, кажется, поверила. Или по крайней мере поняла, что вещи паковать действительно глупо. Махнула рукой и пошла успокаивать соседку, Гуськину маму (а Гуська в это время сам ее успокаивал).

А папы дома не было. Потому что, какие бы ни надвигались катастрофы, императорские счетоводы должны находиться на своих местах.

Старший брат Бума тоже был человек долга. И отправился на вахту курсантского патруля – следить, чтобы нехорошие слухи не вызывали в городе беспорядков.

Оставшись один, Авка вытащил из-под кровати черепаху.

– Уважаемая Мукка-Вукка! Ска…

– Скажу, скажу! – перебили Авку две черепашьих головы. – Откуда всё стало известно? Вчера ночью астроном-любитель Титто Одноглазый (вообще-то он аптекарь) взялся наблюдать за скоплением звезд Лягушачья Икра и вдруг заметил, что скопление это сместилось по отношению к другим звездам. И мало того! В других созвездиях тоже был беспорядок. Они медленно сдвигались и меняли контуры. Простой зевака, глазеющий на звездное небо, не обратил бы на это внимания, но старый звездочет с телескопом… О-о-о! Титто Одноглазому сразу стало ясно – смещение звезд говорит о том, что материк меняет в мировом океане свои координаты!

Взволнованный до глубины души астроном-аптекарь накапал себе тройную порцию успокоительных коньячных капель и поделился открытием с женой. Та, несмотря на поздний час, кинулась к соседке и поделилась с нею. Ну и пошло-поехало…

– А далеко еще до той земли, где Никалукия? – осторожно поинтересовался Авка.

– Достаточно далеко, – отозвалась правая голова. А левая сообщила: – И, конечно, еще много событий может случиться, пока доедем…

– Каких событий? – перепугался Авка.

– Кабы знать, – сказала левая голова. А правая промолчала.

До полуночи Авка вертелся в постели, не мог уснуть от всяких тревожных мыслей (и Звенкино лицо, которое то и дело представлялось ему, было тревожным). Но все же заснул. И проснулся поздно, от Гуськиного стука в окошко.

Гуська притащил ворох газет, которые на улицах раздавали императорские почтальоны.

Во всех газетах было написано, что, да, замечено некоторое смещение материковых пластов, но опасаться этого явления не следует. Ученые утверждают, что это естественный природный процесс. Подобное случалось и раньше, в доисторические времена, и никаких катастрофических последствий не имело. Его императорское величество Валериус Третий призывает всех своих подданных сохранять спокойствие, потому что сам он совершенно спокоен.

Далее сообщалось, что сдвижение материка в западном (с некоторым отклонением к северу) направлении можно было предвидеть еще давно. Однако сотрудники императорской обсерватории не проявили необходимой бдительности, не заметили вовремя смещения светил и не предупредили население. Это и явилось причиной паники и нелепых слухов. За безответственное отношение к своим обязанностям директор обсерватории, главный императорский астроном и географ профессор Никус Трипалка императорским указом освобожден от своей должности и посажен под арест. Его ждет судебное разбирательство. А всё остальное – в полном порядке, дорогие граждане Тыквогонии. Живите без тревог и готовьтесь к сбору летнего урожая тыкв…

– Во всех газетах одно и то же, – зевнул Авка.

– Кроме этой… – Гуська выдернул из клетчатого кармана на трусиках сложенный желтый лист. Это была газета под названием «Чистая правда, вам говорят!» Независимое и не подчиненное императорской цензуре издание. Его распространяли не почтальоны, а нанятые редакцией громкоголосые мальчишки. На первой странице «Чистой правды» крупными буквами было напечатано, что всякие призывы к спокойствию – чушь на тыквенном масле. Что император проморгал приближение катастрофы, вот и призывает всех не волноваться. Да еще сваливает вину на несчастного директора обсерватории. Он отправит беднягу на бессрочную каторгу, а сам на своем королевском тыквокате удерет на главную вершину Тыквогонии – гору Золотой Пуп, куда, конечно же, не доберутся воды всемирного потопа.

– Ой-ёй-ёй… – тихонько сказал Авка. И скорчился от нового, похожего на сверлящую зубную боль страха.

– Да чепуха же это! – весело успокоил его Гуська.

– Что – чепуха?

– Ну, разве можно забраться на Золотой Пуп на тыквокате? Они даже на Горке буксуют!

– При чем здесь тыквокат? При чем здесь Пуп? Я про главного астронома… про Никуса Трипалку. Его же – на каторгу. А он же ни в чем не виноват!

– А… почему не виноват? – глупо сказал Гуська.

– Ну, как он мог всё это предвидеть?! Откуда он знал, что какой-то Август Головка свалится в подземный мир и уговорит китов…

– Не ты ведь их уговорил, а этот… Половинкус.

– Уко Двуполовинус. А я – его…

Авка беспомощно сел на пол у подоконника. Гуська – рядом. Попытался заглянуть в Авкино лицо. Спросил шепотом:

– И что теперь?..

Авка горестно шевельнул плечами.

Гуська неуверенно сказал:

– Ведь никто в Тыквогонии не знает, что всё это из-за тебя. Только я знаю. Но я же никому же никогда не скажу…

– Ты-то не скажешь, – благодарно и печально прошептал Авка. – А сам-то я… если из-за меня человека на каторгу…

Гуська ткнулся носом в побитые на Горке колени. Все тыквогонские школьники, даже в первых классах, знали, что сваливать свою вину на другого – гугнига. И если из-за тебя сильно пострадал невиноватый – будешь ты бзяка с отпадом до конца жизни. А здесь… здесь вообще получится бзяка всемирного масштаба.

– Авка… давай признаемся, что это мы вдвоем. Я ведь тебе помогал…

– Спасибо, Гусенок, – всхлипнул Авка. – Ты вот что… Если там, на каторге, разрешают свидания, ты меня навещай иногда, ладно? И… если материки соединятся, разыщи Звенку. Пусть она меня тоже хоть разок навестит…

– Авка, маленьких ведь не отправляют на каторгу! Ну… может, еще раз пошлют к баронессе, вот и все!

Авка всхлипнул опять. Наивный ребенок Гуська…

– Маленьких за м а л е н ь к и е провинности не отправляют на каторгу. А если т а к а я…

– А какая такая? Ничего же плохого не случилось! Нету никакого преступления!.

– Ну да! А с двигать с места всю землю без разрешения императора – разве не преступление? – Это Авка будто не сам сказал, а услышал безжалостного прокурора в темно-лиловой мантии и с золотым тыквогонским гербом на груди. Как на картинке в учебнике «Основные законы Тыквогонии».

Гуська раздумчиво постукался о коленки лбом.

– Авка… а давай признаемся… императору!

– Кому-у?!

– Прямо его величеству! Все же говорят, что оно… то есть он самый умный, самый добрый, самый справедливый. А если он такой, то он же во всем разберется! И поймет, что ты… что мы не виноваты!

– Разбирается не император, а судьи, – скорбно вздохнул Авка.

– Но если они скажут, что мы виноваты…

– Не мы, а я…

– …Если скажут, что виноваты, император, может быть, помилует! За честное признавание! – Гуська хотел сказать, конечно, «чистосердечное признание».

Да, он и правда наивный Гусенок… Но… может быть, не совсем наивный? По крайней мере было в его словах что-то… какая-то капелька надежды.

– Ох ты Гуська… Ну кто меня пустит к императору?

– А знаешь что? Надень мои барабанщиковые штаны! Скажешь, что из барабанной команды и пройдешь во дворец!

– Да кроме штанов-то еще мундир нужен! И барабан! И вообще… Думаешь, любого барабанщика пустят к его величеству? Данька Белоцвет говорил, что надо кучу всяких паролей знать, чтобы попасть в императорские покои…

– А давай поговорим с Данькой! Может, он знает эти пароли!

– Если и знает, разве скажет? Он же не имеет права!

– Ну, может, что-то посоветует!

Гуська был прав. Не сидеть же просто так! Когда ищешь выход из беды, на душе все-таки легче! Авка пружинисто вскочил.

– Пошли!.. Ой, подожди минуту! Может, Мукка-Вукка тоже что-то посоветует!

Черепаху опять выволокли из-под кровати. Но она ничего советовать не стала. Правая голова ее вообще спала, болталась на шее, и глаза были под пленками. А левая вяло пробормотала, что каждый, кто заваривает кашу всепланетного масштаба, должен расхлебывать сам.

– Я тебя предупреждала…

Авка с досады тряхнул двухголовое создание так, что из-под панциря вылетел и больно стукнул по ноге колючий орден. Авка сунул его в карман. Задвинул Мукку-Вукку ногой под кровать.

– Гуська, идем искать Даньку!

– Лишь бы он был не на дежурстве!

Микрочих

К счастью, Данька оказался дома. Вернее, на своем заросшем лопухами дворе.

Посреди двора стоял обширный, но покосившийся дом с облупленными колоннами – фамильное поместье. Когда-то Данькина семья жила, не зная бедности, но три года назад его отец, капитан конной гвардии Григус Белоцвет простудился на маневрах и умер. Теперь жили на отцовскую пенсию и Данькино придворное жалование. Было оно «еле поели да ложку облизали», потому что считалось – служить при дворце и без того большая честь. Но все же без этих денег было бы совсем худо. Данькина мама и так едва сводила концы с концами: ведь были у Даньки еще два брата и две сестренки, все меньше его.

Сейчас эта мелкая родня обступила Даньку, который что-то мастерил, сидя на корточках . Здесь же сопели от интереса трое соседских пацанят самого младшего школьного возраста. Данька любил возиться с таким маломерным народом.

– Даня! – окликнул Авка с пяти шагов. Тот встал, глянул из-за нечесаных голов малышни, обрадовался.

– Подождите, я сейчас! – И скомандовал ребятишкам: – Р-разойдись!

Они разбежались. Данька оседлал доску с привязанной под нею тыквой-чихалкой, ухватился за прибитую поперечину, ударил тыкву голой пяткой. Под доской засвистело, и она… Да, представьте себе! – она подняла Даньку над лопухами на половину его роста. И он поплыл верхом на этой доске по кругу!

Выписав петлю, Данька приземлился перед Авкой и Гуськой. Тыква под доской пошипела, сплющилась и затихла.

– Ну, как? – с веселой гордостью спросил Данька.

Не надо забывать, что Авка и Гуська были из племени тыквогонских мальчишек. А это, как известно, люди жизнерадостные и способные в один миг загораться неожиданным интересом. Могут забыть (по крайней мере, на время) о самых больших неприятностях, если увидят что-то любопытное. А уж если сверхлюбопытное…

– Дань, что это!? – в два голоса сказали Авка и Гуська. После чего одинаково оставили открытыми рты.

Данька был откровенный человек и добрый приятель. Тут же рассказал о своем открытии, которое случилось вчера.

Это было такое открытие, что Даньку даже не взволновали новости про поплывшую куда-то землю. Пусть плывет, если охота, у Даньки дело поинтереснее!

Но сначала, для тех, кто не бывал в Тыквогонии, надо рассказать про тыквы-чихалки.

Это самый бесполезный для хозяйства сорт. Не годится ни для еды, ни для выработки энергии. Потому что внутри чихалки не мякоть, а едкая, как желтый перец, пыль. Если такая тыква лопается, чиханье стоит во всей округе! Но лопаются чихалки редко – у них очень прочная упругая оболочка.

Несмотря на их бесполезность, чихалки все же иногда выращивали. Ради забавы. Потому что снаружи они были красивые, в пестрых узорах. Из маленьких тыквочек можно было делать новогодние украшения. Большие надевали на колья изгородей.

А еще крупные тыквы-чихалки можно было гонять ногами, будто кожаные мячи. Но для этого следовало обезвредить опасную начинку. А то как треснет от удара башмаком – сразу не игра, а больничная палата!

Обезвреживали чихалкину внутренность маслом из сливочных тыкв. Сверлили дырку, наливали в нее масло через воронку. Оно пропитывало ядовитую пыль, та высыхала и спекалась в твердые безвредные горошины. Они весело гремели внутри оболочки. При желании можно было даже вытрясти их через отверстие, но обычно для этого не хватало терпения, так и гоняли трескучие разноцветные мячи…

Вчера, вернувшись с дворцовой службы, Данька решил изготовить для малышни такой мяч. Отыскал в подвале чихалку средних размеров, велел брату Пестику принести бутылку с маслом и воронку. На дворе они влили в тыкву полбутылки. Заткнули отверстие огрызком карандаша, стали ждать. Обычно для такого дела требовалось полчаса. Чтобы масло действовало побыстрее, Данька хлопнул узорчатый шар ладонью.

И тогда шар засвистел! Подпрыгнул! Поскакал!

Семилетний Пестик обалдело шлепнулся в траву. Данька тоже сперва перепугался. Но почти сразу кинулся за беглой тыквой. Догнал, упал на нее пузом. Свистящий шар приподнял мальчишку, завертел и понес по воздуху в двух аршинах от травы. Снизу из тыквы била упругая гудящая струя.

– Хорошо, что дыра оказалась внизу. А то меня продуло бы навылет! Я уж потом это понял и чуть лужу не пустил с перепугу, – признался Данька Авке и Гуське.

– А дальше что? – сказали те разом.

Ожившая тыква таскала Даньку по двору недолго, с четверть минуты. Потом обессилела и стихла.

– Я полежал на ней и понял, что открыл новый вид энергии. Чихательной!

Гуська почесал макушку.

– А почему раньше никто ее не открыл? Сколько капали маслом в чихалки – и ничего…

– В том-то и дело, что маслом! А Песька перепутал бутылки! Они же глиняные, непрозрачные. Он притащил кислое молоко…

– А в нем какая сила… – недоверчиво сказал Авка.

– Я сперва тоже думал: какая? Думал, думал… А потом понял! В кислом молоке есть бактерии! Ну, такие специальные микробы, от которых оно скисает. Они ведь – живые существа. А какое существо устоит перед чихалкиной пылью! И вот один чихнул, второй, третий! И пошло, пошло! Начала вырабатываться сила!

– Микроб – он же крохотульный. Какая от его чиха сила, – сказал Гуська.

– От одного – никакая. Но их же там… билли-трилли-миллионы! Как начнут чихать один за другим, а потом все вместе! Происходит цепочная реакция… И полетели! Я специально смастерил воздушный самокат. Называется «микрочих». Вчера тренировался весь вечер, двадцать четыре тыквы извел! Из прошлогодний запаса…

– Дань, дай прокатиться! – выдохнул Авка, забыв про все на свете.

– И мне… – сунулся вперед Гуська.

– Ладно… Вообще-то я своей мелкой команде обещал, ну да вас можно пустить без очереди, гости же…

В самом деле, Данька золотой человек!

– Только учтите, управлять надо осторожно, – предупредил он. – Наклоном туловища… В какую сторону захотите повернуть, туда и наклоняйтесь. А если прямо – нагибайтесь вперед. Только не сильно, а то зароетесь носом! Я один раз во как впилил! – Данька показал на щеке ссадину. – И не поджимайте ноги, а то ка-ак вляпает выхлопом, без пяток останетесь!

– А если захочешь, можно набрать высоту? – спросил Авка. Сам еще не зная, зачем.

– Можно. Надо остановить движение вперед. Тогда струя начнет поднимать тебя. Только это опасно. Энергии-то хватает секунд на десять-пятнадцать. В зависимости от объема тыквы. Если не успеешь снизиться, брякнешься с высоты. Я один раз брякнулся с двух саженей, тоже синяк… – Но показывать синяк Данька не стал – понятно, где он…

Авкины тревоги спрятались позади новой радости. Гуськины, кажется, тоже. Данька выделил им для катания по две тыквы. Первый раз у Авки получилось не очень, но кое-что он все-таки усвоил. И второй раз ощутил себя опытным воздушным наездником. Даже подняться по вертикали попробовал, как учил Данька. И поднялся. Правда спуск получился слишком крутым, Авка перелетел через руль, но отделался лишь привычной ссадиной на колене.

А Гуська – тот вообще молодец. Данька даже позавидовал:

– Ты будто всю жизнь ездил на микрочихе.

Гуська скромно поулыбался. Но тут же лицо его стало похудевшим, треугольным. Он, Гуська-то, оказывается, помнил о главном деле крепче Авки. Он за лямку оттянул Авку в сторону.

– Пора сказать ему…

И горькая забота опять взяла Авку в свои холодные лапы. И беспощадная каторга замаячила впереди. Но он храбро сказал:

– Идем домой.

– А как же…

– Идем. Даньку нельзя впутывать в наши дела. Если все откроется, его ведь тоже могут… за решетку. Как сообщника. А у него вон сколько малышни…

– Но кто же нам поможет, если не он?

– Он уже помог…

– Как?

– Идем, идем…

Они помахали Даньке ладонями – уже от калитки. Прокричали спасибо.

– Приходите еще! – отозвался он. – Только не завтра! Завтра мне на дежурство, таскать шлейфы за фрейлинами!

– Надоело? – посочувствовал Авка.

– Хуже кислой тыквенной похлебки!.. Я просил перевести в барабанщики, а министр церемоний говорит: «Ишь чего захотел, много вас таких…»

– Свинья он! – сказал Авка.

– Ты уж держись! – подбодрил императорского пажа Гуська.

– Придется…

– И гляди, чтобы твои детки не свихнули шею на микрочихе! – посоветовал Авка.

– Не-е! Я им даю тыквочки с запалом всего на пять секунд! Не успеют разогнаться!..

Когда прошли полквартала по улице Золотых Семян, Гуська сумрачно сказал:

– Ну и что дальше?

– Пошли на Цветочную гору.

– Зачем?

– Оттуда лучше всего видать дворец.

– Август, ты что задумал? – спросил Гуська тоном строгого равноправного друга.

Но Авка молча шагал вперед.

Гуська сжал губы, сунул кулаки в клетчатые карманы и, видимо, решил больше ни о чем не спрашивать.

По лестнице в четыреста ступеней поднялись на Цветочную гору. Это было самое высокое место в столице, за исключением Императорского холма, где стоял дворец. На горе была окруженная колоннами площадка. С нее жители столицы и приезжие люди любовались видом главного города Тыквогонии. Но сейчас никто не любовался. Весь народ толпился на улицах, площадях и рынках, обсуждал слухи: куда едем? что будет?

С площадки казалось, что дворец совсем недалеко – вот он, как на картинке.

– Гуська, видишь главную башню?

– Ну и что?

– Видишь полукруглое окно вверху?

– Ну и что?

– Все говорят, что там кабинет императора…

– Ну и что?

В самом деле, что такого? Каждый знал, что там кабинет императора. Нередко в окне показывалась фигура в белом мундире и золоченой короне-тыкве. Снизу лица было не разглядеть – башня-то ого-го какая! – но тыквогонцы знали: это его величество, размышляя о нуждах империи, обзирает страну. Находились, правда, злые языки, они болтали, что это вовсе не император, а специальный придворный. А некоторые даже говорили: чучело. Но таких было немного.

– Смотри, Гусь, наружная стена совсем недалеко от башни.

– Ну и ч… – начал опять Гуська и глотнул. И быстро сказал: – Авка, не надо.

– У нас в кладовке есть во-от такая чихалка. Куда там Данькиным! Хватит на целую минуту. Если сперва вверх, а потом вот так, – Авка горизонтально провел над площадкой ладонью, – прямо в окно…

– Авка, не надо!

– А что делать-то? Так и жить? И все время думать, что из-за тебя человека сгноили в тюрьме? И притворяться, что… хороший и честный… перед Звенкой… Так, да?

– Ты не долетишь до окна, – беспощадно сказал Гуська. – Или долетишь, но промажешь, вляпаешься в стену. А потом вниз – и в лепешку…

– Ну и пусть!

– Тебе пусть. А твоей маме?

– Ну… чего маме… – ослабел Авка. – У нее еще Бума есть. Скоро женится, будут внуки. Хватит маме хлопот без меня…

– Дурак, – убежденно сказал Гуська.

– Ну и пусть дурак. А что еще делать? Ты знаешь?

Гуська не знал. Мало того, в глубине души он понимал: нет у Авки выхода. Потому что кто же сумеет долгие годы жить и помнить каждый день, что он самая предательская бзяка с отпадом? Ну, некоторые взрослые – те, наверно, смогут, у них закаленные характеры, а из нормальных пацанов – никто.

И Гуська ужаснулся. Не столько из-за Авки, сколько из-за себя. Потому что у него, у Гуськи, судьба была еще страшнее. Авка улетит в императорское окно и пропадет там во дворце неведомо на сколько времени. А Гуське снова маяться. Как на Щетинистом острове, у осокоря. Нет страшнее муки, когда ждешь и ничего не знаешь…

Но Гуська зажал в себе слезы. Потому что настоящий друг должен не хныкать, а помогать тому, кто задумал геройское дело. Иначе будешь мокроглазая бзяка-бояка, а то и похуже…

Они пришли в Авкин двор, отыскали за хлевом доску ростом с Гуську. К передней части прибили руль-поперечину, к задней приспособили плоский хвостовик из куста жести, чтобы легче удерживать направление полета (Авка придумал!). Авка разыскал в кладовке веревочную сетку, чтобы прикреплять тыкву к доске. Потом раздобыл в кладовке бутылку с кислым молоком.

– Чего это вы мастерите? – спросила мама с крыльца.

– Воздушный самокат! – весело сообщил Авка, пряча бутылку за поясницей. Мама покачала головой: ох уж эти мальчишкины фантазии…

Потом Авка прикатил несколько тыкв-чихалок, в том числе и самую главную – в полтора обхвата.

Все имущество уложили в большущую корзину, поставили ее на Гуськин самокат и отвезли на пустырь за Гороховым ручьем, где рос высокий, с пушистыми головками белоцвет (сразу вспомнился Данька – ох, придется ли Авке еще увидеться с ним?). Здесь Авка испытал свой микрочих с тыквами средних размеров.

Все получилось даже лучше, чем у Даньки. Потому что хвостовое оперение! И по вертикали микрочих подымался послушно. Правда один раз Авка забылся, скрючил ноги, и струей сорвало левый башмак.

Гуська тоже прокатился один раз. И сказал:

– Авка, давай лучше я полечу к его величеству. Я легче. А ему ведь все равно, от кого слышать признавание…

Авка только вздохнул:

– Хороший ты человек, Гусенок…

И они повезли микрочих с главной тыквой ко дворцу.

По дороге Авка вспомнил, что негоже являться к императору в обтрепанных штанах и рубашке – этакий уличный шалопай. Надо было надеть костюм, в котором сдавал экзамены. Однако возвращаться – дурная примета. И мама обязательно спросит: «Куда это ты собрался такой нарядный?» Можно, конечно, сказать, что на экскурсию в Императорскую кунсткамеру, но… нет, врать маме не хотелось. Конечно, раньше это случалось: и насчет отметок в школе, и по поводу всяких приключений. Но сейчас-то, когда, может быть, гибель на носу… Зачем лишний грех брать на душу?

Дворец на Императорском холме был окружен высоченными стенами из желтого кирпича. Поэтому даже в пасмурную погоду он казался освещенным солнцем. Так и должна выглядеть резиденция его величества!

Часовые на стенах появлялись лишь изредка – просто для порядка. Потому что какой сумасшедший полезет на неприступные вертикали!

Под стенами тянулись аллеи с дубами и вязами, но не везде. Местами – просто лужайки в зарослях желтой акации. Здесь были прекрасные места для игры в прятки. Вот и сейчас из-за кустов слышалась девчоночья считалка:

Мальчик девочку искал
Среди сосен, среди скал…

Но, к счастью, на той лужайке, куда выбрались по склону Авка и Гуська, никого не оказалось.

В этом месте между главной дворцовой башней и стеной было самое короткое расстояние. Сейчас башню скрывала зубчатая кромка стены, однако Авка все рассчитал заранее и знал: здесь самая подходящая точка для взлета.

С помощью зажатого в пальцах стебелька определили время. Было начало пятого. В самый раз! Данька рассказывал как-то, что в четыре часа во дворце обед, на котором обязательно присутствует император. Авка влетит, спрячется и подождет, когда его величество вернется в кабинет. («А если не вернется?» – «Буду ждать до упора…»).

Они быстро снарядили микрочих. Закрепили под доской одетую в сетку чихалку-великаншу.

Гуська потрогал ее босой ногой.

– Авка… Она больше тех, на которых мы летали, всего в два раза. Их нам хватало, пока считали до пятнадцати. Значит, эта – до тридцати. Думаешь, хватит до окна?

– Она в поперечнике больше в два раза! А в объеме, значит, в восемь! Вы этого еще не учили во втором классе… Не бойся, долечу!

Но Гуська боялся. И за Авку, и за себя. Как он будет ждать…

– Гусь, ты это… Если до завтра не вернусь, скажешь маме, куда я девался. Или лучше Буме…

– Ладно…

– И не хлюпай носом. Я не промахнусь мимо окна, не дрожи…

– Ага… Ты только сразу не взлетай, я сбегу с холма, чтобы видеть: попал ты в окно или нет.

– Ладно. Я досчитаю до ста и уж потом… Ну, беги…

– Сейчас… – Но Гуська не побежал сразу. Сперва они неловко облапили друг друга и постояли так три секунды.

– Гуська, если что… ты скажи Звенке… ну, в общем, как было дело…

– Сам скажешь. Только целься в окно как следует…

– Ладно… – И Авка легонько толкнул Гусенка вниз по склону. Тот помчался, мелькая желтой рубашонкой и клетчатыми карманами.

«Один… два… три…» – Авка с натугой перевернул микрочих, вставил в тыкву воронку, вылил в нее полбутылки молочной кислятины.

«Тридцать девять, сорок, сорок один…»

Мальчик девочку искал
Среди сосен, среди скал… —

тараторили опять за кустами девчонки. Авка постарался представить Звенкино лицо – чтобы оно оказалось перед ним, как раньше. Но не получилось… И не надо! Все равно они больше не увидятся… Он сел на доску.

«Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, девяносто…»

Чихалки после кисломолочного вливания не срабатывали сами по себе. Надо было дать им крепкого шлепка. И Авка – при слове «сто» – дал! И вцепился в руль-поперечину.

Свистящий толчок бросил его вверх. Гораздо сильнее, чем прежде! Только бы удержать равновесие! Желтая кирпичная кладка заструилась вниз. Воздух прижал Авкины волосы к макушке Мелькнули могучие зубцы с бойницами. И вот башня! Совсем близко. Тоже будто скользит вниз… Сверху приехало полукруглое окно – то самое! Авка круто нажал на передний край доски – вперед!

Темное распахнутое окно, вырастая в размерах, понеслось на Авку. На миг вспомнилась пасть шароглота… Трах!

Снова игра в чопки

Все-таки Авка немного не рассчитал. Большущая чихалка нижним краем зацепилась за каменный подоконник и взорвалась! Авка же – вперед! Он сбил коленями руль-поперечину и вместе с нею влетел в апартаменты его величества.

Поехал по скользкому паркету (и казалось Авке, что едет он очень долго). Наконец перед носом увидел золоченую ножку дивана. Быстро-быстро забрался под этот диван. Колени болели. В голове гудело. В ушах свистело. Рулевую палку Авка так и не выпустил – скрючило пальцы.

В душе был ужас. Не от полета. То, что он жив и даже не покалечен, Авка понял сразу. Но, конечно же, сейчас появится императорская стража, вытянет дерзкого негодяя за ноги из-под дивана и так, вниз головой, отнесет в темницу. Потому что вон как грохнуло! Наверняка весь дворец встал на дыбы!

Но никто не приходил. Очень осторожно Авка высунул голову. Обширный кабинет его величества был пуст. Золотилась бронза портретных рам. Поблескивала цветным стеклом громадная, как перевернутая клумба, люстра. В полукруглой нише отражали оконный свет серебристые рыцарские латы.

Авка наконец выпустил палку. Посопел. Что дальше-то? Может, вылезти? Жутко…

Раздались равномерные шаги. Отошла белая с бронзовыми узорами дверь. Авка моментально втянул голову под диван. Теперь он опять видел только шахматный паркет и нижний край двери. Из-за этого края показались лаковые сапоги со шпорами. Авка попятился на четвереньках еще дальше. Зацепился теменем за твердый выступ.

– Ай…

– Кто там?! – голос у вошедшего был высокий и сердитый.

– Это я… – пискнул Авка.

– Марш из-под дивана!

Авка торопливо застучал коленями и локтями. Вылез. Встал полусогнувшись.

Он сразу узнал императора.

Узнал, хотя его величество был не похож на свои портреты. Он оказался не румяным красавцем, а пожилым дядькой с худым бледным лицом (только усы – такие же, как на портрете, острые, будто пики). Очень высокий и тощий, но с заметным круглым животиком под белым мундиром. «Будто удав, проглотивший тыкву», – мелькнуло у Авки. Но он тут же прогнал это обидное для его величества сравнение. Тем более, что император держал навскидку длинный пистолет со стволом-воронкой.

– Руки вверх! – приказал Валериус Третий.

Авка не только вскинул руки, но и весь потянулся вверх, изо всех сил. Так, что кисти рук вылезли из мятых рукавов, а кромки узких штанин вздернулись выше побитых колен.

Его величество пригляделся.

– Тьфу ты! Я думал, заговорщик… Руки вниз.

Авка уронил ладони вдоль бедер.

– Кто таков? – сухо спросил император.

– Я… с позволения вашего величества… выпускник… ик второй императорской школы Август ик-Головка… – Видимо, Авка передал Большой Черной Пустоте не весь запас икоты.

Тут он, кстати, вспомнил, что императора следует приветствовать по особому дворцовому этикету. Данька Белоцвет однажды на пляже показывал, как кланяются придворные. Авка выгнул руки кренделями и упер пальцы в бока. Выставил правую ногу, а на левую слегка присел. Несколько раз развел руки и согнулся в пояснице. Император наблюдал за ним с некоторым любопытством. Потом вздохнул:

– Ладно, не старайся, если не умеешь. – Он почесал краем воронки губу под колючими рыжими усами. Склонил набок голову с ершистой (тоже рыжеватой) прической.

– Ну и как ты сюда попал… Август Икголовка?

– С позволения вашего величества… я… влетел в окно.

– Ну, если и влетел, то без позволения моего величества… Однако не вешай мне на уши ботву. Насколько мне известно, юные подданные империи еще, слава Богу, не научились отращивать крылья.

– Я, с позволения ва… то есть без позволения… не на крыльях.

– Тогда как же? Парение духа?

– С поз… На тыкве-чихалке, ваше величество… ик… Ик!

– Прежде всего перестань икать.

– Хорошо, ваше им… ик…

– Ты что, не понял? Это мой императорский приказ!

– Слушаюсь, ваше императорское величество! – Авка вытянулся в струнку и понял, что больше не икнет ни разу в жизни.

– Вот так-то… – Валериус Третий поставил пистолет воронкой на зеленый письменный стол. Сел в обширное кресло с золотыми львиными мордами на подлокотниках. При этом его мундир сморщился на животе, серебряные эполеты на худых плечах приподнялись, а витые шнуры на груди закрутились восьмеркой. – Садись… Икголовка.

– С позволения вашего величества, просто Головка…

– Все равно садись.

– Я не смею при вашем величестве…

– Садись тебе говорят!

Авка, как подрубленный, опустился на краешек дивана.

– Тот-то же, – буркнул император. – А теперь рассказывай. Про чихалку.

– Видите ли, ваше величество… тут случилось открытие…

Говорить было страшновато, но ослушаться – еще страшнее. И Авка сбивчиво рассказал, как придумали микрочих.

– Этого мне еще не хватало… – скорбно сказал император. – Представляю, что теперь начнется на дворах и улицах… Видимо, придется взять выращивание чихалок под государственный контроль. А начальника дворцовой охраны я уволю на пенсию.

– За что, ваше величество?!

– За то, что не предусмотрел такой способ проникновения во дворец! Старый ротозей…

– Ваше величество, не надо! Он же не знал… Получится, что из-за меня пострадал еще один невиноватый…

– Вот как? А кто первый?

– Это… ваш главный астроном… профессор Никус Трипалка.

– Л-любопытно. И в чем же он виноват? То есть не виноват?

– Ни в чем… Это все я…

– Что ты?

– Ну… что киты сдвинулись…

– Сейчас, кажется, я сдвинусь…

– Не надо, ваше величество! Я все объясню… Я ведь за этим и прилетел…

– Н-ну?.. – Валериус Третий подался вперед.

– Ох… сейчас… – И понурив голову, тяжко сопя, трогая помусоленными ладонями колени и царапая башмаками паркет, Авка поведал всю историю. Без лишних подробностей. Про шароглотов, например, даже не упомянул, это не имело отношения к делу. Не все ли равно, как он вернулся! Но про Уко Двуполовинуса и китов Авка рассказал во всех деталях. И, конечно, пришлось признаться: чего ради он, Август Головка, ринулся во все эти приключения. Про девочку Звенку…

Рассказу про дальний материк с черепахой и слонами и про Глубинный мир его величество не удивился. Возможно, он кое-что знал про них и раньше – все-таки не простой смертный, а глава государства. Слушал и кивал. И все больше мрачнел.

Когда Авка закончил, император с полминуты безмолствовал. Наконец печально спросил:

– Ты хоть представляешь, что ты натворил?

Авка осторожно глянул исподлобья:

– Что? Ничего же плохого не случится…

– Да? Ты думаешь, контакт с неизвестной цивилизацией – это детский праздник в столичном парке? Откуда мы знаем, какие у них там нравы?

– Хорошие. Звенка говорила…

– Она такая же бестолочь, как ты… А если эта Никалукия захочет присоединить Тыквогонию к себе? Завоевать нас? У них техника-то, видать, похлеще нашей! Как пустят эти самые… гравитопланы! Ты знаешь, что такое бомбардировка с воздуха?

Авка не знал. И перепугался пуще прежнего.

– Ваше величество, а зачем она? Эта… бом…

– Откуда я знаю, зачем! Затем, что люди так устроены! Вся прошлая история – это сплошные войны! И вот когда мы наконец устроили общее примирение, объединились с герцогством Караутана, заключили договор с северным Тыкворепом, уговорили Дикие области, нате вам!..

– А может, ничего плохого не будет? – уныло сказал Авка.

– «Может»… А как знать заранее? Все равно теперь надо переводить промышленность на военные рельсы. Выращивать урожай боевых тыкв. Может быть, придется даже вводить опять всеобщую воинскую повинность… И все из-за твоей… дурной головки, Август Головка.

Авка опустил дурную головку к самым коленям. И все больше пропитывался пониманием: какой он жуткий преступник. И слышал сквозь виноватость, как сквозь вату:

– Ну, а если даже они не будут воевать? Бывает, что мирные контакты еще страшнее. Откуда мы знаем, какие у них там обычаи? Вдруг научат нашу молодежь таким фокусам, что хоть стреляйся… – И Валериус Третий взял со стола пистолет.

– Ваше величество, не надо! – рванулся к нему Авка. Он решил, что император от всех огорчений решил и впрямь расстаться с жизнью.

– Что не надо?.. Тьфу!.. – Его величество швырнул пистолет за спинку кресла, тот улетел в окно. – Он не настоящий, игрушка с детской поры… Сядь… Где столько синяков-то заработал?

– А… – горестно махнул рукой Авка и снова сел. Что были его синяки по сравнению с грядущими бедами государства.

– Тебя как зовут? – вдруг спросил император. – Не по полному протоколу, а нормально?

– Авка…

– Ну и что нам с тобой теперь делать, Авка?

– Со мной? Или вообще…

– Сначала… с тобой, – хмыкнул его величество.

– Со мной-то все понятно, – с горькой покорностью судьбе рассудил Авка. – На каторгу, в рудники. Да?.. А что со страной, я не знаю… Не я ведь император, а вы…

– Вот так всегда! – Валериус Третий выскочил из кресла. – Кто-нибудь что-нибудь натворит, а император отдувайся! Всю жизнь…

– Простите, ваше величество… – Авка наконец вспомнил, зачем он здесь.

– Вот-вот! Теперь «простите»!

– Я не про себя. Я про главного астронома. Он-то не виноват.

– Господи, да при чем здесь этот старец? Никто не сажал его в тюрьму! Он устал от своей сварливой жены, вот и попросил меня упрятать его подальше. Живет в моем загородном дворце и ломает голову над смещениями созвездий… А его супруга распускает слухи.

– Правда?! Вот хорошо! – возликовал Авка. Но тут же вспомнил о собственной участи: – А меня… в тюрьму, да?

В бледно-голубых глазах императора появилось что-то новое. Вроде ехидного любопытства.

– А тебе туда очень надо?

– Нет, но…

– К сожалению, не получится. Решение о тюрьме принимает суд, а судьям требуются веские основания. Кто из них поверит твоим россказням о Глубинном мире?

– Ваше величество, но это правда! Бзяка буду! Вот! – Авка куснул мизинец и отбросил руку.

Император прищурился.

– Да я-то верю тебе… Авка. Но суду нужны неопровержимые доказательства.

Тут бы Авке придержать язык и поискать способа убраться подальше. Что еще надо-то? Главный астроном на свободе, никакая Авкина вина не доказана… Но, видно, если человек ступил на горький путь покаяния, остановиться трудно.

– У меня есть доказательство! – И Авка выхватил из кармана сверкающий орден. – Вот! Мне его дали там! За то, что зажег солнце искрами из глаза!.. Где бы еще я взял такой?

– Ух ты-ы! – Валериус Третий по-гусиному вытянул шею. – Не может быть! Неужели?.. – Он выхватил сверкающую звезду из Авкиных пальцев. – Где ты взял?!

– Я же говорю! Там! Они сказали, что когда-то он упал к ним сверху…

– Так и есть! Поэтому и не могли найти его все сыщики Тыквогонии… Из-за этой штуки я в детстве претерпел массу неприятностей!

– Ой… – сообразил Авка. – Так это вы её проиграли в чопки!

– Да… А ты откуда знаешь?

– М-м… слышал где-то, – замялся Авка. Не хватало еще выдать баронессу!

– Ох и громкая была история… – Глаза его величества затуманились. Видимо, воспоминаниями детства. – Это звезда императорского ордена Утреннего Тыквоцвета. Она существовала в единственном экземпляре. Ее вручали наследнику престола, как только тот появлялся на свет, и принц обязан был носить ее всегда и везде… А я что? Ветер гулял в голове. Хотелось быть, как все пацаны… Однажды играл в чопки с мальчишками, с сыновьями дворцовой обслуги, на пустыре за императорской конюшней… там у нас был пятачок для тайных сборищ… Ну и увлекся, продул всю мелочь, все конфеты из карманов, все бляшки-пряжки с камзола. А потом и звезду… Думал, на следующий день отыграю, а назавтра тот, кто выиграл, в рёв: «Ваше высочество, я ее потерял!» Ну, не выдавать же беднягу! Это был Гапка Чох, сын старшего конюха, смирный такой, белобрысый. Папаша его прибил бы… – Император пригорюнился.

– За это вас и к баронессе?.. Ой, простите, ваше величество.

– За это… В том, что проиграл звезду, я признался, наследному принцу врать негоже. Но у кого она сгинула, говорить отказался. По всей Тыквогонии объявили поиски, но звезда – как сквозь землю…

– Так и случилось, – вздохнул Авка.

– Да… А мама воспитывала меня в строгой справедливости. «Ты хотел быть как все? Вот и отправляйся к ее сиятельству, как обыкновенный школьник…» Такие, брат, дела…

Авка на миг увидел вместо взрослого Валериуса Третьего щуплого светло-рыжего Валерку. И пожалел его. И тут же Авку осенило:

– Ваше величество. Но если в тюрьму меня нельзя, а я все же виноват, отправьте меня к баронессе!

«Даже если на этот раз будет и по правде, все-таки не каторга…»

Император опять склонил голову. И прищурил правый глаз.

– А ты хитер, мой юный друг. Ты наверняка уже бывал в гостях у ее сиятельства и знаешь, что она только развлекает своих клиентов всякими байками…

– А разве вас она… не…

– Что-о? Наследника престола? Да я бы этой старой ведьме откусил уши!.. Впрочем, тогда она была еще не старая… Кстати, мы очень мило провели время, она мне демонстрировала свой тыквофон… Тебе тоже?

Авка опустил голову.

– Я понимаю, она взяла с тебя слово молчать по гроб жизни, – покивал его величество. – Но император имеет право освобождать от клятвы.

– Да… – со вздохом признался Авка. – Ваше величество, а почему тыквофоны запрещены?

– Потому что… у всякого изобретения две стороны. С одной – польза, а с другой… черт его знает, что получится. Тыквофон – устройство нехитрое, когда его разнюхают, эти штуки в каждом доме появятся…

– Ну и что?

– Кабы знать – что! А если студенты и кадеты научатся крутить на них свои бестолковые песенки? Те, которые сейчас голосят под струнный звон… Всю страну захлестнут волной! Вместо «Тыквы полезны во все времена…» всюду будет… эта…

Еду в тык-вагоне я
Через Тыквогонию!
Всюду тыквы, тыквы, тык…
В отдаленье и впритык…

Или еще хлеще!

Ты милее мне в сто раз,
Чем красотки-выскочки,
Пара золотистых глаз,
На груди две тыквочки…

Тьфу!… – и его величество закашлялся. Видимо, понял, что излишне увлекся цитатами из песенок, даже запел. Добавил угрюмо: – Какое уж тут патриотическое воспитание…

Авка эти песенки слышал повсюду. И от Бумы в том числе. Подумал: «Все равно уже захлестнули». Но сказать такое, конечно, не посмел. А император вдруг махнул рукой:

– А… все равно придется разрешить. Нужно будет играть боевые марши и гимны, оркестров не хватит, когда начнем готовиться к обороне…

– А может, всё обойдется? – осторожно сказал Авка.

– Ну да! Заварил кашу, а теперь «обойдется»…

– Значит… мне все-таки в тюрьму? – опять впал в уныние Авка.

– К сожалению, не получится. Я же говорю: нет доказательств твоей вины…

– А орден?

– Что «орден»? Кто поверит, что ты раздобыл его там?.. Поэтому убирайся домой и держи язык за зубами. Имей ввиду: сведения про Никалукию – это пока государственная тайна.

– Ваше величество! А может быть, мне опять спуститься в Глубинный мир и попросить китов, чтобы затормозили?

– Гм… А как же эта твоя… Звенка?

– Ну, что поделаешь… – Авка был сын своей страны. Он понимал, что никакая любовь не должна быть причиной общегосударственных бед. Хотя слезы заскребли ему горло.

Император опять сел в кресло. Положил ногу на ногу. Покачал высоким кавалерийским сапогом.

– Не имеет смысла… Если рассуждать всерьез, не так уж ты и виноват. В том, что случилось, есть историческая закономерность. Знаешь, что это такое?

– Ага. Мы проходили…

– Ну вот… Раз уж там, в Никалукии, появились эти летательные штуки, все равно они нас обнаружат. Может, и к лучшему, что мы двинулись к ним первые. Как говорится, преимущество инициативы… Да и китов ты едва ли остановишь. Скажут: «Мы тебе кто? Извозчики, что ли?»

Император был, конечно, мудр. Он опять покачал сапогом и сказал задумчиво:

– Да, любовь великая сила. Даже двигает континенты…

Авка засопел. Император вдруг спросил:

– А что, славная девочка, да?

– Ага… – Авка засопел сильнее.

– Ладно… Тебе надо исчезнуть незаметно. Сейчас спущу из окна канат с узлами. С детских лет сохранился… Сумеешь слезть по нему?

– Ага… То есть, конечно, сумею, ваше величество!

– Вот и чудесно! А под стеной, у серого камня, есть в репейнике лаз наружу. Про него никто не знает, кроме меня. Сам когда-то рыл… Тебе он в самый раз.

– Спасибо, ваше величество!

– На здоровье… Да, эту штуку-то не забудь! – Император подбородком показал на край стола, где блестела орденская звезда.

– Ваше величество, зачем?! Это же ваш орден!

– С какой стати он мой? Я его проиграл в чопки. А тебя им наградили! За дело!

– Да не надо мне его! Я с ним намучился! Возьмите!

– Да как же я могу? Проигранное не берут назад! Кто узнает, сразу: «Бзяка-отбирака!»

– Ну… тогда я вам его дарю!

– Друг мой! К сожалению, государственные награды не дарят. И это очень жаль. Потому что, по правде говоря, такое сокровище в казне было бы сейчас не лишним…

– Тогда… – И Авка чуть не задохнулся от своей дерзкой идеи.

– Что?

– Ой… Вы только не гневайтесь, ваше величество.

– Обещаю – не буду. Что?

– Вы ведь… можете выиграть его обратно. У меня…

– В чопки?

– Ну да!

– Прямо сейчас?

– Ну да!. Если угодно вашему величеству.

– Угодно… – Император быстро встал. – Хотя… а если я проиграю?

Авка с нарочитым спокойствием пожал плечами:

– Тогда… значит, судьба, ваше величество. – И подумал, что продуть партию императору он как-нибудь сумеет. Продувать – не выигрывать!

Валериус Третий, однако, был не дурак.

– Но ты должен дать слово, что будешь играть честно. Иначе – бзяка-поддавака.

Что делать-то?

– Даю… – вздохнул Авка.

Император потер ладони.

– Но имей ввиду: я в юные годы играл оч-чень недурно. Просто мне один раз не повезло… Во сколько ты оценишь звезду?

– Не знаю? Может, в тыщу?

– Ладно… Используем вот это! – Валериус Третий выдвинул тяжелый ящик, вынул картонную коробку. Высыпал на зеленое сукно груду позолоченных канцелярских кнопок. – Такие годятся?

– Конечно!.. То есть годятся, ваше величество!

Тому, кто не знает игру в чопки, сейчас бесполезно объяснять ее правила и хитрости. А кто знает – поймет, сколько времени надо, если на кону не десяток чопок, не сотня даже, а целая тысяча! Пока всякие расчеты, пока расстановка, пока прикидочные ходы…

– Твои будут на том краю, а мои здесь…

– Ага… А можно взять вон те шарики с прибора? Ими здорово будет гонять!

– Возьми… Э, постой! А почему ты первый катаешь? Надо жребий!

– Младшие же всегда первые начинают!

– Да? В наше время такого правила не было.

– Наверно, всем было одинаково лет.

– Ну, возможно, возможно… Ладно, кати…

Играть на большущем твердом столе это вам не на песке, не на травке. Одно удовольствие! Хрустальные шарики сталкивались, разбегались, сшибали золоченые кнопки на пол…

– Ваше величество, у вас вон какие руки, а я не могу дотянуться!

– Не беда, лезь на стол!

И Авка прыгнул на зеленое сукно побитыми коленями (которые все еще побаливали).

Император скинул мундир, остался в рубашке с кружевами. Нервно дергал на животике красные подтяжки, когда Авка целился шариком.

– Ты почему катишь с того угла? Так нельзя!

– Почему нельзя? Это же мой край!

– Все равно! Слева по косой черте не полагается!

– Это третьим ходом не полагается! А у меня второй!

– Как это второй! Ты за два хода подряд забрал у меня тридцать штук! Тринадцать и семнадцать!

– Тринадцать было в позапрошлый раз!

– В позапрошлый было четырнадцать, я их потом отыграл! Считать не умеешь!

– Это вы не умеете! Я же помню!

– Стыдно будущему гимназисту не знать арифметики!

– А императору не стыдно?!

Казалось, вот-вот дело дойдет до «бзяки-завираки» или чего-нибудь похлеще. Но нет! Оба все-таки помнили, что обещали играть честно.

Несколько раз кто-то стучал в дверь.

– Я занят! – громко отзывался Валериус Третий. – Он лежал животом на краю стола, болтал в воздухе сапогами и целился шариком по Авкиным позициям. А между тем за окнами уже вечерело.

Наконец император упал в кресло. Авка задом наперед съехал со стола и сел на паркет.

– А-а-а… – На паркете оказалась перевернутая кнопка.

– Заживет, – сказал его величество.

– Да… Но мне уже домой пора. Надо на пастбище за Матильдой.

– А как нам быть-то?

В самом деле, как быть? Долгая бурная игра не привела ни к какому результату. Силы оказались равны. Сколько ни старались, в итоге ничья.

– Ваше… ой… величество… А если орден запрещено дарить, то, может быть, поменяемся? Или… ой… тоже нельзя?

– Гм… А на что ты хотел бы поменять его?

– А вот на это… Можно?

Авка давно уже приглядывался к стоявшим в углублении рыцарским латам. Доспехи были не взрослые, а будто на мальчишку. Ростом вроде Авки. Вот в таких бы оказаться на пустыре, где игра в старинный турнир!

Император задумчиво потрогал усы.

– Это мне подарил герцог Татах Караутанский. На девятый день рождения. Сперва были великоваты даже…

– Значит, нельзя?

– Нет, отчего же. Давай… Мне они ни к чему, наследник тоже вырос, внучки этим не увлекаются… Только ведь эти жестянки ерунда по сравнению с «Утренним тыквоцветом».

– При обмене это неважно! К тому же в ордене одного камешка нету. Он… потерялся…

– Чепуха, новый вставим!

– Значит, договорились?

– Забирай доспехи!.. А дома-то что скажешь? Спросят: где взял?

– Ой, да… А знаете что? Можно сказать, что вы прибирались в кабинете, выбрасывали всякий хлам и отдали это дежурному пажу…

– Ничего себе хлам!

– Взрослые же не разбираются!.. Вот, будто вы отдали эти латы Даньке, а они ему не по росту, он выше меня. И он подарил мне…

– Кто подарил?

– Данька Белоцвет! Вы его, конечно, не помните, у вас тут пажей целая толпа, но это неважно. Он мой приятель…

– Небось, обидно будет приятелю-то. Вроде бы сперва подарили доспехи ему, а потом – отдавай другому…

– М-м… – Авка заскреб затылок.

– Может быть, ему и правда что-нибудь подарить? Так сказать, за участие в нашей секретной сделке?

– Может быть… Ой, знаете что? Ваше величество, сделайте Даньку барабанщиком! Он давно хочет, а министр церемоний не разрешает!

– Договорились.

– А вы не забудете?

– Август Головка! Император никогда ничего не забывает, – веско сообщил Валериус Третий, натягивая мундир. – Я позабочусь и о твоем приятеле Даньке, и о доспехах. Завтра утром они будут у тебя на крыльце. А ты позаботься, чтобы нынешний наш разговор остался тайной. Твоей, моей… ну и Данькиной.

– Ладно!.. Ой, а можно, я расскажу еще Гуське? Это мой лучший друг.

– Ну… если лучший, то можно. А больше – ни одной живой душе!

– Бзяка буду! – И Авка снова куснул мизинец.

Спуск по канату прошел быстро и без риска. Его величество на всякий случай обвязал Авку тонкой веревкой и постепенно выпускал ее. Называется – страховка. Внизу Авка сбросил страховочную петлю, помахал императору ладонью и нырнул в репейники, что росли между башней и стеной. Никто не заметил.

Почти сразу Авка отыскал серый камень, а под ним заросшую нору. Втиснулся. И скоро вылез по ту сторону стены, в кусты желтой акации. Заскользил по склону. Знал, что где-то внизу ждет его Гуська.

И Гуська ждал. У самого подножья холма. Совсем похудевший от долгой тревоги. Распахнул руки, чтобы поймать разогнавшегося Авку. Поймал, и оба свалились в одуванчики.

– Авка…

– Гусенок! Все в порядке! Ура!

Сближение земель

Утром, когда пришла. пора отправлять на пастбище Матильду, Авка вышел на крыльцо. Сощурился от солнышка. У крыльца стояла большущая картонная коробка – неизвестно откуда. Авка увидел ее, когда перестал щуриться. Он отодрал заклеенную крышку.

В коробке были доспехи!

Ух ты-ы… Гремя и путаясь во всяких железяках, Авка влез в металлические штаны. Увидел на заборе разинувшего рот Гуську.

– Гусенок, помоги!

Тот помог Авке застегнуть на боках выпуклый, с медными узорами панцирь, надеть щитки на руки-ноги, нацепить колючие наколенники и налокотники. Наверно, кое-что Авка перепутал с непривычки, но все равно было здорово. Только забрало на шлеме плохо держалось в поднятом положении, то и дело брякало вниз. Один раз прищемило Авке мизинец. Сквозь щели забрала смотреть было неудобно. Его подняли повыше и привязали шнурком от Авкиного башмака. После этого Авка дал примерить шлем Гуське.

Вышла на крыльцо мама.

– Силы небесные! Это что еще за чучело?

– Из дворцового утиля. Данька подарил, – небрежно сказал Авка. Мама только рукой махнула. Тут всемирная катастрофа на носу, а у мальчишкам только бы забавляться.

А коровам – только бы сочной травки поесть! И потому повели Матильду в стадо. Гуська пошел в шлеме, Авка в остальном снаряжении. Было тяжеловато, в штаны и панцирь лезли головки шипоцвета и не хотели вытряхаться. Но все равно Авка чувствовал себя отважным тыквогонским рыцарем по имени Квазибур Стальная Нога.

Другие мальчишки – те, кто гнал пастбищу своих телок и бычков, разевали от восхищения рты.

– Авка, где взял?.. Авка, а они настоящие?.. Авка, придешь на пустырь играть в турнир?

Конечно, Авка пришел. Вместе с Гуськой. Турнирный пустырь находился под стенами черного замка маркиза Грогуса. Из щелей тут постоянно сочились страхи и легенды о древних чудовищах и витязях. А когда на турнире человек в настоящих доспехах – тут вообще сказка до замирания души!

Авка играл в полном снаряжении лишь первые полчаса. А потом… ну, каждому же охота примерить хоть частичку настоящих доспехов! И не будешь же «бзяка-недавака». Вот и оказалось, что шлем опять у Гуськи, стальные штаны (еле налезли!) у Тита Минутки, налокотники – на щуплых руках Томчика Ваваги. Ну итак далее. Все боевые детали – поножи и наручные щитки, чешуйчатые перчатки и наплечники, острые пластинчатые туфли и склепанный из стальных колец воротник – разошлись по друзьям-приятелям. Хватило всем. Авка оставил себе только панцирь, изукрашенный узорами-завитушками. Без полного комплекта было даже удобнее – легче махать оружием.

К стуку деревянных мечей и хлопанью плетеных щитов теперь примешивалось настоящее рыцарское лязганье.

Дух зловещего маркиза Грогуса наверняка следил за мальчишками с черных зубчатых стен. Вспоминал свое детство…

Сперва воевали как на поле боя – стенка на стенку. Потом решили устроить поединки. Каждый, хихикая, придумывал имя прекрасной дамы, за которую собирался сражаться.

– Звенит! – сказал Авка, дождавшись очереди.

– Что звенит? – не поняли остальные.

– Имя такое – Звенит!

– Ух ты… – с уважением заметил Томчик Вавага.

А не склонный к тонким чувствам Тит Минутка хихикнул:

– Звенит, гремит, брякает…

За это он в первой же схватке был повергнут Авкой на песок. И лишился, железных штанов, которые Авка забрал в качестве трофее.

И вообще Авке нынче везло. Он одерживал победу за победой и постепенно возвращал себе все части доспехов. Наверно, потому, что Звенка была с ним словно бы совсем рядом. Он даже чувствовал касание ее волос (как тогда, в гравитоплане).

Только с Гуськой сражаться Авка не стал. С лучшими друзьями не сражаются даже из-за прекрасных дам. И шлем остался на Гуське…

Когда все выдохлись, появился на пустыре Данька Белоцвет. В белых брюках с красной заплатой, в синем мундире с золотыми пуговицами и с большущим желтым барабаном. Всё это добро только что бесплатно выдали Даньке в дворцовой кладовой по приказу его величества. Данька весело подмигнул Авке: я, мол, все знаю.

Даньку поразглядывали, повосхищались им, и ратные упражнения начались снова. Потому что всем же хочется посражаться и помаршировать под настоящий барабан!

Наверно, дворцовый устав запрещал использовать барабаны Императорской гвардии для уличных игр. Но ведь на всех материках и во всех пространствах известно, что «если нельзя, но очень хочется, то немножко можно»…

Рыцарские дела так увлекли мальчишек, что никто и не помнил о страхах, тревогах и слухах. О том, что киты куда-то тащат несчастную Тыквогонию и прилегающие к ней страны.

Но остальные люди, особенно взрослые, помнили. На улицах и площадях по-прежнему бурлили всякие разговоры. И так продолжалось несколько дней.

Через неделю на деревьях и фонарных столбах появились большущие жестяные трубы, вроде духовых контрабасов. Из них раздался голос монарха Тыквогонии Валериуса Третьего. Это заработали десятки наскоро изготовленных тыквофонов. Техническая новинка так изумила подданных его величества, что они даже не сразу вникли в смысл записанной на гладких тыквочках речи. Но потом привыкли к новинке, вникли и стали успокаиваться. Ведь император утверждал, что «все будет хорошо, даже прекрасно». А кому же верить, если не императору.

Находились, правда, и такие, кто говорили: «Ха-ха, слушайте его больше!» Но их было не много.

Скоро, однако, появились новые слухи-страхи. Потому что взрослых тыквогонцов мужского рода стали призывать в армейские казармы для всяких военных упражнений. Зачем? Давным-давно такого не бывало!

– Просто так, для традиции, – уверяли императорские чины. – Ведь у каждого из вас есть рыцарский герб, а рыцари должны помнить, как надо держать оружие.

Чинам никто не верил, конечно. Неужели собираемся воевать? С кем? И почему на побережье восстанавливаются древние укрепления? Зачем предписано увеличить урожай разрывных тыкв оборонного значения? И для чего к императору приезжали военный министр Северного Тыкворепа, командующий морскими силами герцогства Караутана и начальник туземной гвардии Диких областей?

«Они приезжали для переговоров о всеобщем разоружении», – уверяла главная столичная газета «Тыквенный лист». Но газета «Чистая правда, вам говорят!» утверждала, что все наоборот…

Эта же газета первой оповестила тыквогонцев о настоящей причине военных приготовлений. Новость была «тыквопотрясная», как выразился Авкин брат Бума.. Оказывается, киты плывут не просто так, а на сближение с какой-то неведомой землей! О которой раньше никто «ни тыквой, ни укропом»!

И как репортеры прознали такой секрет? Впрочем, всякая тайна когда-то раскрывается…

Это что же будет-то, а? Жили-жили, забот не знали, и вот вам!

Гулкие трубы тыквофонов произнесли новую императорскую речь. О том, что, да, в самом деле, мы постепенно сближаемся с неизвестным ранее материком. Но это вовсе не причина для паники. Наоборот! Скорее всего, контакты с новым для нас миром принесут Тыквогонии радость всяких открытий и ознаменуют начало еще одного этапа развития цивилизации. И в любом случае долг каждого – сохранять спокойствие…

Но спокойствие не сохранялось. Кипели споры. Все давали друг другу советы. Пожилое население склонялось к тому, что на всякий случай следует укрыться в джунглях Диких областей, туземцы не выдадут. Но школьникам очень хотелось поглазеть (хотя бы издалека!), какие там неизвестные берега и что на них интересного. Кадеты, студенты и старшеклассники устраивали шумные сходки и шествия. «Да здравствует новая география!» «Да здравствуют новые порядки!»

Молодой и бородатый Симус Какалоша – председатель студенческого союза «Вольные магистры» – на собрании в Императорском театре заявил:

– Пускай случится что угодно, лишь бы не прежняя жизнь! Мы заживо гнием от скуки! Нам осточертела наша кислотыквенная цивилизация, которая даже не цивилизация, а вчерашняя каша без соли! Да здравствует союз с неведомым, но прекрасным миром!

Симусу Какалоше хлопали с криками и топотом.

В ответ выступил Валериус Третий. Он сказал, что орать на митингах гораздо легче и веселее, чем тыквы сажать. Но от этого еще никто не стал сытым. А в прекрасном неведомом мире, куда так стремится небритый Какалоша, наверняка так же, как и здесь, не терпят лодырей. Особенно таких, которые третий семестр подряд не могут сдать зачет по тыквогонскому праву. И велел капитану императорской охраны оштрафовать Какалошу на две недельных стипендии – за выражение «кислотыквенная цивилизация». Какалоша начал рвать бороду и кричать он нарушении свободы слова. Ему объяснили, что штраф – не за свободу, а за хамство. Студенты завопили. Тут же создали комитет в защиту своего председателя. Император плюнул. Тем более что оштрафовать бородатого оратора все равно было нельзя – стипендию он не получал. Из-за провалов на экзаменах…

А киты, между тем, не снижали равномерной скорости (она была уже вычислена – сорок шесть миль в сутки), и Звенкин материк был все ближе. Это Авка знал, что он – Звенкин. Да еще Гуська, император и Данька. Остальные же ничего пока про новую землю не знали. Некоторые (особенно старики и бабки) теперь поговаривали: «Чего раньше сроку боимся-то? Может, ничего там и нету…»

Но такая неизвестность продолжалась недолго. Скоро земли сблизились так, что капитаны парусников и тыквоходов стали различать в дальних плаваниях чужие берега. Между тыквогонским и никалукским берегами начали сновать быстроходные суда государственных служб. Так оно и бывает. Населению ничего еще неизвестно, а государственные службы уже начинают всякие разведки и переговоры – в предвидении неизбежных контактов.

Стало известно наконец, что республика Никалукия и другие страны «черепахово-слонового» континента настроены дружелюбно. Хотя кто их знает.

Появились новые слухи. Говорили, что кто-то из моряков видел не только дальние берега, но и стоявших на черепахе гигантских слонов. И что слонов этих зовут Пузо, Грузо и Бутузо. От тех же моряков стало известно, что юго-восточные берега чужого континента в точности повторяют очертания северо-западного края нашей всем известной земли. Только шиворот-навыворот. Где в Тыквогонии полуостров, у Нукалукии залив. И наоборот. Словно два материка составляли когда-то одну землю, а потом раскололись и разъехались. Может, оно так и было в незапамятные времена…

Среди всех этих шумных событий почти незамеченным остался скандал с баронессой фон Рутенгартен. Какая-то бзяка все-таки донесла начальству, что ее сиятельство неправильно воспитывает посылаемых к ней школьников. То есть никак не воспитывает, а только развлекает всякими байками и зубоскалит над педагогами.

Гордая баронесса не стала отпираться и заявила, что ее метод воспитания – самый лучший. Он основан на доброте и понимании детских душ. Ну, какие чиновники вынесут подобные речи? Баронессу уволили и лишили пенсии. Однако, император, тут же назначил ее директором училища, где юные тыквогонцы постигали премудрости звукозаписи и почти каждый день изобретали новые аппараты.

А однажды случилось вообще невероятное. К Авке пришел барабанщик Данька Белоцвет и шепотом сказал:

– Пошли со мной. Тебя зовет император.

– Зачем? – перепугался Данька.

– Он сказал мне по секрету, что ему все осточертело. Хочет развеяться и сыграть в чопки. А с кем? Не звать же министра церемоний!

– Давай тогда еще Гуську возьмем! Вчетвером – в самый раз!

– Давай…

Проникли в лаз под стеной (Данька был, конечно, без формы). Потом Данька долго вел их запутанным ходом (кажется, в толще стены и под землей). Вышли прямо из-за книжного шкафа в кабинете императора. Его величество потирал руки. Потом сказал виновато:

– Устал я, господа, от всей этой свистопляски. Хочется хоть пару часов пожить по-человечески. В прошлый раз, когда играли с Авкой, я был просто счастлив. Будто опять наследный принц десяти с половиною лет…

Снова разложили на столе золоченые кнопки. Авка стал искать по карманам: что бы поставить на кон? Случайно вынул стеклянную ласточку.

– Вот ее и ставь! – обрадовался Валериус Третий. – Даю за птичку тридцать чопок!

– Нет, ее нельзя! – И Авка выставил полдесятка оловянных рыцарей, которых прихватил из дома.

Гуська положил на стол полдюжины стеклянных кубиков. И потрогал клетчатый карман, в котором сидел стеклянный зайчонок: «Тебя – ни за что…»

Данька Белоцвет втащил из кармана десяток блестящих пуговок от своего прежнего, пажеского костюма – теперь-то можно!

Делать первый ход предложили Гуське – самому младшему. Но он сказал, что ради справедливости надо посчитаться. Считать полагалось самому старшему. И Валериус Третий начал:

Мальчик девочку искал
Среди сосен, среди скал…

– Простите, государь, но это девчоночья считалка, – перебил Данька.

У императора обиженно поползли вверх колючие усы.

– Как это девчоночья? Мы раньше всегда так считались! Я по-твоему кто был? Девочка?

– Нет, но…

– Это общая считалка, – примирительно сказал Гуська. – В ней и про девочку, и про мальчика. Нету никакой разницы. Считайте, ваше величество

Потом пошла игра. Сначала вроде бы спокойно, а через полчаса уже дым коромыслом: шум и споры. Один раз Валериус Третий даже назвал Авку бзякой-зажимакой. Но сразу извинился. Потому что Авка вовсе не зажимал проигранного рыцаря, а лишь хотел обменять его на пять Данькиных пуговиц, чтобы расплатиться по частям.

Его величество оказался азартным игроком. Проиграл Гуське серебряную шпору с левого сапога и очень огорчился – шпора была еще дедушкина. Предложил выкупить за пятьдесят монет. Но брать за чопки деньги считалось неприличным (бзяка-торговака!). Император куда-то сходил и принес пригоршню золоченых колокольчиков – раньше такие цепляли к своим форменным платьям императорские фрейлины. Гуська поделился колокольчиками с Данькой и Авкой, те были в проигрыше…

Потом императору пришла пора идти на дворцовый ужин (в дверь стучали несколько раз). Валериус Третий проводил гостей за шкаф, к потайной двери.

– Ваше величество, а почему вы в прошлый раз спускали меня из окна? – спросил Авка. – Здесь такой удобный путь.

– Дверца была замурована. Вчера мы с Даней отковыряли своими руками, специально для вас…

На прощанье император сказал, что скоро материки сойдутся совсем близко, но полностью соединиться они не смогут. В прибрежных водах маленькая глубина, и киты сядут на мель, если чересчур близко сунутся к чужой земле.

– Будет пролив мили полторы шириной. Оно и хорошо. Водная граница на всякий случай не помешает.

Приключения на берегу

Все случилось, как предсказал его величество. Через несколько дней киты начали замедлять ход, а на океанском горизонте стали вырастать незнакомые берега. Они медленно приближались и наконец замерли.

В самом деле, образовался пролив мили в полторы. Даже простым глазом различимы были рыжие глинистые обрывы, башни большого города. А в подзорные трубы хорошо видно было мельтешение пестрого народа.

С этой стороны, на тыквогонском берегу, людей собралось тоже видимо-невидимо. Не только приморские жители, но и множество народа из столицы. Хотя от столицы до побережья была добрая сотня миль!

Конечно, мама и папа сперва не хотели отпускать сюда Авку. » С ума сошел! Один в такую даль! Ты там потеряешься! Тебя задавят в толпе!.. А где будешь есть и спать?» Но все в конце концов решилось великолепно! Отец Тита Минутки сказал, что поедет на берег на своем тыквокате, возьмет с собой сына и может прихватить нескольких его приятелей. Там в рыбачьей деревне есть у него двоюродный брат, который может поселить мальчишек в лодочном сарае («Только не вздумайте баловаться со спичками!»).

Вот это была удача!

Кроме Тита и Авки поехали Томчик Вавага, кучерявый Бастик Каталка и его приятель Кир Очкарик. И, конечно же, Гуська!

Звали и Даньку Белоцвета, но оказалось, что он едет на берег с императорскими барабанщиками. Те будут участвовать в торжественной встрече императора Тыквогонии, президента Никалукии и всяких других правителей с обоих материков – герцогов, губернаторов, вождей и премьеров.

Многие тыквогонцы готовы были не дожидаться официального торжества, а попрыгать в лодки, на плоты или даже оседлать специальные надувные колбасы и поскорее кинуться к дальнему берегу. Знакомится с неизвестным народом! Кое-кто припас уже всякие товары для торговли и обмена. Однако пограничная стража с копьями и тыквами-вонючками плотно оцепила побережье. Всем нетерпеливым говорили одно и то же:

– Нечего соваться вперед императора! Успеете! Сначала его величество обо всем договорится с никалукскими властями, а потом уж будем пускать всех желающих. Только с особой печатью в паспорте.

На чужом континенте, видимо, рассуждали так же: ни одна лодка с той стороны не пристала к здешнему берегу. Если не считать, конечно, катеров и пышных галер со всякими правительственными курьерами – они готовили предстоящую встречу.

У мальчишек никаких паспортов, разумеется, не было. Но Авка и Гуська рассуждали просто: в пограничном оцеплении все равно найдется дырка. Надо только не соваться в самую гущу народа, который будет глазеть на торжества. Надо отойти по берегу подальше, дождаться сумерек, тихонько сесть на плот, и – погребли!

Плот они вдвоем соорудили заранее – из остатков старого забора, которые нашли в зарослях дубняка за деревней. Другим ребятам ничего говорить не стали. Зачем лишние люди, если ты собираешься на свидание!

Гуська опять был в своих необъятных белых штанах – выстиранных и поглаженных ради торжественного случая. Авка сперва тоже хотел надеть парадный костюм, но потом решил:

– Я лучше надену доспехи.

Это ведь здорово, если он предстанет перед Звенкой в костюме юного рыцаря! Уж тогда она обязательно остановит на нем восхищенный взгляд. Если даже… если даже сейчас уже и не помнит о нем…

Гуська, однако, мыслил более здраво:

– А если булькнешься с плота в этом железе? Никакие киты тебя не спасут.

– Не булькнусь! Плот вон какой большущий, не опрокинется! Мы на нем переедем как на корабле!

– Ладно, переедем. А где там искать Звенку? – сказал опять трезвомыслящий Гуська.

Авка и сам думал про это. Сперва казалось: едва они переправятся, и Звенка тут как тут. Но… как она узнает, где именно надо ждать Авку? Да и будет ли ждать? Может, и не думает о нем. А он как ее отыщет среди многотысячной толпы?

А может быть, Звенки и не будет в толпе? Вдруг она скажет: «Больно мне надо толкаться там! Все ноги пообступают…» И останется дома…

А дома – это где? В своей столичной квартире или… Она же любимая дедушкина внучка! А дедушка смотритель маяка! Она часто живет у него. И она знает, что Авке это известно!

Авка попросил у Тита Минутки дядюшкину подзорную трубу. С ней Авка и Гуська опять убежали на берег – в «свои», привычные уже заросли дубняка. Обшарили трубою весь дальний берег. Много интересного было там – и чудные дома с треугольными башнями, и зеркальные купола, и разноцветные паруса у пристаней, и толпы на длинных набережных. Но Авка торопился (Тит дал трубу лишь на полчасика). И мельком глянув на чужую жизнь, Авка стал искать г л а в н о е.

– Не туда смотришь, – сказал догадливый Гуська. – Маяк, он во-он где! На правом мысу. Простым глазом видно.

И Авка увидел маяк. На высоком каменном выступе. Бело-черная круглая башня со стеклянной надстройкой. В трубу все показалось очень близким. Было видно, как полощется выстиранное белье на веревке, протянутой от башни к приземистому домику. На крыльце сидел кудлатый пес. Ходили куры…

А людей не было. И все же Авка всем сердцем ощутил: это т о с а м о е м е с т о!

Так он и сказал Гуське.

Гуська опять остудил его:

– Может, тебе просто кажется.

– Нет! Я чувствую! – И все же Авка засомневался.

Гуська (ох, что бы Авка без него делал?) деловито предложил:

– Давай узнаем точно: Звенкин это маяк или нет?

– Как?!

– Птичка-то у тебя зачем?..

Гуська забрал у Авки желтую искрящуюся ласточку. Выдернул из подола Авкиной рубахи нитку. Обвязал ею скользкую стеклянную птичку.

– На, держи… Да не качай, пусть висит спокойно.

Ласточка повисла на нитке, зажатой в Авкиных пальцах.

– Ну и что? – грустно сказал Авка.

– Подожди… Смотри, куда повернулся клюв!

Стеклянная головка смотрела на дальний маяк.

– Гуська, это, может, случайность…

– Сам ты случайность! – И Гуська крутнул птичку. Она повертелась и опять замерла клювом к маяку.

– Ура… – тихонько выдохнул Авка. И толкнул желтую ласточку сам. И снова она, покачавшись, указала головкой т у д а.

И так было много раз. И Авка радовался все больше, даже приплясывал. И уже не смотрел на Гуську. А тот стоял рядом и держал на ладони зеленого зайчонка. Авка наконец заметил это и почему-то смутился. А Гуська сказал тихонько:

– Он стал очень теплый…

Торжественная встреча назначена была на завтра. На вечер. Чтобы можно было с двух сторон запустить роскошный фейерверк. А сейчас плотники с разных берегов сколачивали посреди пролива две обширные платформы со столбами, перилами и бархатным навесом. Одну – для глав государств, другую для почетных гостей и оркестров. Никалукские мастера все были в желто-черных клетчатых жилетах. В трубу можно было увидеть, как они угощают мешковатых тыквогонских работников чем-то из блестящих бутылок.

Но в конце концов глазеть на пролив и дальний берег надоело. Вся компания побежала за ближний мыс, чтобы искупаться без помех. Потом решили поиграть в галки-обгонялки, трое на трое.

Гуська быстро глянул на Авку и начал расчет:

Мальчик девочку искал
Среди сосен среди скал,
Средь людей и средь зверей,
Средь зажженных фонарей.

Звал ее на берегу,
А девчонка – ни гугу!
«Все равно тебя найду!
И с собою уведу!»

Удивительное дело, никто не заспорил, что считалка – девчоночья. Авка же понял: Гуська совершил еще одно маленькое колдовство, в дополнение к колдовству с ласточкой.

Вечер пришел светло-синий, с пухлой луной, которая отражалась в спокойном проливе. По всему берегу горели костры. И за проливом по всей береговой кромке тоже мерцала оранжевая россыпь огоньков. И переливались огни города. Доносилась незнакомая музыка. У здешних костров тоже играли на тыквогуслях и крутили мелодии на маленьких переносных тыквофонах.

Авка и приятели посидели у костра. Поели ухи, которую приготовила тетушка Тита Минутки («Титовая тетушка»!). Улеглись в сарае на старых парусах, от которых пахло смолой и водорослями. И долго болтали о том, о сем. Гуська наконец сонно засопел у Авкиного плеча. А тот еще долго лежал с открытыми глазами и видел в темноте Звенку…

Новый день был длинный, опять с купанием, играми и веселой беготней среди береговой толпы. Но много рассказывать об этом не стоит. Потому что главным для Авки были не эти дела, а его нетерпение. Да и для Гуськи тоже.

Наконец солнце съехало к дальнему берегу и стало прятаться за никалукские шпили у купола. Тит Минутка сказал, что пора двигать на берег – к тому месту, откуда лучше всего будут видны платформы и вся церемония. Это примерно в миле от деревни.

– Нас там всех переплющат в толпе, – вздохнул осторожный Кир Очкарик и заранее спрятал в карман очки (а что он увидит без них?).

– Мы заберемся на деревья, – решил Тит. Хотя как раз ему-то лазать по деревьям было труднее всех.

Чем дальше, тем больше становилось у воды людей. Скоро уже мальчишки еле пробирались. Авка взял Гуську за руку, они отстали от компании. Потом скажут: потерялись в толпе. А на самом деле – назад в деревню. Торжественная встреча государственных лиц пройдет как-нибудь без них. А их курс – на маяк!

Авка в сарае покидал в мешок гремучие латы, Гуська подтянул штаны, и оба – за деревню, в дубняк.

Здесь было тихо, пахло листьями, соленой пеной и песком. Кусты подступали к самой воде. Плот почти целиком прятался в ветках, но был уже на плаву. Только оттолкнуться самодельным веслом – и поехали.

Солнце спряталось, небо над головой начало синеть по-вечернему. Проступила в нем круглая луна.

Авка с Гуськиной помощью застегнул на себе доспехи. Только шлем надевать пока не стал.

– Нельзя сейчас плыть, – озабоченно сказал Гуська. – На воде нас тут же сгребут…

– Подождем…

Вдали уже играли оркестры. Но было еще очень светло. «Да и будет ли темнее-то? При такой луне…» – досадливо думал Авка.

Они с Гуськой сидели на песчаном пятачке среди кустов, и делать было нечего. И от этого ничегонеделанья в Авке опять зашевелились тревоги и сомнения. «А вдруг это не тот маяк»… «А вдруг Звенки там нет»… «А вдруг она и не помнит…» И неизвестно, до чего довели бы несчастного Авку эти мысли, если бы…

Хлоп! Шмяк!

– Ой-й… – Это прямо из воздуха, из пустоты плюхнулся незнакомый встрепанный мальчишка. – Ой, мама… – Он сел, раскинув ноги в перемазанных белых брюках и взялся за поясницу.

Авка и Гуська упали навзничь. Потом тоже сели.

– Привет, – сказал мальчишка. И вытер нос порванным рукавом с кружевами.

– П… привет… – Авка мигал. – Лучик! Это ты?

– Я! Не узнал?

– Ты… какой-то не такой…

– Тощий да? Посиди-ка целый месяц на одних кочерыжках! Зато теперь без труда влез в черную воронку на пустыре. И вот! – Он артистически развел руками. —

Мой друг, я вновь перед тобой!
Хотя немножко больно. Ой…

Потому что этот дурак выплюнул меня сюда вместе с иканьем. Он подцепил эту заразу у Ноздри, у бывшей БЧП. Ну, я и треснулся… —

Но боль моя, она пройдет!
Зато я здесь пред вами. Вот!

Да, без сомненья, это был Лучезар Окрыленный!

– Авка, я сразу вас узнал! Обоих! – заявил он. – Хотя Гуська мне известен лишь по твоим рассказам, а сам ты в железном одеянии. Откуда такое?

– Императорский подарок… Да подожди ты! – взвыл наконец Авка. – Откуда ты свалился-то? Как? Зачем?

– Отвечаю в обратном порядке: чтобы увидеться с вами; через черную межпространственную воронку; с пустыря за рынком.

– А кто тебя выплюнул?

– Мой друг Леонпупо Номер Два. Шароглот.

– Через воронку?

– Да нет же! Через воронку я сам! Но она доставила меня только на остров посреди болота, к сухому дереву с дуплом. А Леонпупо Номер Два самостоятельно проник за мной. Я ему говорю: «А где же тут Авку-то искать?» А он отвечает: «В пределах одного пространства я могу тебя доставить куда угодно. И к кому угодно. Только представь в своем воображении этого «кого-то» как можно отчетливее. Вот я тебя и представил… Авка, а почему вы не там, где всеобщее торжество?

– Да ну его, это торжество! Нам надо поскорее на тот берег! Поплывешь с нами?

– Разумеется! Я почти закончил поэму «Любовь и киты». Надеюсь, Звенке она понравится.

– Я тоже, – сказал Авка. Вежливо, но с уколом ревности.

– Тогда поплыли?

– Светло еще. Стража сцапает.

– Тогда позволь мне примерить твои доспехи! Думаю, сейчас они мне будут в самый раз. Я так давно мечтал хоть на краткий миг стать похожим на рыцаря!

Авка закряхтел. Расстегивать и стаскивать, а потом надевать опять множество железных причиндалов, конечно, не хотелось. Но еще меньше хотелось обижать Лучика. Вон в какую даль примчался, чтобы повидаться!

– Гусь, помоги…

Гуська, сопя, начал помогать. Он-то понимал Авку. Но он стеснялся незнакомого поэта и потому молчал. И лишь когда они с Авкой закончили обряжать Лучика, Гуська спросил:

– Скажите, пожалуйста, как ваш шароглотный друг… Леонпопо пролез за вами в воронку? Авка говорил, что он громадный.

– Леонпупо Номер Два. Для него это раз икнуть. Он способен деформироваться как угодно. Может сделаться тоньше сосиски…

– А сейчас он там, на Щетинистом острове?

– Нет, он обещал догнать меня. Возможно, скоро познакомитесь.

Гуська повел плечами. Не был он уверен, что ему хочется знакомиться с шароглотом.

– Авка, может быть, нам пора?

– Светло еще.

– Да, но…

В этот миг из кустов прыгнули на песок двое. В расшитых камзолах и съехавших на бок белых париках. Ухватили Лучика за налокотники.

– А, вот вы где! Еле нашли вас! Почему же вы не вместе со всеми? Вас ждут на церемонии!

– Зачем?! Я не хочу! – завопил поэт Окрыленный.

– Но вы же главный виновник торжества! Ведь это вы придумали сблизить материки! Вас должны чествовать!

– Это не я!

– Это не он! – вмешался Гуська. Но Авка наступил ему на ногу.

– Как же не он?! Как же не вы?! – закудахтали люди в камзолах. – Императорская разведка доложила, что вы в рыцарских латах! Эти люди знают все! Идемте, идемте! Это приказ министра церемоний!

– Но здесь ошибка! Путаница!

– Не слушайте его, – громко заявил посланцам министра Авка. – Он просто стесняется! – А Лучику сказал быстрым шепотом: – Выручай! Ты же привык выступать! А мне надо к Звенке…

– Но я же…

– Лучик, пожалуйста!

Он был настоящий товарищ – Лучезар Окрыленный.

– Хорошо, – кивнул он посланцам. – Но если вы ошиблись, вся ответственность ляжет на вас!

– На нас, на нас! Мы не ошиблись! – И они под руки потащили Лучика сквозь кусты. Он погромыхивал. Потом крикнул издалека:

– Леонпупо пускай ждет меня здесь!

Гуська догнал его и отдал шлем. Потом вернулся

– Будет скандал, – уверенно сказал он.

– Будет. Но потом. А теперь надо плыть. А то разберутся и поймают.

Гуська не спорил. Он был рад, что Авка без доспехов – меньше риска. А Звенка узнает его и так!

…Забегая вперед, следует сказать, что скандала не было. На церемонии торжественной встречи мальчик в рыцарских латах с большим артистическим даром прочитал стихи:

Ура счастливому моменту!
Мы к вам приплыли по воде!
Сближенье наших континентов —
Сближенье разных всех людей!
На нашей великанской тыкве
Должны мы жить без всяких драк!
А кто к сей мысли не привыкнет,
То он – простите, – он дурак!

Мощные тыквоусилители разнесли эти слова над водою, и они достигли обоих берегов. Массы народа притихли, потрясенные простотой и глубиной только что прозвучавшей поэтической мысли.

В этой тишине толстый белобородый президент Никалукии спросил у императора Валериуса Третьего:

– Воевать не будем?

– Мы – ни за что на свете! Бзяка с отпадом буду! – Его величество куснул мизинец с перстнем и отбросил в сторону руку. Президент поступил так же! Потом они обнялись. Следом стали обниматься герцоги, премьеры и туземные вожди обоих материков. Народ закричал ура. В небе заметались лучи дальнобойных сигнальных фонарей. Взлетели охапки разноцветных ракет. Оркестры заиграли заранее отрепетированный марш. Юные барабанщики, мешая им, радостно лупили по гулкой коже…

До песчаной проплешины среди дубняка этот шум долетал приглушенно. А фейерверк виден был прекрасно, только Авка и Гуська почти не смотрели. Они с пыхтеньем пытались сдвинуть с места плот. Оказывается, он подзастрял.

Авка по колено вошел в воду и тянул причальную веревку. Гуська, стоя на плоту, толкался веслом. Раз!.. Два!.. Десять!.. Двадцать!..

– Поехали! – Авка прыгнул на бревна

– Поехали да не туда! – Из кустов шагнул стражник в медной шишкастой каске. Копьем с крючковатым наконечником он зацепил плот и подтянул обратно к веткам. – Я смотрю, умелые вы парни!

И откуда взялся?!

– Вам жалко, что ли! – в сердцах заорал Авка.

– Не жалко, а служба, – добродушно разъяснил пограничник. – делаем, что велено.

Авка от досады совсем потерял голову:

– Я пожалуюсь императору! Он… мой друг!

Стражник и тут не потерял спокойствия:

– Император – он наш всеобщий друг. А приказ этот как раз от него. Чтобы никто из его друзей раньше срока на тот берег ни-ни. А то начнется такая дружба…

Авка плюнул, прыгнул с плота на берег. Они с Гуськой отошли от воды и сели на остывший песок. Спорить было бесполезно. Тем более что рядом со стражником появился еще один, с тыквометательной пращей. Как шарахнет тыквой-глушилкой, не оклемаешься до утра…

– Справились с маленькими, да? – пробубнил Гуська.

Тот, что с пращой, отозвался неласково:

– Я гляжу, маленькие, да удаленькие. Не отправить ли на заставу, а то ведь не доглядим, уплывут.

– Пожалуй, отправим, – согласился, который с копьем. – Ты побудь здесь, а я сведу… – И шагнул к Авке и Гуське, которые вскочили. – Ну-ка, голубчики… Ай!… Эй! Вы кто? Ежели с того берега, то здесь пока нельзя!.. И нечего пасть разевать, мы пуганые…

Это он уже не мальчишкам. У тех над головами повис большущий, сажени две в поперечнике, светлый шар. С глазами и широким ртом. Он вбирал в себя отблески ракет, свет фонарей, лунные лучи и сам казался луной из театральной сказки.

– Видать, заморское чудо, – осторожно сказал тот, что с копьем. – Вы, ребятки, не бойтесь. Ежели он чего, то мы его… того…

Но ребятки и не боялись. По крайней мере, Авка.

– Леонпупо Номер Два!

– Он самый… – голос у шароглота был, как у пустой бочки, которая слегка простудилась. – Лучезарчика-ик не встречали?

– Встречали! Он просил, чтобы вы подождали его здесь! – Авка подпрыгивал от радости. А Гуська жался к нему.

– Эй… – опять неуверенно донеслось от стражников. Тогда Гуська оторвался от Авки. Задрал треугольный подбородок.

– Господин Леонпопо…

– Леонпупо Номер Два!

– Да-да! Господин… Номер Два… Не могли бы вы нам помочь?

– В чем… ик… дело?

– Дело в том, что мы друзья Лучезара… а вон те вредные люди к нам пристают… Не могли вы их…

– Куда? – гулко и деловито спросил шароглот.

– На остров с осокорем! Где вы были недавно! – опять подскочил Авка.

– Ик… делов-то… – выдохнул шароглот и облизнулся.

– Э… – заговорил стражник с копьем. – Вы не это… а то мы это… А-а!

Леонпупо Номер Два выплеснул длинный язык, и у нес патрульного в пасть. Вместе с копьем. Сделал глотательное движение. Второй патрульный тонко завопил и бросился вдоль воды. Но стремительный язык догнал и его…

– Вот, – сыто выговорил шароглот. Облизнулся снова. – Оба уже под деревом. Как огурчики. Только малость осипшие с непривычки… Ах ты, нечистая сила, глотку уколол копьем… Ладно, зато, кажется, избавился от иков… Что-нибудь еще?

– Большое спасибо, – торопливо сказал Гуська. – Теперь мы поплывем. На ту сторону…

Но в этот момент из-за ближнего мыса появилась длинная лодка. Целый патрульный взвод – дюжина черных копий над светлой водой.

– Тыква-ать, тыква-два! – командовал кто-то гребцами.

– Тьфу ты! – чуть не заплакал Авка. Даже застонал тихонько.

– Опять неприятность? – гулко озаботился шароглот.

– Конечно! Вон их сколько! Всех ведь не переглотаете. Да еще с копьями…

– С копьями затруднительно… хотя можно. Только зачем? Давайте, я лучше самих вас – куда надо…

– Ой… а можно?! Вон туда, к маяку! – За проливом вдали от городских огней равномерно вспыхивала зеленая мигалка.

– Авка, не надо, – слабым шепотом сказал Гуська

– Гусь, да ты чего? Это же один миг!

– Авка, я боюсь… – И стало понятно, что боится он нестерпимо. Иначе бы не признался.

– Ну… тогда… беги по берегу к ребятам, постарайся найти их. Или дождись в деревне…

И тут же Авке стало стыдно. Ужасно стыдно! Почти так же, как тогда, на Щетинистом острове, когда он ни за что обругал Гуську.

– Гусенок, я пошутил! Прости! Я же знаю, что ты меня не бросишь!

– Да… Но я о ч е н ь боюсь…

– Нет! Ты боишься не о ч е н ь, обыкновенно. Зажмурься и прижмись ко мне…

– Значит, мы вместе?!

– Конечно… ой… Господин Левенпупо Номер Два, вы можете нас вместе? А то Гуська немножко не привык…

– Делов-то.. – опять отозвался шароглот, и Гуська накрепко обхватил Авку. И… на этот раз и правда – один миг.

Мальчик девочку нашел…

Авка мягко опустился в колоски незнакомой травы. На четвереньки. Рядом приземлился Гуська – тоже на коленки и ладони.

Постояли так, глянули друг на друга.. По Гуськиному острому лицу пробегали зеленые отблески. Это высоко над ними загорался и угасал маячный фонарь. Не ярко. Маяки только издали кажутся яркими, а вблизи – как настольная лампа.

Колосок попал Авке в ноздрю, и он чихнул.

– Это… что ли, уже все? – недоверчиво сказал Гуська.

– Да. А ты боялся…

– Не так уж я и боялся… Ой… – И Гуська пропятился. Потому что перед ним и перед Авкой возник лохматый пёс.

– Гуська, не бойся! Это, наверно, Кактус!.. Ты – Кактус?

Пес пошелестел хвостом по колоскам.

– Ты хороший… – Авка безбоязнненно притянул за косматые щеки голову Кактуса. Лбом коснулся мокрого собачьего носа. – Ты знаешь, где Звенка? Ты отведешь нас к ней?

Кактус опять пошелестел хвостом. Повернулся. Оглянулся на Авку (и на Гуську): «Пошли?»

И они пошли. Вверх по тропинке, среди шуршащих колосков. Было очень светло – главным образом от разбухшей белой луны. Ну, еще и далекий фейерверк доносил цветные сполохи.

Перед Кактусом вышли на тропинку два большущих кота. Деловито зашагали впереди.

– Это Фонарь и Плюха, – шепотом сказал Авка. Сердце у него стукало.

– Мр-р… – отозвался один из котов.

А Гуська ничего не сказал. Он с частым дыханием шагал сзади, и трава шуршала по его штанинам.

Тропинка привела к домику, что стоял вблизи башни. Рядом с домиком подымалось корявое дерево. В двух шагах от него торчал столб. Между столбом и деревом висела доска на веревках – качели. На качелях сидела Звенка. В белом светящемся платьице.

Авка сразу понял, что это она. И сразу сказал:

– Звенка…

– Ой… – Она прыгнула с доски и шагнула к Авке, запнувшись за кота. И, чтобы не упала, Авка поймал ее за руки.

– Авка, это ты? – И звук «а» знакомо растянулся в ее голосе.

– Это я… А это Гуська…– Авка оглянулся.

– Здравствуй, Гуська.

– Ага… здравствуй… – Гуська нагнулся и обнял за шею Кактуса. Видимо, он перестал бояться собак.

– А я думала, что ты там, – сказала Звенка Авке (он все еще держал ее за руки; она стала шевелить сандалеткой траву).

– Где – там?

– Где встреча. Сказали, что ты должен выступать там с речью.

– Кто это сказал?! – старательно возмутился Авка.

– Диктор. Трансляция же идет!

– Кто идет?

– Не кто, а что. Передача по магнитному волноводу, на репродукоры… Ты читал там стихи. Только мне показалось, что голос не твой.

– Да не я это! Я… попросил знакомого поэта. А сам сюда…

Тогда Звенка сказала:

– Какой ты молодец… – и покачала его ладони в своих. – А как ты догадался, что с ю д а?..

– Ну… догадался…

– А я… тоже догадалась. Не пошла с папой на церемонию. Он так настаивал, рассердился даже. «Неужели, – говорит, – тебе не интересно поглядеть вблизи на настоящего императора?» А я говорю: «Не-а…» А он: «Твой знакомый мальчик тоже будет там…» А я…

– А ты? – тихо спросил Авка.

– Я подумала: «Больно я ему там нужна…»

– Я же не там, а здесь, – совсем уже тихонько сказал Авка.

– Да… ты молодец…

И оба замолчали от смущения, которое накрыло их как пушистым платком. А луна горела все пуще, а цветные взмахи света всё пролетали по траве и по башне. Музыка вдали играла «Вальс трех китов».

Наконец Авка спросил (чтобы хоть что-то сказать):

– А кто твой папа? Раз он там, на встрече…

– Ох… – Звенка вынула руки из его ладоней. Низко наклонила голову. – Ты только не сердись на меня…

– За что?

– Я в тот раз не сказала… Папа вице-президент Никалукии.

– Ну и что?

– Некоторые думают… если дочка важного лица, то вся такая воображала…

– Ты же не такая!

– Не… Да я не столько папина дочка, сколько дедушкина внучка. Все так говорят.

– А где твой дедушка?

– Наверху, у фонаря. Смотрит в трубу на все это представление… Хочешь наверх?

– Ага… потом…

– А с папой я тебя тоже познакомлю. Он вовсе не какой-то там солидный чин и генерал. Наоборот. Ты не бойся…

– Да я и не боюсь. Чего такого! – расхрабрился Авка от смущенья. – Мы недавно играли в чопки с самим императором. Гуська, скажи! – И опять оглянулся На Гуську.

Тот стоял теперь поодаль. Вместе с лохматым Кактусом. И не только с ним. Рядом была еще девочка. В таком же, как у Звенки платьице, тонкая, ростом с Гуську. Белоголовая (луна искрилась в ее волосах).

– Кто это? – шепотом удивился Авка.

– Лютик. Внучка дедушкиного друга, в гости приехала…

Гуська что-то показывал на ладони девочке с мальчишечьим именем Лютик (а может, и не с мальчишечьим; может, здесь так принято). Загорелась на миг зеленая искра. Гуська засмеялся негромко и переливчато. Он редко так смеялся – лишь тогда, когда было ему очень-очень хорошо.

«Ну вот и славно, – подумал Авка. – Вот и… просто чудесно». И с души скатился последний камушек.

Он опять взял Звенку за руки – теперь уже смело – и повел к качелям. Сели рядышком. Между ними бесцеремонно протиснулся растрепанный кот. Заурчал. Можно было различить, что он рыжий.

– Это Фонарь?

– Это Плюха. А Фонарь вот, погладь его.

Авка нагнулся и погладил черно-белого Фонаря. Тот начал елозить пушистым боком про Авкиной ноге, словно хотел стереть с нее густые царапины.

Гуська опять засмеялся в отдалении. И девочка Лютик тоже…

– Тебе сильно влетело за тот полет? – осторожно спросил Авка.

– Не сильно. Средне. Конечно, ругали, но и радовались: вернулась живая-здоровая. А гравитоплан заперли на семь замков.

– А учебник пригодился?

– Не очень. Никто не поверил, все говорили, что чья-то шутка. А потом начальник секретного комитета спрятал его в сейф.

– Бзяка!

– Да…А правда, что это ты заставил ваших китов сдвинуться с места? – Звенка наклонила к нему голову. К самой щеке.

– Какие у тебя волосы… щекотательные… – вздохнул Авка.

– Ну, скажи. Про китов…

– Я не заставлял, а попросил. И не я даже, а профессор Уко Двуполовинкус… Двуполовинус то есть… Там была такая куча приключений. Ты и не поверишь..

– Я поверю! Расскажи!

И Авка стал рассказывать. Всё по порядку. От путешествия к сухому осокорю и до того, как Леонпупо Номер Два переправил его и Гуську к маяку.

Звенке все понравилось. Особенно про шароглотов.

– Попроси Лучика! Пусть он подружит тебя с каким-нибудь шароглотом. Тогда сможешь бывать здесь, когда захочешь.

– Ага, я попрошу… Знать бы про них заранее! Можно было бы не беспокоить китов.

– Нет, что ты! Все равно хорошо, что земли сошлись!

– Да, пожалуй… Это называется «исторический прогресс».

В стороне опять засмеялись Гуська и Лютик. Над «прогрессом»?

Авка и Звенка покачались. Авка наклонился и глянул Звенке в лицо. У нее в глазах зажигались зеленые точки. Вроде той искорки на ладони у Гуськи.

– Ты чего? – стесненно спросила Звенка.

– Так просто…

«Почему я думал, что некрасивая?» И качнулся сильнее.

Луна была похожа на белую тыкву. Вокруг нее наконец высыпались звезды. Тыквенные семечки!.. Две звезды сорвались и упали на огороды за рыбачьей деревней.

– Авка, я знаешь что подумала? – Звенка пушисто засмеялась.

– Что?

– Вот они упали на вашу тыквогонскую землю, и вдруг из них вырастут заколдованные тыквы!

– Или… шароглоты! – осенило Авку. – Они ведь похожи!

– Да! И не такие, как сейчас, а сверхволшебные. Чтобы с ними путешествовать среди звезд…

– И по разным пространствам…

…Тогда они еще не знали, что со временем так и будет. Добродушные толстощекие шароглоты станут расти на грядках и получат научное название – «биокапсулы дальней связи». А ведущий специалист по изучению многослойных пространств Август Головка будет получать выговоры от жены.

– Почему наши дети опять прогуливают уроки? А этот круглый дурак Тимоша Номер Семь вместо того, чтобы доставлять их из школы для выполнения домашних заданий, помогает им болтаться в неизведанных областях вселенной!

– Но, ласточка моя, какой смысл болтаться в изведанных областях?

– Да, мамочка, какой? – ласково встревал в разговор непричесанный младший сын по имени Гуська. И осторожно двигался к двери, за которой ждал его Тимоша Номер Семь.

– Ты куда? А уроки? Марш назад, я кому сказала!.. Ну, только вернись домой!.. Это всё ваше воспитание, господин академик!

– Ну… наверно, и ваше немножко, сударыня, – осторожно напоминал академик Головка. – Вспомни себя в двенадцать лет. Как ты верещала от восторга, когда, когда Леонпупо Номер Одиннадцать перенес нас в Заоблачный город. У меня до сих пор в ушах… з-звенит…

– Еще и дразнится… – прятала улыбку супруга академика (надеюсь, вы догадались, какое у нее имя).

Но все это будет потом, в новом веке. Пока же Авка и Звенка сидели рядышком, а с лунного неба падали все новые звезды. Вдали играла музыка. Гуська и Лютик развеселились и вместе с Кактусом носились в шуршащей траве. Потом к ним присоединились коты…

Здесь мы вполне можем расстаться с нашими главными героями, поскольку повесть подошла к концу. Но есть, пожалуй смысл, сказать несколько слов о других персонажах.

Лучик сделался, разумеется, знаменитым поэтом. В школах изучают поэму Лучезара Окрыленного «Любовь, ты и киты».

Даниил Белоцвет стал в конце концов полным генералом музыкальной службы и командовал всеми юными барабанщиками Тыквогонии и сопредельных государств.

Авкин брат Бума дослужился до капитана сторожевой службы. Но потом он вдруг ушел в отставку и занялся живописью. Широко известно его громадное полотно «Встреча континентов» и портрет изобретателя первого тыкволета Густава Дыха.

Император Валериус Третий со временем сильно постарел, светло-рыжая прическа совсем поседела. Ядовитая газета «Чистая правда, вам говорят!» однажды написала, что его величество перестал управлять страной, впал в детство и часто играет в чопки с дворцовыми барабанщиками и пажами. Государь, однако, не растерялся. Через газету «Соединенные земли» он ответил злопыхателям статьей, полной достоинства и логики. Во-первых, – писал он, – император имеет право заниматься всем, на что будет его желание, поскольку он самодержец всея Тыквогонии. А во-вторых, всякий монарх тем лучше, чем он меньше вмешивается в государственные дела. Особенно, когда дела эти идут прекрасно! Государь должен быть подобен капитану судна – тот не появляется на мостике, если плавание благополучно.

Большинство тыквогонцев одобрило статью императора, а барабанщики выбрали его своим почетным командиром.

Кошка Заноза в те полные приключений дни, когда сблизились материки, родила пятерых серых котят. Авка раздал их друзьям-приятелям, а самого пушистого подарил Звенке. Котенок Микрочих подружился с Фонарем и Плюхой, и Звенкин дедушка говорил, что скоро Маячный мыс придется переименовать в Кошачий. Но это он так, шутя…

У Матильды тоже появилось дитя – рыжая ласковая телочка Виолетта. Авка очень полюбил ее и даже пустил слезу. когда мама сказала, что Виолетту пора продавать. Здесь на выручку пришла соседка тетя Анилина Дых. Она решила, что купит Виолетту для себя и для Гуськи.

Видите, как всё хорошо кончается!

Да, надо еще объяснить, почему черепаха Мукка-Вукка в последние дни перед сближением континентов была такая сонная и не желала помогать Авке. Скоро выяснилось, что в развилке шеи у нее набухает болезненный бугорок. И в конце концов стало ясно: это растет третья голова!

Двухголовые черепахи – они хотя и редкость, но явление, известное науке. А вот про трехголовых до той поры никто не слыхал! Про небывалое событие стало известно Всемирной Черепахе, которая держала на себе слонов и вместе с ними – Звенкин материк. Всемирная Черепаха официально назначила Мукку-Вукку своей советницей, и теперь они целыми днями вели беседы на своих биомагнитных волнах.

А что касается стоявших на черепахе слонов, то их звали вовсе не Пузо, Грузо и Бутузо, а Митя, Андрюша и Шурик. И они… Но нет! Про слонов – это совершенно другая повесть. Впрочем, и она кончилась благополучно.

2000 г.

Данинград