Личное счастье. Любовь Воронкова

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ИЗЮМКИН МИР

Этот солнечный мир был полон чудес. Сказка появлялась всюду.

Утром в окно влетела оранжевая бабочка и кружилась по всей веранде над постелями спящих ребят. Изюмка следила за ней изумленными глазами – живая бабочка!

И вдруг эта бабочка села прямо на Изюмкино одеяло, помахала-померцала крылышками и снова улетела в окно. Это она прилетела из лесу, чтобы сказать Изюмке: «Здравствуй!» А иначе зачем же?

А в полдень оказалось, что зацвел колючий куст под окнами. Изюмка познакомилась с ним в первый же день приезда. Она хотела сорвать с него хорошенькую пушистую веточку, но тут же и отдернула руку: весь куст оказался в шипах, будто кривые кошачьи коготки сидели на ветках.

«У! Сердитый. Колючкин-царапкин!» – решила Изюмка и стала обходить его подальше.

А сегодня взглянула на этот куст и увидела на нем розовый цветок. Цветок только что распустился, в его свежей атласной сердцевине еще дрожала граненая капелька утренней росы.

– Глядите, глядите! – закричала Изюмка. – На царапке цветок расцвел! Розовый!

– Ну и что же? – спокойно сказала, медленно и отчетливо выговаривая слова, подружка Лена. – На кустах всегда бывают цветы.

– А ведь этот же колючий! – возразила Изюмка. – Он же как кошка все равно. А цветочек у него розовый и даже смеется!

– Почему смеется? – серьезно спросила Лена.

– Ну потому что расцвел!

– А ты почему знаешь, что он смеется?

Лена, насупив бровки, глядела Изюмке в глаза и ждала ответа. Но Изюмка и сама не знала, почему она знает. Знает – и всё.

И, выбежав на площадку, Изюмка стала звать ребят:

– Идите сюда скорей! Царапкин цветок расцвел!

Ребятишки сбежались к зацветшему кустику. Подошла и руководительница детского сада Полина Аркадьевна:

– Кто расцвел? Колючкин-царапкин?

Она присела перед кустом и, не дотрагиваясь до ветки, понюхала цветок.

– Очень душистый. А вы знаете, дети, как его зовут?

– Колючкин-царапкин! – закричали ребята вразнобой.

– Нет, – сказала Полина Аркадьевна, – это мы его так прозвали. А по-настоящему он называется «шиповник».

– Ши-пов-ник, – повторила Изюмка, и ей показалось, что даже самое это слово тоже розовое и душистое, как его цветок.

– А как ты думаешь, почему его так назвали? – спросила Полина Аркадьевна у Изюмки. – А ну-ка повтори название.

– Шип… Шиповник… Шип… – повторила несколько раз Изюмка и вдруг догадалась: – А, шип! Потому что на нем шипы!

– Правильно! – Полина Аркадьевна кивнула головой, и у нее из волос тотчас упала коричневая роговая шпилька.

Все бросились поднимать. У Полины Аркадьевны постоянно падали шпильки с головы, и ребятишкам это нравилось, как игра: кто успеет схватить шпильку, тот имеет право воткнуть ее в кудрявые волосы Полины Аркадьевны. А волосы у нее были такие, что никаких шпилек и никаких гребенок не слушались и всё норовили рассыпаться во все стороны.

– Шиповник, потому что на нем шипы, – сказала Полина Аркадьевна. – И вот как интересно, ребята. Мы все его дразним «колючкин-царапкин». А он взял да и приготовил нам цветочек к празднику!

– А какой праздник? – спросил толстый Витя, уставив на нее безоблачно-голубые глаза.

Полина Аркадьевна изумленно подняла брови:

– Вы забыли?

Первой спохватилась Лена, она захлопала в ладоши и запрыгала на одном месте:

– Мама приедет! Сегодня мама приедет!

Изюмка вспомнила: родительский день! Как же она не подумала об этом сразу, когда проснулась? Изюмка тотчас повернулась и побежала к воротам. Может быть, там папа, и Зина, и Антон пришли давным-давно и дожидаются, когда она их встретит!

Но за воротами было тихо, безлюдно. Солнечные пятна бродили по зеленой траве, по лиловым и желтым цветам, а деревья там стояли высокие, такие высокие, что верхушку у них никак нельзя было увидеть. Они стояли неподвижно, грелись на солнышке и думали о чем-то. Высоко в ветвях, в зеленом сумраке, запела птичка, в ответ ей мимолетно прошелестела листва. Что сказала птичка? Что ответили ей деревья?

Изюмка не сомневалась в том, что деревья разговаривают между собой, она сколько раз слышала, как они шепчутся. Только вот никак не разберешь, что они говорят. А может, они нарочно так неразборчиво говорят, потому что не хотят, чтобы Изюмка их слышала и понимала?

Прямая светлая дорога уходила вдаль и пропадала где-то в приземистых темно-зеленых кустах. Она была посыпана песком, а по краям пестрыми грядками стояли анютины глазки. Эти цветы рвать нельзя, потому что они глядят вокруг своими глазками и у них такие милые маленькие лица. Изюмка любила разговаривать с этими цветами, если ей случалось проходить мимо.

Изюмка стояла у ворот, прижавшись лицом к зеленой деревянной решетке, смотрела, как играют солнечные зайчики на белой дороге и лиловых цветах.

И вдруг она увидела Зину. Зина волшебно появилась из-за кустов; она шла к Изюмке своим легким шагом; солнечные зайчики играли в ее белокурых волосах, бегали по ее плечам, по ее платью с голубыми горошинами. Зина шла, помахивая маленьким чемоданчиком, и улыбалась Изюмке.

Изюмка, наконец поверив, что это ей не грезится, что это живая Зина идет к ней, легонько взвизгнула от радости и, схватившись за деревянные переплеты ворот, принялась кричать:

– Зина! Зина! Зина идет!

Подошел сторож, хромой дядя Илья, отпер ворота и распахнул их настежь – пускай идет родня.

– Вот ранняя пташка, – сказал он, – первая, как ласточка.

Изюмка, вырвавшись из ворот, бросилась Зине навстречу. Зина присела, раскрыла руки, и маленькая сестренка с разбегу налетела на нее, обняла ее обеими руками за шею и прижалась щекой к ее щеке. Легкие теплые слезы набежали у Зины на глаза.

«Личное счастье, – подумала она, крепко прижимая к себе Изюмку, – а разве это не мое счастье? Разве это не мое личное?»

Но она тотчас отогнала неприятные воспоминания. Зачем тащить их сюда, в этот мир тишины, зелени и маленьких милых детей!

Изюмка потискала Зину за шею своими теплыми руками, повизжала от радости ей в ухо и тут же оглянулась:

– А папа? А Антон?

– Они не приедут сегодня, Изюмка, – сказала Зина, стараясь, чтобы улыбка у нее получилась беззаботной. – Папа не мог поехать, у него какая-то работа срочная. Ну, а Антона я не взяла, пускай с папой побудет, правда? А то как же получается – мы все вместе, а папа один. Нехорошо, правда?

Изюмка подумала и со вздохом кивнула светлой головой:

– Правда. Пускай с папой побудет. А потом все ко мне приедете, да, Зина?

– Конечно, Изюмка. Иначе и быть не может.

Изюмка снова обхватила Зину за шею и вдруг сказала, глядя ей в глаза:

– У тебя глазки болят?

Зина удивилась немножко чересчур весело:

– Почему это?

– Да, болят! У тебя глазки красные. У Коли Казарина были красные, так ему капли пускали.

Зина провела рукой по глазам:

– Нет, Изюмка, это так просто, ветром надуло. Я ведь на грузовике ехала. Наша заводская машина шла мимо, я и попросилась. Прямо от дома и сюда. Вот ловко, а? А то автобуса ждать… Ну что ты на меня смотришь? Вот гляди лучше, что я привезла тебе.

Зина открыла чемоданчик. Там было два апельсина, три конфетки «Мишка на Севере» и книжка для раскрашивания. Зину предупреждали, чтобы сладости в детский сад не возить, но как же все-таки прийти с пустыми руками? Изюмка схватила и апельсины, и конфеты, и книжку и так со всеми прижатыми к груди богатствами повела Зину к дому.

В это время к воротам подошел автобус. На площадке перед домом сразу стало тесно, весело и шумно. Мамы, бабушки, отцы приехали навестить своих ребятишек. Они уселись на скамейках вокруг клумбы, на деревянных ступеньках веранды, кто-то пристроился на старом пеньке под кустами.

Лена сидела рядом со своей мамой на лавочке, болтала короткими толстыми ногами и грызла большое красное яблоко, Увидев Изюмку, она протянула ей яблоко:

– На, откуси.

Изюмка откусила и дала Лене конфетку. Полина Аркадьевна, придерживая шпильки в пушистых волосах, сбежала по ступенькам веранды. Она обошла гостей, поздоровалась с ними, поговорила, а потом подозвала Зину, усадила ее на дальнюю скамеечку возле жасминного куста и сама села рядом.

– Как у тебя дома, девочка? Все ли хорошо?

– Все хорошо, – сдержанно ответила Зина.

Полина Аркадьевна внимательно поглядела ей в глаза:

– Правда?

– Правда.

– Ну и отлично, – сказала Полина Аркадьевна, а Зина в ее голосе услышала: «Не хочешь – не говори. А я-то вижу, что не все хорошо».

Зина покраснела и опустила ресницы.

– А у нас кустик зацвел! – начала рассказывать Изюмка. – То кололся, царапался, а то вдруг взял да и расцвел. Это он к праздничку, к вашему приезду. И потом, на лугу есть колокольчики, они звенят по утрам…

– Катя! – остановила Изюмку изумленная Полина Аркадьевна. – Какие колокольчики звенят?

– А те, лиловые. У них есть язычок желтенький, и они звенят, я сама слышала. А еще одна птичка вечером всегда кричит: спать пора! спать пора! Тетя Полина, знаете, у папы работа срочная, и Антон с ним остался. А то бы папа один был, разве это хорошо, правда?

– Конечно, – согласилась Полина Аркадьевна. – А папа здоров?

– Здоров, спасибо, – ответила Зина.

– И Антон здоров?

– Он здоров.

Зина не сумела скрыть тени, пробежавшей по ее бровям. Полина Аркадьевна провела рукой по гладким белокурым косам Зины:

– Славные косы у тебя, Зина. И вообще ты у нас человек славный. Как собираешься провести лето?

– Хотела в поход, но…

– А что же мешает?

– Антона оставить нельзя.

– Но ведь вы же хотели его в пионерский лагерь?

– Нет, нельзя его в лагерь. За ним очень смотреть надо.

Как только речь коснулась Антона, у Зины упал голос и слезы подступили к горлу. Полина Аркадьевна ждала, но Зина не могла рассказать того, что случилось дома. Это было так горько, так страшно, так стыдно… Утром отец поймал Антона на улице, когда тот выпрашивал у прохожего копеечку на кино. Прохожий не дал, Антон крикнул ему вслед: «Жадина!» – и плюнул сквозь зубы. Отец схватил Антона за шиворот и привел домой.

Отец привел Антона домой расстроенный, разгневанный, огорченный до глубины сердца. И дома никого не было.

А где же была она, Зина, старшая сестра? Где она была в то время, когда Антон шатался по улицам без присмотра?

Она бегала к подругам, сидела в гостях у Тамары, шила себе сарафанчик для похода, ездила с Фатьмой на выставку цветов, готовила обед, стирала Антону рубашки, следила, чтобы у него все пуговицы были на месте. Вот за пуговицами-то следила, а самого Антона не усмотрела!.

– А мы спутника видели! – прервала ее мысли Изюмка, торопясь выложить сестре все свои новости. – Вечером мы глядели на звезды, а одна звездочка летит-летит и потом пропала. А мы уже ее увидели. Это спутник был! Знаешь, он так пикает в телевизоре – пип-пип-пип!

Полина Аркадьевна встала:

– Ну поговорите тут пока, а я пойду с другими гостями повидаюсь.

– Шпилька! Шпилька! – закричала Изюмка и, вскочив, подняла маленькую роговую шпильку.

– Опять! – охнула Полина Аркадьевна. – Наказание. – И нагнула голову, чтобы Изюмка могла воткнуть шпильку в ее волосы.

В саду было зелено, солнечно. Среди широкой светлой лужайки цвела большая клумба розовых и белых левкоев, их сладкий запах бродил в теплом воздухе. Высокие березы и липы окружали лужайку. А за деревьями мерещились поляны и узенькие дорожки, зовущие куда-то в зеленые края…

– Тебе хорошо здесь? – спросила Зина.

– Хорошо, – ответила Изюмка. – Только ты приезжай почаще.

– Ну вот ты какая. А если я в поход с ребятами уйду?

– В какой поход?

– В далекий. Возьмем рюкзаки, да и пойдем.

– А если устанете?

– Устанем – разожжем костер, сварим кашу, поедим и ляжем спать около костра. Звезды будут над нами светить, месяц… А солнышко встанет – умоемся росой и пойдем дальше.

– А сказки будете рассказывать?

– Ишь, хитрая! – Зина погрозила ей пальцем. – Вот к чему весь разговор!

– Да ты и так давно не рассказывала!

Новая сказка – это один из гостинцев, которые причитались со старшей сестры.

Зина уселась поудобнее, обняла Изюмку за плечи. Изюмка уютно прижалась к ней, и сказка началась.

Сказка эта была про Дюймовочку, про маленькую девочку, которая родилась в цветке. Эта девочка плавала в ореховой скорлупке по озеру, которое помещалось в тарелке. А потом ее утащил жук…

Зина рассказывала сказку, а мысли ее шли своим чередом, каким-то вторым планом, они жгли и мучили ее. Отец поймал Антона на улице. У отца было такое осунувшееся, словно скомканное от горя и от гнева лицо, что Зина испугалась. А ведь она еще не сказала отцу самого главного – о пропавшем рубле. Нет, нет, Зина не скажет ему об этом. Мама, умирая, наказывала беречь отца. Да и как же им не беречь его!

Два расстроенных человека ждали ее дома – отец и Антон. И разве не она виновата в том, что эти два человека сейчас так несчастны?

«Ну что же, не могу теперь из дома выйти? – защищалась Зина сама от себя. – Не имею права с подругами повидаться?» – «Не притворяйся, не притворяйся, – сердито возражала она сама себе, – тебе хочется бегать с подругами, а парнишка давно уже один ходит куда-то. Ах, ты не знала? Очень плохо, что не знала. И неправда это – ты знала, что он опять дружит с Клеткиным». – «Но я же бранила его!» – «А не бранить надо было. Отстоять надо было, защитить от Клетки на. А ты что? Окрики, выговоры?»

– Ой, Антон, Антон! – вдруг посреди сказки вздохнула Зина. И тут же испуганно поглядела на Изюмку: проговорилась или нет?

Изюмка засмеялась:

– Что это ты? Тут крот пришел к Дюймовочке, а ты – Антон? Крота, что ли, так звали?

– Так, что-то мне Антошка вспомнился, – сказала Зина. – Может, они с отцом сейчас тоже про нас говорят.

– Наверное, говорят, – согласилась Изюмка. – Но ты досказывай, досказывай!

Какая же это была трудная и длинная для Зины сказка! То лягушки украли Дюймовочку, то мышка решила выдать се замуж за слепого крота… Просто конца нет злоключениям этой крошечной цветочной девочки. Но вот, наконец, летит Дюймовочка на спине ласточки через леса и моря в теплый край, где растут огромные красивые цветы, а в этих цветах живут такие же маленькие, как она, человечки с прозрачными крылышками – эльфы. И, пока эльфы радовались Дюймовочке и плясали вместе с ней на лесных росистых полянках, а светляки светили им, в голову лезло одно и то же: «Как-то дома… Что там?»

Прозвонил колокольчик, позвал ребят обедать. А вслед за обедом подошел к дверям тихий час. Загудел за воротами автобус. До свидания, родители! До свидания, мамы, папы и дедушки! До свидания, сестра Зина!

Зина, прощаясь, поглядела Изюмке в глаза:

– Изюмка, ты ничего не будешь от меня скрывать? Ты все-все будешь мне рассказывать?

– А про что?

– Ну про все, что с тобой случится, куда ты будешь ходить, с кем ты будешь водиться. Про все будешь мне рассказывать?

– Буду про все, – серьезно ответила Изюмка.

– Как маме, да?

– Как маме.

Изюмка снова обхватила руками Зину за шею и прижалась носом к ее щеке.

Автобус гудел, звал Зину. Зина крепко обняла Изюмку, прошептала: «До свидания!» – и побежала к автобусу.

– Катя, пойдем чай пить! – сказала Полина Аркадьевна. – Сегодня твои любимые ватрушки с творогом!

Изюмка еще минуточку постояла у ворот. Там за воротами опять было тихо, только перекликались птички и шептались деревья. Изюмка повернулась и, подпрыгивая, побежала пить чай.

БЕСПОЛЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

Вальцовщик Стрешнев знал слесаря Клетки на: они в одной смене работали на заводе, иногда возвращались смеете домой. Но Стрешнев, всегда трезвый и сдержанный, не искал дружбы с Иваном Клеткиным, а скорее сторонился его.

Клеткин был кроткий и тихий человек, но до первой рюмки. Выпив, он сразу преображался. Он вдруг начинал повышать голос, с каждой фразой все выше и выше. Он стучал себе кулаком в грудь и кричал, что никого не боится, что, наоборот, скоро все другие его забоятся. Он начинал приставать к знакомым и незнакомым и грозно спрашивал: боятся они его или нет. Нет? Ну тогда он сейчас покажет, кто он такой, и все узнают, можно ли его бояться.

Маленький слабый слесарь Клеткин лез в драку с кем попало. Никто с ним не связывался, просто отталкивали его или, сжалившись, уводили домой. Стрешнев брезгливо проходил мимо. У него все это не вызывало сочувствия, наоборот, было противно.

– Слабость! – иногда говорил кто-нибудь из товарищей, снисходительно махнув рукой.

– Распущенность! – возражал Стрешнев. – Свинство, и больше ничего.

И разве думал он, что когда-нибудь пойдет к Ивану Клеткину разговаривать о своем сыне и что Иван Клеткин в какой-то мере будет решать его судьбу!

С потемневшим лицом, с заострившимися скулами Стрешнев постучался в квартиру, где жили Клеткины. Еще из-за двери услышал он пьяный голос:

– А! Вы меня ни во что не ставите? Ни во что? Молчать! По струнке ходить! По одной половице! Ну?

Стрешнев вошел в комнату. Иван Клеткин сидел, развалясь на стуле. Одна нога его была в сапоге, другая путалась в портянке.

Жена молча убирала со стола. Она сегодня, ради воскресенья, постелила чистую скатерть, поставила букетик душистого горошка, приготовила хороший обед. И сама приоделась: белое в синюю полоску платье молодило ее. Утром, когда муж вышел купить папирос, она весело ходила по прибранной комнате, заглядывала в зеркало и улыбалась от удовольствия. Она, оказывается, еще и не старая совсем, глаза у нее еще яркие, серые с блеском. Просто жизнь у них какая-то нескладная: муж то пьяный, то больной, парень от рук отбился, ни праздника, ни буден, все не так, как надо…

Но теперь все будет иначе. Вчера ее портрет – портрет крановщицы Ксении Любимовны Клеткиной – был напечатан в многотиражке на заводе. Ее поздравляли, она видела вокруг себя столько добрых лиц, столько улыбок, что и сама вдруг вся просветлела и заулыбалась.

Вот тут и созрело решение взять в свои руки домашнюю жизнь, потребовать от мужа, чтобы перестал пить, поговорить, может, поссориться, пригрозить… Ссориться с Иваном не пришлось, он сразу со всеми ее доводами согласился.

– Да что ты, неужто мне дороже водки ничего нет? – сказал он, сделав изумленные глаза. – Ведь это я так, сдуру. А захочу бросить, так сразу и брошу. На что мне она? У меня знаешь какой характер? Как скажу, так и будет.

– И что с Яшкой делать, тоже в сам-деле подумать надо. Не то учится, не то нет. Учительница приходила, жаловалась. Пионеры житья не дают, пристают, требуют чего-то. А я – что говори, что не говори, – не слушает. Отцовская рука нужна, Иван!

– А как же? Подожди, я за него возьмусь. Он мою руку живо почувствует!

Только вчера были все эти разговоры и приняты все решения. Утро началось тихое и веселое, словно что-то новое, хорошее вошло в давно запущенную, безрадостную квартиру. Ксения Любимовна приказала Яшке чисто умыться, дала ему голубую рубашку. С песенкой, которую любила напевать когда-то в молодости, принялась готовить завтрак. Даже кофе сварила сегодня, хороший крепкий кофе, праздничный запах которого пошел по всей квартире.

Потом Иван ушел за папиросами. И вернулся вот только к обеду, и в таком вот виде… Мечты сразу разлетелись, все погасло. Нет, не вырваться им из этой тоски, никому не вырваться – ни Ивану, ни ей, ни Яшке. Нет, все останется как было, и жизнь пойдет все так же, кувырком и кое-как. И как могла она поверить этому человеку?

Когда Стрешнев вошел в комнату, Ксения Любимовна сверкнула в его сторону недовольным взглядом и покраснела. И что ходят, когда их не зовут? Очень ей нужно, чтобы посторонние люди любовались ее пьяным мужем, ее бедой!

– Здравствуйте! – сняв кепку, сказал Стрешнев.

– Милости просим, Андрей Никанорыч! – ответила хозяйка, не оборачиваясь и с досадой гремя тарелками.

– А! Стрешнев! – заорал Иван Клеткин. – А у нас, брат, праздник. А как же? Воскресенье – не каждый день, а только раз в неделю. А она, гляди-ка, сердится, – он кивнул на жену, – героиня-то наша! А что такое героиня? Героиня труда! Подумаешь! В газетке в нашей напечатали. Да я если захочу, так меня завтра в «Правде» напечатают. А то газетка, многотиражка. Тьфу, и все. Садись, Стрешнев. Ты меня не бойся.

Стрешнев сел. Он с угрюмой печалью глядел то на Клетки на, то на его жену, уголок его рта нервно подергивался, и он не знал, как начать разговор и стоит ли начинать.

– С чем пожаловал, Андрей Никанорыч? – сухо, еле разжимая губы, спросила Ксения Любимовна.

– Да вот о ребятах наших хотел поговорить…

Ксения Любимовна насторожилась:

– А что такое? Случилось что-нибудь?

– Очень даже случилось. По босяцкой линии они у нас с вами пошли. Давайте думать, что делать с ними…

Хозяйка вспыхнула:

– Ну уж если ваш по босяцкой линии пошел, так вы других не путайте. Еще чего! Тут учительница пришла, сидела, в уши дула – учиться не стал, что ж вы думаете с ним делать, да то, да се… Теперь вы еще какую-то линию ему приплетаете. Ну, учился плохо, ну, бросил школу… А что я могу сделать? Не хочет – вот и не учится. Не всем же учеными быть. А вот уж вы… Да соображаете вы, что говорите-то, в самом-то деле!

– Если я говорю – значит, я знаю, – не повышая голоса, возразил Стрешнев, и уголок рта у него задрожал еще больше. – И не жаловаться я на него пришел, а предупредить, чтобы вы взяли его в руки.

– Своего берите в руки, если ваш по босяцкой линии пошел! – со слезами обиды ответила хозяйка. – А то что ж это такое, в самом-то деле! Уж хуже моего и нет? Учить приходят! Своих учите!

Стрешнев молча посмотрел на нее и встал:

– Своего я научу. Но ведь мой-то еще маленький. А вашему работать пора, а не бегать по дворам да не подбивать маленьких на всякие плутни.

– Здравствуйте! – Ксения Любимовна уже кричала, она была похожа на разъяренную наседку, которая защищает своего цыпленка, все равно какой бы он ни был. Раз он ее сын – значит, лучше его нету и виноватым он никогда быть не может. – Здравствуйте! Это, может, ваш моего плутням учит. А мой этого не позволит!

– И не позволю! – вмешался Иван Клеткин. – Никому не позволю меня учить!

– Я вижу, с вами не договориться, – устало сказал Стрешнев, встал и направился к двери.

– Постой, постой! – остановил его Клеткин. – Ты что, не веришь? А знаешь, как меня в переулке бандиты встретили? Подходят: «Давай часы!» А я – одного налево, другого – направо. Словно бабки, так и летят! А которые на ногах остались, разбежались кто куда! А потом из-за угла поглядывают… А я: «Подходи. Кто там еще?» Ну они на попятный, видят, дело плохо. «Да что ты, говорят, Клеткин? Мы у тебя прикурить хотели. Вот и все». А сами за угол да бежать. Так и сгинули. Во как! Запомнят Клетки на. А ты будешь меня учить? Не позволю!..

Стрешнев вышел. По коридору от двери метнулся Яшка. Стрешнев поймал его за руку. Яшка молча и яростно начал вырываться, но Стрешнев без всяких усилий вывел его на лестницу.

– Поговорим давай, – сказал Стрешнев. – Или ты только с Антоном храбрый?

Яшка тотчас принял надменный вид. Если с ним хотят говорить, пожалуйста. Не испугался. Он независимо присел на подоконник и с мрачным вызовом глядел на Стрешнева. Нет, Яшка уже не боялся его, он же слышал, что говорилось дома. Если бы мать поверила Стрешневу, еще стоило бы встревожиться. Но если мать за него, за Яшку, то что может ему сделать посторонний человек – Стрешнев?

Стрешнев, прищурив темные, окруженные морщинками глаза, разглядывал Яшку. Желтые нечесаные вихры. Нос кверху. Дерзкий взгляд. Немытые, с черными ногтями руки… Беспризорник, и все. А ведь и отец, и мать есть…

– Что же ты, Яшка, думаешь делать все-таки? – начал Стрешнев. – Школу бросил, потерял год…

– А что мне школа? – Яшка хотел сплюнуть, но почему-то сдержался. – Люди и без школы живут.

– Те, кто без школы, очень плохо живут. Ну куда ты пойдешь? В грузчики? В землекопы? Так уже и эти работы машины делают.

– Куда-нибудь пойду. Была бы шея – хомут найдется.

– Нашел пословицу, нечего сказать. Что ж ты, весь век собираешься в хомуте ходить?

Яшка дерзко взглянул на него и оскалил крупные зубы:

– А вы не в хомуте ходите?

Стрешнев еле сдержался, так ему хотелось сдернуть с подоконника Яшку да отлупить хорошенько! Но он никогда не бил своих детей. Чужого он тоже не мог ударить. Он справился со своим мгновенным гневом, но чувство было такое, будто мальчишка дал ему пощечину.

– Нет, я не в хомуте хожу, – ответил он, стараясь говорить спокойно. – Я свою работу люблю. А хомут разве любят?

– А я вот никакую работу не люблю. И работать я не буду, никогда!

– А кто ж тебя кормить станет? Всю жизнь собираешься на чужой шее сидеть? Люди вон какие подвиги совершают – новые города строят, дороги в дикой тайге прокладывают, целину распахивают. В Космос, вон, летают! А тебе ни до чего и дела нет?

– А какое мне дело? Распахивают – ну и пускай распахивают, если им хочется. А мне вот не хочется.

Стрешнев внимательно поглядел на него:

– Да ты, брат, оказывается, не наш, не советский человек растешь.

Яшка соскочил с подоконника:

– А чей же я? «Не советский»! Еще чего!

Но Стрешнев уже повернулся и пошел вниз по лестнице. Яшка, сунув руки в карманы, глядел ему вслед. Яшке необходимо было, чтобы Стрешнев остановился и ответил ему.

– Почему это я не советский? Что я – в Америке, что ли, родился? Я небось в Москве родился!

Но Стрешнев, не отвечая, спустился с лестницы, и дверь за ним захлопнулась. Яшка мигом слетел вниз, выскочил на улицу.

– Я небось в Москве родился! – крикнул он еще раз вслед Стрешневу.

Но Стрешнев ушел, так и не обернувшись и не ответив ему ни слова.

– Нашел дураков, – бормотал Яшка. – целину распахивать. На пустом месте жить, в палатках всяких. В болотах там… Очень надо. Слышали, знаем! Пускай дураки едут. Я тоже поеду, только вот сейчас сбегаю калоши надену! Поговорили, всё. Сеанс окончен. А почему это я не советский человек, когда я в Москве родился? В Америке, что ли?..

МАЛЕНЬКИМ НУЖНЫ СТАРШИЕ

Антон сидел у окна и смотрел во двор. Там, на расчищенной площадке, ребятишки играли в «чижика». Антон участвовал в игре, он «болел». При каждом удачном ударе лаптой он кричал: «Ловко! Крепко!» Если били мимо – «Мазила!» А когда Витя Апрелев поймал «свечу» Антон заорал так, что от восторга чуть не свалился с подоконника.

Ребята услышали его.

– Выходи! – закричали сразу несколько голосов.

Антон ринулся было к двери, но тут же и остановился. Им хорошо. А его подстерегает Яшка. Антону казалось, что стоит ему только покинуть свою квартиру, которая так надежно защищала его, и Яшка окажется тут как тут.

В дверь позвонили. Антон вздрогнул и окаменел. Только подумал про Яшку, а он уже здесь, уже и в квартиру врывается…

Соседка-пенсионерка Анна Кузьминична выглянула из своей комнаты:

– Ты что ж стоишь? Не слышишь – звонят?

Но Антон глядел на нее широкими, испуганными глазами и не трогался с места.

На площадке зазвенели ключом. Дверь открылась, и Зина с сумкой в руках вошла в прихожую. Не успела она удивиться – чего это Антон дома, а дверь не открывает, – как парнишка, взвизгнув от радости, бросился к ней. Он выхватил у Зины сумку из рук и потащил в кухню.

– Чудной какой-то стал. – Анна Кузьминична пожала плечами. – Говорю: открывай, а он стоит, глаза вытаращил!

Но Зина поняла. С острой жалостью в сердце, но с веселым лицом она подошла к Антону, поерошила рукой его светлый чубчик.

– Почему ты не пошел в пионерский лагерь, Антон?

Антон ответил, не глядя:

– Не хочется. А что там? Жарко.

– А со мной пойдешь?

Антон живо вскинул на нее заблестевшие глаза.

– Пойду!

– Надень чистую рубашку.

Антон бросился к комоду. Зина грустно усмехнулась:

«Не хочется ему, жарко! Эх ты, воробей! Боишься ты этого Яшку до смерти, бедняга ты мой!»

Зина и Антон быстро собрались и отправились в лагерь. Во дворе Антона сразу позвали играть в «чижика». Антон вопросительно поглядел на Зину.

– А почему вы во дворе играете? – сказала ребятам Зина. – Пойдемте, я вас в лагерь провожу. Там сегодня будут новую песню разучивать. Чего же это вы тут зеваете со своим чижиком! Кто хочет, идемте.

Первым подбежал тоненький белокурый Витя Апрелев. Потом подошли еще двое – Сенька Шапкин и Юра Киселев. Сенька белобрысый, краснощекий крепыш, стараясь засунуть в карман оторвавшуюся от штанов лямку, глядел на Зину исподлобья и бурчал басом:

– Ага, пойдемте. А нас выгонят.

Зина рассмеялась:

– Откуда ты такой взялся? Как же это вас, младших школьников, выгонят из пионерского лагеря?

– А мы же не пионеры.

– Вот я его всегда зову, – тоненьким, как у девочки, голосом сказал Витя Апрелев, – а он все боится, что выгонят.

– Он озорник, наверное, потому и боится, – сказала Зина. – Ну довольно разговаривать, пошли.

Антон любил своих друзей. Но дорогой он все-таки старался их оттеснить от Зины, все-таки она его сестра, а не их! Он не хватался за ее руку, как бывало, но, сунув руки в карманы, поталкивал ребят то одним плечом, то другим. И вдруг, неожиданно для себя, достигнув высшей точки хорошего настроения, Антон лихо сплюнул на тротуар.

Он тут же испуганно вскинул на Зину глаза: сейчас она обидится, рассердится. Он все испортил!

Но Зина только поморщилась и тихо попросила:

– Не надо, Антон!

– Я больше не буду, – поспешно сказал Антон. И повторил еще раз, как можно убедительней: – Я больше никогда не буду.

Едва они подошли к зеленым с красным полотнищем воротам лагеря, как навстречу им вышли стройными рядами девочки и ребята, пионеры-шестиклассники, с рюкзаками за спиной. Отрядный вожатый Ваня Фирсов, молодой рабочий с завода, шел впереди. Пионеры прошли четко, красиво, как ходят солдаты, и вскоре скрылись за поворотом. Ребятишки проводили их жадными глазами.

– А куда они, а? – тотчас пристал Сенька Шапкин. – А куда?

– В поход пошли, – ответила Зина, все еще не в силах отвести взгляда от угла, за которым скрылись ребята. – Куда-нибудь в колхоз, наверное. Да, да, я вспомнила, в подмосковный колхоз полоть капусту. Счастливые!

– Ага… – мечтательно протянул Сенька.

– И я бы пошел, – сказал Антон, но тут же, оглянувшись на Зину, добавил: – Если бы с тобой.

– А я бы и с ними пошел, – сказал Сенька, – а чего? Хорошо!

– А они в речке там будут купаться? – спросил Юра Киселев. – Я бы искупался. Жарко.

– Они тоже искупаются, – улыбнулась Зина. – Да и что это вы затужили, ребята? Мы тоже как-нибудь соберемся, да и съездим за город на реку и тоже купаться будем!

Неизвестно, кого больше утешала Зина: ребятишек или себя. С самой зимы собиралась она со своим классом в поход. Как мечтали они, сколько планов строили! И чуть ли не каждую неделю эти планы менялись в зависимости от того, кто брал верх. Если верх брала Сима – ребята мчались в Горный Алтай, карабкались по крутым и узким тропам к волшебному Телецкому озеру… Если Вася Горшков – шли по военным дорогам героев Отечественной войны… Если Фатьма – устремлялись в Асканию-Нова и в южные совхозы, где благоухают плантации роз… Если Шура Зыбина – они мирно брели по колхозным полям, подолгу задерживаясь на молочных фермах…

А Зине все было хорошо, все интересно – и Горный Алтай, и дороги героев, и колхозы, и розовые плантации. Лишь бы идти, лишь бы идти! Лишь бы увидеть тот широкий мир, который лежит за пределами московских улиц!

И что же вышло? Ребята собрались и пошли. Дружные, веселые, с рюкзаками за спиной. Начальником отряда пошел студент-геолог Артемий. Артемий сказал, что ребята должны знать, на чем растет хлеб, который они едят.

А Зина осталась. Как ей уйти, как оставить Антона? Разве его жизнь, которая вдруг так неожиданно и круто повернула на кривую и темную дорогу, не важнее ее личных радостей, ее личного счастья? Да и что останется от ее личного счастья, если ее маленький братишка, которого она обязана опекать, защищать и предостерегать от неверных поступков, без нее совсем собьется с пути? Да и где оно, это личное счастье? Там ли, где друзья, веселье и магическая радость затаенной любви? Или здесь, где она должна быть, – около ее беззащитного брата? В том ли оно, личное счастье, чтобы добиваться радостей для себя? Или в том, чтобы исполнять долг?

«Не знаю, не знаю… – Зина отмахнулась от охвативших ее мыслей. – Я должна быть здесь, с Антоном. Вот и все. Я уже довольно перед ним виновата. Слишком виновата. Маленьким нужны их старшие сестры и братья, очень нужны! И всё».

В лагере Зину ждала неожиданная горячая радость: на июль пришла дежурить в лагере ее любимая учительница Елена Петровна.

– Ой, как я рада! – повторяла Зина, глядя в теплые карие, с золотистым сиянием глаза учительницы. – Ой, как я рада, ой, как хорошо, что вы пришли!

– Здравствуй, здравствуй, Зина. – Елена Петровна знакомым жестом провела рукой по белокурым Зининым волосам. – Как вы все поживаете? А это кто же – Антон?

Елена Петровна наклонилась к нему, пощекотала его за ухом:

– Здравствуй, Антоша! Ну и вырос же ты! Скоро в пионеры будем принимать, а? А это кто такой черноглазый? – Елена Петровна обратилась к его товарищам. – Юра Киселев? Приятно познакомиться. И Витя Апрелев пришел? Вот замечательно. А это кто?

– Это Сенька Шапкин, – сказал Антон, ободренный такой хорошей встречей.

– Что? – не поняла учительница. – По Сеньке шапка?

Ребятишки засмеялись.

– Не, – басом пояснил Сенька. – Я Сенька Шапкин. А это так меня в школе дразнят.

– Фу ты, как неловко вышло, – сказала Елена Петровна, – извини, Сеня. Только встретились, а я уже и дразниться. Я больше не буду, я просто не расслышала.

– Ничего, – снисходительно ответил Сенька.

На площадке у младших мягко запел баян.

– Ага! Уже начинается. Идемте скорей песню разучивать, все, все идемте!

– А мы не умеем… – начал было Антон.

– Ничего, сумеете.

Они все вместе бросились бегом на площадку. Пристроив ребятишек к поющему кружку, Елена Петровна отвела Зину в сторонку и усадила на лавочку рядом с собой.

– Ну как ты, Зина? Как ты живешь? Все ли в порядке дома? Давно тебя не видела!

Зина была счастлива, ей казалось, что она вся согревается под этим добрым взглядом учительницы. Темные, с золотым отсветом глаза смотрели на нее ласково и так внимательно, что, казалось, читали ее мысли, и поэтому нельзя было отделаться какой-нибудь отговоркой. Да и надо ли было отделываться?

– Не знаю, как сказать… – Зина опустила ресницы, ее нежное лицо как-то сразу потускнело и ямочки на щеках пропали. – Все не так получается.

– Подожди минутку. – Елена Петровна подошла к девочкам, которые возились около цветочной клумбы, что-то подсказала им и опять вернулась к Зине. – Давай поговорим. Что же все-таки не так?

Но Зине уже не хотелось ни о чем рассказывать. Кругом так весело – чирикают воробьи, поют ребятишки, так славно гудит баян и сама Елена Петровна такая веселая… А Зина начнет тут жаловаться, портить настроение людям.

– Да нет, ничего, – сказала она как могла беззаботно, – в поход я хотела. Да вот Клеткин этот пристал к Антону, начал сбивать. Такой противный этот Клеткин, ну прямо терпеть его не могу. Хоть бы он пропал куда-нибудь!

Последние слова у Зины прозвучали с такой досадой, с таким горем, что учительница снова пристально поглядела на нее своими темными внимательными глазами.

– Я тебя не узнаю, Зина. Что случилось?

Но Зина уже пожалела, что начала разговор. Она молчала, боясь расплакаться, и только губы у нее чуть-чуть дрожали.

– Ну хорошо, хорошо, не будем об этом сейчас. – Елена Петровна легонько похлопала Зину по руке. – А вот насчет того, чтобы Клеткин провалился… Тут я с тобой не согласна. Сколько ему?

– Тринадцать, наверное. Большой уже.

– Ну, это еще не большой. С этим еще поладить можно. Нельзя ли его сюда, в наш лагерь, привести?

– Что вы, Елена Петровна! – почти закричала Зина. – Такого хулигана! Он весь лагерь разгонит!

– Ух, какая гроза этот Клеткин! – засмеялась учительница. – Ну подождем, посмотрим.

– Да Антон первый отсюда убежит, если Яшка явится!

– Вот как! Значит, Яшка сильнее всех. И сильнее нас с тобой?

Видя, что у Зины задрожали губы, Елена Петровна заговорила о другом:

– Послушай, Зина, а ты бы не могла мне помочь?.. Таня, Таня, смотри, ты чуть не наступила на гвоздику!.. У нас тут праздник затевается, хотим поставить спектакль… Клашенька, не раскачивай качели так сильно, голова закружится!.. Представляешь – всю эту мелюзгу в костюмах? В клубе на сцене? А?

Елена Петровна засмеялась так, будто уже видела всех этих Клашенек и Сенек Шапкиных играющими на сцене.

Зина улыбнулась:

– Да, смешные они. А что надо делать?

– Я тебе книгу дам с картинками. А ты по этим картинкам помоги нарисовать костюмы. Ладно? А вожатая покажет, как шить.

Это было интересно. Костюмы из сказок, яркие, пестрые, фантастические… Да это просто увлекательно!

– Ладно, ладно! – Зина повеселела, и на щеках у нее снова появились нежные продолговатые ямочки, хотя в черных ресницах еще чуть-чуть поблескивали удержанные слезы.

– Ладно, ладно, – повторила она, – мы им таких костюмов насочиняем! Ой, обязательно! – И снова повторила, слегка хлопнув в ладоши: – Ой, как хорошо, что вы пришли, Елена Петровна!

К Елене Петровне подбежала маленькая девчушка в красном платьишке, с растрепанными кудряшками.

– Елена Петровна, мы хотим, чтобы вы тоже пели! – Она принялась тянуть учительницу за руку. – А то мы одни не будем.

– Ах, какие вы! Без меня пойте!

– Нет с вами, с вами!

Зина, улыбаясь, глядела на девчушку, ей хотелось схватить эту маленькую, потискать, причесать ей кудряшки. И тут же вспомнилась Изюмка, словно живая встала она перед глазами Зины, и Зина почувствовала, как она соскучилась по своей младшей сестренке, как ей не хватает ее теплых рук, обнимающих Зину за шею, ее смеха, ее щебета…

– Возьмите и меня, – сказала она девочке, – я тоже буду петь!

День прошел – легкий, полный разнообразных и милых впечатлений. Антон так развеселился, так разыгрался, что совсем забыл про Клетки на. Здесь, в пионерском лагере, он чувствовал себя даже в большей безопасности, чем дома. В квартиру-то Яшка, пожалуй, еще может войти. Ну, а уж сюда, где висит на воротах красное полотнище пионерского лагеря, ему ходу нет. Что нет, то нет!

С веселой душой пришла домой и Зина. Новые дела – костюмы для спектакля, которые надо нарисовать, маленькие актеры, которых надо будет учить играть их роли, – все это так забавно и занятно! А главное, Елена Петровна опять здесь, с ними.

Отец, слушая рассказы о лагере, видя радостное оживление Антона и Зины, и сам радовался вместе с ними. Все-таки хорошие у него дети растут! Трудно им без матери расти хорошими, а вот все-таки хорошие!

После обеда… а может, это не обед, а ужин? Ведь отец приходит с работы в семь, какой же это обед? А впрочем, пускай будет обед, если они днем не могут собраться за столом все вместе! После обеда отец сказал Антону:

– А может, нам пройтись с тобой? Вечер хороший.

Антон запрыгал и завизжал от радости. Еще бы, пройтись с отцом вдвоем, мужчина с мужчиной!

– Вот и хорошо, идите, – сказала Зина. – А я тут приберусь немножко.

Еле слышно напевая, Зина быстро вымыла посуду. Потом принялась прибирать комнату. Она любила прибраться с вечера, чтобы утром проснуться в чистой квартире и не тратить хорошее утреннее время на возню со щетками и тряпками.

Подметая в спаленке, она наткнулась на какой-то узел. Что такое?

Это был ее рюкзак!

Зина выпустила щетку из рук. Вот валяется ее походный рюкзак в углу, и никому он уже не нужен. Зина подняла его. Так недавно она, со счастливым сердцем, пришивала оторвавшуюся лямку, закрепляла ремешки. Сколько всяких радужных мечтаний связано с этим зеленым старым рюкзаком, сколько веселых дней обещала жизнь!

Тотчас вспомнился отряд пионеров, с рюкзаками за спиной, четко прошагавших мимо. Так же ушли и ее товарищи, прошагали по улице и скрылись на все лето. И с ними, как тот вожатый Ваня из литейного, пошел студент-геолог Артемий, самый красивый и самый умный на свете человек…

Зина уткнулась лицом в свой рюкзак и расплакалась. Все-таки очень трудно отказываться от своих радостей.

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Хоть и редко встречалась Тамара со своими школьными товарищами, но все же она почувствовала, что их улица как-то опустела. Проходит мимо зеленого домика Фатьмы и не слышит ее голоса, только белозубая Дарима, мать Фатьмы, выметает и прихорашивает свой усаженный цветами двор. Проходит мимо школьного участка и не видит там среди грядок Зыбиной Шуры. Проходит мимо футбольной площадки – и ни Андрюшки Бурмистрова там нет, ни Васьки Горшкова…

А как бы ей нужен был сейчас товарищ, друг! Она бы попросила сходить к Рогозину, узнать, чем он болен, не лучше ли ему. Ну хоть что-нибудь узнать о нем! Почему мать так отгородила его от всех? Почему к нему нельзя прийти, как к другим товарищам? Тем более теперь, когда он болен и – она сама сказала – тяжело болен?!

Неожиданно ей позвонил Славка Воробьев, парнишка из их класса. У этого лопоухого Славки застряла алгебра, осенью переэкзаменовка. Так вот, не даст ли Тамара ему свой учебник, у него учебник куда-то запропастился. Да, кстати, и тетрадки, если есть. А то мать все уши прогудела, что он не занимается. А ребята тоже все куда-то запропастились – эти на футболе пропадают, а те в поход унеслись, а третьи – на рыбалке… Просто безвыходное положение!

Тамара обычно не замечала Славку. Маленький, белесый, с вечно пылающими ушами, рассеянный на уроках и очень способный на всякие проказы, – что могло в нем заинтересовать Тамару?

Но сейчас, услышав его голос, Тамара обрадовалась, будто встретила нечаянно друга.

– Славка, приходи! Славка, ты мне очень нужен!

– А учебник дашь?

Он даже и не поинтересовался, зачем так понадобился Тамаре. А она собралась доверить ему такую заветную тайну!

– И учебник дам! И тетрадки! Только ты приходи сейчас же!

– Я вечером приду… – не сразу, будто что-то прикинув, сказал Славка.

– Почему вечером? Сейчас приходи!

– Да понимаешь… Тут у нас команда на площадке собралась. Никак невозможно сейчас… Иду, ребята, иду! – вдруг заорал он и бросил трубку.

– Дурак! – с досадой и горем крикнула в трубку Тамара.

До вечера было томительно далеко. В квартире, где бродила непричесанная, неприбранная и словно о чем-то крепко и недобро задумавшаяся Антонина Андроновна, было душно от безысходной скуки.

Запустив руки в свои густые кудри, Тамара сидела неподвижно и смотрела в окно. На улице моросил теплый летний дождь, ветки дерева чуть трепетали за окном, и серебряные полоски бежали по стеклу.

Что сейчас делает Ян? Лежит в постели, бледный, слабый, печальный… Думает ли он о ней? Да, он о ней думает. Он обязательно думает и ждет ее. Он считает Тамару неверной и пустой девчонкой, раз она не приходит навестить его. А разве она виновата? Она приходила! Только надо, чтобы он узнал об этом. Ну и противный же этот Славка со своим дурацким футболом. Ведь дождь, а этим дуракам все нипочем!

В комнату вошла мать. Она грузно уселась на диван, положив руки на колени.

– Ты что, читаешь или так? – спросила она.

– Так, – ответила Тамара не оборачиваясь.

Ее раздражало, что мать мешает ее думам. Ну что ей надо? Делать нечего, вот и ходит из комнаты в комнату.

– К отцу, что ли, съездить? – вдруг сказала мать, разглядывая свои белые полные руки.

Тамара живо взглянула на нее:

– Он тебя зовет?

Антонина Андроновна вспыхнула:

– А почему это, спрашивается, надо, чтобы он меня звал? Я, что же, не могу сама? Возьму да и поеду, естественно!

– Я еще тогда знала, – сказала Тамара, задумчиво глядя на мокрые ветки, – что он совсем уезжает. Когда уезжал.

Мать уставилась на нее растерянными глазами:

– А почему мне не сказала? То-то вы тогда шушукались на вокзале! Почему же ты мне не сказала? Я бы не пустила его!

Тамара насмешливо покосилась на нее:

– Привязала бы?

– Да не пустила бы, и все, естественно. Глупости какие!

Прежняя Антонина Андроновна ожила в ней. Она гневно встала с дивана:

– И не посмел бы уехать. Что же я, чужая, что ли? Я жена!

– Оставленная жена.

Антонина Андроновна с изумлением и со страхом уставилась на Тамару. Неожиданно губы ее задрожали, все лицо как-то жалобно скомкалось, скривилось, и слезы подступили к глазам.

– Во как!.. Матери-то… Как с матерью-то…

Эта жестокость дочери, такой любимой, такой балованной, тяжело поразила ее.

– И откуда же это ты такая?!

Тамара чуть повела плечами, но не обернулась.

– Откуда ты такая взялась, говори! – грубо закричала Антонина Андроновна. – Ну? Я тебя спрашиваю!

– Мама, отстань, пожалуйста, – устало ответила Тамара. – Отстань, не трогай меня.

– А что ты за цаца, чтобы тебя не трогать? – снова закричала Антонина Андроновна. – Ишь ты, с отцом-то вы какие благородные! И разговаривать-то с вами никто не достоин!

– Мама! – Тамара уставилась на нее своими большими, мрачно горящими глазами. – У меня горе, не трогай меня!

Мать притихла, удивилась:

– Где? Какое горе?

– Ян Рогозин… болен. Тяжело.

Мать иронически прищурила глаза:

– Ха! А он тебе что – брат, сват, жених? Ишь ты, горе какое нашла! Мало ли их, таких-то Янов, по свету шатается!

И она, небрежно махнув рукой, вышла из комнаты.

«Оставленная жена»! Эти слова были как удар, как пощечина. Как она смела так сказать? Что значит – оставленная? Никакая не оставленная. Они же не разводились!

Антонина Андроновна сердилась, но тайно, сама перед собой, наконец должна была сознаться, что она действительно оставленная жена. Два года муж в совхозе и ни разу не приехал в отпуск. Ему некогда, ему все некогда! И ни разу не позвал ее к себе. Только денежные переводы да привет Тамаре. Тамару звал. А ее нет. Ни разу. Неужели другая заняла ее место?..

– Пусть попробует, – грозно прошептала она, и былые огни заблестели в ее синих глазах, – пусть попробует!.. – «Но ведь твоя семья давно уже распалась… – против воли возразила она сама себе, – он же сам тогда сказал: «Все равно у тебя нет семьи»… – И у него не будет! – оборвала она сама себя и крепко пристукнула костяшками пальцев по столу, – вы у меня узнаете, какая я оставленная жена!

Дождь прошел. Предвечернее солнце, просеиваясь сквозь облачную дымку, озарило город теплым розоватым светом. Тамара, занятая своей единственной мыслью – отыскать Славку и отправить его к Яну, – вышла на улицу. Она шла как одержимая, не видя, какой пленительный вечер спустился в их тихие переулки, какой безмолвной радостью сияют освеженными листьями деревья, как дышат тонким дымком подсыхающие тротуары.

Зажглись фонари и повисли белыми лунами между сразу потемневшими древесными кронами. Люди проходили притихшие, задумчивые. Бывают такие вечера, когда и к городским жителям доносится дыхание полей и лесов, когда и над их головами возникает видение звезд и мерещится соловьиное пение…

Вдруг какие-то резкие голоса нарушили эту хрупкую тишину улицы. Из-за угла навстречу Тамаре вышло несколько человек. Они громко, вызывающе хохотали, выкрикивали что-то, сквернословили. Они явно чувствовали себя хозяевами и этой улицы, и жизни вообще. А ну, кто против?

«Хулиганы!» – вздрогнула Тамара и торопливо свернула в сторону, на мостовую.

Молодые люди шли, занимая весь тротуар. Все, кто встречался с ними, спешили уступить им дорогу. И каждого, кто встречался им, они осыпали насмешками, пьяной бранью, отвратительными выкриками и хохотом.

Тамара перебежала на другую сторону. Но пьяные хлыщи заметили ее.

– Эй, красотка! – закричали они. – Куда же ты?

– Подождите, я ее сейчас остановлю! – сказал один и выступил вперед, приподняв шляпу. – Здравствуйте, мамзель Тамара! Жизнь хороша, не правда ли?

Тамара в ужасе остановилась. Через узкую мостовую, с тротуара напротив, кланялся ей Ян Рогозин, пьяный, со сбившимся галстуком, с космами волос, спускающихся к самой шее… Она с минуту глядела на Яна, не веря своим глазам. Она только приподняла руку, как бы защищаясь от того, что увидела.

– Не узнает, а? – подтолкнул Рогозина стоявший рядом парень в маленькой кепке с заломленным козырьком, с выпуклыми, как у рыбы, нахальными глазами и мокрым ртом.

– Или не хотите узнавать? – нагло и противно ухмыльнулся Ян. – Ничего. Мы вам сейчас напомним о себе…

И он неверным шагом ступил на мостовую, направляясь к Тамаре. Тамара, дико взвизгнув, бросилась бежать. Она не помнила, как влетела в свой переулок, как ворвалась в квартиру.

– Чтой-то? Ай кто гонится? – проворчала Анна Борисовна, открыв дверь.

Тамара заперлась в своей комнате и забилась в угол дивана. Ей казалось, что она сейчас умрет. Принц Гамлет! Принц Гамлет!

Она плакала и рыдала, уткнувшись в подушку. Она трясла головой от отчаяния, зажимая руками рот. Приподнявшись, вглядывалась вокруг, стараясь опомниться, взять себя в руки, но тут же снова падала лицом в подушки и заливалась слезами, и стучала кулаками по дивану.

Она не слышала, как мать звала ее. Не слышала, как пришел и ушел ни с чем Славка Воробьев.

– Болен! Болен! Тяжело болен! – повторяла Тамара. – Вот как он болен! Ой!

И, содрогаясь от отвращения, она затыкала уши, словно боясь снова услышать его пьяный циничный голос, и закрывала глаза, словно боясь снова увидеть эту расхлыстанную, в измятом модном костюме, с косматой головой фигуру… Темные с длинным разрезом глаза, иронический излом бровей – не о них ли столько тосковала Тамара? И вот она заглянула в эти глаза – и какие же пустые были они, и какие же они были страшные!

Антонина Андроновна встревожилась. Окликнув несколько раз Тамару, она решила переждать. Пусть успокоится немного; как ни зажимала Тамара свой рот, ее рыдания слышались во всей квартире.

Поздно вечером, когда Анна Борисовна уже заперла входную дверь на ночь и легла спать, Тамара отозвалась на стук матери.

Антонина Андроновна пристально поглядела в ее опухшее, с покрасневшим носом и погасшими глазами лицо.

– Хороша, – покачала она головой. И тут же грозно подступила с расспросами: – Рассказывай начистоту – что стряслось? Нашкодила где-нибудь?

Тамара чуть-чуть дернула плечом и не ответила. На такие вопросы она отвечать не хотела, а грозного тона она не боялась.

– Будешь молчать?! – закричала, покраснев, Антонина Андроновна. – Плетку возьму!

Тамара будто не слышала, только губы ее шевельнулись в кривой, презрительной усмешке.

Антонина Андроновна вдруг сдалась.

– Дочка, ну скажи, что случилось с тобой? – заплакала она. – Ведь я за тебя отвечаю!..

«Перед кем? – хотела спросить Тамара. – Кто у тебя спросит обо мне?»

Но ей стало жалко мать. И себя было так жалко, что больше не хватало сил таить свое горе.

– Он, оказывается, пьяница, мама! Такой противный. Идут, выражаются на всю улицу… Страшные такие все! А я думала – он больной!..

– И это всё?

– А этого мало?

У Антонины Андроновны будто гора свалилась с плеч.

– Фу! – Она встала, и слезы ее сразу высохли. – Нашла из-за чего реветь! Да тебе-то до него какое дело? Шпана и шантрапа. Вот и все. Мало ли такой шпаны на свете – так из-за всех и плакать? Пускай его мать плачет!

Тамара крепко сжала губы и мрачным, враждебным взглядом посмотрела на мать.

«Уйди из комнаты! – хотелось ей крикнуть матери. – Уйди и не говори со мной больше!»

Но мать и так ушла. Она зевнула, пробормотала, что дочь вся в отца – не поймешь у них ничего! – и ушла, шаркая зелеными туфлями.

Тамара, оставшись одна, достала из ящичка стола отцовы письма. Она долго сидела и перечитывала их. Письма сначала длинные, на две, на три страницы. Потом все короче, реже… Но все-таки в каждом из них неизменно повторяется фраза:

«Тамара, приезжай».

Правда, в последних, коротких, скорее сообщениях, чем письмах, эта фраза звучала уже безнадежно.

«Тамара, приезжай. Но я вижу, что ты не приедешь».

И, как всегда, приписка: «Деньги высылаю. Когда буду в Москве, неизвестно. У меня здесь неотложные, очень срочные дела. Может быть, к осени».

– А я вижу, что ты не приедешь ни к осени, ни к зиме, ни к весне, – пробормотала Тамара, складывая письма. – А насчет меня ты ошибся.

Тамара взяла лист почтовой бумаги и написала своим решительным почерком:

«Папа, я выезжаю к тебе завтра»…

СНОВА ЯШКА КЛЕТКИН

На площадке у младших ребят сегодня было очень шумно и весело. Взрывы неудержимого ребячьего смеха разносились по всему двору, проникали в раскрытые окна окрестных домов, и жильцы, улыбаясь, говорили друг другу:

– Что-то наши ребята затевают веселое!

А другие высовывались из окон и старались разглядеть, что творится там, под сиреневыми кустами.

По белым, посыпанным песком дорожкам, между качелями и грядкой анютиных глазок, расхаживал Колобок. Самый настоящий Колобок, розовый, подрумяненный, с большими синими глазами, с большим смеющимся ртом, с растопыренными руками. А оттого, что голова у Колобка была огромная и туловища не было совсем, ручки и ножки казались очень маленькими. И фигура получилась такая уморительная, что все кругом – и малыши, и большие ребята-пионеры, и Зина – просто умирали от смеха. Полянка так смеялась, что свалилась со скамейки прямо в песок. Не смеялся только сам Колобок – ведь он-то не видел, какой он смешной!

– Ну, Колобок получился хороший. – Елена Петровна вытерла слезы, которые выступили от смеха. – Снимай костюм, Антон!

Зина помогла Антону вылезти из картонного шара – Колобка. Антон, разрумянившийся и счастливый, глядел то на одного, то на другого своими широкими голубыми глазами.

– А думаете, я вас не видел? Я вас тоже всех видел! В дырочки!

– Что – нас! – ответил ему Кондрат. – Если бы ты себя самого видел!

И «Умелые руки», и библиотека, и игры, и рукоделие сейчас были оставлены. Вся площадка участвовала в подготовке ребят к спектаклю. Ведь спектакль будет поставлен в заводском клубе, придут смотреть отцы и матери!

– Колобок хорош, а как Заяц?

Зайца изображала смешливая проказливая Поля. Все видели, что это Поля, потому что лицо у нее было открыто, по все-таки и Заяц получился занятный: большие белые уши качались у него на голове, а сзади топорщился очень смешной кургузый хвостик.

Волком был Сенька Шапкин. Он рычал и фыркал. На лице у него скалилась зубами страшная волчья пасть. И, когда Сенька совался к девочкам, те визжали и спасались от него с криком и с хохотом.

В разгар шума, веселья и деловой суеты на площадку неожиданно вошла Тамара Белокурова. Она вошла, как входит томная туча в сияние солнечного дня, как недобрая весть – в круг безмятежных событий. Глаза ее глядели мрачно, каштановые кудри, причесанные кое-как, торчали в разные стороны.

Все сразу умолкли. Серый волк уставился на Тамару, оскалив зубы, девочки перестали бегать и прыгать.

Увидев Елену Петровну, Тамара смутилась: она не ожидала встретить здесь учительницу.

– Входи, входи! – приветливо сказала Елена Петровна. – Вот это подарок! Ты тоже хочешь помочь нам?

Тамара сдержанно поздоровалась.

– Нет, – ответила она и отрицательно потрясла кудрями, – просто мне… мне очень нужно поговорить с Зиной.

– Что случилось? – спросила Зина, не выпуская из рук клетчатого сарафана, который шила для «бабки».

– Мне надо с тобой поговорить, – повторила Тамара.

– Зина, я отпускаю тебя, – сказала Елена Петровна. – Когда освободишься – придешь.

Зина с сожалением отложила свое шитье и медленно пошла с площадки вслед за Тамарой.

– Зина, ты куда же?

Зина слышала этот жалобный возглас Антона, но не ответила. Тамара рассердила ее.

– Что случилось? – спросила она, едва ворота лагеря закрылись за ними.

– Ты долго будешь возиться с этой мелюзгой? – В голосе Тамары слышалась досада. – Уже второй раз прихожу к тебе сегодня, а тебя все нет и нет. Ты что, нанялась сюда на работу, что ли?

– А почему ты спрашиваешь? Просто мне интересно с ними, вот и все.

– Ты что… в педагоги готовишься?

– Ну, если бы я смогла стать педагогом!

– Хм! Блестящая карьера!

– Я не думаю о карьере. Просто люблю ребятишек.

Тамара усмехнулась:

– Перестань. Что там любить? Не лицемерь хоть со мной.

Зина внутренне вскипела, но сдержала себя. Это трудная наука – смолчать, когда хочется оборвать человека, нагрубить ему, наговорить негодующих слов. Зина осваивала эту науку, потому что сама она не выносила несдержанных, крикливых людей и не хотела быть похожей на них. А сдержаться было очень трудно: Тамара оскорбляла ее!

Но Зина справилась, она только слегка пожала плечами:

– Не хочешь – не верь. Зачем ты искала меня? Говори, потому что видишь – мне некогда.

Зина остановилась. Ей не терпелось вернуться в лагерь, разговор с Тамарой не предвещал радости, не интересовал ее, Ну что она ее задерживает?

Тамара взяла Зину под руку и снова потянула за собой.

– Некогда тебе! Я, может быть, под поезд брошусь сегодня, а ей некогда!

Зина испугалась:

– Тамара, что ты говоришь?!

– Ну, а для чего жить на свете, для чего? – У Тамары задрожал голос, слезы мешали ей говорить. – Ну говори – для чего?

– Я никогда не думала об этом, – сказала Зина. – Мне даже в голову никогда это не приходило, как-то всегда было некогда. А потом, просто мне очень хочется жить. И потом, а как же отец? А ребятишки как без меня?

– Опять – отец, ребятишки! Опять – всё для кого-то!

Зина задумалась, нахмурив светлые бровки.

– А может, тебе потому и жить не хочется, что ты живешь только для себя? – осторожно спросила она, боясь, что очень обидит Тамару.

Но Тамара даже не заметила этой обиды.

– Ты как маленькая все равно, – сказала она. – Ты занимаешься какими-то своими маленькими делами – и ничего тебе не надо. И всегда ты спокойная, ты даже и волноваться-то не можешь, не умеешь. Как же тебе понять, если человек страдает?

Зина невесело усмехнулась. Да уж, где ей волноваться! Мгновенно пронеслись в памяти картины черных, горестных дней после смерти матери, часы беспомощной тоски и тревоги из-за ребятишек, тяжело пережитое унижение, когда снимали с нее пионерский галстук, – это и сейчас не забыть, и сейчас побаливает где-то в глубине сердца. И последнее разочарование, которое так неожиданно приготовила ей жизнь – дружба Антона с Клеткиным! И разве не она совсем недавно так отчаянно рыдала, прощаясь со своими летними радостями и мечтами? Да, Зина очень спокойная!

– Ты не знаешь, что это такое, – продолжала Тамара, – когда вдруг поймешь, что человек, которого ты любила… что этот человек просто… грязь, слякоть!

Зина быстро взглянула на нее. Кто этот человек? А, это Рогозин!

– Конечно, тяжело, – согласилась она. – Только мне кажется… Уж если ты увидела, что это слякоть, то надо забыть его поскорей. Выкинуть.

– Выкинуть! А это легко? Ты еще не понимаешь…

– А разве люди только легкое должны делать? Люди и трудное делают.

– Я знала, что ты не поймешь меня, – сумрачно сказала Тамара, вытирая слезы. – Только мне больше не к кому пойти. Поеду к отцу! Хотела прямо сегодня ехать… А потом подумала – пускай пришлет ответ. А то, может, его в совхозе нет, выехал куда-нибудь.

– Поезжай, поезжай, – живо подхватила Зина, – это ты хорошо придумала. Только… а как же мама?

– А мама – как хочет.

Лицо Тамары стало замкнутым, жестким. Зину поразило это. Она не любила грубую, глупую, самодовольную Антонину Андроновну. Но ведь Тамаре-то она мать?

Может быть, плохая мать? Может быть, плохие матери тоже бывают? И как получается это – матери, которых так горячо любят, матери, которые так нужны своим детям, вдруг умирают? И как получается, что матери, которые живы, здоровы и долго еще будут жить, не нужны своим детям?

– А пока ответ придет… даже не знаю, как и жить.

В голосе Тамары послышалась растерянность, и это тронуло Зину. Все строит из себя взрослую, а сама так же, как Антон, запуталась и не знает, как из этого вылезти и что делать.

– Займись чем-нибудь, – ласково, словно перед ней была младшая сестра, сказала Зина. – Я знаю, что тебе с ребятишками скучно. Но ты попробуй. Они такие потешные, такие занятные, вот ты увидишь! И ты можешь нам помочь. У нас сейчас столько хлопот, прямо вздохнуть некогда! Пойдем со мной!

Зина повернула обратно. Тамара равнодушно последовала за ней. Ей было все равно куда идти, только бы не остаться одной.

Елена Петровна встретила их внимательным взглядом. Зина улыбнулась ей:

– Тамара будет нам помогать!

– Ну помогать так помогать, – сказала Елена Петровна. – Садитесь к столу, надо «деду» рубаху с красными ластовицами сшить.

Зина проворно начала разбираться в разноцветных лоскутьях материи, чтобы найти подходящий кусок. Тамара взяла иголку, вдела нитку. А потом склонилась головой на руку и забыла, где она и зачем сюда пришла.

В лагере шумела пестрая, полная веселых забот жизнь. Там, над кустами сирени, взлетали краснокрылые и серебряные самолеты – ребята готовились к соревнованиям по запуску моделей. В другой стороне слышались музыка и песни. На открытой спортивной площадке ребята учились прыгать через препятствия. Всюду звонкие голоса, смех, движение…

Но Тамара не чувствовала этой атмосферы безмятежной ребячьей радости. Шум и смех раздражали ее. Лагерный сад казался жалким: насажали каких-то липок, а от них даже и тени почти нет. А эти самодельные палатки называются беседками? А этот грубый дощатый шкаф, набитый книжками, – библиотека? А эти картонные и жестяные самолеты, что взовьются сейчас над кустами, – дело, которым можно всерьез заниматься? А эта учительница, которая тратит время на пустяки, – с ней можно дружить?

– Ну что я буду тут делать? – угрюмо пробормотала она. – Зачем ты привела меня сюда?

Зина не ответила. Она тревожно оглядывала площадку. Где же Антон? Неужели опять убежал и обманул ее?

Зина, как встревоженная птица, облетела площадку. И в самом дальнем углу, за кустом, она увидела Антона. Антон стоял на коленях и, пригнувшись, испуганно выглядывал из-за куста. Зина облегченно перевела дух.

– Фу, Антон! Ты меня испугал. Ты что, в прятки играешь?

Увидев Зину, Антон выскочил из-за куста, бросился к ней и, как маленький, схватился за ее руку.

– Что с тобой, Антон?

Антон, оглянувшись вокруг, заставил Зину наклониться к нему.

– Он приходил! – прошептал Антон ей в самое ухо. – Он там стоял. У ворот.

– Кто стоял?

– Яшка. И рожи строил. А тебя нету… Я испугался и спрятался. Только он все равно меня видел.

Зина огорчилась. Опять эта черная тень Антоновой жизни – Яшка Клеткин!

– Ничего, Антон, – сказала она как можно спокойнее, – играй. Яшка тебе ничего не сделает.

А сама прошла прямо к Елене Петровне.

– Елена Петровна! Что делать? Опять этот Яшка здесь. Ну чтоб он пропал куда-нибудь! Почему такие люди живут на земле? Хоть бы он провалился!

Зина готова была расплакаться от досады. Она так устала бороться с этим противным, отвратительным Яшкой!

– Ты опять за свое, Зина? Зачем же Яшке куда-то проваливаться? Он ведь тоже человек.

– Ну какой же он человек, Елена Петровна? Он уже и сейчас вор и бродяга, а когда вырастет, будет бандит. Это разве человек?

– А все-таки пока что человек. Надо выручать его.

– Откуда выручать?

– Да вот из той трясины, в которую он попал. Он сейчас как слепой, он не понимает, куда идет.

– Да разве с ним можно сговориться? Вы, Елена Петровна, еще не знаете, как мы все намучились из-за него. Хоть бы он куда-нибудь сбежал! Он уже убегал из дому, только его поймали. Ну пусть бы убежал так, чтобы его и не поймали больше, чтобы мы избавились от него!

Елена Петровна опустила шитье на колени, подняла на Зину глаза, и между бровями у нее появилась знакомая горькая морщинка.

– Зина, Зина, что ты говоришь! Ну мы избавимся от него. А те люди, к которым он явится, пускай мучаются? И вообще, пускай пропадает человек? Человек, который мог бы сейчас готовиться вступать в комсомол, который стал бы учиться и работать, как настоящие советские люди.

– Он не будет учиться и не будет работать.

– Попробуем, посмотрим. Яшка тебе кажется страшнее, чем он есть. Поверь мне.

Зина почувствовала, что не права. Но ей было так жалко Антона, который, притихший и все еще испуганный, сидел в дальнем уголке площадки и глядел на нее оттуда своими широко раскрытыми глазами. И себя жалко. Разве не из-за этого противного Яшки так расстроился отец, и разве не из-за него она не пошла с ребятами в поход?

И все-таки она была не права, а права Елена Петровна. Только как же быть? Значит, так и терпеть этого противного Яшку?

– Терпеть не надо, – сказала Елена Петровна, и опять морщинка появилась между бровей. – Надо нам с тобой постараться сделать так, чтобы этот противный Яшка не стал бы противным. А стал бы таким же хорошим парнишкой, как и все наши ребята.

– А разве это может быть?

– А почему же нет? Давай постараемся. Трудно очень, Но если мы с тобой все-таки очень постараемся?

Зине было приятно слышать это «мы с тобой», в сердце росло чувство признательности к ее с детства любимой учительнице. Но все-таки ей трудно было согласиться с Еленой Петровной.

– Я не могу, – сказала Зина, – я не люблю его. Я не хочу глядеть на него. Не могу глядеть.

Елена Петровна вздохнула и снова принялась за шитье.

– Я понимаю тебя, Зина, ты слишком от него натерпелась. Но ведь каждый человек многогранен. Ты увидела только самые плохие стороны Яшки. А может, он так повернется, что станут видны и хорошие. И тогда ты скажешь сама себе: «А ведь я была к нему несправедлива!»

ТАМАРЕ ДАЮТ ПОРУЧЕНИЕ

Свежая зелень деревьев, кустов и трав заслоняла от жаркого, душного дыхания асфальтовых мостовых и каменных домов. Шум городского движения почти не доносился сюда. Вошли в железную калиточку за высокую ограду и сразу очутились в тихой зеленой стране, где цветут липы, а по розоватым дорожкам рассыпаны солнечные зайчики, где на большом пруду плавают лебеди, утки, гуси, и розовые фламинго стоят и дремлют, отражаясь в темно-зеленой воде.

Дорожка ведет все дальше, в глубь этой необыкновенной страны, и все новые неожиданности возникают в пути. Вот зеленая полянка, отделенная от дорожки редкими прутьями изгороди, а среди этой яркой зелени гуляют забавные зебры, маленькие упитанные полосатые лошадки. А дальше – олени, хорошенькие олешки с россыпью светлых пятен на коричневых спинах.

– А почему у них такие пятнышки? Вот у северных оленей нету, а у них есть.

– Потому что они пятнистые. – Тамара не нашлась, что еще ответить Кондрату, она как-то не задумывалась над этим.

– А почему эти пятнистые, а северные не пятнистые? – продолжал Кондрат, сосредоточенно сдвинув брови. Этот человек был вдумчивый и пытливый, и таким ответом от него отделаться было нельзя.

– «Почему, почему»… – Тамара понемногу начинала раздражаться. – Потому что та одна порода, а эта – другая.

– А может, потому, что они в лесу живут? – задумчиво сказала Юля Синицына. – Может, чтобы им лучше прятаться? Идет какой-нибудь зверь, тигр или еще кто, а олень прижмется под деревом и будет стоять.

– Ну и что же? – спросила Полянка. – А тигр в это время ослепнет, что ли?

– Не ослепнет! А подумает, что это просто солнечные кружочки, и не разглядит издали олешка.

Тамаре припомнилось, что она где-то читала об этом. Ну конечно, это так. А северные потому без пятен, что ведь они в тундре, а там деревьев нет. И у тигра полосы для того, чтобы он не очень был заметен в лесу: там кусты, высокие травы, от которых ложится полосатая тень… Можно бы, конечно, еще что-нибудь придумать и рассказать ребятам. Но они уже не обращались к ней. Они шли впереди, забыв о Тамаре, читали вывески на клетках зверей, что-то соображали, о чем-то догадывались, громко удивляясь всему, что видели.

Письма от отца не было. Дни проходили, как в заключении. Хотелось вырваться, бежать, хотелось спастись от своей тоски. Отец все понял бы и сразу помог бы Тамаре. Ведь он любил ее, он, бывало, разговаривал с ней, как со взрослой, делился своими думами. А теперь она поделилась бы с ним. И, наверное, он что-нибудь сказал бы такое, от чего Тамара сразу успокоилась бы, знала бы, что ей делать и как жить.

Но письма не было.

А может, отец и Тамару забыл так же, как маму? Может они обе уже не нужны ему и там у него другая семья? И если так, то что же делать тогда? Возиться с ребятишками, как Зина, а осенью идти в школу и постараться вступить в комсомол? Но ведь сейчас же начнется: а какие общественные обязанности выполняла в школе, а можно ли на нее положиться в дружбе?..

А если примут, то сейчас же и заставят эти общественные обязанности выполнять. Правда, конечно, скажут, чтобы она выбрала себе работу, какую ей больше хочется. А что делать, если Тамаре ничего не хочется?

– У, львы, львы! – вдруг закричал Антон. – Скорей! Вон ревут!

Могучие звери не глядели на людей. Они глядели куда-то поверх голов, задумавшись о чем-то или вспоминая что-то, равнодушные, смирившиеся. И только один с черной гривой метался по клетке взад и вперед и ревел, ревел, обнажая страшные клыки, и хлестал себя хвостом с черной кистью по желтым бокам, а в яростных глазах его горели зеленые огни.

– Он хочет на волю, – хмуро сказал Кондрат. – И для чего это их ловят?

– А если бы не ловили, как же бы мы узнали, какие бывают львы? – возразила Юля Синицына.

– Он хочет домой… в лес, – прошептал Антон.

– А что, если бы мы шли по лесу, – начал тоненьким голоском Витя Апрелев, – и вдруг вот этот выскочил бы навстречу! Ага? Что делать бы?

– Ой! – невольно съежился Антон. – Он сразу нас съел бы. Вон зубы-то какие!

– Его, наверное, из ружья но убьешь, – деловито предположил Сенька, – только разве из пушки.

– Ну, хватит, – вмешалась Тамара, – пошли дальше!

Но ребята словно не слышали.

– А если он раскачает решетку и выскочит? Тогда что? Ага? – замирающим голосом пролепетала Полянка.

Ребята охнули и невольно прижались друг к другу.

– Не раскачает, – неуверенно успокоил Кондрат. – А если… Ну убежим тогда. Спрячемся.

– Я сразу на дерево!

– И я! А Полянке не влезть! Она толстая!

– Ну и что ж? А я…

Тамару задело. Никто даже и не подумал, что она может чем-то помочь, если лев возьмет да и выскочит, никто даже и не подумал обратиться к ней, чтобы она успокоила их и сказала, что лев не может раскачать решетки и не может выскочить.

– Хватит глупости болтать, – резко сказала она. – Пошли дальше, я говорю!

Тоскующий лев напоминал Тамаре ее самое. А разве не так вот рвется и тоскует она сейчас? Но льву не сломать клетки. А Тамара сломает.

Увести ребят от обезьян было еще труднее. Они неистово хохотали на обезьяньи ужимки, они кричали и разговаривали с обезьянами, будто с маленькими человечками.

Особенно разошлись Полянка и Антон.

– Еще кувырнись! Еще! – кричали они одной, особенно забавной мартышке.

И, когда мартышка, словно понимая их, кувыркалась и раскачивалась то на одной руке, то вниз головой, ребята смеялись и хлопали в ладоши.

– Мы что, до вечера будем здесь стоять? – Тамара тоскливо глядела на ребят. – Ну, посмотрели, и хватит. Уже и домой пора, вон солнце припекает.

– Ну вот, домой! – заныли ребята. – Еще день только начался, еще и не видели ничего!

– Еще у птиц не были!

– И пингвинов не видели тоже.

– А слона? А слона-то? Ага?

– Ну еще слона и потом домой, – твердо сказала Тамара. – И больше не спорить.

И, со скукой шагая вслед за ребятами туда, где за бетонным рвом, словно серая морщинистая гора, возвышался большой слон, с досадой бранила сама себя:

«Ну и чего я поплелась с ними сюда? Послушалась Зину: «Это рассеет. Это поможет. Ребята такие потешные». Очень они нужны мне, ходи тут целый день. Надоело до смерти! Жарко, фу! И чего пошла? Тоже мне поручение!»

Тамара увидела киоск с мороженым. Она заглянула в сумочку – деньги есть. «Пускай пока смотрят слона…»

Тамара выбрала сливочное, а потом шоколадное. Настроение стало лучше. Мелькнула мысль – может, и ребятам хочется мороженого? Но денег было мало, а делиться этими порциями не стоило: ни им, ни ей.

Пока она сидела в холодке около голубого киоска и ела мороженое, в мысли закралась смутная тревога.

Зина так просила не оставлять ребят одних. Могут заблудиться, попасть под машину. Их может обидеть какой-нибудь хулиган – ну мало ли? Ведь маленькие еще!

Тамара заторопилась. Ладно. Отвезет их сейчас домой и хватит. Она вожатой быть не собирается. Может, это Зина собирается, но Зина ведь такая, она звезд с неба не хватает и никогда не будет хватать. Ей и не нужно никаких звезд.

Около слона ребят не оказалось. Народу вокруг толпилось много, больше всего детей. Слон стоял неподвижно, добродушно поглядывал маленькими черными глазками и легонько покачивал хоботом. Тамара быстро прошла вдоль ограды, вернулась, еще раз прошла… Ну что за дурачье! Куда же их унесло? То от каких-то паршивых мартышек их оттащить невозможно, а то на слона смотреть не захотели. И зачем только Тамара связалась с ними? Ну уж погоди, придут домой, она выскажет Зине все, что она, Тамара, о ней думает!

Тамара уже забыла, что сама пришла к Зине, спасаясь от своего одиночества.

Тамара, тревожно оглядываясь, бегала по дорожкам Зоопарка. Она уже не видела ни зверей, ни птиц. Нечаянно налетев на кого-нибудь из гуляющих в парке, она бежала дальше, забывая извиниться. Потихоньку бранясь, она заглядывала во все уголки, пробегала по всем ближним и дальним дорожкам.

– Ну куда их унесло? Куда?

Потом, сообразив, что, может, они ушли в другое отделение, туда, где белые медведи, Тамара выбежала на улицу.

Узкая улица жарко блестела трамвайными рельсами. Пыльный ветерок крутил на тротуаре бумажки. Прошелестела машина, оставив в воздухе струю бензинного перегара.

Тамара перебежала через дорогу и снова вошла в зеленое звериное царство. Как хорошо здесь! Вот оно, то озеро, которое они видели издали. Тихие скамейки стоят под густыми плакучими ивами, они так и зовут посидеть в холодке, полюбоваться белыми лебедями на темно-зеркальной воде…

Тамара перевела дух и села в самый густой холодок на берегу пруда. Ну, убежали, так и ладно. Значит, не хотели с ней ходить, а она и не навязывается. И ничего им не сделается, приедут домой и одни.

Снова поднялась было тревога – ехать далеко, через весь центр. Найдут ли дорогу? И движение на улицах такое страшное… Но Тамара тут же постаралась отмахнуться от этих мыслей. Авось не грудные младенцы. А что же ей теперь – задохнуться, что ли, бегая за ними?

С пруда потянуло свежестью, приятно овеяло разгоряченное лицо. Белый гусь вдруг загоготал и, вытянув шею, тяжело хлопая крыльями, взлетел над прудом.

Может, он собрался куда-то на свою родину, на Север, на морошковое болото… Но, не долетев и до берега, плюхнулся в воду и поплыл, горделиво оглядываясь. Видали? Вот и скажите, что он не умеет летать! Тамара глядела на этого гуся, а мысли шли своим чередом. Может, она сейчас придет домой, а письмо от отца уже ждет ее. И она поедет. Поедет в совхоз.

Ну хорошо, в совхоз. А что она будет делать там, в совхозе? Что-то смутно, неясно это будущее. Сможет ли она там прижиться? Или и там она будет чужой и одинокой?

Вздор, вздор! Городские нужны в деревне. Все только обрадуются, если она туда приедет. Неразвитые деревенские ребята и девчонки будут хороводом ходить вокруг нее, лишь только она появится там, нарядная, легкая, красивая…

А в лагере уже волновались. Зина то и дело выбегала за ворота посмотреть, не идет ли Тамара с ребятами.

– А что ж волноваться? – сказала Елена Петровна, скрывая тревогу. – Тамара взрослая девочка, и ребята не малыши. Придут.

Но Зина лучше знала Тамару, от нее всего можно было ожидать. Уходя, она всех успокоила – что они ей не доверяют, что ли? Ведь не бросит же она ребятишек! Зина сама навела Елену Петровну на эту мысль – отправить Тамару с ребятами в Зоопарк. И даже Антона отпустила с ними, чтобы не получилось так, что чужих ребят доверила ей, а своего братишку побоялась доверить. Она хотела втянуть Тамару в их жизнь, хотела заинтересовать се занятиями с детьми, она думала, что Тамара, помимо своего желания, увлечется этой милой, согревающей сердце работой.

А теперь Зине стало страшно. Можно ли было положиться на Тамару? А вдруг она все-таки уйдет и бросит ребят? Где они? Почему не возвращаются так долго?

Лагерный день подходил к концу. Девочки-рукодельницы сложили вышивание. Самолеты и планеры уже не взлетали над сиренью. Юннаты начали поливать цветы.

Елена Петровна подозвала Зину:

– Ты отпустишь ребят. Я поеду разыщу…

В это время распахнулась калитка и на площадку явилась целая компания – Полянка, Сенька Шапкин, Кондрат и с ними милиционер. Ребята выглядели смущенными и растерянными.

– Что такое? В чем дело? – испуганно спросила Елена Петровна.

– Забирайте своих октябрят, – ответил милиционер, строго глядя на Елену Петровну из-под белых, жестких, похожих на зубные щетки, бровей. – Распустились, хулиганят, нарушают… пускаете одних!

– А где же Антон? – не слушая его, крикнула Зина. – Где Антон и Витя? И Юльки нет! Они с Тамарой?

– Все трое у нас в милиции. В детской комнате. Одному там медсестра перевязку делает.

– Как?.. Почему? Кому делают перевязку? Ребята, что случилось?

– Да просто мы хотели искупаться, – деловито стал объяснять Сенька Шапкин, – ну там, в пруду, где гуси. А он… – Сенька покосился на милиционера, – сразу в милицию.

– А Витя и Антошка сразу побежали. И Антошка сразу упал, – подхватила его речь Полянка, – и ногу ушиб.

– А где же Тамара? Ведь она же была с вами? – спросила Елена Петровна.

– Никаких Тамар с ними не было, – сказал милиционер. – И вообще, товарищ воспитательница, давайте посоветуемся, кого будем штрафовать.

Зина уже не слышала этих слов, она бежала выручать ребят. Всю дорогу сердце ее горело от тревоги и от возмущения: как могла Тамара бросить их, уйти? Значит, у нее совсем нет совести? Бросить ребят одних на московских улицах, где столько трамваев, машин, автобусов!

Серьезной беды не случилось. Антон только сильно ободрал ногу. Но неприятность была большая.

– Ну что с тобой делать, Антон? – упрекала его Зина дорогой. – Ну зачем тебя понесло на эту изгородь? И как ты думаешь, для чего эта изгородь поставлена?

– Чтобы утки не разбегались, – не глядя на Зину, отвечал Антон.

– И чтобы люди уток не трогали и не пугали. И пруд этот для уток сделан, а не для людей. Большой парень, а понадеяться на тебя никак нельзя. Как же это так? А?

– Сам не знаю.

– А надо знать. Пора отвечать за свои поступки, ты октябрятскую звездочку носишь. Вот мама на тебя поглядела бы!

У Антона задрожали губы. Этого упрека он вынести не мог.

– Я больше не буду! Вот увидишь, не буду больше!

Антон всегда обещал, обещал. Но как полагаться на его обещания?

Тамара, вернувшись домой одна, не знала, что ей делать. Пойти в лагерь? Но как поглядят на нее Зина, Елена Петровна и вообще весь лагерь? Тут и начальник прибежит и вожатые… Поднимется такой шум, что вынести невозможно, – взяла ребят и потеряла их.

Все же украдкой, потихоньку она прошла мимо ворот лагеря, заглянула туда – не слышно ли шума? Но в лагере было спокойно.

«Пришли ребята или не пришли? – мучилась Тамара. – Как узнать? Да, наверное, пришли, а то уже подняли бы тревогу. Но как все-таки узнать?»

Уйти домой она не могла. Она вернулась, чтобы снова пройти мимо лагеря. И тут же увидела в начале улицы милиционера и с ним ребят. Тамара быстро перебежала на другую сторону и скрылась в переулке. Ребят нашли, ребята живы. Ну и хорошо. А Тамаре встретиться с Еленой Петровной или даже с Зиной просто невозможно. О, только бы ее кто-нибудь не увидел из лагеря, только бы ее не остановили!

НОЧНЫЕ ЭЛЬФЫ

Каждый день в этом зеленом и радужном мире, в котором жила Изюмка, происходили разные открытия и всякие чудеса вмешивались в самые обыкновенные дела.

Оказывается, если горошину воткнуть в грядку, а потом поливать из лейки теплой, согревшейся на солнце водой, то из этой горошины вылезет зеленый росток. И на этом ростке раскроются листики, сначала крошечные, а потом они подрастут и потянутся кверху.

– А откуда же они берутся? – допрашивала Изюмка Полину Аркадьевну.

Полина Аркадьевна отвечала неизменно спокойно и приветливо:

– Они берутся из горошины.

– Значит, они в горошине были спрятаны? А где же они там сидели?

Полина Аркадьевна взяла из миски с водой разбухшую горошину, разломила ее пополам и показала малюсенький зародыш.

– Вот так они там сидят.

Изюмка унесла эту горошину, долго разглядывала малюсенький росточек. Потом спрятала горошину в коробку: когда приедут папа, Зина и Антон, она им покажет.

Вскоре оказалось, что в речке живут не только рыбки Рыбок в речке много. Они плавают, играют под водой, иногда подплывают к самым ногам, если стоишь на песчаной отмели. А если пошевелишься, то они, сверкнув чешуей, мгновенно уходят куда-то в темные травы, под широкие листья кувшинок. Может быть, у них там есть гнездышки, в которых они спят?

Но, кроме рыбок, в речке живут еще водяные жуки. Они бегают по воде будто на коньках и не тонут. Такие веселые эти жуки! Еще в речке есть раковины. Они очень крепко закрыты. Сначала кажется, что это просто так – раковинка, и всё. Но, оказывается, там внутри сидит живое существо, моллюск. Иногда этот моллюск приоткрывает створки и выглядывает из раковины. Наверное, ему надоедает сидеть в темноте, вот он откроет дверцу своего домика и поглядывает оттуда на солнечные пятна, которые светятся на песчаном дне, на рыбок, на зеленые водоросли…

Однажды Изюмка, немного испуганная, побежала к Полине Аркадьевне.

– Там около берега… на дне… палочки ползают!

– Какие палочки?

– Обыкновенные! Веточки с деревьев, маленькие… и ползают!

– Не ползают палочки, – сказала Изюмкина подружка Лена, – у них ножек нету.

– Есть, есть ножки! – закричала Изюмка. – Я видела!

Краснощекий толстоногий Андрюша поднял с травы обломок ольховой ветки:

– Где ножки?

– У веток нет ножек, – повторила Лена.

– А я видела! – горячилась Изюмка. – Я сама видела!

Полина Аркадьевна созвала ребятишек, которые играли недалеко от них, на заросшей цветами луговинке, и они все отправились на речку смотреть, как ползают палочки. Ребята бежали вперегонки, всем было интересно смотреть на такую диковину. И только Лена спокойно шла рядом с Полиной Аркадьевной и время от времени монотонно повторяла:

– А палочки не ползают. У них нету ножек.

Зеленый бережок, отлого спускаясь к речке, мягко переходил в песчаную отмель. И здесь, около отмели, в прозрачной тени ракит лежало на дне множество коротких черных обломков, будто кто-то взял тонкую древесную ветку, изломал ее на равные кусочки и бросил в тихий, прогретый солнцем бочажок.

Полина Аркадьевна и ребятишки спустились к самой воде.

– Тише, – прошептала Полина Аркадьевна. – Будто бы нас нет.

Все затихли и стали смотреть в бочажок. Переливчато журчала речка, солнечные отблески волн бежали по ветвям склонившихся над водой ветел, трепетали слюдяными крыльями синие стрекозы, похожие на маленькие вертолеты…

Палочки на дне лежали неподвижно.

Очень трудно было так долго молчать.

– И ничего они не полз… – начала было Лена.

Но ее сразу дернули за рукав: одна из палочек тихонько пошевелилась и переменила положение.

– Ой! Шевелится!

– Живая, живая палочка!

– Да ничего не живая, это ее водой шевелит!

– Тише, тише, – снова прошептала Полина Аркадьевна. – Будто нас нет…

Тихо, тихо над рекой, никто не шумит, никто не шепчется. Только много внимательных глаз не отрываясь глядит в бочажок.

И – глядите, глядите! – сначала две палочки тронулись с места и еле заметно поползли по мягкому песчаному дну. А вот и третья направилась куда-то… И тут все увидели, что у нее есть ножки.

Дальше молчать было невозможно.

– Я вижу ножки! У них есть ножки!

– А что я говорила? Я говорю, а они…

– А почему у них ножки?

– А почему, которые на дереве, – без ножек?

Полина Аркадьевна засучила рукав и достала из бочажка ползающую палочку. Ребятишки опасливо глядели на нее.

Черный разбухший обломок ветки неподвижно лежал на ладони. Это снова был самый обыкновенный обломок, и никаких ножек у него не было.

– Я говорю, нету… – начала было Лена.

Но ее сейчас же запальчиво перебило несколько голосов:

– А ползала! И ножки были! Мы же видели!

Полина Аркадьевна дождалась, когда они умолкли.

– Это не палочка ползает. Вот, смотрите!

Она разломила ветку, там оказался червяк, довольно противный, белый, с белыми ножками.

– Видите, кто ползает? Это прудовик. Он нежный, без панциря, его может любая рыбка съесть. Вот он и делает себе домик из веточки и сидит в середке. А когда нужно, высунет ножки и ползет. Вот и все!

Полине Аркадьевне с трудом удалось увести ребят от реки. Это была сказка, которая оживала на глазах.

Милые веселые песенки оживали тоже. Изюмка видела ту самую елочку, которая родилась в лесу и в лесу росла. Она видела ту самую букашку, которая тащится с ношей, и пчелу, летящую за медком. Однажды, заслышав где-то в вершинах сосен глухой стук, Изюмка разглядела птицу в красной шапочке, которая стучала клювом по стволу, и красная шапочка ее так и мелькала. Полина Аркадьевна сказала, что это дятел – «дятел носом тук да тук».

А та история, которая приключилась с Изюмкой недавно, началась с кротовой норы.

– Дырка в земле! – закричала Изюмка. – Смотрите, дырка в земле!

– Это кто-нибудь проткнул палкой, – сказала Лена.

– Нет, кто-то рыл землю. Видишь, земля?

– Нет, это палкой.

– А кто же тогда насыпал землю?

– Кто-то проткнул дырку палкой.

– Нет, не палкой, не палкой!

– Нет, палкой, палкой!

Пришлось позвать Полину Аркадьевну.

– Эту норку вырыл крот, – сказала она.

– Какой крот?

– Тот самый, который ходил в бархатной шубке и хотел жениться на Дюймовочке.

У Изюмки загорелись глаза. Тот самый? Значит, кроты и правда на свете бывают?

– А где он? В норке?

– В норке. Спит, наверное.

– А если вылезет, я его увижу?

– Он при людях не вылезет, побоится.

– А если я буду тихо-тихо, будто меня нет?

– Ну тогда, может, и вылезет. Только ведь надо сидеть очень долго, а нас уже обедать зовут!

Изюмка опустилась на колени возле норки и не отрываясь глядела в нее. Ей так хотелось увидеть этого крота, который ходит в бархатной шубке! Полине Аркадьевне пришлось взять Изюмку за руку и увести домой.

Дорогой Изюмка спросила:

– А значит, Дюймовочка тоже здесь живет?

Полина Аркадьевна махнула рукой:

– Да нет же, она улетела в дальние страны. К эльфам.

– А эльфы во всех цветах живут?

– Должно быть. А где же им еще жить? – И, тут же забыв об этом мимолетном разговоре, Полина Аркадьевна закричала: – Дети, живей мыть руки! Обед уже готов – мыть руки и за стол!

После отдыха няня Наташа, вздремнувшая в холодке цветущей липы, тихонько позевывая, вошла в столовую. Наступал славный послеполуденный час, когда солнце глядит уже смягченно и ласково и тени на траве становятся гуще и бархатистее, а запах цветов слышнее. Это был час вечернего чая.

Няня Наташа взяла поднос с горкой розовых булочек, чтобы разложить их по столам. Окинув глазами столовую, она остановилась: что-то было не так, чего-то не хватало. Няня Наташа поморгала светлыми ресницами, словно сгоняя остатки дремы. Что такое?

У окна на тумбочке еще с воскресенья стоял букет темно-красных роз. Эти розы, огромные, полыхающие в лучах солнца бархатным кармином, с густо-зелеными листьями, украшали всю столовую.

Сейчас вместо роз торчали одни зеленые стебли и листья, а бархатистые, уже чуть привядшие лепестки красным венком лежали вокруг синей фаянсовой вазы. Случилось что-то непонятное – розы вдруг все сразу осыпались.

Вошли ребятишки, и столовая наполнилась щебетом, будто влетела целая стая воробьев. Они разбежались по своим местам, уселись на свои маленькие стулья. Чайные ложки зазвенели о края кружек, тонко запахло свежезаваренным чаем…

– Полина Аркадьевна, – у няни Наташи было недоумевающее лицо, – смотрите, розы-то… Ветром, что ли?

Полина Аркадьевна подошла к букету:

– Нет, не ветром. Кто-то оборвал.

Она стояла и пожимала плечами. Ну кому понадобилось погубить такой букет?

– Это я оборвала, – угрюмо сказала Изюмка.

Полина Аркадьевна не слышала, как она подошла.

– Ты?

– Я оборвала.

У Полины Аркадьевны широко раскрылись глаза от недоумения.

– Но зачем же ты это сделала, Катюша? – Она наклонилась к девочке, и сейчас же из ее волос упали сразу две шпильки. – Зачем же? Что за фантазия пришла тебе в голову? А?

– А эльфов там не было, – так же угрюмо ответила Изюмка, – а почему?

Она требовательно посмотрела на Полину Аркадьевну. Полина Аркадьевна отвернулась. Ей хотелось рассмеяться, ей хотелось просто залиться смехом, но можно ли вести себя так легкомысленно, когда на нее смотрят такие серьезные, такие огорченные глаза!

– Их не было?.. – Полина Аркадьевна озабоченно сдвинула свои тонкие коричневые брови. – Почему же их не было?

Она медлила. Она не знала, как быть. Сказать, что эльфов вообще нет на свете?.. Нужно ли это? Разве так долго длятся годы раннего детства, когда человека окружает сказка, когда сказка встречается ему на каждом шагу и ежедневно вмешивается в его жизнь?.. Надо ли торопиться с разоблачениями?

– А знаешь, Изюмка, почему? Это, наверное, потому, что розы были срезанные, без корней. Ведь Дюймовочка выросла в цветке, у которого были корни!

– Да. – У Изюмки сразу посветлели глаза. – Женщина посадила цветок в землю, и у него были корни!

– Ну вот видишь, ты просто ошиблась! А теперь – оставим это. Беги в сад, к ребятам, – сказала Полина Аркадьевна и принялась собирать в кучку нежные темно-красные лепестки.

Не прошло и часа, как случился новый скандал. Ребятишки с криком прибежали к Полине Аркадьевне:

– Катя-Изюмка цветы на клумбе рвет!

– Она их все обрывает!

– И даже с корнями выдергивает!

Полина Аркадьевна всплеснула руками и бросилась в сад. Там няня Наташа отчитывала Изюмку.

– Ты что ж это делаешь, а? Что это с тобой сегодня? Ну прямо сладу с ней нет! – Круглые голубые глаза няни Наташи беспомощно смотрели на Полину Аркадьевну. – Всю клумбу испортила! Что с ней такое, а?

– Я знаю, я знаю что, – торопливо сказала Полина Аркадьевна, – я сама поговорю…

Изюмка стояла около клумбы. Руки у нее были испачканы землей. Несколько кустиков белого левкоя валялось на траве. На клумбе среди оставшихся левкоев торчали пустые стебли махрового мака. Красные маковые лепестки, развеянные ветром, словно угольки, пылали на зеленом газоне.

Изюмка, надувшись, стояла и глядела на оборванные цветы. Полина Аркадьевна положила руку на ее склоненную голову, на ее теплые кудряшки.

– Изюмка, ты их опять ищешь?

– А их нету, – со слезами в голосе ответила Изюмка. – Цветы с корнями. Я посмотрела – они все с корнями. А никаких эльфов нету!

Полина Аркадьевна задумалась. Что же делать теперь? Как быть дальше?

Да. Действительность скоро вытеснит сказку, все это придет само собой. И человек, доросший до первого класса, скажет:

«А когда я был маленький, я думал, что по облакам можно ходить».

Или:

«А когда я был маленький, я думал, что деревья разговаривают».

Так же, смеясь, расскажет и Изюмка о том, что она «когда была маленькой, искала в цветах эльфов»…

Да, но как сейчас сказать Изюмке, что эльфов не бывает, когда час тому назад Полина Аркадьевна сама подсказала, где их надо искать?

– Вот что, Изюмка, – сказала Полина Аркадьевна: – мы с тобой совсем забыли, что эльфов нельзя увидеть днем. Ведь они же только ночью вылезают из цветов и летают туда и сюда, как бабочки!

– Да, правда! – помолчав, закричала Изюмка. – Да! Они же летали ночью! Светлячок им светил своим фонариком!

– Ну вот и все, – успокоенно сказала Полина Аркадьевна, – вот и пусть они летают ночью. А цветы из клумбы выдергивать не надо, все равно ты эльфов в них не увидишь. Ты понимаешь?

– Я понимаю.

И побежала на луговинку.

Ну вот и обошлось. Сказка осталась неприкосновенной, а девочка больше не будет портить цветов. А потом она постепенно забудет об этих наделавших столько хлопот эльфах.

Ребятишки водили хоровод и разноголосо пели: «Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!»

Изюмка, занятая своей мыслью, взбежала на зеленый бугорок, вздымавшийся около самой лесной опушки. Оттуда было хорошо видно заходящее, подернутое нежной дымкой солнце. Облитая красным закатным сиянием, Изюмка помахала ему рукой:

– Садись, солнышко! Садись скорее, нам спать пора!

И, вернувшись к няне Наташе, сказала, зевая:

– Уже вечер, няня Наташа! Я уже спать хочу.

– Еще солнце не село, – ответила няня.

И Лена тотчас добавила:

– Изюмка – сплюшка.

Но вот и вечер наступил, и ночь пришла со звездами и луной. На широкой веранде тишина и сонное дыхание детей. Белые кроватки как теплые гнездышки. В дальнем уголке горит лампочка под зеленым абажуром. Около нее сидит няня Наташа с кружевным вязанием в руках, она сегодня дежурная. Зеленый отсвет абажура лежит на ее склоненной голове, на светлых бровях, на белоснежной косынке, на складках белой занавески окна…

Няню Наташу одолевает дремота, петля соскакивает с крючка, путается рисунок узора. А вот и совсем ее руки перестали шевелиться и вместе с вязанием упали на колени. Няня откинула голову – и тотчас появилось стадо овец, которые, словно кудлатые облачка, шли мимо нее. Овцы шли и шли, а няня Наташа подгоняла их зеленой хворостиной и все боялась, как бы они не забрели в болото. А болото уже мерещилось впереди, пустое, ядовито-зеленое, заросшее острыми травами…

Звякнул упавший на пол крючок. Няня вздрогнула, протерла глаза. И, чтобы разогнать неодолимую дрему, встала и, неслышно ступая, пошла вдоль белых кроваток. Дети спали, разрумянившиеся, с приоткрытыми ртами, подложив под щеку маленькую пухлую руку или разбросав сверх одеяла и руки и ноги. Няня тихо поправила сбившиеся подушки, укрыла тех, кто раскрылся. Подойдя к Изюмке, няня неожиданно встретила взгляд ее темных глаз.

– Ты почему не спишь? – шепотом спросила няня. – Все спят. Ночь на дворе.

– А если они придут?

– Кто это придет ночью? Не выдумывай. Дай-ка я тебя укрою.

– Эльфы придут. Они же везде летают.

– Ладно. Какие там еще эльфы! Спи, пожалуйста.

– Нет. Они ночью летают. Прилетят, а я не увижу.

– Беда с тобой. И чего это она забрала себе в голову? Ну ладно, если прилетят, я тебя разбужу. Согласна?

– Только обязательно?

– Ну конечно, обязательно! Спи.

– Хорошо.

Изюмка улеглась поудобнее, укрылась одеялом. Но сон не приходил.

Сквозь длинные белые занавески на веранду просеивался лунный свет. В узкую щель между рамой и занавеской заглядывал темный сад и яркая звездочка светилась среди черных веток. Изюмка лежала и глядела на нее.

«А как же они придут? – подумала вдруг Изюмка. – Двери закрыты. А на форточках марля от комаров!»

Изюмка села на постели, отвела со лба влажную темную челку и обернулась к нянечке. Но нянечки не было, только белое кружевное вязание ее лежало на столике около лампы. Может быть, няне Наташе захотелось пить. Может, у нее не хватило ниток для вязания и она пошла за ними…

Изюмка подождала. Потом слезла с постели, отодвинула тоненький засов на белой двери и в одной рубашонке вышла в сад. Дверь тихо закрылась за ней. Изюмка спустилась со ступенек, шагнула в прохладную росистую траву и пошла. Сад был совсем не такой, как днем: он был гораздо больше, и кусты были гуще, и деревья выше. Изюмка поежилась, остановилась, оглянулась кругом. Какие-то высокие цветы, будто свечки, сумеречно белели в темной траве, и легкие тени мелькали около них.

– Летают! – прошептала Изюмка и побежала к цветам, путаясь в мокрой траве.

Ночные любки, окруженные своим тонким ароматом, сияли, пронизанные лунным светом. Белая дрема распустила кружевные колокольчики над заснувшей кашкой. А дальше, под кустами, светились еще какие-то высокие белые цветы, похожие на маленькие серебристые облачка, осевшие на темную траву.

Бесшумная таинственная жизнь трепетала в ночи. Вот кто-то подлетел к белой дреме. Изюмка насторожилась, у нее застучало сердце. Это они! Эльфы!

Но это были большие ночные бабочки, светло-серые и темные, пушистые, как бархат.

«Тут очень маленькие цветки», – подумала Изюмка.

И побежала на луговинку, где, словно пригасший костер, поднималась большая клумба. Цветы спали. Они стояли неподвижно, осыпанные росой. И над ними тоже кружились бабочки.

Но бабочки ли это? Может, это и есть те маленькие человечки с крылышками, у которых осталась жить Дюймовочка?

Изюмка попыталась поймать одну из этих летающих теней, но мешали мокрые листья и высокие стебли цветов. А вдали, за клумбой, сияла под луной росистая полянка, и белые цветы, разбежавшись по всей полянке, весело справляли свой безмолвный ночной праздник. Вот там-то можно погоняться за бабочками и за эльфами!

Изюмка озябла, мокрая от росы рубашонка прилипала к ногам. Но все-таки она обогнула клумбу и побежала на полянку.

В это время издалека до нее долетел зовущий испуганный голос:

– Катя, ау! Катя, где ты? Изюмка, ау!

Это няня Наташа хватилась Изюмки. Ну, вот теперь она всех эльфов распугает и уведет Изюмку в дом. Изюмка, не откликаясь, побежала в кусты. Густая ветка осыпала ее дождем. Изюмка, съежившись, остановилась. А когда хотела повернуть обратно, оказалось, что ее окружила крапива. Крапива вдруг встала со всех сторон и не выпускала Изюмку.

А голос то приближался, то уходил в чащу. Дом стоял темный, окруженный деревьями, совсем незнакомый, таинственный дом. Но вот в нем вспыхнули окна, замелькали люди. И уже несколько голосов зазвучало в саду. И совсем близко, из-за густого широкого куста, позвал Изюмку милый негромкий голос Полины Аркадьевны:

– Изюмка, отзовись!

– Вот я! – дрожа от холода, отозвалась Изюмка.

И тут же теплые руки подхватили ее.

ТЕЛЕГРАММА

В большом заводском клубе не пустовало ни одного места. Кому не хватило стульев, стояли у стен. В зале дышала та добрая, веселая атмосфера, которая бывает, когда зрители смотрят игру своих любимых актеров. Легкие шепотки пробегали в темноте по рядам, светились улыбки, а то вдруг рассыпался смех и шумели аплодисменты.

А на сцене и в самом деле были любимые актеры. Среди елок и берез по зеленой травке бегал-катался румяный Колобок с круглыми озорными глазами и улыбкой до ушей. Когда он в первый раз выкатился на сцену, зрители дружно рассмеялись:

– Ух ты, веселый какой!

– По амбару метен, а ничего себе, упитанный!

– Это чей же?

– Стрешнева сынок!

– Эй, Колобок, а ты что-то прихрамываешь! Смотри, не убежать тебе от волка!

Антон от волнения ничего не слышал и ничего не видел. Колобок бегал-катался, прихрамывал и пел свою песенку про то, как он «по сусекам скребен, на сметане мешон…»

Пьеса шла быстро, оживленно. Колобок со своей перевязанной ногой убегал и от деда, и от бабки, и от волка, и от зайца… А в зале каждый раз, как только Колобку удавалось ускользнуть от своих недругов, громко хлопали. Этот актер пользовался самым большим успехом. На него просто никак нельзя было смотреть без смеха.

Зина то бегала за кулисы, помогала Елене Петровне одевать ребят, напоминала актерам их роли, то выходила тихонько в зал и отсюда смотрела на сцену. Она радовалась успеху своего братишки Колобка-Антона, радовалась, что ему так весело, радовалась его радости.

«Все-таки, когда ты сам ешь конфету, она слаще, чем если ее ест кто-нибудь другой», – вдруг всплыло в ее памяти.

А разве сейчас Зина радовалась бы больше, если бы выступала сама? Нет! Ничуть не больше, а даже меньше. И в эту минуту Зине стало отчетливо ясно, что человек, который произнес тогда эту сентенцию насчет конфеты, никого никогда не любил, что человек этот убогий, с нищей душой. Ну что же взять с такого?

Попутно вспомнилась и Тамара. Зина не видела ее после случая в Зоопарке. Поступок Тамары больно оскорбил ее: Зина хотела помочь ей, доверила ей ребят. И вот как она поступила! Видно, все-таки стыдно Тамаре, если она не приходит больше. А Зина тоже не пойдет к ней. Она не сможет простить Тамаре этого ее поступка!

Но подумала так и смутилась. А может, Тамара сейчас и сама терзается? Возможно, и пришла бы к Зине, да не может решиться? Нет, нехорошо осуждать не выслушав. Надо повидаться с ней. А может, она сейчас здесь, в клубе?

Зина стала приглядываться к публике, сидящей в зале. И тотчас увидела в первом ряду Антонину Андроновну. Антонина Андроновна обмахивалась маленьким веером, сверкая острым огоньком кольца. Она сидела неподвижно, нарядная, громоздкая, она не смеялась и не хлопала маленьким актерам.

Тамары рядом с ней не было.

Сказка кончилась, загорелись лампочки. В зале шумели аплодисменты, ребята на сцене неуклюже раскланивались. Зина хлопала изо всех сил, она была счастлива чуть не до слез.

В антракте Зина разыскала отца. Он был в «курилке».

– Папа, ну как? – спросила она.

А самой ей уже было и так ясно, что отец и доволен и растроган. Темные, немного запавшие глаза его глядели задумчиво и ласково, губы не могли сдержать улыбки.

– Ну видишь, папка? – сказала Зина чуть-чуть назидательно. – А ты уж думал, что наш Антон совсем пропащий человек! Видишь?

– Вижу, вижу. – Отец улыбнулся и погасил папиросу. – Все вижу! А у меня, между прочим, новость есть!

Зина с удивлением посмотрела на отца:

– Какая?

– Секрет пока.

– Ну, папка! Скажи хоть, новость-то хорошая?

– Мне кажется, что хорошая.

– Ну скажи скорей!

– Потом, потом, дома…

К отцу подошел товарищ, вальцовщик с их завода, и Зине пришлось вернуться в зал.

Ей снова бросилась в глаза крупная фигура Антонины Андроновны, ее оранжевое шелковое платье полыхало среди гуляющей по залу толпы. Зина подошла к ней:

– Здравствуйте, Антонина Андроновна. А где же Тамара? Она не пришла?

Антонина Андроновна посмотрела на нее сверху вниз, еле повернув голову:

– Тамара уехала.

– Как! Она уехала к папе? Совсем?

– Почему же совсем? И чего так удивляться? Просто поехала навестить отца, естественно.

И отвернулась.

«Значит, получила письмо и поехала, – подумала Зина. – Ну и хорошо. С отцом ей будет лучше. Только все-таки могла бы хоть проститься».

А впрочем, чего ж прощаться? Она приходила к Зине лишь тогда, когда ей больше не к кому было прийти. Но разве Зина ей была хоть как-нибудь дорога? Нет же. Да и кто ей был когда-нибудь дорог? Тамара умела только принимать внимание и услуги других. Только принимать…

– Подумаешь, твой Антон, малявка, уа-уа! – вдруг негромко прозвучало около нее.

Зина быстро обернулась. Она узнала этот противный ей голос. Ну конечно, вот он здесь, коренастый, нестриженый, с дерзким взглядом прищуренных глаз, Яшка Клеткин.

– А что, думаешь, я так не мог бы? – продолжал он, раздувая ноздри. – Еще получше сыграл бы. Я бы сыграл – все со смеху околели бы!

Зина глядела на него не отвечая. Елена Петровна говорит, что с ним надо заняться. Может, и надо, но только Зина этого не сможет!

– А чего? – не отставал Яшка. Он сунул руки в карманы и стоял покачиваясь. – Я какую хочешь пьесу сыграю. Я бы и в кино сыграл. Еще и получше Рыбникова!

– Вот и ступай в кино да играй, – ответила Зина и, отстранив Яшку, поспешно прошла за кулисы.

– Все. Сеанс окончен… – вместе с коротким резким свистом донеслось до нее.

– Вот и да. Окончен, – пробормотала про себя Зина. – Хоть бы он раз и навсегда окончился, этот твой сеанс!

Ребятишки уже сняли свои костюмы. Сейчас в клубе начнется вторая часть – выступления заводской молодежи. А ребятам можно идти домой.

Елена Петровна внимательно поглядела на Зину:

– Что-нибудь случилось?

Зина хотела ответить, что ничего не случилось. Да ведь это так и есть – ничего не случилось.

– Так только, пустяки, Яшка Клеткин. – Зина покосилась на Антона и сбавила голос: – Яшка Клеткин в зале.

– Ты говорила с ним?

– Нет. Он сам со мной говорил.

– О чем же он говорил? – Елена Петровна обняла Зину за плечи и отвела подальше от ребят.

Зина рассказала. И тотчас отмахнулась:

– Тоже актер! Тарзана он может изображать, а больше никого.

– Надо его позвать к нам в лагерь, – решила Елена Петровна.

Зина остановилась и посмотрела ей в глаза. Разве она не знает, что Зина не может терпеть Клетки на?

Елена Петровна поняла ее. Она снова обняла Зину за плечи:

– Зина, так нельзя. Ребятишек надо любить. А иначе ты никогда не станешь ни хорошей вожатой, ни хорошим педагогом, хоть двадцать институтов кончай. Надо научиться в каждом из ребят прежде всего видеть хорошее. А если не видишь, найди в нем это хорошее. Вот, казалось бы, что же найдешь в таком, как Яшка Клеткин? А видишь – даже искать не надо, сам сообщил: хочет играть на сцене. Вот за это и ухватись.

– Я?!

– Конечно, ты. А что ж ты думаешь, нам, учителям, воспитателям, приходится работать только с теми, кто нам нравится? Ты же и сама знаешь, что человек не всегда может делать то, что хочет, а делает то, что должен. Ведь не отправилась же ты со своими друзьями в поход? А почему? Потому что должна была остаться.

Зина вздохнула. Да, не отправилась! Ее друзья сейчас ходят по тем зеленым солнечным дорогам, которые грезились Зине каждую ночь, они ночуют у костров, они поют песни, работают на сенокосе. И все они вместе, как хорошо им, как весело, и до чего же Зина соскучилась о них!

Когда возвращались домой из клуба, Зина вспомнила, что у отца есть какая-то новость.

– Папа, а ты не можешь сейчас открыть свой секрет?

Отец принял таинственный вид:

– Нет. Что за разговор в дороге?

– Ну, папка! Что ты там придумал?

Дома Зину ожидало письмо. От Фатьмы, конечно. Наконец-то! Только Зина не будет сейчас читать его. Сейчас надо готовить ужин, потом ужинать, потом мыть посуду… А уж после всего, когда не нужно будет ничего делать и спешить, она вскроет письмо и сядет беседовать со своей любимой подружкой.

За ужином отец напомнил:

– Ну что ж, рассказать, что ли? Или уже не интересно?

– Ох, папка! – спохватилась Зина. – А я уж и забыла!

– Рассказать, рассказать! – подхватил Антон.

– Так вот слушайте… Картошка хорошо поджарилась у тебя сегодня…

– Ну, папка!

– Нет, правда хорошо, с лучком…

– Ну, папка же!

– Так вот, ребята. Сегодня я переговорил в отделе кадров. И с Андреем Никитичем. Они согласны дать мне отпуск на июль месяц.

– Ой, хорошо! А куда?..

– Так вот через несколько дней мы все втроем как соберемся, да и в деревню к бабушке! А?

– Ой, папка! Неужели? – Зина так обрадовалась, что не верила такому счастью.

Антон соскочил со стула и бросился к отцу:

– С папкой! В деревню!

Он забрался к нему на колени и принялся целовать отца в колючую, жесткую щеку.

– Папа, подожди-ка… – У Зины пропала улыбка. – А Изюмка как же? Значит, целый месяц к ней никто не поедет?

– Ну как же так? – Отец пожал плечами. – А разве мы из деревни не можем приехать ее навестить? Теперь по всем дорогам автобусы, электрички. Не то что раньше бывало: на лошади полдня до станции добираешься – трюх-трюх! А то и вовсе на своих на двоих. Теперь съездить куда хочешь ничего не стоит.

– Папа, подожди, а как же пионерский лагерь?

– Проживут месяц без тебя. Тебе тоже нужен отдых!

Пожить в деревне вместе с отцом и Антошкой. Ну разве плохо? Очень хорошо, очень даже!.. Хотя это и не совсем то, чего хотелось Зине…

– Да, письмо!

Отец и Антон, уютно обнявшись, сидели на диване и читали «Сказку о золотой рыбке».

А Зина шла вместе со своими школьными друзьями по мягкому теплому проселку с розовой кашкой по краям, полола в колхозе капустные грядки, сбегающие к реке, купалась в этой веселой речке с осокой и стрекозами; выступала в колхозной избе-читальне (читала стихи), варила на костре кашу…

«Андрюшка, такой нескладный, повесил сушить свои башмаки над костром, и один башмак упал прямо в огонь. Пока спохватились, а он уже обгорел весь, подметка отстала. Привязали веревочками, так теперь и ходит…»

– Эх ты, Андрей!.. – тихонько смеялась Зина. «А когда из Москвы уезжали, собрались все на платформе. Уже гудок, а Артемий все не командует посадку. Уже надо скорей садиться, тогда он говорит: «А где же та беленькая девочка? Зиной, кажется, зовут?» Мы сказали: «Она не поедет», – и он был недоволен. И тут же велел идти в вагон…»

Зина несколько раз перечитала эти строчки. «А где же та беленькая девочка?.. Он был недоволен». Заметил, значит. Заметил, что ее нет! «Зиной, кажется, зовут?.. И он был недоволен». Он был недоволен! Он был недоволен!

«Под кустами растут высокие желтые цветы. По настоящему они называются «купальницы». А в деревне их зовут бубенчиками. И знаешь – это правильно, они совсем как бубенцы, на солнце они просвечивают и кажутся золотыми. А почему нельзя у нас во дворе сделать такую клумбу из этих бубенцов? По-моему, можно. Вот и из ромашек тоже…»

– Ну, теперь пойдет про цветы. Теперь все цветы, какие растут в лесу и на лугах, будут описаны здесь, – медуница, колокольчики, голубой цикорий…

Но вот, кажется, кончились цветы.

«Мальчишки тоже пололи капусту. И Артемий полол. Он большой, ему нагибаться трудно, сердился, а все-таки полол. Сима Агатова тоже сердилась. У нее это плохо получается, верхушки отрывает, а корни в земле, ну прямо чуть не плачет. Артемий говорит: «Мы тебя освобождаем от этой работы». А она: «Ни за что, какая же я, говорит, комсомолка? Тогда, значит, я белоручка, а не комсомолка!» И знаешь? Ведь в конце концов научилась полоть, упорная такая. А зато Андрюшка Бурмистров прямо за двоих может работать, руки у него очень ловкие, захватистые какие-то…»

– И я с вами! И я!.. – вдруг вырвалось у Зины.

Она испуганно посмотрела на отца и встретилась с его взглядом. Он смотрел на нее пристально, словно стараясь проникнуть в ее душу.

– Это я так, – виновато улыбнулась Зина, – я ничего!

«И потом – мы на молочной ферме помогли вычистить загон. Телятник только что построили, участок весь замусоренный, а телятам надо, чтобы чисто было. Вот мы всё расчистили, перетаскали с участка все щепки, стружки, кирпичи. И сейчас лужок совсем зелененький. А телята желтенькие, сантиментальские…»

– «Сантиментальские»! – Зина засмеялась. – Папа, слышишь? Там, оказывается, телята не симментальские, а сантиментальские! Эх, Фатьма!

«И потом смотрели, как доят коров электродоилками. Такие металлические стаканчики привешиваются. Я хотела попробовать – как это доят коров? Но мне доярка не разрешила, потому что я корове незнакомая и она молока мне из даст. Вот ведь какие они, эти коровы, капризные!

А потом доярки и скотники все собрались, и Артемий рассказывал им, что такое космический корабль, и как он сделан, и для чего летали люди в Космос, и еще Артемий рассказывал про всякие миры. И про Венеру, что на ней там вода и болота и, может быть, всякие динозавры. А на другой день мы видели Венеру. Мы на рассвете шли через овсяное поле. Овес был зеленый и весь в росе, небо чуть розовело на горизонте, а повыше оно зеленоватое. И вот в этом зеленоватом, над розовой зарей, висела большая белая звезда, она сверкала и была такой красоты, что сказать невозможно. Артемий сказал, что это и есть Венера. Эх, жалко тебя не было, может, ты потом нарисовала бы…»

В конце письма Фатьма сообщала, что пишет за себя и за Шуру, потому что Шура очень не любит писать письма.

«А тебя она очень любит. И все ребята тебя помнят…»

Зина задумалась, устремив глаза куда-то в далекую рассветную даль овсяного поля, серебряного от росы. Она видела это поле, видела сверкающую большую звезду, видела своих товарищей с рюкзаками за спиной, которые идут гуськом по тропинке и любуются красотой расцветающего летнего утра…

– А может, нам по-другому сделать? – сказал отец.

Зина очнулась.

– Папа, ты про что?

– Может, нам вот как сделать: мы с Антоном в деревню, а ты догоняй ребят.

– Да? А это разве можно?

Радость была внезапной: Зине в голову не приходило, что все еще можно поправить, вернуть, догнать.

– А почему же нельзя? Сядешь в поезд, пошлешь телеграмму. Они пишут, где остановятся в пути?

– Да. Они придут в Кострому, а потом сядут на пароход.

– Вот в Костроме ты их и встретишь.

Зина бросилась к отцу и, как маленькая, обняла его за шею:

– Папочка, как ты хорошо придумал! И как же это ты мог так хорошо придумать?

– А мы – без тебя, да? – спросил Антон.

– Видишь, какой ты! – упрекнул его отец. – Надо же и Зине погулять на свободе. А мы с тобой будем по воскресеньям на рыбалку ходить.

– Купаться будем?

– И купаться будем. И уху варить. А там грибы пойдут. Да мало ли!

Антон вздохнул и молча посмотрел на Зину. Зина в волнении прошлась по комнате. Она поедет, поедет, она догонит ребят, и все осуществится, о чем мечталось! Искоса взглянув на отца и Антона, она почувствовала, что у них не совсем ладно. Хоть и толкуют они про уху и купание, однако оба загрустили, что Зины-то с ними не будет. На минутку сердце ее затосковало, жалко оставлять их… Но радость предстоящего затопила все другие чувства. Она поедет, поедет! Она догонит! Ой, как обрадуются ребята, когда она явится к ним!

– Папа, значит, мне написать им, что я еду?

– Конечно. Адрес-то есть?

– Адрес есть! Вот – Кострома, почтамт, до востребования.

– Пошли телеграмму, сообщи, когда будешь. До Костромы ехать всего только ночь.

– Значит, надо рассчитать. В Костроме они будут второго июля – через семь дней.

– А через шесть ты выедешь.

– Одна?..

– А что ж такого? Вечером мы с Антоном тебя проводим. А утром ты встретишься с ребятами. Даже некогда тебе будет и одной-то побыть.

– Папка, спасибо тебе!

На другой день к вечеру Стрешневы получили телеграмму: у Кати ангина в тяжелой форме, и заведующая просит приехать.

Телеграмму получила Зина. Она вошла с ней в комнату, перечитала еще раз краткие строчки, стараясь осмыслить, что произошло. А когда осмыслила – закрыла лицо руками и заплакала, опустившись на стул. Слезы хлынули ливнем, заливая лицо, они текли по рукам меж пальцев. Жалко было бедную маленькую Изюмку, которая вся в жару лежит сейчас в изоляторе. Жалко себя и всех своих сразу исчезнувших радостей. Вся душа возмущалась оттого, что так внезапно нехорошо повернулась жизнь…

НЕУДАЧНАЯ ВСТРЕЧА

Клеткин стал задумываться. С того утренника в клубе, когда расхваливали всяких там малявок, он почувствовал себя чем-то оскорбленным. Подумаешь, артист – Антошка Стрешнев: надел на себя раскрашенный шар да и бегает. А какой же он актер, если его лица не видно? У настоящего актера все на лице: горюет – так горе, а радуется – так радость. А если закрыть лицо, то всякий дурак сыграет. И пусть этот Антошка спасибо скажет, что Яшка молчал. А то как крикнул бы: «Вишневое варенье!» Ну и все. И скуксился бы сразу, вот тебе и актер! Сеанс окончен!

А вот если бы Яшку позвали и сказали бы: «Яшка, хочешь роль играть?» Вот тогда и увидели бы, какие настоящие актеры бывают. Он бы самого Чапаева мог сыграть. Только вот ростом еще маловат!

Ну ладно, пускай не Чапаева. А уж разведчика-то сыграл бы! Только разве позовут?

Яшка с унылым раздумьем сидел у окна возле чахлого фикуса и играл сам с собой в карты. Он обыгрывал своего невидимого партнера как хотел, подмешивал себе тузов, брал себе козырей, а простую масть подбрасывал партнеру… Но где-то, вторым планом, шли неотвязные мысли о том, что жизнь у него складывается как-то неладно. Вот и товарищей у него никаких нет, один да один…

Для разнообразия Яшка начинал ругаться со своим партнером:

– Ты что – плутовать? А ты знаешь, что за это бьют? То-то у меня! Как дам раза, так и засохнешь!

И он лупил картами воображаемого противника, хлестал ими по столу.

– Что – получил? Теперь запомнишь, не будешь семеркой короля брать!

А мысли текли своим чередом. Надо куда-то подаваться. Вчера в клубе он слышал, как ребята в красных галстуках разговаривали про Артек. Море там теплое. Купайся с утра до ночи. И даже ночью не остывает – лафа! И всякие персики, мандарины на деревьях растут. Еще пароходы огромные ходят по морю, пристают к Ялте. И там, в Ялте, иногда стоят всю ночь, огней от них – полное море. Постоят-постоят, а потом вдруг снимутся и тихо уйдут. Вокруг света…

А что, если Яшке забраться на такой пароход? Ведь он как большой дом все равно. Яшка спрячется там, и не найдет его никто. А что? Теперь вон сколько людей ездит вокруг света. Чего ж Яшке дома сидеть? Во дворе жарко, скучно. Дома мать с отцом только и знают что ругаются. А если не ругаются друг с другом, то ругают Яшку. Очень интересно, что ли?

– Чем ходишь? – закричал Яшка, стараясь прервать свои тревожащие душу мысли. – Козырным королем? Эх, простофиля! На короля-то здесь тузик есть. Всё – и ваших нет!

Вот на соседнем дворе в карты играют – это да! На деньги. Много выиграть можно. Только там все взрослые, Яшку не принимают. Как вечер, так выходит к деревянному столу под тополем жилец дядя Павел. Он молодой еще, а у него черная борода. Интересная борода: на щеках растет, а на подбородке нет. Идет по двору и уже карты тасует. Ух и ловкий игрок, везет ему! Сначала проиграет немножко, а потом и начнет загребать. Другие ругаются, а чем дядя Павел виноват? Один раз и Яшкин отец всю свою получку проиграл. Вот-то было ему от матери! И дяде Павлу от нее попало. А за что? Везет человеку, и всё. Он даже и не работает нигде. Зачем ему работать? И так денег сколько хочешь. Вот бы Яшке так играть научиться. Да и научился бы, но не принимают. Дядя Павел хотел было принять, да другие не велели, нечего, дескать, ребятишек обманывать. А какой же обман, когда ему карта идет? Может, и мне пошла бы… Правда, говорят, что он нужную карту в рукав прячет. Вот бы узнать, как это он…

Кто-то неожиданно постучал в дверь.

– Не заперто! – крикнул Яшка.

Дверь открылась, и в комнату вошла Зина Стрешнева. Яшка растерялся, глаза у него забегали. Чего это она пришла? Знает, что мать с отцом на работе…

Зина лишь два дня тому назад вернулась от Изюмки. Печальные дни в затененной комнате изолятора, тяжелые ночи, полные тоски и страха, у постели задыхающейся сестренки. Отчаяние и бессилие помочь. В эти дни Зина не видела ничего вокруг. Было только одно – душный зной длинных, однообразных, полных тоски часов и ночной страх за эту маленькую жизнь, которая могла угаснуть.

Нет, она не могла угаснуть. Зина эту мысль гнала с отчаянием и ожесточением. Если бы жива была мама, разве дала бы она умереть Изюмке? Нет, никогда не дала бы. И Зина не даст! Нет, не даст!

Когда одолевала усталость и голова валилась с плеч, Полина Аркадьевна тихо обнимала Зину за плечи и отводила на постель.

– Поспи, я посижу. Я не отойду от Изюмки. Я не засну около нее, не бойся.

Изюмка бредила, звала Зину, глядя ей в лицо, и не узнавала. Еле справляясь с рыданиями, Зина с ужасом прислушивалась, как что-то хрипит и клокочет в маленьком горле и дыхание со свистом прорывается сквозь этот хрип, как ее бедная младшая сестренка изо всех сил борется за свою жизнь…

Все эти дни и мучительные ночи были до конца, до последней минуты заполнены страхом и борьбой с болезнью. Глаза видели только раскрасневшееся от высокой температуры Изюмкино лицо, уши слышали только ее затрудненное дыхание. И больше ничего. Может, и в эти дни цвели желтые бубенчики на луговинах и жужжали пчелы в липовых цветах, может, люди пели песни и купались в реке, а ночью светила луна и искрились звезды – Зина не знала.

Каждый вечер после работы появлялся отец. Его потемневшее лицо с запавшими черными глазами, его неуклюжие попытки помочь, его тревожные расспросы и разговоры с врачом – все это еще больше мучило Зину. Она изо всех сил старалась успокоить отца:

– Ну что ты? Обыкновенная детская болезнь. – Она повторяла то, что ей самой, утешая, говорил врач. – Все дети болеют ангиной, но ведь никто не умирает же. Только нужен внимательный уход, вот и все. Что ж ты, папка, думаешь, что я без тебя не сумею? Вот еще. Не беспокойся. Здесь и врач все время, и Полина Аркадьевна, и я. Чего ты? Вот еще, испугался! Поезжай, ведь тебе завтра на работу!

У Зины были союзники. Врач объяснял отцу, что его присутствие здесь никому не нужно, болезнь тяжелая, но катастрофой не грозит. Полина Аркадьевна журила его и тоже успокаивала как могла. И бедный отец наконец уходил, ссутулив свои широкие плечи. Зина каждый раз стояла у ворот и глядела, как он уходит. Эта понурившаяся голова, эта неуверенная походка охваченного горем, растерявшегося человека… Зина плакала, глядя ему вслед. Бедный, ведь он не забыл, как словно из рук ушла в могилу их мать. Он никогда не забывает этого. Он не прощает и не простит себе ее смерти. Как же не дрожать и не трепетать ему теперь, когда может вот так же уйти ребенок? Пет, нет, Зина не даст уйти ребенку, нет, не даст!

Однажды, подкошенная усталостью, Зина очень крепко уснула в белой прохладной комнатке Полины Аркадьевны. И тотчас, лишь закрыла глаза, оказалась среди своих друзей. Они жгли костер, Фатьма подкладывала сухие ветки, высоко плясал оранжевый, с лиловыми язычками огонь. И сквозь высокое пламя Зина видела смутные лица Андрюшки, Васи Горшкова, Симы. И дальше всех сидел Артемий. Ребята разговаривали о чем-то, а Артемий сидел и молчал.

«Что же вы ничего не говорите мне? – хотелось крикнуть Зине. – Разве вы не видите, что я уже с вами?»

Но она пыталась крикнуть, а получался только шепот, и ребята ее не слышали, пламя костра мешало, оно слепило, и лицу было горячо. Зина удержала руку Фатьмы:

«Не надо больше сучьев, очень большое пламя, жарко…»

И открыла глаза. Ее разбудило солнце, проникшее из-за шторы. Счастливое настроение сна еще владело ею, так было хорошо ей только что. Но лишь мысли вернулись к действительности, Зина вскочила со страшной тоской: Изюмка!

Кое-как, на ходу подбирая волосы, она бросилась в изолятор, сердце сжималось от предчувствия беды. Как она могла уйти и заснуть, как она могла оставить Изюмку? Ей казалось, что только ее присутствие держит маленькую сестру. Что, пока Зина около нее, Изюмка будет жива, что только Зина может защитить ее.

С широко раскрытыми глазами, с перехватившимся дыханием она открыла дверь.

– Входи, входи, Зина! – вдруг встретил ее веселый голос Полины Аркадьевны. – А мы тебя ждем!

Изюмка, увидев Зину, попробовала приподняться, но Полина Аркадьевна удержала ее. Изюмка улыбнулась:

– Зина приехала! А папка с Антоном?

У Зины слезы подступили к глазам:

– Это кончилось? Все?

– Все, все, – успокоила ее Полина Аркадьевна. – Теперь только поправляться. Ну уж тут мы не замедлим. Как думаешь, Катя?

– Не замедлим, – повторила Изюмка.

Зина заплакала и засмеялась. И в это утро она снова увидела, что желтые бубенчики цветут на лужайках, и что в липовых цветах жужжат пчелы, и дети поют, отправляясь купаться на реку…

И вот теперь, вернувшись, она сразу направилась к Яшке. Уж если она справилась с такой страшной бедой, отстояла Изюмку, – неужели тут не справится?

– С кем это ты играешь? – спросила Зина, кивнув на карты.

Почувствовав насмешку, Яшка смешал карты и надменно поднял свой широкий, похожий на маленький шалаш нос.

– А тебе чего?

Зина огляделась:

– Эх, ты! Лето, солнце на улице. А ты сидишь тут, в карты сам с собой играешь. Хоть бы в комнате прибрался, всё матери поменьше работы.

– А чего тут прибираться-то?

– Как – чего? Подмел бы. Половики вытряс бы.

– А что я бабьи дела буду делать?

– Подумаешь, мужчина какой! Просто скажи, что лень, вот и все.

– И сеанс окончен, – нечаянно для себя закончил Яшка.

– Тебе бы только сеанс! Вон хоть бы уши вымыл!

Яшка насупился:

– Ну и ладно. Тебе-то что?

Зина рассердилась:

– Конечно, никому до тебя дела нет! Учительница сколько раз приходила, время теряла с тобой да себе нервы дергала. Ребята приходили, уговаривали, нянчились. Подумаешь, цаца какая здесь сидит!

Яшка рассердился тоже:

– Ну и цаца! Ну и сижу! А тебе-то что? Я, что ли, к тебе пришел? Пришла да еще кричит здесь. Испугался!

Зина поняла, что она сейчас все испортит. Зина так редко теряла самообладание, она была добра и ласкова. Но Яшка Клеткин одним своим видом постоянно выводил ее из себя. Однако, уж если пришла, так надо держаться как следует. Ведь ей так трудно было заставить себя прийти сюда.

– Да, ты прав, – сказала она. – Пришла да и кричу.

Чтобы справиться со своим раздражением, Зина принялась мыть чайную посуду, с утра оставленную на столе.

– Принеси полотенце.

– А я знаю, где оно?

Зина вышла в кухню, нашла полотенце, вытерла чашки и убрала в шкаф.

– Ступай тряси половики, я пол вымету.

– Очень надо.

– Ты, оказывается, лентяй. А я хотела тебя к нам позвать. Но раз лентяй…

– А куда позвать-то?

– Вытрясешь половики, тогда скажу. Ну, собирай!

Яшке не хотелось вытрясать половики. Ну их совсем, пыли от них – не продохнешь! Но он все-таки нехотя встал со стула. Как интересно получается: только что он мечтал о том, чтобы его позвали в лагерь, – и вот, зовут! А зачем? Ну ладно уж, вытрясет, ему не трудно.

Яшка, не теряя своей надменности, принялся собирать половики. Он небрежно сдвигал их ногами, не желая нагнуться. И больше всего боялся, как бы Зина не заметила, что он очень рад ее приходу и что ему очень хочется узнать, зачем она его зовет в лагерь.

Когда он принес со двора вытрясенные половики, Зина уже домела комнату.

– Стели.

Но Яшка терпеть не мог стелить половики. Он бросил их на пол и, насвистывая «Трех поросят», отошел к окну.

– Ну что ж ты, Клеткин? – Зина не могла назвать его Яшей, а Яшкой не хотела. – Давай закончим дела, а тогда уж будем разговаривать.

– А чего мне с тобой разговаривать? – огрызнулся Яшка. – Пришла да еще командует здесь!

Довольно, наработался. Небось всех – Витя, да Митя, да Саша. А как его – то «Клеткин»! Если он плохой, так нечего и приходить и звать куда-то.

– Ну раз ты ленишься, так я сама. – Зина принялась расстилать дорожки. – Если ты даже этого не умеешь…

– Ну и не умею. И не хочу уметь. И ступай отсюда – я комнату запру. Мне по делу надо.

Яшка надвинул кепку, взял ключ и стал у двери. Зина удивленно уставилась на него:

– Что это ты вдруг? Ведь мы же хотели с тобой о лагере поговорить?

– Хотел, а теперь не хочу. Все. Сеанс окончен.

Зина смутилась. Яшка не доходил ей и до плеча, а разговаривает так, будто он старший, а она малявка, «уа-уа».

– Значит, тебе только в карты играть интересно да деньги выпрашивать!

Зина сказала это и почувствовала, что еще больше испортила дело. Яшка взглянул на нее зло и дерзко:

– А ваш Антон не выпрашивал? Ступай Антона учи. А меня учить нечего, у меня мать с отцом есть! Уходи, я дверь запру.

Зина молча вышла из комнаты. Она, не оглядываясь, прошла через двор до калитки. Калитка захлопнулась.

Яшка, выскочив за ней следом, смотрел, как она уходила. Ему очень хотелось, чтобы она оглянулась, чтобы позвала еще раз… Может, он и не пошел бы, но все-таки ему очень хотелось, чтобы еще раз позвала его. Но калитка захлопнулась. Больше никто не придет за ним. Кому же он такой нужен? «Тебе, Клеткин, только бы в карты играть!..»

Ну и ладно! Ну и в карты! Яшка запустил руку в карман, достал горсть серебра. А чего это его не принимают играть, если у него есть деньги?

И, насвистывая как можно громче и веселее, Яшка сбил на затылок кепку и, сунув руки в карманы, с независимым видом, вразвалку отправился на соседний двор, к дощатому столу под тополем. Если он хорошенько попросит дядю Павла, так, может, и примут.

Зина пришла домой расстроенная. Какой же из нее вожатый? С хорошими, послушными ребятами каждый справится. А вожатым должен быть такой человек, который к каждому, даже самому разболтанному мальчишке сумеет подойти, сумеет подружиться с ним и увлечь его пионерскими делами.

Отказаться? Но Елена Петровна недавно сказала:

«Нельзя Яшке оставаться одному. Да он один и не останется. Мы откажемся, а какой-нибудь дядя Павел его приголубит!»

Нет. Нельзя отказываться! Нельзя.