Лезвие бритвы. Иван Ефремов. Часть вторая

Черная корона

Глава 1
Берег скелетов

Необычно суровый январский холод стоял над Неаполем. Лазурный серп залива потемнел, тонкие облака задернули небо, придавая ему безрадостную белесость. Город замер, окутался синим дымом очагов и печей.

Художник Чезаре Пирелли согнулся в кресле, посасывая отсыревшую сигарету. От невеселых дум лицо художника казалось старше; плед, наброшенный на колени, придавал ему вид больного человека.

– Довольно, Чезаре, или я перестану верить, что тебе двадцать шесть лет! – послышался звонкий голос.

Груда халатов и одеял на широком диване зашевелилась. На середину комнаты выпрыгнула растрепанная молодая женщина, поднялась на носки и выгнулась своим гибким телом, едва не падая. Быстро, пританцовывая, прошлась по комнате, закуталась в одеяло и, усевшись напротив Пирелли, потребовала сигарету.

– Раньше ты был другим, – сказала она, прищуриваясь от дыма, – или мне это только казалось? С тех пор как ты вернулся из Рима… Ну, не состоялся большой заказ, подумаешь! Проживем до весны.

– До весны-то проживем, а дальше что? Я как ремесленник, изготовляя вещь, думаю лишь о ее продаже. Художник выполняет поставленную себе задачу, но не для меня эта роскошь.

– Весной всегда что-нибудь случается. Найдется выход и на этот раз. Бери пример с меня.

– Пример чего? Легкомыслия?

– Каро мио, тебе пора поступать на службу. Устройся хотя бы секретарем к какому-нибудь профессору. Лучше всего к приезжему археологу. Это просто, особенно если ты научишься рисовать черепки. Маленький, зато верный заработок. Через десять лет купишь две комнатенки, «Фиат Миллеченто» и сможешь жениться.

– Не на тебе ли?

– Милый, мне двадцать два года, и я еще не стремлюсь к тихому счастью. Я вернусь к тебе лет через пятнадцать-двадцать!

– Рисовать черепки?! Леа, ты просто глупая девчонка. Должен же я, наконец, сделать что-то серьезное, большое! И я способен на это! Хватит с меня картинок для рекламы или «ню» с прекрасной итальянки…

Леа вскочила и вызывающе выпрямилась.

– Если кто из нас глуп, то это ты, Чезаре! Я тоже немного смыслю в искусстве. Хочешь создавать серьезное, большое? Мой мальчик, где ты найдешь босса, который даст тебе такую работу! Тебе придется лет тридцать работать над тем, что ты называешь пустяками. Потом жить впроголодь, чтобы протянуть те годы, когда ты будешь создавать свое, настоящее. Если тебя раньше не снесут в больницу или на кладбище…

Художник с удивлением посмотрел на Леа. Ткнув окурок в пепельницу, он отбросил плед и грохнулся к ногам девушки, заламывая руки. От неожиданности Леа вскрикнула, рассмеялась и погладила склоненную голову Чезаре.

– Так лучше, мой мальчик. Рисуй пока картинки. А станет тепло – увидим, у меня есть кое-какие планы. Но сначала поедем в Калабрию, на Ионическое море. Мы провели там чудесные месяцы, когда ты учил меня плавать с аквалангом!

Леа уселась в кресле, извлекая сигарету из мятой пачки. Вой холодного ветра за окнами действовал угнетающе.

Чезаре присел на ручку кресла и обнял Леа за плечи. Она молча курила, устремив взгляд на темное окно.

– Не огорчайся, кариссима, – тихо сказал художник, касаясь губами ее душистых волос.

– Чезаре, дорогой, не жалей меня, – внезапно рассмеялась Леа. – Я не горюю, я задумалась. Ты знаешь, мне сейчас пришло в голову такое!.. Ох!

– Если что тебе придет в голову, так это будет – ох! – с нежностью ответил художник, вставая. – Говори, а я похожу, холодно!

– Я была недавно у твоей тети…

Чезаре насмешливо фыркнул.

– Погоди, не торопи меня, я могу сбиться! Молчи и зажги мне сигарету!.. Там был старый моряк, он твой дальний родственник.

– Аглауко Каллегари, он? Что его занесло в богобоязненное семейство?

– Я и сама не понимаю. Он был не в своей тарелке. Под конец мы с ним уединились в прихожей, курили. Он мне рассказывал про Берег Скелетов. Мамма миа, как интересно!

– И ты мне ничего не сказала?

– Не успела! Насквозь промерзла.

– Странно…

– Замолчи наконец! Слушай, или я кинусь на тебя и вцеплюсь в волосы, дрянной мальчишка! Берег Скелетов где-то в Южной Африке, бывшая германская колония, которую заграбастала себе Южно-Африканская Республика. Так прозвали это место потому, что там было много кораблекрушений и пустыня, очень опасно: везде открытый берег и страшный прибой. И нет воды, на пятьсот миль пески и низенькие горы. Это запретная страна, потому что на берегу находятся алмазы, а хапуги южноафриканцы не дают их разрабатывать, чтобы не сбить цену на свою монополию. Но в пустыне постоянной охраны не поставишь, там только патрули. И смельчаки иногда успевают за несколько дней обеспечить себя на всю жизнь… Я подумала…

– Поехать туда? Как это на тебя похоже! А дядя Аглауко не говорил, скольких поймала полиция…

– Чезаре! Ты мне начинаешь надоедать! Болен, что ли? Откуда у тебя это хныканье, от тетки?

– Ну, говори, говори, – примирительно улыбнулся художник.

– Так вот, капитан Каллегари подружился в Анголе с одним моряком, португальцем. Тот сколько-то лет назад нанялся в экспедицию морских исследований. Оказалось, это просто компания охотников за алмазами. Они высадились на Берег Скелетов и пробыли там целую неделю. Явилась полиция. Целый отряд на верблюдах! Главный из авантюристов – его тяжело ранили – бросился в прибой и как-то сумел выплыть к яхте, стал тонуть. Тогда моряк-португалец с яхты бросился в море и спас его. То есть все равно не спас, потому что авантюрист умер от ран. Но перед этим он рассказал матросу, который его спас, что они наткнулись на место с крупными алмазами. Они успели скрыть и место, и уже собранные алмазы от полиции. Умирающий набросал карту места и отдал португальцу, а тот дал капитану Каллегари снять копию. На всякий случай, потому что сам он не надеялся попасть туда.

– А почему ты думаешь, что эта карта – настоящая? – спросил заинтересованный Чезаре. – Никаких планов с алмазами и в Анголе, и в Южной Африке, в каждом порту – сотни для доверчивых дураков. – Леа торжествующе улыбнулась:

– Потому что португалец не пытался продать его и не уговаривал капитана ехать туда. Он дал так, в знак дружбы, ничего не прося взамен. Это похоже на правду. А потом, это даже и не так важно!

– Опять ты играешь в таинственность!

– Да нет же! Я подумала, что надо туда явиться с аквалангами, нырять под прибой, выходить на берег в любом месте и сразу удирать в море, чуть только полицейские собаки этих жадюг покажутся вдали.

– Не лишено остроумия! И ты сказала это капитану?

– Разумеется, как я могла удержаться? А он стал размахивать руками и пожалел, что не знает человека, который бы решился финансировать подобный рейс.

– Все это интересно, но какое имеет отношение к нам, к тебе и ко мне?

– Вчера ты познакомил меня со своим знаменитым другом, с которым приехал из Рима. Разве ты забыл, что он приглашал нас на свою яхту в путешествие? Завтра мы обедаем с ним.

– И неужели ты думаешь… Миллион дьяволов, все может быть. Иво мне жаловался, что его карьера окончена, что он сошел с круга. И действительно, для него дело дрянь, если целый год нет ангажемента! Нагрянут кредиторы, и прощай яхта, прощай вилла! Он хочет бежать от них в море.

– Мы можем принять его приглашение. И, в свою очередь, уговорить его плыть к Берегу Скелетов… с дядей Каллегари в качестве бесплатного капитана.

– Девочка моя, да это готовый план! Ты меня победила! Я спускаюсь вниз и звоню старику Аглауко, если он примет нас вечером, то придется раскошелиться на такси и бутылку. Ну, ничего, завтра за обед заплатит Флайяно, пока он может это сделать!

Погода не улучшилась и на следующий вечер, когда Чезаре и Леа сидели за столиком ресторана вместе со старым капитаном Каллегари. Иво Флайяно чуть опоздал и теперь торопливо шел через зал, высокий красавец, привлекавший всеобщее внимание. Его сопровождала молодая дама в сильно открытом вечернем платье.

Ее спадавшие на плечи волосы отливали медью и вились естественными волнами. Загар на голых плечах тоже был медного оттенка. Раскосые глаза под резкими черными бровями смотрели проницательно и свысока. Она приветливо улыбнулась представленным ей мужчинам, окинула оценивающим взглядом подругу художника и медленно опустилась на подставленный стул. Иво отправился совещаться с метрдотелем – как у каждой «кинозвезды», у него везде были друзья.

– Так вы Леа? – небрежно сказала дама. – А я Сандра. Я слышала похвалы вам от Иво.

– Он же видел меня вчера впервые!

– Значит, ему говорил ваш… Чезаре.

– Чезаре меня никогда не хвалит. Его тайная и беспредельная любовь – Зизи Жанмер!

– Откуда ты взяла! – воскликнул Чезаре.

– Сейчас мода на девушек с порчинкой, – притворно пригорюнилась Леа, – я всегда была слишком добродетельна и слишком нормальна для тебя!

– Слушаю и думаю, что, не видя тебя, можно представить величественную богиню, – усмехнулся Чезаре, – а на самом деле – кнопка! Конечно, ты не подходишь под модную модель. – Леа вспыхнула.

– Удивляюсь лицемерию мужчин. Есть в Лондоне красавица, диктор телевидения и актриса театра принца Уэльского – Сабрина. Предмет поклонения! Как пишут в газетах, она чудо, великолепие! Ей даже разрешено к номеру своего автомобиля добавить С-49, что означает: «Сабрина, 49 дюймов», это окружность ее бедер. А на картинках рисуют тонких, как стебельки, долговязых девчонок!

Сандра дружелюбно рассмеялась. Вооруженный нейтралитет женщин перешел во взаимную симпатию. Они заговорили о последних римских новостях. Капитан, смущенный присутствием двух хорошеньких дам и кинознаменитости, помалкивал. Однако отличное вино скоро разогрело старика. На столе появился потертый кусок коленкоровой кальки. Возбужденная Леа протараторила эпопею неудачливых алмазных хищников и свой проект. Сандра наклонилась вперед, и ее взгляд, только что мечтательный и рассеянный, сделался глубоким и твердым. Иво закуривал уже третью сигарету подряд. Наконец владелец яхты откинулся на спинку стула и медленно заговорил, как бы опасаясь неосторожного слова:

– Черт его знает, может быть, и стоит попробовать. С аквалангами риск не так уж велик. В Анголе драка, и мы успеем кое-что, если случайно не подвернется патруль на объезде. Хуже, что экспедиция эта была в сорок шестом году. От тех камней ничего не осталось.

– А нам не стоит на них рассчитывать, – вмешалась Леа. – Мы знаем место, где искать. Это громадное преимущество перед всеми другими, идущими наугад. Надо бы этот план скорее привести в исполнение: аквалангистов становится все больше, и не мы одни можем оказаться догадливыми. А если так, то южноафриканские жадюги сумеют подготовиться.

– Если уже не сумели, – согласился Флайяно. – Ну, это узнаем, лишь попробовав, не иначе. По старой южной пословице: поцелуи и щипки не оставляют ран.

– Но полицейские автоматы оставляют, – рассмеялся Чезаре.

Леа гневно вспыхнула. Однако ее опасения были напрасны. Киноартист увлекся азартом опасности и наживы, погубившим миллионы игроков с судьбой. Иво наклонился к Сандре. Слово за тобой! Ведь мы хотели плыть в Новый Орлеан к шестому марта, к карнавалу Марди Грас. А тут, выходит, надо действовать немедленно, пока в Южном полушарии еще лето…

– В ад Марди Грас, как сказала бы американка, – ответила Сандра низким, хрипловатым от волнения голосом. – По рукам, испробуем счастье. – Сандра встала и протянула обе руки капитану и Чезаре. – Плывем, пока нас не завалило снегом в Неаполе. На юг, в тропические моря!

Все встали, пожимая друг другу руки. Иво прикоснулся к плечу капитана и сказал:

– Позвольте представить командира яхты «Аквила»! – Старый моряк поклонился, остальные зааплодировали. Чезаре взял Иво и Леа под руки и, подражая Иво, торжественно произнес:

– А я представляю вам трех аквалангистов экспедиции, впрочем, может быть, их будет четыре? Как вы, Сандра?

– О нет! Мне придется взять на себя кухню. Но не посуду – посуда на всех, или мятеж в открытом море!

Капитан Каллегари откашлялся и степенно проговорил:

– Только вот что, господа. Наверное, вы не представляете силы врага, которому мы можем попасться. Ди-Ти-Си – Алмазная торговая компания, возглавляемая фирмой «Де Бирс», жестоко борется за свою монополию. Этому алмазному синдикату удалось поднять цену на ювелирные алмазы за тридцать лет больше чем втрое: с семидесяти до двухсот тридцати английских фунтов за карат. В это же время открыли столько новых месторождений, что, если бы пустить их в разработку, алмаз стал бы полудрагоценным камнем. Следовательно, их задача не только не давать разрабатывать месторождения, но и всячески бороться с нелегальной добычей, со скупкой и контрабандой алмазов. «Де Бирс» организовала пять лет назад международную алмазную охранку, куда, привлекая крупным заработком, сманила лучших детективов Англии. У них на откупе алмазный детективный отдел южноафриканской полиции, они связаны с международным объединением полиции. И у них действительно длинные руки, достающие по всей Африке. Мужчины сами понимают, но дамы… способны ли вы держать язык за зубами до отплытия? Абсолютно никому! Молва и раньше катилась по свету скорее самого быстрого корабля, а сейчас она все равно как молния. И провал наш обеспечен еще в тот момент, как мы снимемся с якоря в Неаполе!

– Никому, нигде, никогда! – Веселые и возбужденные лица женщин стали серьезны.

– Еще вопрос, – продолжал моряк. – Про яхту я знаю, но кто команда?

– Все свои. Мотористы – мой старый друг-инженер и мой шофер, матросы – два преданных мне калабрийских парня. Штурман – лейтенант нашего флота в отставке.

– Они тоже в доле?

– Не знаю. Они ведь плывут для прогулки. Пойдем потом в Кейптаун, на Цейлон, в Японию…

– Ой, ой, бойтесь Кейптауна! Когда там станет известно, что мы шли вдоль Берега Скелетов, можно подвергнуться внезапному обыску. Но обо всем этом подумаем по дороге. До Гибралтара и потом до Зеленого Мыса штормов хватим…

– Ох! – шаловливо поморщилась Сандра.

– Да, синьорина, это плавание будет нелегким, – серьезно предупредил капитан.

Но ни капитан Каллегари, никто из компании задорных молодых людей не представлял себе всей трудности фантастического предприятия, на которое они пошли по плану Леа.

Берег Скелетов – так моряки прозвали Каоковельд – побережье пустыни Намиб в Юго-Западной Африке, между Китовой бухтой и портом Алешандри в Анголе. «Каоковельд» на языке местных обитателей-кочевников гереро значит «берег одиночества», а искатели алмазов еще прозвали его «берегом алмазов и смерти». На пространстве от Анголы до Китовой бухты пустыня на протяжении восьмисот километров вдоль моря и на двести в глубь материка почти безводна и необитаема. Это на руку крупным дельцам – воротилам политики Южно-Африканской Республики, которая получила мандат на эту территорию бывших германских колоний и так «заботится» о стране, что запретила кому бы то ни было являться сюда без специального разрешения, получить которое очень трудно. Секрет прост: на южном продолжении пустыни Намиб, на побережье Намакваленда, алмазы находятся в огромном количестве. Вся эта страна сделана запретной зоной, обнесенной проволокой высокого напряжения, и охраняется постоянной стражей. Всякому, кто пожелает выехать из Намакваленда, вернее, из его запретной зоны, включая полицию, делают рентгеновское просвечивание и лишь после этого дают пропуск. Все эти меры, чтобы предупредить обесценивание алмазов, составляющих (вернее, составлявших до открытия алмазных труб в Сибири) мировую монополию и обеспечивающих огромные доходы владельцев кимберлитовых разработок. Алмазы в Каоковельде не разрабатывались, но Южно-Африканская Республика не без основания считает, что они там есть. Поэтому можно обречь доверенную по мандату страну оставаться пустыней, можно запретить туда доступ всем, включая научные экспедиции, лишь бы алмазы навсегда остались лежать в песках Берега Скелетов бесполезными сокровищами.

Может быть, с точки зрения буржуазной морали браконьеры, пробирающиеся в запретную страну, преступники. Но всякий свободомыслящий человек будет скорее на их стороне, чем на стороне пользующихся властью мерзавцев, не допускающих мир обогатиться таким важным в технике и столь красивым камнем, как алмаз. Россказни, что удешевление алмазов уничтожит половину промышленности Южной Африки, – разве это оправдание? Промышленность, которую надо поддерживать высоковольтными ограждениями и запретными зонами, пусть она провалится в ад!

По счастью для искателей алмазов, Берег Скелетов слишком огромен и пустынен. Но это счастье оборачивается другой стороной, потому что преодоление трудностей Каоковельда смертельно опасно для одиночных искателей, а организованные экспедиции требуют такой конспирации, какой не владеют неподготовленные люди.

Сокровища охраняют быстрые патрули на высоких беговых верблюдах, автомобили, самолеты, сторожевые суда. Но главный страж – сам океан, несущий к Каоковельду отголоски антарктических бурь. Упорный тяжелый прибой беспрестанно бьется об открытый на весь безмерный простор Южной Атлантики берег. Вот настоящий страж сокровищ, подлинных и мнимых, скрытых в белых песках Берега Скелетов. Может быть, алмазов в этих песках меньше, чем остатков кораблей и костей моряков с древних галер и с современных лайнеров. Опасность Каоковельда не только в отсутствии бухт, хоть сколько-нибудь защищенных от сильных штормов, нередких в этих водах. И даже не в отсутствии точных карт. Новая аэрофотосъемка уже решила эту прежде непосильную для Британского адмиралтейства задачу.

Берег Скелетов – это край древнего африканского горба земной коры, который беспрерывно поднимается в течение уже миллионов лет. Потому здесь смыты все верхние покровы горных пластов до самых древних пород основания земной коры. Геологи совсем недавно определили возраст этих пород в пять миллиардов лет, то есть он близок к возрасту всей нашей Галактики. Здесь выпучиваются земные недра, залегающие под гранитной корой, тяжелые рассланцованные давлением породы из особой разновидности граната – эклогиты. Оттуда сквозь трещины пробиваются под гигантским давлением струи раскаленных и сжатых до предела газов, несущие драгоценные алмазы вместе с разрушенными эклогитами. Южно-Африканский древний материк весь пронизан алмазными трубами, как, по-видимому, и похожий на него древний материк в центре Сибири.

Материк поднимается, и берег непрерывно наступает на море, как бы отбрасывая, оттесняя океан. Непрерывно изменяются глубины, из моря вырастают неожиданные рифы, приглубые мысы становятся вдруг гребнями подводных скал. И пополняется скелетами людей песок Каоковельда, может быть, самый предательский берег мира.

Искатели алмазов однажды раскопали холм песка в семнадцати километрах от берега и нашли в нем галеон – старинный португальский корабль. Скатанная прибоем галька тянется полосами в десяти километрах от берега, указывая, где бились волны Атлантики.

В середине прошлого столетия к югу от мыса Фрио моряки обнаружили в маленькой бухте древнюю мощеную дорогу, ведшую в глубь материка. Теперь она исчезла.

В 1909 году на севере Каоковельда разбился немецкий пассажирский лайнер «Эдуард Болен». И посейчас он стоит на ровном киле в километре от берега с уцелевшими мачтами и трубой, окруженный кустарниками. В жарком мареве пустыни кажется, что громадный пароход величественно плывет через низкие заросли. Неподалеку находится медный рудник, и нередко рабочие этого рудника устраивают в корабле свои собрания и игры. Тогда иллюминаторы светятся в ночи, оживляя мертвый корабль.

В 1942 году английский лайнер «Звезда Дунедина» налетел ночью на недавно поднявшуюся скауту и выбросился на Берег Скелетов, примерно посредине между Анголой и Китовой бухтой – городком Уолфиш-Бей. Часть пассажиров, преимущественно женщины, дети, больные, на спасательных шлюпках преодолели прибои и высадились на песчаный пляж. Высадка оказалась ошибкой и едва не привела к гибели всю высадившуюся группу. Люди, оставшиеся на корабле, прочно засевшем в прибрежных скалах, были спасены на следующий день подошедшими судами, – но все усилия перевезти высадившихся пассажиров через прибой обратно в море оказались тщетными. Спасательные шлюпки разбились, и шестьдесят три пассажира остались на берегу с ничтожным запасом воды и пищи. Попытки переправить через прибой плоты с водой и продовольствием не удались. На помощь вышли морской буксир и минный заградитель. Из ближайшего города Виндхука по железной дороге были немедленно отправлены две автоколонны грузовиков с приказом идти день и ночь через пустыню. Ведомые добровольцами и бушменами-проводниками, грузовики с чудовищным трудом достигли места крушения лишь через две недели вместо семи дней по расчету. К счастью, за это время два бомбардировщика, летчики которых проявили чудеса храбрости, сумели обеспечить лагерь беспомощных пассажиров продовольствием и в обрез – водой. Посадив свои машины на узком хребтике, единственном твердом месте, с которого можно было взлететь, они начали вывозить детей и женщин. Взлетный пробег бомбардировщика составлял около тысячи метров, длина всего хребтика была меньше восьмисот. Выбросив все, что можно, летчики трижды взлетали и садились. Один из самолетов безнадежно застрял в песках и был спасен лишь автоколонной, но потом все же разбился на берегу. Буксир, неосторожно приблизившийся к прибою, погиб, и его экипаж оказался в числе спасаемых. Ошибка поспешной высадки людей на страшный Берег Скелетов обошлась в сто тысяч фунтов, погибли морской буксир, самолет, несколько грузовиков. Два человека отдали свои жизни. Безграничное мужество и стойкость потребовались от нескольких сот людей, участвовавших в спасательных операциях. И все из-за того, что несколько десятков пассажиров пересекли роковую линию прибоя, естественную ограду Каоковельда!

Пассажиры разбившегося лайнера, блуждая по берегу в поисках плотов с продовольствием, наткнулись на остов деревянного корабля с уцелевшими мачтами. Как выяснилось впоследствии, эти мачты служили опознавательными знаками на навигационных картах не меньше полустолетия. Вокруг валялись деревянные бочонки, канаты, сапоги. Вещи рассыпались в пыль при малейшем прикосновении. Поодаль в песке, на глубине вполметра, лежали, попарно обнявшись, двенадцать человеческих скелетов, почему-то без черепов.

После спасательных операций были сделаны попытки выяснить, что это за судно. Нашелся глубокий старик – немец из Мариенталя, который ходил вдоль берега Каоковельда в 1883 году вдвоем с проводником – гереро и четырьмя ослами. Старик вспомнил, что он наткнулся на четырехмачтовый парусник, стоявший в бурунах прибоя. Его экипаж до последнего человека был мертв, трупы лежали на берегу. Множество гиен и шакалов скопилось на месте крушения, и люди поспешно удалились, стараясь отойти подальше до наступления ночи. Корабль и погибшие так и остались безвестными.

Мрачная сила Берега Скелетов была неведома молодым итальянцам. Уверенные в успехе, загоревшись мечтами стать независимыми без долгих лет труда на придирчивых и требовательных хозяев, они стремились к грозному Каоковельду, как к обетованной стране. Январское море не стелилось для них безмятежно-гладкой дорогой. Потрепанная бурями, измотанная качкой, прокоптившись в дыму дизелей, компания искателей алмазов сделала стоянку на островах Зеленого Мыса. Надо было осмотреть двигатели, кое-что починить и, главное, подготовиться к водолазным делам. Метеосводки сулили продолжительную тихую погоду. Тройка аквалангистов с Сандрой и лейтенантом в качестве помощников приступила к испытанию снаряжения. На юго-запад от Праи они нашли маленький уединенный пляж, быстро уходивший на глубину. Здесь, как и вообще у западного берега Северной Африки, море было идеально прозрачно. Вода под дном моторной шлюпки напоминала жидкий голубоватый хрусталь, и лодка казалась парящей в воздухе, высоко над дном.

Первой оделась Леа. Она стояла, умело балансируя на маленькой, спущенной за борт платформе, по щиколотки в воде, вполоборота, улыбаясь товарищам. Маска, сдвинутая на лоб, торчала над смеющимися глазами. Волосы, крепко завязанные узлом, блестели, как и смуглая, сохранившая загар поздних купаний кожа, в тон золотисто-коричневому купальнику. Белые цилиндры воздушных баллонов тяжело легли на спину, но Леа стояла прямо в ожерелье из гофрированных воздушных трубок на плечах. Ее низковатая крепкая грудь выдалась сильнее между лямками аппарата, длинные голубые ласты непомерно удлиняли ступни. Большой нож, подвешенный к поясу, придавал ей воинственный вид.

– Леа, смотри внимательнее, – озабоченно сказал Чезаре. – Насчет акул. Хоть нас успокоили, что здесь они редки, все может быть!

Леа кивнула и послала художнику воздушный поцелуй. Ловким движением она опустила маску на лицо, вставила в рот резину воздушной трубки. Леа скользнула в медленно вздымавшуюся громаду волны. Ее тело как бы размазалось, расплылось в движении жидкого хрусталя. Еще немного, и оно снова стало четким, приобретая нереальную синеву большой рыбы. Чезаре и Иво последовали за ней в нетерпении испытать ощущение первого погружения – пожалуй, самое большое удовольствие аквалангиста. Мгновенно исчезнет тяжесть цилиндров на спине, исчезнет и собственный вес. Человек станет птицей. Без усилий можно парить или погружаться, руки становятся крыльями. Чем прозрачней вода, тем сильнее чувство полета, дно видно далеко внизу, но нет страха падения. Здесь другой мир, где человек летает. Глухое молчание обступает подводного пловца, лишь слышен шум выдыхаемого воздуха и мягкое журчание воздушных пузырьков из регулятора. Земной мир звуков исчезает, придавая еще большую торжественность странному подводному царству.

Сандра и лейтенант остались вдвоем в мерно качавшейся шлюпке.

– Не завидно? – спросил морской офицер. – Мне просто стыдно, что я не умею…

– Мне завидно, но не стыдно, – презрительно сказала Сандра, подымая короткий носик, – плаваю я не хуже их!

– Японцы говорят, что девушка, которая не любит танцевать и плавать, не годится и для любви.

– А мужчина годится?

– Про мужчину ничего не сказано. Но я сознаю свой позор. Что поделать, война, потом интернирование в Египте, потом… да слишком много потом.

– Вы должны были быть совсем мальчиком в войну, – сказала Сандра, смягчаясь.

– Так оно и было. Шестнадцатилетний ученик военно-морского училища…

Они уселись на лесенку, опустив босые ноги в воду, плескавшуюся поверх платформы, курили, покачиваясь в такт шлюпке, и неторопливо беседовали. Легкий, какой бывает только в тропических морях, ветер раздробил сверкающую синеву, посеребрил волны тонкой рябью, унося к отдаленным берегам Африки влажный зной полдневного моря. Вдали показался небольшой пароход. Лейтенант вставил высокий шест в гнездо на носу и поднял на нем бело-красный флаг, предупреждавший по международному коду, что здесь действуют легкие водолазы, свободные от связи с судном.

Сандра поежилась в своем бикини – купальном костюме из двух узких полосок синего нейлона – и вдруг бросилась в воду. Легко и быстро она оплыла шлюпку, крутясь и кувыркаясь в воде, как дельфин.

Прошло около получаса. Аквалангисты должны были вернуться с первой тренировки. И действительно, синяя тень возникла в глубине, быстро поднимаясь. Леа, не узнаваемая сквозь воду из-за поднявшихся копной волос и маски, подплыла к платформе, уцепилась за ее край и была поднята в наземный мир лейтенантом.

– А где мальчики? – спросила Сандра.

– Сейчас появятся. Мы встретили акулу, рыбу-молот.

«Мальчики» вынырнули тут же, похваляясь, что встретились с акулой нос к носу.

– Порядочная! – кричал возбужденно Чезаре, помогая Иво отстегивать лямки и пояс. – Знаешь, метров пять!

– Под водой все – в полтора раза, значит, метра три, – невозмутимо поправила Леа, – так оно похоже на правду! Иво, вы что молчите?

Киноартист не ответил, находясь еще под впечатлением встречи с акулой. Леа была не права. Иво еще ни разу не видел таких больших акул. Сине-серая, под цвет глубокой воды, она двигалась с легкостью мощной, замедленной торпеды. Неправдоподобно широкая голова походила не на молот, а скорее на плоский брус, приставленный поперек идеально обтекаемого сигаровидного тела. Глаза и ноздри акулы были почти незаметны на концах брусовидной головы. Зубастая пасть открывалась под ней, резко заметная черной широкой щелью на почти белой нижней стороне туловища. Огромные передние плавники вместе с высоким и заостренным спинным образовывали трехлучевую звезду. Недалеко от несимметричных лопастей гигантского хвоста выступали треугольники плавников на спине и на брюхе, меньшие по размерам, но такие же геометрически резко очерченные. От обилия и механической правильности плавников обтекаемое тело акулы казалось машиной, созданной из гибкого металла, бесшумной, как призрак, и управляемой автоматом. Молот-рыба, как показалось Иво, плыла с властной уверенностью хозяина, а он почувствовал себя нахальным и непрошеным вторженцем, который мог быть ежеминутно наказан. Иво никому не признался в громадном облегчении, испытанном им, когда плывшая впереди Леа круто повернула назад. Сейчас, на безопасной шлюпке в сиянии солнца и моря, ему показалось невероятным, что там, под ними, величественно плывет этот сине-серый призрак, высматривая добычу. Да, акулы – «тени в море», как зовут их водолазы, – были подлинными владыками океана, завоевавшими его воды сотни миллионов лет назад, когда наземная жизнь едва теплилась в прибрежных болотах. Законченное совершенство – вот настоящее впечатление от акулы, как бы ни был отвратителен этот безмозглый и безжалостный хищник, автомат для убийства и пожирания.

– Боже, как хорошо! – воскликнул Чезаре, поводя плечами, и капельки морской воды заблестели, скатываясь с кожи. – Теперь покурим!

Сандра встала со скамейки и подала ему зажигалку и сигарету. Художник окинул ее восхищенным взглядом.

– Вам бикини прибавляет прелести вдвое, а это нечасто бывает! Теперь сообразил, что вы похожи на Гею из «Алтаря мира».

– Комплимент сомнителен – Гея с близнецами! Благодарю покорно!

– Вы знаете «Алтарь мира»? – удивился художник.

– Позвольте представиться еще раз: специалист по античной культуре Сандра Читти. За неимением работы – гид для показа римских древностей со знанием трех языков. Чаевые – двести лир со стада! Пастухам платят больше!

– Бедная девочка! Я вас понимаю и сейчас счастлив, что пока не надо выслушивать наставления своего американизированного босса.

– Чему же он вас учит?

– Как рисовать женщин для рекламы! Это мне!..

– Простите, – вмешался лейтенант, – я хотел сказать… насчет Геи. Я не согласен. Вы куда красивее!

Чезаре расплылся в улыбке и подмигнул Леа, а Иво одобрительно ткнул лейтенанта в бок, сказав:

– Моряки всегда смыслили в женщинах больше, чем художники. Сандра – она редкая! Ее вайтлс 38–22 – 38 по американской мерке в дюймах, очень секси, куда там какая-то Гея!

– Терпеть не могу голливудского жаргона, – вдруг разозлилась Сандра, – равнодушного, грубого, бесчеловечного! Со второго слова каждый режиссер, фотограф, не говоря уже о продюсере, считает себя вправе спросить: между прочим, каковы ваши вайтлс, то есть жизненно важные измерения обхвата груди, талии и бедер?

Лейтенант с откровенным удовольствием слушал Сандру. Воспитание в закрытом морском училище, а потом и вся жизнь военного моряка приучили молодого человека к мысли, что всякая очень красивая девушка обязательно охотница за мужчинами – гольддиггер. Сандра с ее балетной гибкостью и свободной манерой держаться походила на голливудских «тигриц», ибо, по убеждению многих, в Голливуде девушек специально учат сексуальной привлекательности на погибель мужской половине человеческого рода.

– Как я понимаю вас, Сандра! – воскликнул Чезаре. – Видит бог, я знаю, что есть красота. Роден, когда стал старым дураком, вдруг заявил: «Я верю, что мы никогда не будем знать точно, почему вещь или существо красивы». Это как раз точка опоры всех «истов» и оригинальничающих дельцов от фотографии. Но я хочу сделать так, чтобы как можно больше людей поняли законы прекрасного и приобрели бы настоящий вкус художника!

– Чезаре, что это ты проповедуешь? – встала на скамью Леа. – Вот она, красота! – Леа показала на хрустально-голубое море и чугунно-серые горы вдали, увенчанные грядой ослепительно белых облаков.

– И вот она! – воскликнул художник, опуская обе руки на плечи Сандры и Леа.

– Все эти возвышенные разговоры о красоте мне кажутся чепухой, – вмешался Иво, бросая за борт окурок. – Я готов играть кого угодно – западного ковбоя, вампира, фашиста или гангстера, убивающего и насилующего направо и налево, – лишь бы хорошо платили и была хорошенькая партнерша со звонкой рекламой! Кого я только не играл, и, поверьте, нисколько это меня не беспокоило!

Чезаре посмотрел на приятеля, прищурился и промолчал. Сандра отвернулась, а Леа негромко процедила сквозь зубы:

– Теперь мне понятно, отчего кончилась ваша карьера…

– Что вы сказали? – резко повернулся к ней Иво.

– Я подумала, что готовность выполнять все, что угодно, означает, что нет своего чувства жизни, своей цели, линии, ну я не знаю, как точно сказать. Чем больше вы угодничаете перед хозяевами, тем меньше они вас ценят и неизбежно выбросят на улицу… – Леа запнулась от предупредительного толчка Чезаре.

– Вот так теория! – громко расхохотался Иво, пряча в глазах злобу.

– Разве я похожа на теоретика?

– Никто никогда мне этого не говорил, никто из тысяч моих друзей, – упрямо сказал киноартист, обиженный, словно мальчик.

Лейтенант счел нужным рассеять создавшееся напряжение и напомнил, что пора возвращаться обедать на яхту.

Завели мотор, и шлюпка понеслась, точно с горы на гору, по громадам медленных волн.

– Интересно, заготовил ли дядя Каллегари свежие фрукты? – подумал вслух Чезаре. – Тогда нам можно сниматься.

– И без фруктов доплывем! – бросила Сандра.

– Для вас же, дорогие дамы, для прелестных ваших фигурок, – с нарочитой сладостью пропел Флайяно.

– Не слишком ли мы верим в могущество витаминов? – спросила Леа.

– Вы совершенно правы, – ответила Сандра. – За едой наш культурный человек столь же дик, как его пещерный предок. Множество суеверий, мнимо научных теорий затуманило умы. Будто пища дает здоровье, стройность, красоту без всякого участия самого человека.

– Соблюдайте диету и будете стройной, ха, – фыркнула Леа. – Посмотрите только на этих тощих кошек с морщинистыми шеями и слишком тонкими ногами!

– Ты слишком жестока! – лениво возразил Чезаре. – Посмотрим, что ты запоешь, когда тебе будет за тридцать пять.

– Может быть, – покорно согласилась Леа, – но сейчас я не думаю об этом и не хочу думать. Вообще мы много думаем о старости, о том, что будет с нами на склоне лет, и от этого стареем смолоду!

– Кончайте философию, вот и порт, – сказал Флайяно. – Сейчас будем дико пожирать обед, у меня всегда чудовищный аппетит после ныряния.

Глава 2
Сокровища Африки

В крошечной кают-компании «Аквилы» собрались все десять человек ее экипажа. Сандра и Леа подали огромный пирог. Оплетенные соломкой бутылки красного вина помогали одолеть праздничное блюдо. Яхта готовилась покинуть порт Праю и уйти за три тысячи миль на юг, к Берегу Скелетов. Старый капитан решил не заходить ни в какие порты, предельно нагрузившись топливом. Тем самым соблюдались тайна рейса и «эффект внезапности», выражаясь по-военному.

Два вентилятора не могли выгнать табачный дым через открытую дверь и иллюминаторы, а капитан непрерывно сосал объемистую трубку. Своим квадратным лицом римского воина он походил на постаревшего Чезаре.

– Долгосрочный прогноз нам благоприятствует, – говорил капитан, – путь пройдем быстро. Хорошая погода облегчает определение, а ведь предстоит отыскать всего лишь точку на пятисотмильном побережье, и отыскать, прямо скажу, с ходу. Но мне, как всегда, везет: наш лейтенант – отличный навигатор, и от него во многом зависит успех.

– Лейтенант, вы рыцарь, как всякий моряк, и я повяжу вам свой шарф в этом походе. Или, может быть, вы предпочтете бикини Сандры? – поддразнила Леа, с женским чутьем направляя укол.

Лейтенант смутился и пробормотал что-то галантное. Но капитан Аглауко вовсе не собирался заканчивать свою короткую речь шуткой и нахмурился.

– Вы молодые и очень веселые люди, и с вами приятно плавать. Приятно и опасно!

– Это как же понять? – с оттенком неприязни перебил Флайяно.

– Сейчас объясню, синьор Флайяно. Чем отличаются дети от взрослых? Они думают, что мир устроен для них и что это всегда так и будет. Чем отличаются молодые от пожилых и старых? Они уже знают жизнь, но думают, что у них, у каждого, все будет по-иному. Законы жизненной игры касаются кого-то другого, а не их. И многие тоже, как дети, думают, что все всегда останется, как оно было, поняв, но в душе-то еще не приняв, что жизнь – это неизбежное изменение, даже тогда, когда оно идет незаметно… – Леа подтолкнула Чезаре, шепнув:

– Ого, наш капитан, оказывается, философ!

– Не понимаю, куда вы клоните, дядя Аглауко, – вмешался инженер, самоуверенный и щеголеватый, происходивший из известной римской семьи.

– Сейчас, сейчас! Мы, люди пожилые, готовы, даже бессознательно, к тому, что всякая радость в любой момент может обернуться бедой и беда – радостью. Поэтому мы без напоминаний судьбы стараемся наточить нож или положить в карман лекарство.

– Но если случается непредвиденное, то, значит, оно не может быть наперед обдумано, – веско возразил Иво.

– Так и не так! В неожиданности почти всегда бывает часть того, что вы заранее обдумали. И тогда вы будете действовать уверенно, как опытный человек, как будто с вами это уже происходило, и будете драгоценным товарищем! Всем известен опыт одиночного плавания доктора Линдемана. Этот ученый проплыл в пироге от Западной Африки до Гаити за сто девятнадцать дней и на складной лодке от Канарских до Антильских островов.

Линдеман уверяет, что моральный фактор не менее важен, чем все физические условия. Основа опасности, пишет он, в самом человеке, если он становится жертвой душевного надлома и не может действовать трезво. Линдеман изучил работы психолога Шульца, рекомендующие самовнушение как очень важный элемент закалки воли и работоспособности. Самовнушение спасло его на пятьдесят седьмой день путешествия, когда лодку опрокинуло и он девять часов во тьме ночи цеплялся за крохотную скользкую калошу. Когда тебя качают девятиметровые волны, налетают шквалы, бешено завывает ветер – такое требует, пожалуй, большего, нежели обычной воли к жизни.

Действительно большего! И я добавлю, что прекрасным примером служит невозможность для обычного человека пройти по доске на большой высоте, хотя и доска может быть настолько широкой, что пройти ее на земле доступно любому.

– Следовательно, вы предлагаете, чтобы мы заранее обдумали возможные трудности и беды, которые могут нам представиться? – спросил Флайяно. – Что ж, я нахожу это мудрым. Только как это сделать?

– Очень просто: пусть каждый продумает свое место и поведение в случае, если нас разобьет о рифы Каоковельда, или наших товарищей схватит патруль, или мы будем остановлены военным судном, обысканы и отведены в Кейптаун или Уолфиш-Бей, или случится тяжелая поломка машин, или… да я и не берусь перечислить все «или» так сразу.

– И потом что? Обдумаем, а какой толк, если каждый будет делать что попало?

– А чтоб так не получилось, соберемся, поговорим, может, не один раз, тогда и распланируем, где чье место в бою.

Молодежь дружно одобрила предложение капитана, только инженер скептически заметил:

– Я не хочу опровергать ваш жизненный опыт. Но большую часть его вы набрали в совершенно других условиях. Сейчас, во второй половине века, корабли так усовершенствованы, что любой мальчишка, если он не идиот, может стать моряком. Ничего не случается с теми десятками тысяч кораблей, которые плавают в далеких морях, как мы. Разве столкновения в тумане, как с нашим лайнером «Дориа», а просто бури уже не властны над кораблями.

– Вы правы только в том, что морское дело стало физически легче, и рейсы быстрее, да прогнозы погоды очень облегчили деятельность моряков. А что бури не властны – это вы просто не знаете!

– Какие примеры?

– Я не читал сводок Ллойда уже пять лет, так что не знаю последних случаев. Но вот вам примеры. Несколько лет назад, – капитан помолчал, набивая трубку, выпустил два клуба дыма и продолжал: – Пассажирский лайнер англо-австралийского направления, не помню его имени, исчез без следа в тех водах, куда направляемся мы. Корабль был оборудован всеми современными техническими приборами, о которых вы говорите, и тем не менее ни одного вызова по радио, ни обломка, никого из пассажиров или команды.

– Какой страх! – содрогнулась Сандра. – Когда это было?

– В 1955 году.

– Что же с ним случилось? – спросила Сандра.

– Неизвестно. Морской суд, погадав на кофейной гуще, решил, что корабль мгновенно переломился пополам на сильном волнении и затонул.

– Но ведь это единственный случай, – заметил механик.

– Если бы это было так… Год спустя зимой грузовой английский пароход «Северная звезда» в семь тысяч тонн исчез в Северной Атлантике. Он послал двадцать седьмого декабря в свое общество обычную радиограмму, что все в порядке. И это было все. Правда, капитан парохода «Королева Елизавета» сообщил, что в районе, где исчезла «Звезда», он видел волны высотой в семьдесят и восемьдесят футов.

– Это около двадцати пяти метров? Никогда не слыхал о таких волнах в Атлантике! – воскликнул лейтенант.

– Все бывает, – спокойно заверил капитан. – В той же Атлантике не так уж редко исчезают суда – я не говорю про рыбачьи или береговые, а про мощные пароходы и теплоходы. За один сильный ураган иногда пропадают вдали от берегов несколько хороших пароходов. Нет, друзья, море – серьезная вещь.

– Как же вы, моряки, не боитесь? – наивно спросила Леа.

– Бояться нельзя – тогда лучше не плавать, – ответил капитан, – но и легкомыслие, безответственность в нашем деле не лучше трусости.

Лейтенант зажег сигарету и смотрел на голубой дым, медленно уходивший в открытую дверь каюты.

– А я боюсь почему-то потонувших кораблей, – задумчиво сказал он.

– Как странно! – воскликнула Леа. – Корабли на дне всегда привлекали меня. Так интересно – кажется, в них скрыта какая-нибудь тайна или обязательно найдешь что-нибудь интересное!

– Нет, у меня не так. Морская глубина чем-то мне неприятна, хотя я всей душой люблю море… но на поверхности. А корабли – да, там тайна, но в то же время и ужас гибели, оборванные жизни, исчезнувшие надежды и труды…

В прошлом году морские летчики взяли меня в полет на геликоптере на остров Сфактерия. Мы летели совсем низко в яркий и тихий день над Наваринской бухтой. Море у западного Пелопоннеса почти всегда прозрачно, как здесь или у нас в Южной Италии. И вдруг я увидел на большой глубине – не меньше тридцати фатомов – много затонувших старинных кораблей. Совсем отчетливо и в то же время с тем оттенком нереальности, который дает даже самая прозрачная вода. Я попросил задержаться, и мы повисли над бухтой, созерцая угрюмые призраки сражения – с обломанными мачтами, лежащие как попало: на борту, на ровном киле, даже поперек друг друга, вверх днищем… У одного большого корабля сохранились мачты, лишь стеньги были обломаны, и перекошенные нижние реи до сих пор еще сопротивлялись времени и судьбе. Я смотрел и думал о тех, чьи кости лежат там, на пушечных палубах и в трюмах, под сверкающими солнечными волнами Ионического моря, окруженными синими от зноя каменистыми берегами греческой земли, древней и вечно юной, по-прежнему полной жизни и мечты…

– Боже мой, вы поэт, лейтенант, – усмехнулся Флайяно. – Любовь к женщинам и поэзия – скверная комбинация, вы не преуспеете в жизни…

– О каком сражении вы говорили? – перебила Леа.

– Наваринском, когда соединенный русско-англо-французский флот утопил всю турецкую эскадру.

– Значит, это было около двухсот лет назад, точно не помню, – сказала Сандра. – Но как же так сохранились корабли?

– Между двумя мысами Пилос море на глубине всегда спокойно, и волны не уничтожили судов. А без волн под водой дубовые корпуса разрушаются очень медленно.

– Шведы только что подняли свой корабль «Ваза», галеон в полторы тысячи тонн, потонувший в Стокгольмской гавани больше трехсот лет назад, – подал голос капитан Каллегари.

– Зачем? – недоуменно спросил Иво.

– Просто так, как национальную реликвию, археологическую редкость. Дуб, из которого построен был галеон, стал совершенно черным, но отлично сохранился. Корабль стоит в сухом доке, но его непрерывно поливают водой, иначе дерево раскрошится. Оно должно высыхать очень постепенно и долго, тогда дуб снова станет крепким, еще крепче, чем был. Секрет, давно известный мебельным мастерам.

– И хорошо сохранился корабль?

– Очень, за исключением повреждений при подъеме. Даже красная краска, которой красили пушечные палубы боевых кораблей, местами уцелела.

– Странно, почему такой цвет внутри корабля? – удивилась Сандра.

– Совсем не странно, если вспомните назначение судна. Прежние ядра и картечь наносили ужасные раны. Кровь обильно лилась в бою. Так вот, чтобы не смущать людей видом крови, ее маскировали окраской боевых помещений корабля… – Сандра нервно передернула плечами.

– Начали с бурь, перешли на потонувшие корабли, теперь кончили кровью. Обнадеживающая беседа перед выходом в большое плавание.

– Сандра права, – рассмеялся капитан Каллегари. – Я сам начал этот разговор, я же предлагаю его кончить. Поплывем, друзья, смело, готовые ко всему и надеясь на самое лучшее!

Последние слова капитана были заглушены одобрительными криками и требованием запить вином такие хорошие слова.

А через несколько часов «Аквила», низко стеля едкий дымок дизельных выхлопов над спокойным морем, вышла в пятитысячекилометровый путь до берегов Южной Африки. Капитан вел свое небольшое, но быстроходное судно по всем законам дальнего плавания – по дуге большого круга, сильно отклоняясь к западу от африканских берегов, круто уходивших на восток. Он не намеревался заходить в порты Конго или Анголы, чтобы избежать возможных осложнений в этих сотрясаемых внутренней борьбой странах.

На пятнадцати градусах южной широты капитан рассчитывал повернуть прямо на восток и подойти к берегам Африки приблизительно на границе Анголы и Юго-Западной Африки, к устью реки Кунене, запастись водой и на остатках топлива дойти до Китовой бухты, уже совершив «операцию Гваданьо» («Хватай»), как прозвала предприятие Леа.

Океан, тропически ленивый и жаркий, медленно вздымавший крупные пологие волны, качал яхту в сонной влажной истоме и в слепяще знойные дни, и в ночи, сверкающие звездами в небе и светящимися животными в воде. Все участники «Гваданьо» большую часть времени проводили в ленивой дремоте, простертые на палубе под тентом, поднимаясь лишь для того, чтобы добыть из холодильника пиво или облить друг друга забортной водой, не дававшей прохлады распаренным телам. Старый капитан и Сандра объединились в распивании горячего мате – парагвайского чая. Запас его старый моряк всегда возил с собой, находя наилучшим этот способ борьбы с жарой и бесконечным потением. Действительно, оба «парагвайца» были бодрее всех и, когда уставали созерцать море, часами играли в «ма-цзян» – сложнейшее китайское домино. Хуже всего жара действовала на Иво – в нем накипало раздражение против всего света. Затея с экспедицией казалась ему пустой и опасной, компаньоны – неинтересными и недостаточно уважительными к нему – хозяину яхты, оплачивавшему путешествие всей компании. Когда Чезаре, выйдя из апатии, захотел рисовать Сандру, то получил резкий отказ – не от нее, а от Иво. Лейтенант, продолжавший состоять рыцарем при Сандре, тоже получил однажды грубое замечание киноартиста, и только его военная дисциплинированность помогла избегнуть ссоры. Сандра стала избегать Иво и льнула к капитану Каллегари, опекавшему ее с добродушной нежностью.

На пятые сутки плавания пересекли экватор. Прошло еще тридцать тягучих часов угнетающей духоты, монотонного стука дизелей и отупляющего безделья. Внезапно, будто волшебным мановением, море утратило свой слепящий металлический блеск, а небо – недобрый оттенок свинцового марева. Чистый и глубокий небосвод раскинул бесконечную даль над лазурным океаном, а с юга задул ветер, крепчавший с каждым часом. Было еще не время для постоянных юго-восточных ветров мыса Доброй Надежды, но и этот ветер явился отголоском могучей циркуляции атмосферы вокруг Антарктического материка.

После застойного зноя казалось, что ветер несет знобящий холод, хотя термометр не опускался ниже двадцати градусов. Куртки, свитеры и брюки сменили прежние до предела облегченные одеяния.

Волнение усиливалось. Яхта металась, то взлетая над затуманившимся горизонтом, то падая в темные шумящие провалы.

К ночи ветер продолжал дуть с тем же раздражающе упорным постоянством и достиг почти ураганной силы. На яхту стали наваливаться гигантские волны. Капитан спустился в машинное отделение, встреченный тревожными взглядами обоих дизелистов, и распорядился идти на одной машине, держа вторую в готовности.

Каллегари огляделся. Как всегда, вид корабельной машины вселял в него силы для предстоящей борьбы с морем. Длинные серые тела дизель-моторов, наглухо закрытые щитками, ничем не выдавали бешеной скачки поршней и вращения коленчатых валов. Только глухой гул под ногами, сотрясение всего корабля да еще голубоватый угарный дымок, плававший над переплетом трубок и проводов. Пульты с циферблатами тахометров, масляных манометров и указателей температуры освещались матовыми лампочками, желтоватый свет которых казался по-домашнему спокойным в контрасте с яростным воем ветра в вентиляторах и сокрушительным грохотом волн за тонкими бортами.

Каллегари вздохнул и поднялся по внутреннему трапу в каютный проход, бесшумно шагая по толстому ковру между стенками полированного амарантового дерева. Серебристый свет широких плафонов подчеркивал роскошь отделки, может быть, уместную для гигантского лайнера, но здесь, на борющейся с океаном маленькой яхте, показавшуюся старому моряку вызывающей и наглой.

Сандра и Леа стояли у дверей своей каюты внешне спокойные. Широко раскрытые тревожные глаза их тронули капитана. Все мужчины, за исключением Флайяно, находились на местах по штормовому расписанию.

– Можно с вами, капитан? – робко попросила Сандра.

– Пойдемте в рубку! – согласился капитан. – Только держитесь за меня, и так крепко, как еще ни за что не держались в жизни!

Капитан вывел их на крышу каютной надстройки, передняя часть которой была занята верхним мостиком, из легких металлических трубок. От рева ветра и грома моря у девушек подогнулись колени. Слабые блики красного и зеленого света от бортовых фонарей метались по стенам черной воды, встававшим вокруг судна. Длинные хвосты пены неслись поверх фонарей, а над ними мутный мачтовый огонь поднимался в беспросветное небо, будто взывая о помощи, и, не получая ее, валился вниз, изнемогая и отказавшись от борьбы, а палуба жутко уходила из-под ног, падая под вздымавшийся навстречу исполинский вал…

На резиновых решетках мостика стоял лейтенант, вцепившись в поручни. Капитан Каллегари, крепко обхватив талии девушек, подтащил их к поручням и перевел дыхание.

– Прикройте меня, капитан! – закричал лейтенант.

Оба моряка прижались друг к другу, и лейтенанту удалось закурить под полой дождевика. Потом оба склонились над нактоузом. Сандра и Леа увидели в слабом огне их мокрые, твердые и спокойные лица, задумчиво устремленные в ревущую черную даль. Иногда они сближались, чтобы обменяться короткими неслышными замечаниями.

Несмотря на молодость, девушки много путешествовали, но только сейчас поняли, что профессия моряка и летчика – это не только умение и тренировка. Духовное соответствие выбранному жизненному пути, позволяющее вот так, спокойно противостоять колоссальной мощи океана и, не дрогнув, исполнять свой долг до конца. Это соответствие призванию, пожалуй, такое же, как у художника, делающего свое дело вопреки всей силе мещанской злобы и непонимания, ученого – до конца ведущего поиски истины и борьбу с косностью, артиста – погибающего в усилиях достичь немыслимого совершенства.

Лейтенант что-то крикнул – слабый, погибший, едва родившись, звук. Капитан подвинул ручку машинного телеграфа и бросился к Леа. Сандра почувствовала руку лейтенанта, сдавившую ее железным кольцом и прижавшую к поручням. И в тот же момент, холодея от сознания близкой гибели, она увидела волну, поднявшуюся над яхтой так высоко, что ее верхушка казалась на уровне мачтового огня. Тяжкий удар отбросил назад судно. На мостике возник поток крутящейся воды, сверху обрушился целый водопад. Сандра, ослепленная и оглушенная, едва успела вдохнуть тугую струю удушающего ветра, как новый удар придавил осевшее судно и снова водопад рухнул на головы людей. Сандра цеплялась за холодные металлические трубки, ожидая смерти. Но машина заработала снова, и «Аквила» заплясала на волнах с прежней легкостью.

– С вас достаточно, – сказал капитан, увлекая Леа и Сандру к двери, в рулевую рубку. В рубке царил покой, пахло табаком и машиной. На руле стоял огромный матрос-калабриец.

Леа и Сандра в изнеможении опустились на обитую кожей скамью, а капитан Каллегари встряхнул дождевик и принялся раскуривать трубку. Дверь открылась, и в рубку ворвался Иво Флайяно, изрыгая брань.

– Я ждал вас, хозяин, – капитан выпустил клуб ароматного дыма, – стоит ли идти тем же курсом? Может, повернем к берегам Африки?

– Куда именно?

– Пойдем в Луанду. Все равно топлива не хватит, если будем пробиваться через бурю. Рискуем повредить яхту…

– Кой черт, откуда взялся такой ураган! Как же вы говорили мне, что мы успеем до осенних бурь! Теперь мы сожжем дорогое топливо, и неизвестно, достанем ли в Анголе.

– Разве это ураган, хозяин, обыкновенная буря. Ветер дует без изменений, без порывов и только возрос до большой силы. Что же делать, на море всегда может случиться неожиданное. Вот и метеостанции не сумели предсказать…

– Будь они прокляты, ваши метеостанции! Яхта вся трещит, в каютном коридоре вода. Поворачивайте куда угодно, хоть в Южную Америку!

Капитан отошел в угол рубки, где на маленьком столике была прикреплена карта, и некоторое время что-то измерял на ней. Потом открыл пробку переговорной трубы и поговорил с механиком. Яхта задрожала сильней – пустили на полные обороты второй двигатель.

– Маневр не лишен риска, – негромко сказал он Флайяно, – слишком велико волнение. Я должен быть наверху, а к рулю встанет лейтенант. Если что-нибудь случится со мной – назначаю командиром судна лейтенанта Андреа Монтуори!

– Почему лейтенанта? – бросил Флайяно. – Я бы не хотел…

– Потому, что так решил я, – жестко ответил капитан, – в опасности на судне есть только один хозяин, и этот хозяин – я. Если не будет меня, то хозяином станет лейтенант Монтуори, и по морским законам за неподчинение он может отдать под суд даже самого владельца яхты. Слышите?

Киноартист негодующе фыркнул. Капитан поднялся на мостик, а оттуда спустился лейтенант. Торопливо затянувшись несколько раз сигаретой, он взял от матроса штурвал и минут десять приноравливался к ходу яхты.

– Готово на руле? – послышался голос Каллегари в переговорной трубе.

– Готово, капитан! – звонко ответил лейтенант, и его сильное тело напряглось.

Яхта содрогалась от работающих на всю мощность моторов. Лейтенант осторожно повернул руль, еще – и на правый борт «Аквилы» обрушились одна за другой три чудовищных волны. Яхта круто накренилась, падая под удар четвертого вала. Толстое зеркальное стекло в стене рубки выдавилось, как бумага, пенящаяся вода хлынула в рубку вместе с воющим порывом ветра.

Флайяно с воплем кинулся к лейтенанту, отталкивая его от штурвала.

– Довольно, поворачивайте назад, мы погибнем!

Лейтенант, с лицом в крови от порезов осколками, отбросил хозяина плечом.

Судно описывало широкую циркуляцию, приходя в халфвинд. Вой ветра в рубке стихал, но каждая большая волна кренила «Аквилу» все сильнее, и размахи судна перешли красную черту креномера.

– Скорее! Еще четыре румба! Больше ход! – неслись отрывистые команды с мостика яхты, правая сторона которого погружалась в воду.

И вдруг произошла волшебная перемена. «Аквила» выпрямилась. Волны перестали давить и топить яхту. Они размеренно подбрасывали ее, пенные водовороты перестали разгуливать по палубе. В рубку потянуло знакомым удушливым дымком моторов.

– Легли на курс! – донеслась команда капитана. – Так держать!

Когда капитан вошел в рубку, Сандра перевязывала лейтенанта. Киноартист незаметно скрылся, пристыженный своей истерикой. «Аквила» пошла в бакштаг, более не преодолевая волн, и быстро приближалась к берегам Африки.

Еще сутки гуляла по океану упрямая буря, а на исходе второго дня волны снова обрели свое широкое и мерное колыханье, а небосвод стал дымчатым и жгучим, вынырнувшее из-за горизонта судно шло наперерез курсу «Аквилы» и неожиданно приветствовало яхту родным флагом. Сблизившись и увидев разбитую рубку, итальянский танкер запросил, не нуждается ли яхта в помощи.

Капитан догадался попросить дизельного топлива. Едва на танкере узнали, что яхта принадлежит киноартисту Флайяно, как в цистерны яхты без всякой платы было залито восемь тонн отличной солярки. Моряки, пока производилась перекачка, попросили Иво быть гостем корабля. Иво вернулся, очень довольный оказанным ему приемом, воспрянул духом и снова стал внимателен к своим спутникам, хотя океан дышал зноем и часы плавания шли медленной и монотонной чередой.

Леа, Сандра и Чезаре, к которым изредка присоединялся и лейтенант Андреа, с наступлением ночи усаживались на палубе и вели нескончаемые дискуссии под бархатно-черным тропическим небом. Однажды они спорили чуть не до рассвета о судьбе женщин, о семье и браке.

– Замужество, замужество… – насмешливо пропела Леа. – Девушки изо всех сил стараются втянуть в него мужчин, а те прилагают столько же усилий его избежать. А над всем этим – католическая церковь с нерушимым браком, устаревшим еще пятьсот лет назад. Лучше бы подумали, как сделать такую жизнь, чтобы люди не опускались в браке.

– Совершенно согласна с вами, Леа, – голос Сандры дрогнул волнением. – Для церкви и государства проще всего запретить разводы, да и заодно средства против беременности. Бедны – ничего, плодите ребят, нужны резервы рабочей силы, нужны солдаты. Словом, все за счет нас, женщин…

– Если бы я была гениальной, – Леа приставила ко лбу растопыренные пальцы, – я бы стала ученым и придумала настоящее средство от беременности. Просто пилюлька! Клянусь всеми святыми, мы, женщины, мигом бы отучили государства воевать. Каждая человеческая жизнь сделалась бы драгоценностью. Вот было бы здорово! Тогда каждого, кто изобретал что-нибудь для войны, для убийства, убивали бы самого, мгновенно и беспощадно!

– Увы, дорогая Леа! Такие пилюли уже есть, называются «коновид». Пущены в употребление американцами, говорят, надежны и безвредны. А ничего не произошло!

– Все равно, – упрямо твердила Леа, – они запрещены у нас церковью и правительством!

– Что там далекие мечты, – снова возразила Сандра, – вообще с браками дело идет все хуже. Я не видела удачного замужества. Самые лучшие из нас очертя голову бросаются замуж во имя ощущения безопасности, спасения от одиночества. Ничего более, никакой любви. И те редкие, что могут идти одни, – настоящие женщины будущего, что бы там ни говорили придуманные мужчинами книги, пьесы и фильмы. Сколько их, этих томов о счастливом браке, о правильной половой жизни! Бесконечные наставления: делай то, не делай этого, иначе не будет успеха, долгой любви, красивых детей. Наставления, и ничего более, без понимания человека и его настоящих стремлений. А в других книгах пишут только о материальном успехе. Только деньги, заслуги, ордена, будто нет никакой другой цены жизни!

– Положим, вам, женщинам, стало куда проще, – сказал Чезаре. – Есть множество доступных вам профессий. Вообще, стало легче менять профессии, вернее, места работы. Возрос круг бродяг печати и искусства. Все больше стираются национальные особенности и изощренные традиции, возникшие в разных странах. Бродяжничество, воспетое многими писателями, вознесено над скучным повседневным существованием. Героем нашего общества стал бродяга, а не труженик-семьянин. А жизнь стоит на земле, на оседлости, и получается противоречие, ломающее все наши морали!

– Есть еще одна беда, – сказала Сандра. – Вы, мужчины, стали так усиленно торговать сексуальной красотой, что практически сделались асексуальными. Тогда вы стали бояться нас, женщин.

– А мы, женщины, сделались мстительными, – насмешливо добавила Леа.

– Древние цивилизации Средиземноморья, так же как и Индии, сумели справиться с силой пола, внедрив половую любовь в религию, философию, празднества, литературу и поэзию, не говоря уже об изобразительном искусстве. В этом их культура достигла высоты, несравненной со всеми другими, потому что понимание Эроса охватило массы народа, – и Сандра в ажиотаже вскочила.

Леа и Сандра проговорили бы всю ночь, если бы утомленный словопрениями Чезаре не вскричал с досадой:

– Довольно! Я одурел! Прямо литературный клуб! Мания дискуссий распространилась по всему миру, точно в Средневековье. Слова, слова, забота о будущем.

Во имя него и грядущих поколений человек повышает радиацию, загрязняет воды, уничтожает леса и почвы, соревнуясь в военной мощи и бессмысленной численности армий, точно стад; отравляет психику и мораль ложью и дезинформацией. Три кита современной нашей общественной жизни: зависть, болтовня во всех ее видах и покупка бесчисленных вещей. Хотел бы знать, как это оценят наши потомки!

– Где-то я прочитала, – невпопад произнесла Сандра, – что человек глуп, потому что он тянется к звездному небу, забыв, что сама Земля есть звезда…

Берег Черного материка ровной голубой чертой протянулся во всю ширину восточного горизонта. Столица Анголы Луанда привольно раскинулась по берегам бухты. Великолепным полукольцом охватили лазурные воды залива холмистые берега, застроенные домами с красными черепичными крышами, так похожими на города родного Средиземноморья. Луанда с ее двухсоттысячным разноплеменным населением, собравшимся буквально из всех стран мира, сохранила облик комфортабельной столицы с отличными отелями и множеством автомобилей. Удивляло количество гоночных автомашин; потом наши путешественники узнали, что увлечение гонками доходило до того, что они устраивались прямо на улицах, не обходясь без катастроф и увечий.

Буря антиколониальной борьбы, охватившая всю Африку, не миновала и Анголы, несмотря на ее сравнительно редкое население. Ангола в старину называлась «Черная мать рабства». А теперь во всех концах страны повстанческие отряды боролись за свободу, сгоняя белых поселенцев со своей земли. Те, удрученные и озлобленные, накапливались в Луанде, выжидая решительных мер. Но бессилие отжившей колониальной системы стало очевидным даже ярым оптимистам.

Ангола, прежде райская страна по изобилию животной жизни, была опустошена европейцами. Безжалостное избиение слонов сменилось не менее подлым истреблением зебр, которых белые мясники уничтожали, чтобы получить грошовую цену за шкуру. Особенно страшный урон животному миру Анголы принесло после Второй мировой войны появление легких вездеходных автомобилей – джипов, на которых охотники носились по саваннам. По этим степям теперь разбросаны только выбеленные солнцем черепа и кости.

Порт Луанды, прежде до отказа заполненный судами, значительно опустел. Потрепанная бурей красивая яхта знаменитого киноактера привлекла всеобщее внимание. Моряки «Аквилы» принялись за починку судна, а Иво Флайяно с двумя спутницами был приглашен к влиятельным лицам города. Хозяева избегали говорить с иностранцами о положении внутри страны. Разговоры касались преимущественно спорта и охоты. Гости узнали, что недавно, лет шесть назад, известный ангольский охотник – негр – убил здесь величайшего в мире слона, пяти метров высотой и двадцати тонн весом. Чучело этого слона выставлено в Вашингтоне. Еще нередки бегемоты четырехметровой длины. Сандра и Леа загорелись желанием хоть на минуту посмотреть дикие места Анголы и принялись флиртовать с военными.

Очарованный Сандрой высокопоставленный офицер обещал вертолет для путешествия внутрь страны и выполнил обещание. Иво, Чезаре, Сандра и Леа стали пассажирами стрекочущего аппарата, который незаметно оторвался от пыльного аэродрома, повис над красивым городом и медленно, как бы нехотя, двинулся на юго-восток. Курс лежал к диким и малонаселенным местам в долине реки Кунене, где, по последним сводкам, было еще спокойно. Через три часа полета геликоптер спустился и пошел совсем низко над саванной – африканской лесостепью, здесь более сухой и каменистой, чем в других районах. Медленно проплывали внизу, совсем под ногами, островки плосковерхих деревьев и зарослей густого кустарника, низко клонилась под ветром высокая, сухая позолоченная солнцем трава, еще не сменившаяся свежей осенней порослью.

Внизу пробегали небольшие стада антилоп, бычились, становясь кольцом, буйволы, тройка жираф прошествовала поодаль, кланяясь высокими шеями. Геликоптер сел на широкой равнине. Европейцы, впервые попавшие в дикие просторы Черного материка, испытали тот удивительный прилив сил и обострение чувств, какое вызывает климат сухих областей Африки у молодых и здоровых людей. Сандра вспоминала позднее, что воздух показался ей наэлектризованным. В странной свежести горячего ветра, запаха сожженной солнцем степи и стремительном беге красивых животных Сандра ощутила пламенную радость жизни и свободы, давно позабытую в цивилизованном городском существовании. И в то же время это был совсем чужой мир, непонятный, суливший нелегкую и опасную жизнь, для которой годились лишь закаленные люди с твердыми сердцами и сильными телами.

Они снова поднялись в воздух, пролетели над селением племени кувале, где находились только женщины и старики. Люди сбежались на площадь, глядя на пролетающую машину, едва не задевавшую колесами за конические верхушки хижин. Наблюдательная Сандра разглядела даже дощечки с разноцветными бусами, прикрепленные к спине нагих ребятишек, привязанных за спинами матерей, – чтобы не скривить позвоночник, как ей объяснили опытные спутники. И действительно, удивительно гордой и прямой была походка чернокожих обитателей селения.

Геликоптер приблизился к конечному пункту путешествия – реке Кунене – и сел на песчаную пойму. Отсюда надо было пройти несколько километров, чтобы посмотреть огромных бегемотов и крокодилов.

Самым незабываемым впечатлением всего полета осталась для итальянцев встреча на берегу Кунене. Маленькая процессия почти нагих девушек племени нгумби направлялась к реке за водой, неся на головах сосуды из огромных тыкв. Возвращаясь к геликоптеру, Сандра и Леа отстали от проводника и плелись на адском солнце, распаренные, в насквозь пропотевшей одежде, среди редкого тростника и трехметровых тонких стеблей колючего кустарника. Шедшая впереди девушка наткнулась прямо на итальянок и остановилась, приветствуя их улыбкой, показавшей ряд превосходных зубов, с выпиленными треугольником средними резцами. Девушки нгумби оказались красивы на любой вкус: правильный овал лиц, большие глаза, прямые носы, хотя и с чересчур широкими, с европейской точки зрения, ноздрями. Иссиня-черные короткие волосы были украшены голубыми бусами, обрамлявшими чистые широкие лбы. Сильные шеи обвивали нити ярко-желтых бус, резко выделявшихся на темно-коричневой, с лиловатым оттенком коже.

Прекрасны были легкие и стройные тела африканок, их гладкие прямые плечи, точеные руки, твердые красивые груди. Сандра, поцарапавшаяся в нескольких местах и разорвавшая кофточку о колючие стебли, почти с ужасом наблюдала, как скользили среди кустарника темные обнаженные фигуры, нисколько не повреждая поразительно гладкой кожи. Передняя девушка стояла совсем близко к Сандре, и та затаив дыхание смотрела на крепкую пружинистую ветку, усаженную шипами адской остроты и длиною больше мизинца, прикоснувшуюся к левой груди девушки. Та, поняв взгляд Сандры, плавно повела плечами. Шипы безвредно скользнули по коже, видимо обладавшей немыслимой для европейца упругостью. Сандра тихо ахнула и протянула руку к африканке, но тут чертыханье, хруст веток и тяжелые шаги возвестили о подходе мужчин. Секунду девушки стояли, прислушиваясь, затем, как по команде, повернули налево и скрылись в кустарнике. Чезаре, Иво и один из пилотов геликоптера замерли, глядя им вслед.

– Пресвятая Дева! – воскликнул художник. – В этом солнце, в желтизне трав они словно вырезанные из агата статуэтки!

– Вот они, настоящие драгоценности Африки! – добавила Леа, отбрасывая назад прилипшие к лицу волосы. – Помнишь, Чезаре, мою теорию, что красота родится в трудных условиях жизни? Разве это не подтверждение?

Художник кивнул. Летчик с добродушной усмешкой сообщил на своем плохом французском языке, что ничего особенного эти нгумби не представляют.

– Здоровое племя, разводит немного скота.

– Да, вот эта, передняя, – вздохнул Флайяно, – она имела бы успех! Ее вайтлс, как у американской дримгэрл, я думаю, 37–25—35 – это при росте 166…

– Неужели все понятие прекрасного стало сводиться к этим идиотским цифрам? – спросила Сандра.

– Вовсе нет, я ценю многое другое, и вы это знаете! – осклабился Флайяно. Сандра отвернулась, покусывая губы.

Леа сказала:

– Никогда не думала о вас так, синьор Флайяно! Вы мне казались настоящим героем в ваших фильмах!

– А теперь? – Леа промолчала.

Несложный ремонт «Аквилы» был уже закончен, когда Иво, Сандра, Леа и Чезаре вернулись в город. Моряки подружились с портовыми мастерами, и вернувшиеся из саванны нашли всю компанию в живописных позах под тентом на палубе, разучивающую под аккомпанемент двух гитар печальную португальскую песню «фадо» – тоска по родине.

Сразу же после прибытия на судно Иво удалился к себе в каюту, откуда вышел лишь к вечеру сильно пьяным. Леа и Сандра укрылись в каюте, а капитан с художником и лейтенантом занялись игрой «ма-цзян» в рубке. Чезаре вопреки обычаям своего поколения не любил алкоголя, и, как ни странно, оба моряка оказались с ним солидарны. Капитан утверждал, что настоящие люди пьют изредка, но как следует после какой-либо серьезной встряски, а щелканье рюмками по всяким пустякам к добру не приводит.

К счастью, ничего плохого не случилось, хотя Иво искал ссоры то с лейтенантом Андреа, то с художником.

На третий день, увидев присланные счета портовых сборов, Флайяно опомнился, взвыл от негодования и распорядился немедленно выходить в море.

Еще шестьсот миль до Фош-ду-Кунене – маленького поселка и сторожевого поста в устье реки Кунене, откуда начиналась запретная земля Юго-Западной Африки. Моряки решили идти от самой Луанды подальше от берегов, выжимая из моторов все, что они могли дать, и подойти к берегу. Поэтому, если соглядатаи и сообщили о выходе «Аквилы» береговым патрулям, то они не ждали бы яхту так скоро.

Содрогаясь всем корпусом, «Аквила» мчалась к жуткому Берегу Скелетов. Капитан и лейтенант без конца вычисляли и уточняли положение судна, проверяя его всеми возможными способами, ибо от точности подхода зависело все, включая и личную безопасность охотников за счастьем.

От Фош-ду-Кунене до Тигровой бухты (Тигриш-байндуш) и затем до Скалистого мыса (Роки-Пойнт) было всего 188 миль. Южнее Роки-Пойнта, вплоть до Палгрейва, на протяжении ста миль шел прямолинейный однообразный берег. Именно здесь, к югу от мыса Фрио, и была помечена на карте безымянная крошечная бухточка.

Ожидание нервировало весь экипаж «Аквилы», но каждый реагировал по-своему на приближающееся испытание. Флайяно без конца шагал по палубе, то напевая, то молча хмурясь. Чезаре и Леа готовили акваланги, так как становилось все более очевидно, что хозяин не в форме и роль водолазов-изыскателей придется выполнять им двоим. Сандра старалась кормить мужчин как можно лучше, а в свободное время садилась в угол кожаного диванчика рубки, разговаривая с капитаном и Андреа.

Во всю длину штурманского стола протянулась карта, по ней шел зеленый след линии движения «Аквилы».

Сандра очарованно смотрела на таинственное место, отмеченное красной черточкой. Близко подходили к ровной линии берега темно-голубые пятна глубин. В южном конце карты отчетливо выступал тупо закругленный мыс.

– Это уже близко от Кейптауна? – спросила она.

– О нет, – улыбнулся лейтенант, – это всего лишь мыс Крос, в восьмидесяти милях к югу от Палгрейва. От него еще восемьдесят миль до Китовой бухты, там городок и порт, центр района, единственный населенный пункт здесь и тот стоит на столбах…

– Зачем?

– Наводнения. Здешние сухие русла от дождей внезапно наполняются и превращаются в бурные потоки, низвергающиеся в океан.

– А от Китовой бухты сколько до Кейптауна?

– Вам, видимо, не терпится туда попасть? – пошутил капитан.

– Да, не терпится, – серьезно подтвердила Сандра.

– Ну, если так, – лейтенант извлек мелкомасштабную карту и развернул ее, – видите?

– Ой, это далеко!

– Примерно миль семьсот-восемьсот. Хотите, сейчас скажу точно?

– Зачем? Я и так вижу – суток трое пути… А где здесь совсем запретная зона, где алмазы?

– Смотрите. От Китовой до мыса Консейпшен миль пятьдесят, а дальше все вплоть до устья реки Оранжевой. Приходится стеречь берег. В одной бухте здесь в 1954 году нашли два гнезда алмазов. В одном взяли пятьдесят пять тысяч каратов, в другом – восемьдесят тысяч, и было подозрение, что под водой залегают такие же гнезда. Неудивительно, что скоро они на пушечный выстрел не будут подпускать сюда аквалангистов.

– Сколько же это миль?

– От Консейпшена до Людерица, – ноготь лейтенанта отмечал точки карты, – сто шестьдесят миль, и отсюда до Оранжевой еще почти столько же.

– Следовательно, около шестисот километров, которые могли бы насытить мир алмазами! И никому до этого нет дела! Где же Объединенные Нации, всякие там международные комиссии?

Лейтенант так презрительно махнул рукой, что Сандра рассмеялась.

– Что-то есть очень неправильное в нашей всей цивилизации, и она катится под уклон, как бы там мы не похвалялись перед красными, – грустно сказала Сандра, – главное – это ложь, лицемерие.

– Наследие девятнадцатого века – свойственная всем нам вера в слова. Когда-то слово было словом чести, правды для феодальной аристократии, для купечества. Для престижа это было необходимым элементом общественных отношений. А теперь слово больше вообще не будет ни для кого убедительным. Это серьезный моральный кризис, назревающий в нашей цивилизации. Противно становится жить, теряешь цель и смысл.

– Я вообще не вижу ни цели, ни смысла у вас, молодежи, – вмешался капитан.

– Молодежь ругают по всему миру, – пылко возразила Сандра, – это модно. Понять нас, конечно, труднее. Никому нет дела, что наше сознание раздваивается, раскалывается между грубой реальностью жизни, ее неумолимой жестокостью и той призрачной жизнью, доведенной почти до реальности искусством кино, литературы, театра или политической пропаганды… Что знает средний человек о красоте и многообразии нашей планеты, ее людей, обычаев, искусства, о великом созидательном труде на суше и на море, в горах и равнинах? Что знает он о губительных последствиях необдуманных попыток добыть больше, отдать меньше, об этом всевозрастающем в темпах разграблении природы. В одних случаях от него намеренно скрывают это многообразие, чтобы не дать ему почувствовать убожество собственной жизни. В других – тоже скрывают, стараясь спрятать неумелость хозяев общества и цивилизации.

– Хорошо, Сандра! – одобрил лейтенант Андреа.

– Молодец, Сандра! – эхом откликнулась незаметно вошедшая Леа. – Что, получили, капитан?

– Да… надо сказать, – Каллегари закашлялся, хватаясь за спасительную трубку.

– Надо сказать, – продолжала Сандра, – что люди вашего возраста, синьор капитан, жили уже немало, видели мир, любили, сражались, им есть что вспомнить. А мы? Что ждем мы от жизни под прицелом ядерных всеуничтожающих ракет, под угрозой истребления половины мира, которое обещают безумцы? Разве не лицемерно упрекать молодежь в том, что она не хочет создавать ничего долговечного, стремится скорее взять побольше от жизни? Что мы в Европе не хотим сажать деревья и строить прекрасные дворцы? Сначала дайте нам будущее, такое же долгое, какое было у вас, на всю жизнь, а потом требуйте и упрекайте. Не дадите, то пеняйте на себя, не на нас, это вы такой мир приготовили нам.

– Приготовили… Почему? – Капитан задымил трубкой. – Вы сами должны…

– Известный разговор! Тогда не надо хвалиться заботами о будущих поколениях в парламентах. Скажите честно, что нам на них наплевать, была бы своя шкура цела… – Глаза Сандры искрились гневом и слезами, щеки пылали. Леа бросилась к подруге, обняла и поцеловала.

– Не надо, Сандра, милая! Я понимаю, что все это вас очень волнует, но не сейчас. И не с этими славными ребятами-моряками!

– Синьориа, – вдруг обратился лейтенант к Сандре, – вы совсем, совсем правы. И я – с вами!

Сандра вспыхнула: так в Южной Италии обращаются только к аристократкам, дамам высшего круга.

– Что бы ни было, Сандра, – воскликнула Леа, – у тебя есть уже верный рыцарь!

– И даже два, – учтиво поклонился старый капитан. Сандра приложила пальцы к губам и послала обоим воздушный поцелуй.

– С детства мечтала о рыцарях, плакала над книгами о короле Артуре и чаше святого Грааля и, наконец, встретила двух сразу, – к Сандре вернулся ее обычный легкий тон.

Лейтенант незаметно вздохнул, очарование уходило: высокая фигура Флайяно выросла на пороге.

– Все идет хорошо? – спросил он подозрительно, оглядывая всю компанию.

Океан цвета тусклого чугуна был совершенно спокоен, когда розово-палевый свет стал подниматься распахнутым веером из-за далекого черного берега. Капитан, стоя на мостике, следил за лейтенантом, который свесился над носовой оттяжкой штага, стараясь разглядеть возможную мель или не показанный на карте риф. Очень опасны были пресловутые внезапные изменения глубин, плотности воды, ее температуры, создававшие мгновенные рывки течений, стоячие волны и водовороты, погубившие у Берега Скелетов такое множество кораблей. Все выше раскидывался розовый веер за дальними горами, все ближе подходила «Аквила» к берегам, крадучись, словно львица к добыче.

Пески на берегу еще серели во тьме, а широкая полоса прибоя белела на грани океана и суши. Все, кроме дежурного механика, были на палубе. Иво, стоя рядом с капитаном, держал у глаз большой морской бинокль. Чезаре и Леа в купальных халатах стояли на борту, около приготовленных аквалангов. Как и предвидел Чезаре, Иво заявил, что в предварительную разведку он не пойдет.

Отдаленный низкий гул бурунов, усиливаясь с каждой минутой, превратился в тяжелый грохот и, наконец, оглушительный рев. Слов нет, надежно охраняла природа сокровища Южной Африки!

Сандра хмурилась, кусая губы; всегда очень умеренная в курении, непрерывно дымила сигаретой.

– Право руля, восемь румбов! – Команда капитана заставила вздрогнуть всех присутствующих. Яхта повернула параллельно берегу и пошла на юг. Выплывало слепящее солнце. Прибой вел однообразную ритмическую песнь, полную угрозы. Прошло около часа. Флайяно несколько раз демонстративно пожимал плечами, бросая бинокль на нагрудном ремешке.

Прозвенел машинный телеграф. Иво судорожно схватил капитана за плечо, а остроглазая Леа бросилась к борту с криком: «Вот!..»

Опять зазвенел телеграф, моторы замолчали. Капитан, переглядываясь с лейтенантом, рискнул медленно дрейфовать к берегу. Старый моряк хотел подойти как можно ближе к опасной полосе прибоя. Здесь, на счастье моряков, полоса переменных течений отдалилась в океан, создавая как бы заводь нормального моря меж этих грозных вод. Не случайно именно сюда подходила шхуна тех, чьими наследниками оказались итальянцы. Погода удивительно благоприятствовала лихому делу. Уже совершенно отчетливо виднелось сухое русло, разделенное темной горкой, а слева холм белой глины стоял невредимым, как и пятнадцать лет назад. Теперь несколько биноклей и все свободные глаза обшаривали берег в поисках признаков полицейского патруля. Но за белой кипенью грохочущего прибоя песчаные дюны и откосы с редкой порослью ничтожных растений были первозданно пустынны.

– Якорь, – раздалась долгожданная команда. Загремела цепь, яхта дернулась, и люди шатнулись от толчка.

Капитан сошел с мостика и присоединился к группе, окружавшей Чезаре и Леа.

Чезаре перегнулся через борт, наблюдая за прибоем. Горы воды поднимались из напиравшего на берег океана, росли и падали вперед, сотрясая море и землю. Как обычно, напор прибоя шел немного вкось, под очень острым углом к берегу, но обладал двойным ритмом. Прибойный бурун начинал медленно вспучиваться на внешней кромке прибойной полосы, затем движение волны замедлялось, переходя в толчею острых валов. Ближе к берегу от этой полосы вторая фаза бурунов вздымалась рывком, с пугающей внезапностью, взлетая на большую высоту фонтанами брызг и пены. Так же быстро вал сламывался и рушился на берег, присоединяя свой грохот к реву бурунов внешней полосы.

Страшная сила чувствовалась в этих яростных волнах. Как щепку, разобьют они судно, а что же сделают с человеком? Все не спускали глаз с аквалангистов, которые озабоченно, хмуро, но без признака страха изучали прибой. Подошел, пряча глаза, Иво, и Сандра отвернулась с подчеркнутым презрением от своего «босса».

– Не надо ли надеть костюмы? – осторожно задал вопрос капитан. – По-видимому, выступ берега, на котором разбивается прибой, состоит из двух уступов. Все же меньше обдерет о камни!

Художник отрицательно покачал головой.

– Приходится думать не только о море, но и о береге. Главное – свобода движений, возможность быстро ходить. Два уступа – это верно. Кажется, глубина первой ступени, которая мористее, большая, метров двадцать-пятнадцать, а вторая…

– Четыре-пять, вряд ли больше, – сказала Леа. – Но мне кажется, есть еще третий уступ, там, где они ударяются, метра в два, вот тут-то!.. – Она умолкла.

– Я поплыву вперед, просмотрю хотя бы вторую ступеньку, – предложил Чезаре и шагнул к аквалангу.

Несколько рук протянулось к нему, чтобы помочь надеть и закрепить ремни. Леа жестом остановила его.

– Впереди поплыву я, а ты следи. Если что со мной случится, ты поможешь, уже зная, в чем дело, а я не смогу. Не тряси головой, подумай, так умнее!

Поглядев еще несколько минут на прибой, Чезаре согласился.

Леа надела черный шлем, натянула поверх него маску. Чезаре тщательно закрепил на ней легкий акваланг, приготовился сам. Леа шагнула к спущенному с левого борта штормтрапу, обернулась и подняла руку, приветствуя остающихся. Сандра стояла, как приросшая к месту, даже забыв поцеловать подругу. Сейчас обычная женская нежность была не к месту. Сандра себе показалась ничтожеством. Да, вот настоящая подруга мужчине, современная женщина, смело разделяющая с ним рискованные предприятия и уступающая ему только в силе.

Леа, став центром напряженного внимания, смутилась и, чтобы скрыть это, сделала несколько танцевальных па, поклонилась и стала спускаться но трапу.

– Леа, – окликнул ее художник, – смотри, дорогая, без «штучек»!

Леа улыбнулась, опустила маску. Еще секунда, и она скользнула в темную воду, исчезла в глубине. Чезаре рывком перегнулся через борт, и в этом движении Сандра прочла всю его тревогу.

Никто на яхте не произнес ни слова. По-прежнему грохотал, хрипло вздыхал и ревел прибой, сияло ослепительное солнце. Волны плавно подымали и опускали яхту. Сквозь шум моря доносилось звяканье якорной цепи, тершейся о клюз. Минуты шли, ожидание длилось все напряженнее.

– Ах-ха! Вот она, черт-девчонка! – так рявкнул вдруг инженер, что Сандра вздрогнула.

В кипящей пене мелькнула крохотная черная фигурка и скрылась. Но Леа была уже за прибоем на отмели. Чезаре отпустил перила и стал разминать онемевшие, сведенные пальцы. Капитан выколотил остывшую трубку, а Флайяно потребовал акваланг.

– Мы поплывем вместе. – Чезаре не открывал глаз от забурунной полосы. А там уже брела по пояс в воде Леа. Вот она встала на сухой песок, такая маленькая издали, будто сказочный эльф. Леа не сняла акваланга, а стала сигнализировать Чезаре взмахами рук. Вот она провела горизонтальную линию – первый подход к прибою. Затем последовал отвесный нырок, поворот, путь параллельно берегу и резкий взлет вверх, снова нырок. Затем ее рука описала несколько быстрых кругов, показывая, как ее вертело, но, к счастью, уже выше обрыва.

– Не снимает акваланга, ждет, готова идти на помощь, – шепнул старый капитан Сандре. Та нервно стиснула его руку.

Флайяно был одет, и Чезаре ринулся в воду, даже не оглянувшись. Мгновенная тишина, и он повис над темной бездной, уходившей в неведомую глубину. Вода здесь казалась темной, может быть, по контрасту со сверкающей полосой прибоя.

Заметное течение влекло к берегу. Чезаре оглянулся, когда глубомер на руке показал четырнадцать метров. Иво плыл рывками позади и вверху, резко видимый в рассеянном зеленоватом свете. Чезаре жестом подозвал Иво, и они поплыли рядом. Внезапно художник почувствовал, что его увлекает стремительная сила. Чезаре стал торопливо уходить в глубину. Плыть параллельно прибою, как показывала Леа, не удавалось, вода упрямо толкала к отвесной черной стене, смутно угадывавшейся впереди. Сопротивляться стало бесполезно, и Чезаре покорно понесся прямо на скалы первого уступа, надеясь на отраженное течение. Так и случилось. Толчок с разлету отбросил его назад, запрокидывая его вниз головой. Художник отчаянно заработал руками и ногами, полетел вверх и вместе с массой воды благополучно перевалился через уступ. Теперь было хуже. Наклонное дно, по которому катились крупные камни, наполнило его ужасом. Вода, поднимаясь кверху, в то же время прижимала его к склону, и пловец понимал, что его ждет, если он попадет в глубокий желоб второй ступени. Удары камней друг о друга сыпались градом, больно отдаваясь в барабанных перепонках. Он оглянулся на Иво, не видя под маской его испуганного лица, и показал рукой вверх. Вода перестала тащить Чезаре и Иво, и они поплыли вдоль берега, постепенно приближаясь к нему и осторожно всплывая. Наступал решительный момент последнего прыжка. Чезаре остановился и некоторое время старался сохранить неподвижность в беспорядочно метавшейся взад-вперед воде.

Надо было распознать моменты подъема валов там, где ничем не сдерживаемая в своем стремлении верхняя часть волны вздымалась и бросалась вперед, вспучиваясь грохочущей горой. Свет, тупой дрожащий гул, взлет на пятиметровую высоту – и Чезаре закувыркался в ревущей воде, изо всех сил закусывая загубник, выдираемый водой. Оглушенного, его понесло назад с неодолимой силой. Чезаре вынырнул, ожидая неминуемой гибели, как только обратная волна сорвет его с береговой ступени. Но правильный ритм прибоя уже пришел ему на помощь. Вторая волна бросила его к берегу, опять потащила назад. С каждым разом сила воды ослабевала, и он продвигался к песчаному пляжу. Чезаре понял, что он вне опасности. Он поплыл, погрузившись насколько мог среди взбаламученного песка.

Крепкая маленькая фигурка Леа спешила ему навстречу, черным силуэтом выделяясь на солнце. По колени в пене, медленно переступая неуверенными ногами, Чезаре подошел к Леа, сдирая на ходу маску и шлем, так набившийся песком, что больно давил голову. Чезаре схватил протянутые ему руки и поцеловал их. Позади послышался облегченный вздох Флайяно.

– Санта Мария сопра Минерва, какой страх! Знал бы, никогда не взялся бы за такую штуку! Глоток коньяку. – Он отцепил от пояса герметическую флягу.

– От коньяка не откажусь, – сказал Чезаре, – я взял только воду и лопатку…

Немного отдохнув, они пошли по пляжу, жутко стонавшему от ударов волн. Чезаре и Леа встречались с этим явлением на Адриатическом море, но здесь вся обстановка была иной. Сознание, что они вторглись в запретную область, что на сотни миль кругом простирается только безжизненная, безводная пустыня, что здесь почти никогда не бывают люди, за исключением патрульных, – все это усиливало впечатление одиночества, оторванности от всего мира, от яхты, оставшейся за страшной преградой прибоя. Шум бурунов отдалился и стал приглушенным, но завывание сильного непрекращающегося ветра казалось удручающим. Этот ветер, названный местными жителями «хуу-ууп-уа», загадочно и безотрадно вздыхал под холмами песчаных дюн, улетая в пустыню.

Твердая глина на краю сухого русла сразу облегчила путь. Искатели приключений взобрались на низкий холм, лишенный растительности, с пятнами смоляно-черных потеков. Да, все так, как описано на карте, и тут, у верхушки, с северной стороны, должны быть зарыты алмазы.

На ровной, как облитой светлым цементом, поверхности холма не было ни ямки, ни бугорка. Только частые бороздки дождевых струй расходились, как меридианы на глобусе.

– Я пойду искать в русло, – сказала Леа, – перед отплытием я прочитала, какие смогла достать, книги о том, как искать алмазы.

– Я с тобой, – сказал Чезаре, – только вот лопатка у нас одна. – Он поглядел на Иво. Флайяно вывинтил свой длинный водолазный нож.

– Вы действительно ищите там, а я здесь.

Леа принялась за работу, будто всю жизнь занималась поисками алмазов. Она провела ножом по песку длинные полосы. Расчертив площадку, наметила ямки.

Солнце, уже высоко поднявшееся, нещадно палило. Жара немного умерялась ветром, в это осеннее время уже не доносившим горячее дыхание пустыни Калахари. Все же пот градом катился по загорелой коже Леа, когда она наконец дорылась до слоя бурой песчанистой глины. Чезаре несколько раз предлагал свою помощь, но только теперь получил лопату, чтобы рыть на противоположном конце намеченной линии. Леа расковыряла ножом бурую глину, тщательно разглядывая попадавшиеся камешки. Вздохнув, она перешла к Чезаре. Он, лежа на животе, старательно ковырял ножом каменистую породу. Леа покурила, наблюдая за Чезаре. Тщательность, с которой он рассматривал каждый камешек, удовлетворила ее, она взяла лопату и принялась копать третью яму.

Чезаре начал четвертую. Оба работали молча, почти не отдыхая, и не заметили подошедшего из-за бугра Флайяно. Он был весь в поту и тяжело дышал. Присев около Чезаре, он закурил сигарету, размяв ее дрожащими пальцами.

– Как дела? – спросил Чезаре, кроша породу.

– Перерыл все, работал как черт, и ничего?

– Может, поискать у подошвы? – предложила подошедшая Леа.

– Посмотрел и подошву.

– Зачем же было так спешить?

– А мне все мерещилось, что подкрадывается полиция. Что вот-вот раздастся грозный окрик: «Стой, мерзавец!» Это мне, Иво Флайяно!

– Да, вы, пожалуй, стали чересчур нервным… – начала Леа, но восклицание Чезаре заставило ее метнуться к яме.

Чезаре высоко поднял в сложенных щепотью пальцах сверкающий камень.

Леа испустила торжествующий вопль. Алмаз был довольно крупным, чистейшей воды, разве чуть-чуть голубоватый.

– Будем копать в этой стороне, – заключила Леа, – копать, пока хватит сил. Теперь я знаю, как это выглядит, – закончила она, вытряхивая из сумки свои прежние находки.

– Как жаль, что нас так мало и лопата одна, – нахмурился Флайяно. – А что, если взять еще двоих человек?

– Превосходно придумано, – одобрил Чезаре, – но только, пожалуй, не надо ваших матросов. Я не уверен, что с ними сделается, когда они увидят алмазы…

– Напрасно, – перебил Флайяно, – эти ребята абсолютно надежны.

Леа отказалась возвращаться на судно. Азарт поисков захватил ее. Чезаре и Иво отправились вдвоем. Как и предполагал художник, пробиваться навстречу прибою оказалось делом более легким.

На яхте алмаз, найденный Чезаре, вызвал радостное возбуждение. Однако капитан серьезно огорчился отсутствием закопанных сокровищ, на которые он почему-то очень рассчитывал. Он объявил, что теперь, когда пловцы освоились, он будет днем отводить яхту дальше от берега, чтобы на случай появления патрульного самолета оказаться не в запретной трехмильной береговой зоне. Лишь к вечеру, когда пловцы будут возвращаться, капитан подведет яхту ближе.

Иво скрылся в своей каюте и вскоре привел на палубу одного из калабрийских матросов, готового плыть на берег. Второй охотник нашелся не сразу. К удивлению Чезаре и Сандры, им оказался лейтенант Андреа.

Неопытность лейтенанта компенсировалась отвагой. Вскоре пять человек с лопатами, запасом воды и пищи с энтузиазмом рылись за холмом. Но результаты не оправдали пылких надежд экипажа «Аквилы», к вечеру удалось найти только три алмаза, гораздо меньшие, чем первый. Измученные, они уселись на холме, чтобы поесть, покурить и обдумать, что дальше делать.

– Придется плыть на корабль, – сказал, лениво потягиваясь, Флайяно, – становится холодно, и мы закоченеем к утру.

– Да, если бы можно было развести огонь, – уныло согласился Чезаре.

– Нечего и думать! Нечего и думать! – с ужасом закричал Иво.

Лейтенант, молчаливо ковырявший белую глину, вдруг предложил:

– Возвращайтесь вы, трое главных пловцов. Вам гораздо легче одолеть прибой. А мы с Пьетро останемся на ночь, будем копать ямы до алмазоносного слоя. Утром вы принесете воду и займетесь глиной. А мы поспим, отдохнем и вечером повторим все снова!

– Какое великолепное предложение! Ура лейтенанту Монтуори. – Леа вскочила и чмокнула моряка в щеку.

Даже Флайяно пришлось признать разумность этого проекта.

– Что ж, не будем терять времени. – Чезаре встал, показывая на низко севшее над океаном солнце. В его лучах угрюмый свинцовый песок пустынного берега порозовел. Дул холодный ветер, от которого итальянцы давно отвыкли в плавании по тропическому океану.

– Скорее на яхту, Леа-амазонка! – сказал Флайяно. – Вас Сандра теперь иначе не называет! Она ведь знаток всякой там античности, ваша Сандра…

Вечером, лежа на палубе рядом с подругой, Сандра говорила ей о своем намерении написать книгу об амазонках.

Сандре навсегда врезалась в память Леа, ободряюще улыбнувшаяся ей и бесстрашно бросившаяся в бешеный грохочущий прибой. Живое воплощение легендарных амазонок, которых еще в детстве боготворила Сандра. Закончив свое историческое образование, она уверилась, что амазонки – «отдельно живущие» – вовсе не миф. Рожденные в столкновении остатков древнего матриархата Крита, Малой Азии, дравидийских народностей протоиндийской культуры с военным преобразованием Древнего Мира, повсюду установившего главенство мужчин, амазонки появлялись то там, то сям, как попытки отстоять прежнее устройство общества. Не склонившие гордой головы, отважные и стойкие, они не могли победить нового и исчезли навсегда, оставив после себя только захватывающие легенды и продолжая жить в мечтах угнетенного пола.

– Этой цели я посвящу остаток жизни. – Услышав об «остатке жизни» из уст двадцатичетырехлетней красавицы, Леа невольно рассмеялась. Сандра обиделась.

– Вы совсем девочка, Леа, – свела она свои четкие брови, – к вам еще не приходило чувство нелепости жизни. А ко мне приходило. Очень длинное у нас детство, почти двадцать лет, и такая же будет длинная и нудная старость, тем более что живем мы теперь дольше наших ровесников мужчин. Подумаешь об этом – честное слово, становится так тошно…

– Ну, пока вам жаловаться не на что. – Леа окинула взглядом Сандру.

– Ну, это мне пока принесло куда больше несчастья, чем счастья, – грустно заметила Сандра.

– Насчет детства вы правы, – поспешила сказать Леа, – на самом деле мы еще очень животные в таком возрасте. Какие воспоминания сохраняются от детства, не знаю, как у кого, а у меня всегда какая-нибудь вкусная еда, лакомства какие-нибудь – самое яркое!

– И у меня тоже. А потом еще чисто физические ощущения мира. Например, почему-то хорошо запомнилось, как меня возили в морскую водолечебницу. Осталось чувство прохладных и мокрых плит из пестрого искусственного камня под босыми ногами, запах моря и хвои в теплой ванне. И еще тысячи подобных блесток памяти чувств!

– Это верно, Сандра! Я воспринимала мир точно так же. И переменилось во мне все лишь после первого большого разочарования, первых утрат. Я поняла жизнь не как постеленный мне пестрый ковер, а как путаницу противоречивых чувств и еще…

– Как предстоящее испытание?

– Да нет, не совсем так.

– Девушки, довольно философии, – раздался из темноты голос Чезаре, – завтра мы плывем на рассвете, решительный день. Какое счастье, что погода держится! В шторм этого прибоя не одолеть.

Леа встала:

– Пошли спать, я вся как избитая ревнивым мужем, обстоятельно и с достаточной злобой.

Глава 3
Черная корона

Едва пловцы поутру вышли на берег, как на холме появился Андреа, призывно махавший руками. Аквалангисты побежали и через несколько минут стояли над ямой, откуда лейтенант извлек четыре превосходных алмаза. Три часа все пятеро яростно расшвыривали песок, расширяя яму. В хрящеватой жесткой глине, заполнявшей небольшую бороздку в коренных твердых породах, обнаружилось скопление алмазов, заставившее забыть жажду, еду и сон. Лишь вконец измученные, люди повалились на песок и долго лежали молча. Короткий отдых – и раскопки возобновились, но найденное гнездо уже истощилось, прибавив к добыче всего десяток маленьких камней. Моряки, копавшие ночью, прилегли отдохнуть, их смена стала обрабатывать подготовленные ямы. Там и тут попадались хорошие алмазы. Сон не шел, и вскоре лейтенант и матрос принялись за работу. Лейтенант рыл сосредоточенно, как будто предчувствуя хорошую находку. Внезапно он выпрямился, стер пот со лба, закурил и негромко позвал:

– Синьор Флайяно!

Моряк протянул ему на ладони крупный алмаз, и Иво издал вопль жадности и восхищения. Алмаз был действительно самым крупным из всех найденных и стоил, наверное, несколько тысяч фунтов. Восьмигранный кристалл со слегка закругленными гранями казался сгустком лучей африканского солнца. В наступившей тишине слышалось лишь тяжелое дыхание людей, нервы которых были возбуждены до предела.

– Такой камень – только вам, синьор Флайяно, – сказал, улыбаясь, лейтенант, – главе всего предприятия и владельцу корабля!

Флайяно опустил его в маленький кожаный мешочек с ключами от сейфа, висевший всегда у него на шее.

– А вот этот – для Сандры! – послышался крик Леа из ямы. Она нашла второй алмаз, меньший, чем у Флайяно, но какой-то особой чистоты, усиливающей слепящую светоносность кристалла, с черешню величиной.

– Давайте сюда! – протянул руку Флайяно.

– А можно, я сама отдам Сандре?

– Конечно, конечно, – нехотя согласился Флайяно. – Еще три таких дня, как сегодняшний, и мы все богачи, все без исключения!

Гулкий выстрел сигнальной пушки пронесся над морем. Люди вскочили с бешено забившимися сердцами. Лейтенант взбежал на холм, вглядываясь в яхту, с мостика которой засемафорили флажками.

– Воздух! – крикнул лейтенант, оглядываясь. Ветер донес отдаленный рокот мотора. – Скорее туда. – Лейтенант показал на обрыв сухого русла, где лежала глубокая вечерняя тень.

Рокот мотора приближался, несильный и дребезжащий, по которому безошибочно можно было узнать легкий и тихоходный патрульный самолет.

– Пропали, Святая Дева! – прошептал калабрийский матрос.

– Чепуха! Сесть он не может, нас не видит, и вообще все внимание у него на яхту. Сейчас начнет кружить, даст ракету или две, наш капитан подымет флаг…

Все случилось, как предсказал лейтенант. После второго захода самолет ушел к югу.

– Бежим скорее, – выскочил из засады Флайяно.

– Немного задержимся, синьор хозяин, – возразил лейтенант, – надо заровнять наши раскопки на случай, если придет верблюжий патруль.

– Пожалуй, я поплыву на яхту, – сказал Флайяно, – надо приготовиться, посоветоваться с капитаном. А вы здесь заровняйте ямки. Лейтенант прав.

Два часа яростной работы – и все следы раскопок были уничтожены. Лопаты утопили, и четверо аквалангистов, едва живые от усталости, добрались до судна.

Там их встретили нетерпеливыми возгласами. Капитан решил сняться с якоря и отойти на север на несколько миль. Самолет, конечно, не мог дать очень точных координат яхты. Тогда и береговой патруль, подойдя к месту стоянки, не смог бы абсолютно ничего обнаружить. Самое важное подозрение в высадке на берег отпадало.

– Почему не уйти совсем? – спросила Леа.

– Догонят, похоже на бегство. – Капитан пожал плечами, как бы подчеркивая нелепость вопроса.

– Значит, семь миль будет достаточно? – осведомился у капитана лейтенант, уже переодевшийся и изучавший карту.

– Хватит!

– В семи милях к северу показана подводная отмель, довольно широкая.

– Отлично. Кстати, карту с отметками надо надежно спрятать, синьор Флайяно. А вы, лейтенант, отправляйтесь на отдых, а то похожи на утопленника, а не на морского офицера!

– Чем же мы объясним нашу стоянку? – спросил Флайяно.

– Да чем угодно, хоть поломкой машины. Сейчас разберем один двигатель!

Лейтенант, направившийся было к выходу из рубки, остановился.

– А нельзя ли сказать, что мы подводные археологи-любители? Ищем затонувшие корабли. И вот по пути в Кейптаун остановились здесь, потому что на этом месте затонули пять португальских галеонов, нам рассказывали, мол, моряки в Луанде.

– Андреа, вы положительно гениальны, и даже прибой не повлиял на остроту вашего ума! – воскликнул Флайяно.

«Аквила» кланялась волнам и лязгала цепью в ночной темноте, когда сильный прожектор ослепил вахтенного. Тот вызвал капитана. Последовала крепкая перебранка на английском языке. Патрульное судно требовало принять шлюпку с инспекторами. Капитан отвечал, что яхта стоит среди переменных течений и он за безопасность шлюпки ночью не отвечает. Спеху нет, пусть дождутся утра, яхта никуда не уйдет.

Патруль отвечал требованием яхте выйти из прибойной зоны и приблизиться. Каллегари сердито кричал, что до рассвета никуда не тронется, так как не видит необходимости подвергать опасности яхту. Полиция стала угрожать открыть огонь. Капитан заявил, что ответит тоже стрельбой и даст по радио «SOS» о пиратском нападении на мирно стоящее на якоре частное прогулочное судно.

Перебранка окончилась победой капитана Каллегари. Сторожевик подошел поближе и бросил якорь. Время от времени вспыхивал прожектор и ощупывал яхту.

Едва рассвело, ретивые полицейские уже были на яхте. Флайяно, всю ночь не сомкнувший глаз, искусно разыграл заспанного и ничего не понимающего магната. Он принял старшего инспектора в своей роскошной каюте, долго объяснял ему цель стоянки и возмущался гнусными подозрениями. Инспектор выпил кофе, выкурил коллекционную сигару и стал требовать осмотра судна. Флайяно расхохотался.

– Право, инспектор, вы плохой дипломат. Разве я не знаю, что, пока вы толкуете здесь о правах и обязанностях, ваши пять сыщиков уже изо всех сил стараются найти что-нибудь подозрительное! Я заявлю протест по прибытии в Кейптаун! Какое имеет отношение мое судно к каким-то дурацким алмазам? Попробуйте-ка сами достичь берега через этот чертов прибой, тогда я признаю ваше право на подозрение.

Полицейский обозлился явной правотой хозяина яхты.

– Насчет берега, это мы скоро увидим, – буркнул он, – а что касается поисков затонувших кораблей, то на это ведь надо разрешение. Где у вас оно?

– Полно, инспектор! Я тоже кое-что знаю о международных законах! Без разрешения нельзя вести работы, но искать нигде в цивилизованных странах не запрещается.

– Но все равно вы около трехмильной полосы, следовательно, могли нарушить границу!

– Как вам известно, в этом отношении частные яхты с экскурсионными целями пользуются льготами… в цивилизованных странах.

– Хорошо, посмотрим. Благодарю за кофе! А теперь мне надо на палубу.

Наверху зазвенели гитары. Калабрийцы распевали неаполитанские портовые песни, ухарские и неприличные. Два вооруженных матроса с патрульного судна, дежурившие на палубе, весело ухмылялись, не понимая слов.

Старший инспектор принял рапорты своих помощников, вторично просмотрел судовой журнал и все документы яхты, долго разглядывал карту, на которой капитан уже нанес местонахождение мнимых галеонов. Гудок со сторожевика вызвал инспектора на верхний мостик.

– Верблюжий патруль на подходе, сэр! – крикнул в мегафон вахтенный офицер. – Только что принята радиограмма…

На палубе появились Чезаре и Леа, освеженные крепким сном, и принялись за разыгрывание своих ролей. Акваланги были проверены, и оба водолаза принялись надевать их, окруженные, как всегда, добровольными помощниками. Вышли Флайяно и Сандра, ослепительная в черно-желтом купальнике, на высоких каблуках-шпильках. У инспектора захватило дух, все же он не мог удержаться от замечания:

– Я не позволю погружения, сэр, без личного осмотра. Но даму обыскать некому, поэтому ей придется остаться.

Леа недоуменно посмотрела на старшего инспектора – она плохо знала английский. Лейтенант перевел. Леа побагровела и, сняв акваланг, толкнула его к ногам инспектора.

– Переведите ему: пусть его ищейки проверяют. Потом я сниму свой купальный костюм и брошу ему. Сандра наденет мне акваланг, и я пойду в воду голой.

Настала очередь покраснеть инспектору.

– Зачем такие крайности? Я посмотрю акваланг и ваш пояс. Поверьте, милая девушка, мне очень неприятно, но я должен исключить унос вещей с яхты.

– Ну и ройтесь на яхте с вашими подручными, а меня оставьте в покое! И я вам не милая девушка! Полицейская крыса!..

Лейтенант благоразумно не стал переводить горячие слова Леа, но инспектор, почувствовав презрительную интонацию, нарочито медленно осматривал ее водолазное снаряжение, а два его помощника быстро и ловко обшарили художника. Леа демонстративно отвернулась от полицейских, под внимательными взглядами которых ей прикрепили тяжелый акваланг с большим запасом воздуха. Глубина на месте якорной стоянки была по всей отмели от тридцати пяти до пятидесяти пяти метров.

Полицейские и моряки патрульного судна с любопытством наблюдали за погружением аквалангистов.

В пронизанной солнцем воде долго были заметны две фигуры, наконец растаявшие в темнеющей глубине.

– Какие отважные ребята! – покачал головой надменный инспектор, начавший принимать человеческое обличье. – Эта маленькая наяда очень сердита.

– Она вовсе не сердитая, – раздалась превосходная английская речь Сандры, – она возмущена полицейской бесцеремонностью.

Сандра окинула полицейского презрительным взглядом и ушла в каюту. Инспектор собрал своих людей и принялся совещаться с ними, потом нетерпеливо заходил по палубе. Обыск корабля – сложное и долгое дело, поверхностный осмотр не имеет смысла. Задерживая судно, надо обладать серьезными подозрениями, а таких у инспектора не было.

Экипаж яхты собрался в кают-компании ко второму завтраку. Полицейских не пригласили, и они угрюмо сидели на палубе, посматривая на медленные волны, под которыми где-то внизу находилась чета водолазов. Сидевший у трапа дежурный тоже внимательно следил за морем, стараясь не замечать инспектора.

Переваливаясь и важно выпятив живот, на мостик поднялся капитан Каллегари. Никогда раньше он не ходил таким надутым снобом. Флайяно и лейтенант, шедшие за ним следом, только посмеивались.

На сторожевом корабле завыл гудок. Инспектор побежал на мостик. На высоких дюнах у берега виднелись нечеткие, серые в мареве нагретого воздуха силуэты всадников на высоких верблюдах. Двое из них отделились и съехали на пляж, приблизившись к воде.

– Что они сигнализируют? – спросил у капитана Флайяно.

– Не знаю, особый код. Наверное, все благополучно – посмотрите на полицейского офицера.

– Сухопутный патруль подтвердил отсутствие следов высадки на берег, – громко сказал инспектор, – я не буду производить обыск яхты. Однако я не могу позволить вашей стоянки здесь без специального разрешения властей. Самое лучшее – продолжать путь до Кейптауна, где вы обратитесь в управление мандатной территории.

Дежурный у трапа крикнул, что заметил водолазов. Расплывчатые, размазанные контуры пловцов виднелись сквозь десятиметровую толщу воды. Они парили на одном уровне, иногда продвигаясь к носу яхты и хватаясь за косо уходящую вглубь якорную цепь. Чезаре и Леа должны были пробыть некоторое время под водой, чтобы насытивший кровь под большим давлением азот смог выделиться, и тем самым избежать мучительной кессонной болезни.

– Смотрите, у них мало воздуха. Леа дает Чезаре дышать из своего акваланга!

– Дайте мне акваланг, – распорядился Флайяно, – и еще запасной. Я спущусь и переменю им акваланги целиком, чтобы не менять цилиндры.

Флайяно бросился прямо с палубы, держа маску в руке, чтобы не повредить ее ударом о воду.

Флайяно сменил Чезаре акваланг. Последовал оживленный обмен жестами. Все трое сблизили головы, пошевеливая в такт длинными ластами и время от времени хватаясь за цепь. Наконец Иво взял в зубы мешок с пояса Чезаре, повесил второй акваланг на сгиб руки и медленно поплыл к штормтрапу. Дежурный матрос подхватил аппарат, и Флайяно поднялся на палубу, поспешно срывая маску. Он слегка задыхался, и глаза его возбужденно блестели. Жестом фокусника он извлек из сумки Чезаре странной формы черный предмет и поднял его перед собою. Не сразу можно было распознать в изгибах черного металла головное украшение – диадему или корону.

На узком круглом обруче из черного металла в палец толщиной были насажены тонкие, закругленные, расширенные на концах черные двураздельные листочки, отогнутые наружу. В трех листках немного большего размера, очевидно отмечавших фас короны, сверкали крупные алые камни, по-видимому рубины. Выше листочков шли загнутые внутрь полоски того же черного металла. Впереди, там, где были рубины, полоска заканчивалась торчащими вверх зубцами. С каждой стороны на местах, которые на голове соответствовали бы вискам, в полоски были вделаны золотые диски. В центре каждого диска торчали камни странного серого цвета, в виде коротких столбиков, с плоско отшлифованными концами. Они ослепительно блестели в солнечных лучах, затмевая угрюмоватое горение рубинов. Точно такие же камни были вделаны в задние полоски, соединявшиеся двумя дужками над теменной частью украшения.

Внимательный взгляд мог заметить, что особый блеск серых кристаллов исходил от распыленных внутри облачков мельчайших крупинок с металлическим зеркальным отливом.

– Клянусь Юпитером, – полицейский инспектор потерял свою невозмутимость, – это что-то невиданное! Наверное, величайшая редкость.

– Возможно, – капитан подозрительно покосился на него, – но синьор Флайяно нам ничего не объяснил…

– А что я могу объяснить – сам ничего не знаю. Придется подождать наших водолазов. Им осталось уже немного – минут двадцать.

Леа и Чезаре, поднявшись на палубу, были покрыты синеватой бледностью. По их неловким движениям угадывалось, насколько они закоченели в холодной глубине, но скоро глоток вина, сухая одежда и высокое полдневное солнце вернули им обычную здоровую итальянскую живость.

Чезаре принес лист бумаги и энергично чертил план, пояснивший его рассказ. Прямо под яхтой плоское дно, занесенное песком, лежало на глубине ста пяти футов по наручному глубомеру. Восточнее, к берегу дно поднималось и состояло из больших глыб камня, едва оглаженных морем. В сторону моря отходил скалистый хребтик, поднимавшийся до уровня восьмидесяти футов, за которым начинался обрыв в темную воду неведомой глубины. И хребтик, и песчаное дно постепенно опускались к югу, а к северу, насколько было видно, протягивалась такая же неширокая полоса песчаного дна.

Первые корабли, найденные Чезаре и Леа, лежали сплошной кучей, занесенные песком и покрытые темной коркой затвердевшего ила. Суда угадывались только по очертаниям, проступавшим в песке и резко отличавшимся правильностью контура от всего окружающего. Корабли были маленькие и низкие, может быть, барки или галеры, метров пятнадцати или немного больше в длину, без признаков мачт или палубных надстроек. Что-то в общем виде судов говорило об их древности. Чезаре пришли на ум находки античных кораблей на дне Средиземного моря. Здесь, на южном конце Африканского материка, неоткуда было взяться греческим или римским кораблям, и Чезаре решил, что его сравнение неверно.

Корабли виднелись на песчаной полосе всюду: и под яхтой, и дальше к югу, то сбитые в трудноразличимые груды, то разбросанные по отдельности. Чезаре и Леа попытались найти какие-либо вещи и, странное дело, наткнулись на сосуды, очень похожие на глиняные амфоры, так часто находимые в Средиземном море. Обоим, и Чезаре и Леа, случалось обнаруживать эти древние сосуды во время прогулок с аквалангами в Адриатическом и Тирренском морях.

Они долго плавали над скопищем погибших кораблей, ковыряли водолазными ножами песок и затверделую глину, но не нашли ничего, что помогло бы установить принадлежность судов и время их гибели. Песчаный уступ, на котором лежали корабли, понижался к югу очень постепенно. Увлекшиеся, восхищенные открытием, водолазы не сразу заметили, что погрузились на сорок пять метров. Вода вокруг была не холодной, но какой-то безжизненной. Здесь не было ни кораллов, ни актиний, даже водоросли не окутывали грубо-зернистой поверхности камней. Длинные рыбы неприятной мертвенной окраски проносились редкими стайками. Высоко над дном висело множество медуз, размерами от чайной чашки до большой тарелки. Крупным акулам здесь было нечего делать, и эти небогатые жизнью воды не таили опасности для человека.

Темнота сгущалась над светлым песчаным, уходившим на юг дном. В ней смутно угадывались очертания другой группы кораблей. Леа решилась доплыть до крайнего судна, надеясь на какую-нибудь интересную находку. Чезаре предупреждающе постучал пальцем по плечу Леа и показал на глубомер. Леа умоляюще приложила руки к груди. Художник сдался, и они проплыли еще метров двести, когда увидели куполовидную каменную глыбу, на которой, очевидно, переломилось большое судно. Очертания его кормы и носа под песком и коркой ила чуть ли не вдвое превосходили размеры осмотренных прежде судов. Вся средняя часть по месту разлома исчезла, съеденная временем или течением. Здесь была надежда найти предметы, вывалившиеся из судна и погребенные в тонком слое песка на скале. Леа с азартом расковыривала ножом песок, подымая облачка мути, ухудшая и без того слабое освещение. Дышать становилось все труднее, давление в воздушных баллонах падало. Внезапно Леа сделала резкое движение, приникла ко дну и забила ластами. Испуганный Чезаре схватил ее, опасаясь глубинного опьянения, смертельно опасного момента, когда обогащенная под большим давлением азотом кровь опьяняет мозг и человек теряет способность здраво мыслить. Ему становится все нипочем, он с хохотом срывает акваланг, веселым дельфином вертится в воде и, если рядом нет сильного и опытного товарища, гибнет. Еще хуже кислородное отравление, вызывающее судороги. Но страх Чезаре мгновенно рассеялся, когда торжествующая Леа показала большой круглый предмет, залепленный вязким илом и песком. Художник взял его у Леа, и они торопливо поплыли назад, к якорю «Аквилы». Здесь, на глубине двадцати семи метров, они принялись отмывать и отчищать находку. Едва из-под корки сверкнули яркие камни – они не могли определить точно их цвета, – как они поняли ценность своей случайной находки. Художник продолжал чистить корону илом и мягкой кожей водолазной сумки. Ко времени, когда они могли подниматься выше, странная черная корона оказалась полностью очищенной. Никакие налеты не приставали накрепко к поверхности металла – свойство золота. Очевидно, черный металл тоже относился к благородным, не изменяющимся веками.

– Вот это открытие почище алмазов господина инспектора, – хвастливо заявил Чезаре. – Теперь наша экспедиция прославится на весь мир.

– Да, кстати, – спохватился Флайяно, – ваша шлюпка давно у борта, господин охранный офицер. И подручные ждут вас… А наши с вами дела, полагаю, кончены?

– Прежние кончены, начались новые, – старший инспектор поднял руку, – я обязан конфисковать вашу находку, поскольку она имеет, несомненно, большую ценность и сделана без всякого разрешения на территории Южно-Африканской Республики.

Несколько минут царило молчание. Затем Флайяно опомнился и, сжав кулаки, двинулся на инспектора.

– Это слишком! И не подумаю отдать вам корону. Убирайтесь отсюда сейчас же, вы!

Капитан Каллегари, как клещами, сдавил плечо хозяина, а инспектор моргнул своим помощникам. Два полицейских – буры огромного роста – встали по бокам киноартиста, а третий, с тяжелой челюстью и белесыми, глубоко посаженными глазками, мигом выхватил корону из рук Флайяно. Тот сник, побледнев от бессильной ярости.

– Ничего не поделаешь, – спокойно сказал капитан Каллегари, – сила на их стороне. Но мы опротестуем их действия в Кейптауне.

– Не только сила, но и закон, – поправил капитана инспектор. – Ваша находка будет направлена мной властям, оценена экспертами и положена в сейф. Когда вы получите разрешение на производство раскопок на найденном вами месте, тогда корона вам будет возвращена. После того как вы заплатите определенную часть ее стоимости правительству ЮАР. Или же правительство найдет нужным выплатить вам вашу часть, а корону оставить у себя.

– Понял вас, хорошо понял! – едва сдерживая себя, процедил Флайяно. – Но теперь вы, наконец, оставите нас в покое?

– При условии, что вы не будете больше делать погружений, а немедленно сниметесь с якоря. Тогда идите, куда вам угодно.

Инспектор, взяв корону из рук своего агента, направился к трапу. Чезаре остановил его движением руки.

– Лейтенант, переведите ему, пожалуйста. Я прошу, чтобы Леа на минуту надела корону, и я сфотографирую ее. В конце концов она же нашла ее с риском для своей жизни!

Инспектор, подумав, согласился. Чезаре вынес из каюты заряженный цветной пленкой «Никкон» – свое единственное сокровище. Инспектор передал корону Леа. Та смущенно и неловко надела ее на голову и выпрямилась во весь свой маленький рост. Сандра заставила ее надеть босоножки с высокими каблуками. Инспектор стал проявлять признаки нетерпения.

Наконец все было готово. Чезаре сделал несколько снимков, остался недоволен освещением и вывел Леа на солнце, к правому, мористому борту. Леа повернула лицо на свет, серые камни в черном металле загорелись нестерпимым блеском. Камера Чезаре едва слышно защелкала – раз, другой, третий… Чезаре начал переставлять экспозицию, когда девушка пошатнулась. Сандра предостерегающе вскрикнула и бросилась к подруге, но Леа поднесла руку к глазам, качнулась вперед и вдруг грохнулась, ударившись головой о поручень фальшборта. Черная корона соскочила с ее головы и в мгновение ока скрылась в набегающих волнах.

Визгливый вопль старшего инспектора разорвал оцепенелое молчание. Он кинулся к Чезаре, но художник оттолкнул его изо всей силы и поднял бесчувственную Леа.

– Ко мне, – вопил полицейский, – хватайте их обоих, они разыграли комедию! Я арестую их!

– Опомнитесь, вы, офицер! – послышался четкий голос Сандры. – До сих пор вы представляли закон, и мы подчинялись вам. А сейчас вы действуете, как… как гестаповец. Разве вы не видите, что произошло несчастье! Придите в себя, стыдно!

Инспектора будто облили холодной водой.

– Посмотрим, – угрюмо буркнул он, давая знак своим помощникам отойти. – Что с ней такое?

– С мисс Леа Мида, вы имеете в виду?

– Да, да, конечно же!

– Может быть, обморок после глубокого погружения… может быть, тепловой удар – она стояла на солнце после холодной воды. Увидим. Да вот она приходит в себя!

Леа широко раскрыла недоумевающие глаза, подняла руку, чтобы вытереть обрызганное водой лицо. Чезаре отнес ее в тень рубки, где лейтенант уже расстелил матрас и положил подушку. Леа оглянулась кругом, явно не узнавая присутствующих.

– Чезаре, милый, – сердце художника дрогнуло, Леа узнала его, – кто эти люди? Зачем мы здесь? Со мной что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось, дорогая! Лежи спокойно, это у тебя после долгого погружения! Мы нашли корабли…

– Какие корабли? Да, помню, амфоры у Кротоне?

Чезаре похолодел и беспомощно оглянулся на обступивших его товарищей.

– Вы сами успокойтесь, Чезаре! Отнесем Леа в каюту, дадим снотворного – поспит и придет в себя. Поднимите ее, – обратилась Сандра к лейтенанту и инженеру. Те послушно подняли Леа.

– Кто они? Зачем меня несут? – спрашивала Леа, и ее голосок, ставший по-детски слабым и тонким, болезненной жалостью отдался в душе Чезаре.

Инспектор с подозрением следил за тем, как ее уносили.

– Я далеко не уверен, что весь этот спектакль не разыгран нарочно, – начал он. Капитан не дал ему окончить:

– Довольно, сэр! Мы немедленно снимемся с якоря и идем в Кейптаун. Возможно, потребуются искусные врачи, эти глубокие спуски иногда дают тяжелые последствия. Во имя закона, какие у вас к нам претензии? Считайте, что корона или что бы это там ни было не найдена. Мы нашли, мы и положили ее на место, где ваше правительство, храни его бог, возьмет, если найдет нужным. Все осталось как было до нашей приятной встречи.

– Ирония ваша неуместна, сэр. Я оказался глупцом, обойденным, как мальчишка!

– Никто вас не намерен обходить! Случайность, господин инспектор! Но примите искренний совет: открытие кораблей – это сенсация, которая привлечет сотни репортеров. И если каждому из них будет сообщено о не вполне соответствующем нормам поведении старшего инспектора, простите, не расслышал фамилии, сэр…

– Ван-Каллен. Но мне хотелось бы разойтись по-хорошему. Может быть, кто-нибудь из ваших водолазов попробует спуститься и поднять корону? Наверное, она лежит на песке под кораблем, на виду. Тогда у нас все будет по-хорошему.

В это время из дверей каютного помещения появился Чезаре.

– Я спущусь сам! Моя ошибка; и я попытаюсь ее исправить. В этом акваланге еще достаточно воздуха.

Лейтенант перевел слова художника, и лицо инспектора просветлело.

– Дорогой дядя, – повернулся Чезаре к Каллегари, почему-то называя его неофициально, – у вас есть, кажется, один такой милый камешек, знаете, круглый, килограммов на двести… – Художник говорил на пришепетывающем южном диалекте.

– Еще один остался.

– Надо бросить его русалкам, прежде чем я поспею нырнуть. И навязать пузырек попестрее. Только с нечистого борта.

Огонек веселого понимания промелькнул в глазах капитана. Он поспешил отдать распоряжения. Весь свободный экипаж принялся вытаскивать из трюма жернов. Чезаре с помощью Иво медлительно возился с проверкой акваланга, пока громкий всплеск с левого борта не осведомил его о том, что просьба выполнена.

– Что это бросили такое, зачем? – забеспокоился инспектор.

– У нас, искателей погибших кораблей, употребляются такие донные знаки, самое сильное течение не может его сдвинуть. А будущая экспедиция легко найдет место, – охотно пояснял капитан.

Чезаре нырнул. Щемящая тревога давила его сердце, пока он уходил все глубже в темную воду. С Леа случилось непонятное, это не могло быть от глубокого погружения или слишком быстрого подъема. За выполнением этих правил он всегда следил очень строго, страшась погубить Леа. Может быть, до этих тревожных минут, даже тогда, когда Леа первая шла в прибой, он не подозревал, какое сильное чувство привязывает его к ней. Отчаянно смелая, задорная и пылкая, всегдашняя поборница справедливости, его верная подруга вдруг стала детски беспомощной и безмерно жалкой с ее слабым голоском и остановившимися удивленными глазами.

Инстинктивно Чезаре чувствовал, что существует какая-то связь между надетой Леа черной короной, ее небывалым обмороком и потерей памяти. Да, Леа явно забыла, что она на яхте Флайяно и не в Италии. И художник решил во что бы то ни стало найти корону, но не отдавать ее, а спрятать на дне, в надежном месте, для опознания которого ему и нужен был ориентир в виде надежного жернова капитана Каллегари. Может быть, для лечения Леа потребуется исследовать корону. Хорошо, если она будет отправлена в музей, а если ее продадут с аукциона? Нет, нельзя рисковать и надеяться на доброту и гуманизм. Скорее надо ждать бесчеловечного исполнения законов, направленных на сохранение собственности, как бы она там ни называлась: государственной, национальной или личной…

Подводная отмель с множеством погибших кораблей, бледно-серая, светлее, чем нависшая над ней толща темной воды, показалась Чезаре зловещим местом. Судьба Леа, загадочная гибель безвестных судов бог весть в какие времена, наверное, с сотнями несчастных мореходов. Что-то очень мрачное и недоброе исходило от песчаной равнины.

Чезаре поплыл на спине, отыскивая яхту. Течением его сносило к северу, он вернулся. Корона лежала на песке.

Чезаре взял ее и поплыл ближе к берегу, где еще не осела муть, вызванная падением жернова. Трос подвернулся под камень, но все же буек колыхался на высоте трех метров от дна.

Чезаре, напрягая внимание и могучую зрительную память художника, осматривался, запоминая и в то же время отыскивая укромное место.

Прошло немало времени, прежде чем Чезаре нашел забитую илом полость в округленной скале, похожей на мексиканскую шляпу и расположенную прямо на восток от жернова. Пустота в камне находилась на границе «тульи» и «полей». Чезаре вычистил пустоту ножом, засунул в нее корону и снова заполнил оставшееся место вязкой илистой массой, выкопанной из-под скалы. Закончив работу, он поднялся выше и несколько минут парил над дном, запоминая место, потом стал быстро подниматься.

Вынужденное безделье, пока Чезаре «компенсировался», показалось на яхте вечностью. Но когда художник наконец поднялся на палубу, то оказалось, что он пробыл под водой всего полчаса.

Его сообщение, что корона, вероятно, упала мористее каменного гребня и скатилась в пучину, было встречено общим молчанием. Инспектор курил, хмурился и, наконец, потребовал составления протокола. Флайяно согласился с охотой, протокол в то же время удостоверял, что яхта подверглась осмотру полицейской охраны Берега Скелетов. Протокол подписали инспектор, Флайяно и капитан «Аквилы», который еще потребовал от полицейского расписаться в вахтенном журнале о задержке судна.

Непрошеные гости отбыли восвояси, и яхта поспешно снялась с якоря.

Потрясенные событиями последних дней, девять искателей приключений без конца обсуждали случившееся, курили, успокаивали натянутые нервы выпивкой. Леа, уже оправившаяся от слабости, молчаливо сидела в кресле в каюте. Иногда гримаса мучительного раздумья искажала юное лицо, и сердце Чезаре было готово разорваться от жалости к любимой. Леа явно не понимала, как она очутилась на яхте у берегов Южной Африки. Все события прежней жизни, вплоть до зимы в Неаполе, сохранились в ее памяти. Эпопея с алмазами, хотя она родилась по ее собственной инициативе, начисто исчезла из сознания. Леа, сама испуганная непонятным состоянием, впала в депрессию.

С прежними слабыми ветрами прошли сутки, миновали вторые. «Аквила» давно уже шла крейсерским ходом, оставив Китовую бухту в сотнях миль позади. Прошли траверз Людерица, так и не приближаясь к берегам, особенно негостеприимным здесь, в запретной зоне Намакваленда.

Флайяно и капитан решили пересмотреть тщательно запрятанные алмазы и произвести дележ. Капитан оценил находку в тридцать тысяч фунтов, таким образом, на долю каждого приходилось около трех тысяч. Флайяно хотел, чтобы пятеро водолазов, вместе с ним рисковавшие больше всех, получили бы большую долю. Лейтенант и Чезаре от имени Леа отвергли это предложение.

Флайяно, как владелец яхты и человек, несший расходы по всему плаванию, получил найденный лейтенантом алмаз.

Капитан считал, что один этот камень стоит не меньше десяти тысяч фунтов. Флайяно забеспокоился о камне, найденном Леа. Лейтенант Андреа достал из кармана алмаз и объяснил, что Леа отдала ему камень на сохранение. Когда нагрянула полиция, лейтенант опустил алмаз в дырку уключины стоявшей на палубе шлюпки, и ему доставляло удовольствие видеть, как охрана топчется на ярком солнце в самой непосредственной близости от сокровища.

– Разве можно было так рисковать, – вознегодовал Флайяно, – это же мальчишество!

– Вовсе нет. Поверьте, ни один черт его бы там не нашел! Я провозился два часа, прежде чем смог достать алмаз, кляня себя за чересчур хитрый тайник.

– Подождите, – сказал тихо Чезаре, – я позову ее. Андреа, дайте мне камень.

Он взял алмаз, подошел к Леа, вяло перебиравшей ноты в углу кают-компании у пианино, и взял ее за руку, поднося сверкающий камень к свету торшера.

– Какой красивый, – Леа оживилась, – это и есть настоящий алмаз?

– Леа, – в отчаянье крикнул Чезаре, – ведь ты нашла этот алмаз и хотела подарить его Сандре!

Снова мучительная морщина раздумья пересекла лоб девушки. Она сжала руки так, что пальцы хрустнули.

– Ты говоришь так, дорогой, значит, я хотела… но я не помню, не помню ничего, здесь все мне незнакомо… – Слезы покатились по ее загорелым щекам.

– Чезаре, я не могу больше! – вдруг вмешалась Сандра. – Не мучайте ее!

Чезаре поцеловал Леа в лоб и подошел к Сандре. Руки его вздрагивали, когда он протянул ей алмаз.

– Возьмите его. Леа так хотела, представляя, как вы обрадуетесь.

– Она сама сокровище, ваша Леа! Бывают же такие девушки! А это, – Сандра равнодушно положила алмаз на стол, в общую кучку, – пусть увеличит долю каждого на несколько фунтов.

– Не на несколько фунтов, а на несколько сот. – Лейтенант посмотрел на Сандру с нескрываемым восхищением.

– Все равно я в равной доле. Только кок, и то неважный!

– Сандра, ты делаешь глупость, – рассердился Флайяно, – тебе деньги нужны.

– Как и всем.

– Советую, нет, приказываю, – сказал капитан. – В Кейптауне никому ничего не делать с алмазами! А то мы сразу же попадемся, и тогда происхождение алмазов у членов экипажа «Аквилы» станет ясно. Надо отложить продажу камней до Цейлона. Коломбо – следующий крупный порт на нашем пути. А еще лучше всего – потерпеть до Европы.

– Я не могу так долго ждать! – взволнованно сказал Чезаре. – Я готов уступить мою долю кому угодно, лишь бы получить деньги сейчас. Мне надо лечить Леа. Может быть, вы, – обратился он к Флайяно, – сможете мне дать денег под залог моих алмазов?

– Я могу купить их у вас. Конечно, принимая во внимание, что оценка наша наверняка завышена, потом риск продажи… словом, хотите тысячу фунтов, нет, ладно, полторы?

– Согласен! Давайте деньги, а мою долю берите на себя.

– Нет, постойте! – рявкнул капитан Каллегари. – Не торопитесь, Чезаре. Я дам взаймы все, что у меня есть с собой, примерно четыреста фунтов. Кроме того, я предлагаю всем сложиться, кто поскольку сможет, соберем на лечение Леа, ведь мы все ей обязаны.

Когда алмазы были разложены на кучки, капитан распорядился застопорить машину и закрепить руль. Весь экипаж вызвали на жеребьевку, и если кто-нибудь оказался обделенным, то мог винить в этом лишь случайность. Каллегари вручил Чезаре четыреста фунтов и наотрез отказался взять у него в залог камни. Кроме того, он отдал художнику еще двести фунтов, собранных товарищами. Как ни отнекивался художник, капитан не взял денег назад. Он предложил упрямцу обойти товарищей и вернуть каждому его деньги лично. Чезаре не мог нанести такую обиду в ответ на дружескую помощь и принял дар.

Яхта приближалась к мысу Бурь, а погода становилась все лучше. Осень только начиналась, апрель в Южном полушарии соответствовал нашему сентябрю. Ласковый ветер обвевал палубу. Закаленный долгим плаваньем экипаж «Аквилы» продолжал принимать в свободные часы дня солнечные ванны, а ночью – воздушные.

Леа свыклась со своим положением и заново перезнакомилась с прежними товарищами, которые относились к ней с нежным вниманием.

Киноартист заметно ободрился и опять стал прежним, разудалым и подчас бесшабашно веселым Иво Флайяно.

Все страхи были позади. Его доля от дележа даст возможность совершить путешествие в желанную Полинезию, погасить часть долга и не сниматься еще года два – срок достаточный, чтобы забылись неудачи последних фильмов. И снова в газетах появятся статьи о возвращении кумира публики на экран после романтического кругосветного путешествия.

Только Сандра каждую минуту ранила его избалованное самолюбие. Она стала избегать его. Недавно ее внешняя холодность и острый ум очень импонировали ему, когда не направлялись против него. Новая компания плохо повлияла на нее. Особенно лейтенант, не сводящий с нее глаз. Влюбился в любовницу хозяина, почти жену, мальчишка! Если б только не категорическое требование капитана, обошелся бы без штурмана. Надо будет избавиться от слишком благородного моряка в Кейптауне. А Сандра, что ж, и ей надо дать почувствовать, что чересчур образованные и гордые девушки не нужны в ее роли… Жаль, конечно! Сандра сложена лучше Софи Лорен, умеет держать себя, знает языки…

Размышляя об этом, хозяин яхты расхаживал по мостику, ревниво наблюдая за Сандрой и Андреа. Они сидели в шезлонгах рядом, в молчаливом созерцании яркой луны.

– Лунное волшебство… без конца говорят о нем, поют, пишут, рисуют – и никто не знает, в чем дело, – тихо сказала Сандра.

– Японцы, например, уверены, что луна изменяет свое влияние в зависимости от времени года. Насколько помню, самой хорошей для размышления и для любви считается луна в августе, – ответил лейтенант.

– Как странно, любовь и размышление. Казалось бы, исключающие друг друга…

– А мне кажется, что настоящая любовь наступает только после размышления, – возразил Андреа.

Сандра бросила длинный косой взгляд, насмешливо улыбнулась и не ответила. Моряк закурил и сказал:

– Наверное, те, кто ближе к природе, знают больше нашего о ее силах.

Сандра молчала так долго, что лейтенант нагнулся, заглядывая снизу ей в лицо. Она положила ему руку на плечо ленивым и сильным движением.

– Где-то я прочла, что мужчины, несмотря на все свои умения и силу, никогда не становятся взрослыми до конца. И значение женщины в том, чтобы охранять их и руководить ими, спасая от крушения надежд и неразумных поступков.

– О, как бы я хотел, чтобы меня охраняли именно от крушения надежд! Со мной это случается слишком часто…

Андреа отвернулся, но Сандра успела прочесть в его лице неистовую надежду.

– Я не умею охранять, потому что сама полна еще ожиданием того, что не исполнится.

– А может быть, исполнится!

– Милый Андреа, я изучала античность не для ненужного диплома, а по призванию. И это дало мне понимание многого из происходящего сейчас. И даже некоторую силу. Смотреть на жизнь как бы из дали времен, опираясь на мужество предков, их поиски прекрасного и жажду яркой жизни. А с другой стороны, это дает возможность легче видеть ложь и ошибки, среди которых живешь. Их не понять без взгляда на прошлое.

– Так что же именно вы поняли?

– Что идея первобытного рая, пронизывающая все наши мечты, религию и даже более серьезные научные изыскания… она, эта идея, и есть та первичная ошибка, которую сделал человек когда-то в своей религии и философии и упорно продолжает цепляться за нее. Уже пять тысяч лет, как мы, европейцы, впитываем из еврейских религиозных преданий сказку о рае, который был дан человеку богом, дан так, ни за что, бесплатно… и потом отнят за грехопадение с матерью всего зла – женщиной! Это прочно вошло в христианство, в проповеди Руссо, в немецкую идеалистическую философию…

– А на самом деле?

– Никогда никакого рая не было, всегда была трудная и жестокая борьба, где умирали слабые и выживали сильные, потому что в мире ничего не дается и никогда не давалось даром. В природе или обществе – все равно. А какой-то безумный поэт или жрец породил легенду о таком времени и месте, где все было предоставлено человеку изначала без усилий, жертв и борьбы с его стороны, без всяких обязательств!

– Сандра, тут я не согласен с вами! Ведь были же всегда заморские земли, например Полинезия. Как я мечтал о ней! Там народы вели первобытный образ жизни, и он всегда манил приплывавших к ним европейцев. Колумб, Магеллан, Кук, все они…

– Все они, вырвавшись из душной феодально-религиозной Европы, набитой народом, с нищетой и болезнями, млели от восторга, попав на тропические острова, где земля сама рождала пищу человеку, где не было жестоких зим и где им казалось, что теплое море навсегда омыло человеческие страдания. И они, пришельцы из северных стран, жили гостями, наполняя похвалами дневники и письма, а мечтательные европейские философы из кожи лезли, доказывая нам всю прелесть райских островов.

– И что же?

– А потом путешественники стали замечать, как Колумб, например, что милые первобытные хозяева держат в особых домах женщин, назначение которых производить детей для откорма и съедения – этакое человеческое стадо. На многих благословенных островах Тихого океана процветало махровое людоедство, причем с тонкой гастрономией: схватить девушку помоложе, вроде Леа, перебить ей все кости в суставах, связать и мочить живую трое суток в ледяной воде ручья, для того чтобы мясо приобрело особый вкус.

– Но в Полинезии ведь не было людоедства?! Я говорю о больших группах островов, ну, хоть там, где снимался «Последний рай».

– Там не едят людей. Но сто лет назад – ели. Знаете ли вы обычай убивать новорожденных, распространенный прежде на многих островах? Это и естественно. Крохотные клочки земли могли дать пищу лишь ограниченному числу людей, а лишних надо было съедать или уничтожать иным путем.

– Сандра, вы хотите убить мою мечту! Не могу согласиться. Выходит, что везде прежде был какой-то первобытный фашизм!

– Именно фашизм. Но не везде, это не так. Повсюду, в странах главного развития человечества, в смене различных форм общества этого не было, там издревле только шла борьба кочевника и земледельца. А райские уголки – это убежище для чего-то древнего, не добитого сильными и молодыми народами, выжившего благодаря изоляции в хорошем климате, но и расплачивающегося за это.

– Ну вот австралийцы, они не людоеды, а очень древние и жили изолированно…

– На целом материке! Кстати, у австралийских аборигенов такие сложнейшие обряды возмужания и брака, охоты и погребения, такие страхи перед явлениями природы и чудовищные суеверия, что, очевидно, они не первобытные дикари, как это старались представить ранее многие ученые. Они, видимо, пережитки чего-то невероятно архаического, какой-то зрелой культуры каменного века, уцелевшие на недоступном материке, куда они забрались, спасаясь невесть каким путем. Подобные же древние люди есть и в Африке, это бушмены и мелкие лесные племена. А мы их ошибочно считали за дикарей и пытались судить о первобытной жизни по их обрядам и верованиям. Вот и получилась полная путаница. Человек – победитель природы – предстал перед нами как жалкое и запуганное ее силами темное существо, недостойное рая, в котором оно живет. А отсюда уже пошли всякие поиски первобытных инстинктов в душе современного человека, фрейдовские психоанализы и многое другое. А на деле мнимая первобытность всего лишь расплата за райскую жизнь в изолированном убежище!

– Клянусь… я и не представлял себе, что вы такая ученая. Вам, должно быть, скучно с нами, тут все мы такие… малознающие!

– Какая чушь! Я много думала и читала именно об этом, потому и знаю побольше. Тогда еще, когда я надеялась стать великим археологом и была некрасивой голенастой девчонкой с вечно растрепанными метлой волосами. – Андреа стал хохотать, и Сандра зашикала на него.

– Разве вы могли быть некрасивой? Вот уж не поверю!

Флайяно сказал с мостика:

– Вам, лейтенант, через пять минут на вахту, а вы болтаете с прекрасной дамой. Кораблей попадается все больше, надо смотреть в оба! Утром Кейптаун!

Ранняя осень Южной Африки иногда дарит такие же хрустальные дни, как и в Средиземноморье. Апрельское утро заставило отступить к горам легкий туман. Он затянул сиреневой дымкой гигантский кирпич Столовой горы и острие пика Дьявола. Как в Луанде, полумесяцем врезалась в материк обширная бухта с огромным городом на заднем плане.

Капитан уверенно вошел в бухту, отказался от лоцмана и после коротких переговоров получил маленький участок причала в самом конце второй пассажирской пристани. Еще несколько минут маневрирования, задний ход, стоп – и тонкие швартовы «Аквилы» надежно закрепились на полутонных кнехтах, предназначенных для гигантов океана.

Не успели закончиться обычные формальности: врач, таможенный осмотр, проверка паспортов и прививок от лихорадки, – как на яхту явился белокурый человек, штатский костюм которого не скрывал его военной выправки.

– Мне хотелось бы побеседовать с владельцем судна и с капитаном до того, как будет получено разрешение сойти на берег, – заявил он, назвавшись правительственным уполномоченным.

Флайяно и капитан повели непрошеного гостя в каюту. Тот попросил рассказать во всех подробностях историю с находкой потонувших кораблей и черной короны.

– Благодарю вас, – сказал он, выслушав короткий и точный рассказ капитана, дополненный экспансивными восклицаниями киноартиста, – теперь мне все ясно. Видите ли, мы получили рапорт офицера Ван-Каллена, но не могли решить, следует ли засекретить находку или предать дело гласности. Каким-то образом слухи о небывалой находке водолазов с итальянской яхты уже дошли до прессы, и репортеры караулят вас. Поэтому я постарался повидать вас до встречи с ними. Думаю, что за этим последует ряд просьб о лицензии на подводные раскопки, и нам следовало заранее знать, как реагировать на них. Кстати, вы претендуете на лицензию?

– Нет, благодарю покорно, – мрачно ответил Флайяно, – с меня достаточно и одной встречи с вашей полицией.

– Вряд ли вы можете сетовать на нее, – сдержанно улыбнулся чиновник, – вам повезло, что попался тактичный офицер, который нашел возможность установить отсутствие связи с берегом и не перерыл всю яхту от киля до кончиков мачт!

Флайяно резко поднялся, давая знак, что считает беседу оконченной.

Дежурный полицейский у трапа удалился вместе с чиновниками, и не успели итальянцы опомниться, как на яхту вломились четыре репортера, каждый со своим фотографом. Наиболее осведомленным и назойливым оказался представитель «Капского Аргуса», вполне оправдавший название своей газеты. Фотографировали всех без исключения, особенно Леа и Чезаре и, конечно, Сандру с Флайяно.

– Довольно! – воскликнул, наконец, Иво, проделывая яростные прыжки по только что опустевшей палубе. – Ради бога, поставьте Пьетро и Джулио у трапа и пусть больше никого не пускают. А то не дадут даже одеться для города! Чезаре, ты уже хочешь нас покинуть? – с неискренним сожалением осведомился Флайяно.

– Надо выяснить, что, в конце концов, с Леа! Но если это протянется долго, то ведь вы же не сможете ждать нас, – сказал убежденный в приятельском дружелюбии художник.

– Да, к сожалению. Портовые расходы велики, и я не рассчитывал быть здесь более трех-четырех дней.

– Я с вами, Чезаре, – лейтенант выступил из тени рубки, – я давно обещал быть вашим переводчиком.

– О, лейтенант, одну минуту. – Флайяно, нахмурившись, сказал торопливо: – Я слышал, что вы выражали желание покинуть яхту в Кейптауне…

– Синьор Флайяно, это недоразумение!

– Так я не могу вас задерживать. Услуги, оказанные всем нам, мы очень ценим, без вас плавание могло бы не быть таким успешным. Но сейчас до Цейлона и дальше ничего особенного не предвидится, и я уверен, что капитан Каллегари справится сам.

Старый капитан побагровел.

– Я не могу, хозяин, остаться без штурмана и второго офицера на борту. Скоро начнутся осенние штормы…

– Вторым офицером буду я сам. Но, впрочем, если вам трудно, то в Коломбо вы сможете оставить «Аквилу». Там я намерен провести около месяца и вызову вам замену! А здесь вы не вправе покидать яхту!

Флайяно повернулся и скрылся в каютном коридоре. Капитан, немой от возмущения, неподвижно смотрел ему вслед. Лейтенант взял его под руку.

– Не надо волноваться, капитан Каллегари. В конце концов синьор Флайяно хозяин и сам ведет счет своим деньгам. Что тут можно сказать? Я всегда буду вспоминать плавание с вами. И позвольте продолжить наше знакомство на родине.

– Но ведь вы не сейчас уходите? – зазвенел голос Сандры.

– Нет, конечно. День-два пробуду на борту, пока не устроюсь на берегу.

– А потом?

– Подожду перевода, который попрошу сегодня по телеграфу. Закажу билет на самолет Иоганнесбург – Каир. Погощу в Каире, оттуда домой. Вот и не вышла моя мечта о райских островах. Впрочем, вы ее основательно разрушили, и я только благодарен вам! Извините, Чезаре, я невольно задержал вас.

Глава 4
Флот Александра

На следующий день все кейптаунские газеты поместили разной величины и степени сенсационности заметки о прибытии итальянской яхты знаменитого киноартиста и потрясающем открытии у берегов Южной Африки. Больше всех постарался «Капский Аргус».

«Черная корона неизвестных царей падает с головы прекрасной девушки-водолаза обратно в океан, – сообщали набранные жирным шрифтом строки. – Ее муж снова ныряет на страшную глубину, но не находит ничего… так он заявляет присутствовавшему при всем этом полицейскому инспектору. Но так ли это на самом деле? Может быть, корона спрятана на дне в надежном месте и только один человек – итальянский художник – владеет загадкой?..»

«В повторном интервью Чезаре Пирелли категорически отрицает это, высказав предположение, что корона была каким-то образом отравленной и вызвала таинственное заболевание его бесстрашной жены. Он обязательно достал бы корону, хотя, как честно признался художник, ему претило бы отдавать находку бесцеремонной полиции нашей страны. Из авторитетных источников стало известно, что правительство собирается само организовать специально экспедицию к затонувшим судам, но не давать лицензий частным лицам…»

Чезаре бросил газету и рассмеялся.

– Я так и знал. Впрочем, ты, Флайяно, можешь потребовать свою треть, когда будут найдены еще какие-либо ценности.

– Узнаешь про это, как бы не так, – Флайяно скептически хмыкнул.

– Следите за печатными трудами археологов. Через несколько лет, пока извлекут, изучат, напечатают… – Сандра умолкла, не закончив фразы.

Из каюты капитана появился Каллегари под руку с лейтенантом.

У сходней оба моряка обнялись, и Андреа легко поднял свой серый военный чемодан.

– Прощайте, господа, еще раз. – Андреа церемонно поклонился, устремляя на Сандру долгий и печальный взгляд.

Та протянула обе руки, которые он по очереди поцеловал.

– Мы увидимся в городе? – спросил Чезаре.

– Конечно, я буду здесь еще целую неделю. Пока я снял комнату лишь в Гранд-отеле… дорого! Звоните 615. А вы?

– Мы с Леа к вечеру переберемся, освободится недорогой номер в гостинице на Викториа-стрит. Может быть, заказать и для вас?

– Превосходно. Я без претензий. А поближе к вам с Леа – чего же лучше?

Моряк размашисто зашагал по большим плитам набережной.

После его ухода на палубе воцарилось тягостное молчание, точно все оставшиеся уличили друг друга в нехорошем поступке. Так, в сущности, и было…

Сандра не пыталась скрыть своего угнетения, упорно глядя в сторону моря и отрывисто попыхивая сигаретой. Флайяно следил за ней, чуть прищурившись.

– Тебе надо отдохнуть, – повелительно сказал он ей, – вечером мы приглашены на благотворительный бал, наверху, в парке. – Сандра не ответила. Чезаре и Леа покинули корабль. В низковатой просторной комнате старомодного отеля Леа вздохнула с облегчением.

– Здесь похоже на дом. Не знаю почему, но тесная каюта последнее время давила меня. Хотелось снова очутиться на земле, идти куда хочу, думать о цветах и музыке. Не стараться мучительно что-то вспоминать. Мне снились какие-то черные пропасти с горящими огнем цветами на дне… – Чезаре ласково привлек ее к себе.

– Все теперь скоро пройдет. Завтра отправимся к доктору Сандресу, а через него нас примет профессор Ваз-Хепен. И скоро поедем домой!

– Мне совсем не хочется домой. Я вернусь туда, где все знакомо, а черная пропасть останется. Мне кажется, надо побыть здесь или еще куда-нибудь поехать, – виновато сказала Леа.

– Что ж, посмотрим, что скажут врачи. Тогда останемся или поедем, куда захочешь, в заповедник к африканским зверям или поплывем в Индию…

– В Индию! В Индию!

Вдруг жестокая тревога омрачила лицо Леа.

– Только, Чезаре, что бы ни сказали врачи, не отдавай меня им. Я не могу быть в больнице. Ты знаешь меня. Я погибну!

– Клянусь тебе!

– А Сандра, она поплывет дальше? Мы расстанемся с ней? И с капитаном Аглауко?

– Да, дорогая. Они хотят отплыть послезавтра. Увидимся в Риме через полгода. Они еще навестят нас, не беспокойся. Давай пока разбираться, ты умеешь быстро устраивать уют.

Сандра лежала без сна на широкой постели в отделенной тяжелыми занавесками спальне каюты. Стена пирса прикрывала яхту от ветра, и, несмотря на открытые иллюминаторы и большую крыльчатку, медленно вращавшуюся в потолке, в темных полированных стенах, в толстых коврах сгущалась духота. Возвращение с блестящего, полного молодежи бала сюда, на темную и молчаливую яхту, показалось Сандре возвратом в тюрьму. Не было больше ее хороших друзей – Чезаре и Леа, не стало и ясноглазого рыцаря – лейтенанта. Капитан давно спал в своей маленькой каюте, тесно примыкавшей к рубке. Бодрствовал только дежурный, угрюмый Пьетро. На сонной пристани стало тихо, гул ночной работы доносился откуда-то издалека. Впервые Сандра поняла, что долгое плавание, пережитые впечатления и страхи, задумчивые беседы и размышления вслух – все, что сблизило ее с молодыми спутниками, полными жизни и стремления к чему-то иному, лучшему, сильно отразилось на ней.

Дважды пережившая крушение мечты и надежд на независимость, на право своего пути – первый раз при попытке сделаться университетским работником-исследовательницей и второй – в роли неудавшейся кинозвезды, Сандра приобрела горький опыт с изрядной долей цинизма. Там все, что относилось к любви, обозначалось лишь грязными словами, а самым распространенным чувством была завистливая ненависть, двигавшая всех и вся внутри этого обманного мирка. Но природная романтичность, свойственная здоровой душе и сильному телу, всегда брала верх, порождая предчувствие утешения, нового поворота жизни, на сей раз не обманчивого, а настоящего. Такое ощущение хорошего будущего стало уже привычным во время путешествия и вдруг оборвалось!

Рассыпалась компания хороших людей, и предстоящее плавание с Флайяно уже ничего не обещало. В довершение всего Флайяно, чувствовавший отдаление Сандры, стал донимать ее ревнивой страстью. Сандра понимала желание своего возлюбленного утвердить свое мужское право, подчеркнуть ее безраздельную принадлежность себе – обладателю многих красивых вещей. Желание, вызванное только ревностью. В Древней Элладе половую любовь считали даром богов, в Индии – вознесли до молитвенного служения. А мы, европейцы, унизили ее до похабного дела, о котором слюнявые юнцы пишут на стенах общественных уборных, а импотенты стараются представить ее простым инстинктом воспроизведения, равным любому скоту.

И сегодня восторженным чутьем собственника Флайяно угадал тоску Сандры, как только они вернулись с бала. Последовала сцена с угрозами и упреками.

Сандра лежала не шевелясь, снедаемая стыдом и тоской, презирая себя за свойственную ей медлительность в решениях, а может быть, и просто неумение бороться. Пылкая и резкая Леа на ее месте уже повернула бы всю свою жизнь, а она…

На яхте не отбивали склянок, но Сандра услышала их бой с соседнего судна. Уже два часа ночи, а сон не приходит, наоборот, нервы напряжены, как перед каким-то испытанием.

Флайяно подошел, бесшумно ступая по ковру, отодвинул край портьеры, стараясь разглядеть, спит ли она, в тусклом розовом свете ночника… Сандра замерла, не дрогнув ресницами. Иво снова задернул портьеру, открыл дверь в коридор и свистнул особым, приглушенным свистом ночного вора.

В каюту вошел Пьетро. Щелкнул замок каютной двери. Сандра услыхала быстрый шепот Флайяно:

– Теперь можно!.. Ты достань и принеси мне, только незаметно. Выбери время…

– Да я могу хоть сейчас!.. Я спрятал их удобно – рассыпал под изоляцией трубки кабеля в рулевой колонке. Никакой черт…

– Ш-ш! Тогда неси сейчас.

– Одна минута! А синьора? Она спит?

– Конечно же, дурень!

Снова тихонько щелкнул замок. Сандра, подумавшая, что речь идет об алмазах доли Флайяно, вся превратилась в слух при последних словах Иво.

Осторожно открылась дверь. Оба зашептались.

– Проверьте, хозяин.

– Полно, Пьетро. Сколько было, помнишь?

– Сто пятьдесят восемь штук. Посчитайте, я принес кучей, без счета. Узелок порядочный…

– Ладно, не болтай лишнего! Сандра проснется!

– А вдруг она узнает, хозяин? Конечно, узнает, не теперь, так после.

– У меня есть чем припугнуть девчонку. Мы ее скрутим!

Пушок на высокой шее Сандры зашевелился. С бесконечной осторожностью она встала и через щелку между занавесью и стенкой заглянула в освещенную каюту.

Иво сидел перед письменным столом, наполовину прикрывая собой рассыпанное множество алмазов самой разной величины, с азартом пересчитывая драгоценные камни. Сандра отступила назад и легла в постель, чутко прислушиваясь. Чиркнула спичка, лязгнул замок сейфа.

– А если вдруг придут с обыском, хозяин? – недоверчиво спросил Пьетро.

– Не придут – отплываем послезавтра. А придут, ты только не отлучайся никуда, пока я тут – успеем перепрятать.

Проснувшийся поздно, Флайяно потянулся к Сандре, лежавшей, заложив руки за голову. Ее холодный взгляд не обескуражил Флайяно. Тогда она резко вскочила и распахнула портьеру.

Усевшись на край письменного стола, Сандра сказала, задыхаясь от волнения:

– Пора объясниться, Иво. Ночью я все слышала! Ты обокрал товарищей!

Одним прыжком Флайяно оказался перед Сандрой, оскалив зубы и меряя ее безжалостным и опасливым взглядом гангстера.

– Ты слышала, может быть, подсматривала. Тогда узнаешь, что я приготовил для таких, как ты, для тебя. Молчи, забудь, и все останется по-прежнему. Иначе… я запру тебя и… – Флайяно стал медленно приближаться.

– Поздно! Я говорила ночью с капитаном!

Флайяно завизжал от злобы. Сандра, собрав всю волю, медленно закурила.

– Капитан, пока ты спал, уже рассказал все команде. Все твои друзья, кроме тех, которых ты поспешил спровадить на берег, знают об украденных тобой ста пятидесяти восьми алмазах. Это чтобы ты не вздумал сделать чего-нибудь со мной… или сам удрать. Успокойся и слушай. Если через час ты не созовешь всех в свою каюту и не разделишь алмазы, то я иду в полицию. Что бы там мне ни было за это. Соучастница алмазного хищника – куда ни шло, но соучастницей бандита не была и не буду.

Сандра двинулась к двери. Иво настиг ее и хотел ударить в лицо. Она увернулась и выскочила в коридор.

Не прошло и четверти часа, как Флайяно собрал весь экипаж, сурово ожидавший оправданий хозяина. Иво Флайяно преобразился. Ласково улыбаясь, он рассказал, как он нашел упакованную кучку алмазов и как решил сделать всем сюрприз, когда окончательно минует опасность. Они уходят завтра, и он ночью стал подготовлять сюрприз, а Сандра, ничего не поняв, все испортила своей истерикой. Теперь он просит всех собраться в каюте, задернуть шторы и приняться за дележ найденных им камней.

Флайяно бесстыдно отметил, что он сам ждет большей доли, как нашедший сокровище и, конечно, как владелец яхты.

Люди только переглядывались, и веря и не веря. Стало похоже на правду, когда Флайяно, тщательно заперев дверь, достал из сейфа простой узелок и высыпал из него на стол полторы сотни крупных горошин – алмазов. Среди них семнадцать камней крупного размера составляли сокровище, добытое адским трудом и риском, но в последний момент ускользнувшее из рук нашедших его людей, чтобы пролежать еще пятнадцать лет в белом холме на Берегу Скелетов. Сандра смотрела на камни и думала о несбывшихся надеждах безвестных, отважных искателей, схватке с полицией, выстрелах, смертях и тюрьме. С отвращением вспомнила алчный шепоток Флайяно, пересчитывавшего украденное, и решила, что с этих пор она никогда не будет носить бриллиантовых украшений.

Как ни старался киноартист представить случившееся ошибкой, недоверие и опаска, посеянные инцидентом, прочно укрепились среди экипажа яхты, более уже не представлявшего дружной молодой компании, отправившейся навстречу приключениям. Драгоценные впечатления дальних странствий были подменены убогой жаждой обогащения, завистью и подозрительностью, боязнью, как бы не украли долю добычи, как бы не обманули, не донесли те, что сочли себя наиболее обиженными.

Капитан взял доли лейтенанта, Чезаре и Леа и заторопился к себе. Флайяно и Сандра оставались в каюте одни. Сандра быстро вытащила чемодан. Распахнув гардероб, она достала два легких платья, шерстяную кофту и пеструю юбку, прибавила к ним непромокаемый плащ и вечерние туфли. Иво, не отрываясь, как в трансе, следил за быстрыми и точными движениями ее рук, легкими шагами стройных ног. Чувство собственника, вернее хищника, при виде ускользающей добычи наполняло Флайяно ненавистью. Он терял очаровательную любовницу, и мысль, что она будет любить еще кого-то, наверное проклятого лейтенанта, стала для него невыносимой. Темный румянец выступил на обезображенном злобой лице артиста, дыхание стало частым и прерывистым. Сжались кулаки. Сандра внимательно следила за ним в трельяже.

– Без сцен, Флайяно, будь хоть напоследок благороден, как в своих фальшивых фильмах. Кстати, я попросила капитана с инженером постоять в коридоре, пока я не выйду.

– Ты уходишь совсем?

– Навсегда, Иво. И дома постараюсь принять меры, чтобы твои желания не исполнились. В детективных романах жертва не успевает догадаться и предупредить намерения гангстера. Бывает это и в жизни, но не в этом случае. Мои друзья будут знать обо всем, и, если я вдруг исчезну, они найдут причину… – Сандра перешла на более приветливый тон: – Я взяла только свое собственное. То, что ты мне покупал, осталось. Пригодится. Браслет и часики лежат в ящичке трельяжа. О тех алмазах, что пришлись на мою долю из первого дележа, я и не говорю – разве ты их отдашь!.. – Злорадная усмешка Иво подтвердила слова Сандры. – Пусть они пойдут тебе в плату за поездку сюда. Считай, что я наняла твою яхту, ну и тебя с ней вместе… до Кейптауна. Пожалуй, это самый выгодный контракт в твоей жизни. Прощай! – Флайяно сделал резкое движение к двери.

– Капитан, милый! – громко позвала Сандра.

Дверь без стука распахнулась, и Каллегари с инженером подхватили чемодан и сумку Сандры. Щелкнул замок. Флайяно выпученными глазами тупо уставился на полированное дерево, вскочил, схватился за ручку, медленно отпустил ее и яростно заметался по каюте, бормоча гнуснейшие слова в адрес Сандры. Вспотев, он плюхнулся в кресло, включил вентилятор и принялся обтираться платком. Тихое жужжание и струя прохлады постепенно его успокоили, а две сигареты подряд и стаканчик коньяку восстановили утраченное равновесие.

Флайяно раскрыл бюро, достал плотный желтый конверт и лист такой же бумаги, подумал и стал писать:

«Начальнику полиции города Кейптауна… должен предупредить вас, что на борту моей яхты находились в числе других спутников бывшая киноартистка Сандра Читти и бывший лейтенант итальянского военного флота Андреа Монтуори. Мне стало известно, что оба указанных лица немедленно по прибытии в Кейптаун занялись тайной скупкой краденых алмазов, вступив в сношения с шайкой портовых воров и контрабандистов. Я попросил указанных лиц покинуть мою яхту, не находя возможным продолжать совместное путешествие с подобными спутниками. Не обладая доказательствами, я не счел возможным немедленно поставить вас в известность, о чем сожалею. Настоящее письмо является попыткой исправить мою ошибку и успокоить мою гражданскую совесть. Полагаю, что тщательный обыск в вещах господ Читти и Монтуори обнаружит уличающие их в контрабанде алмазы и оба преступника понесут заслуженное наказание».

Флайяно запер донос в сейф и, весело насвистывая, пошел на палубу. Торжествующая злая радость накипала в его душе. Представляя, как цепкая южноафриканская полиция схватит Сандру и Андреа, он принялся хохотать. Хороший получат они медовый месяц – в тюрьме!

Капитан Каллегари позвонил Андреа и повез Сандру в город. Не успели они пересечь Эддерли-стрит, как сияющий Андреа уже махал им с тротуара. Все трое отправились на Викториа-стрит к Чезаре и Леа. Пришлось просидеть в вестибюле гостиницы с полчаса, пока Леа и Чезаре не вернулись с врачебного приема. За это время Андреа узнал историю с утаенной находкой. Она не произвела на него ожидаемого впечатления: Андреа не сводил глаз с Сандры. Он даже вздрогнул, когда капитан радостно крикнул, приветствуя вошедших Леа и Чезаре:

– Ну что, как дела с врачишками?

– Пока ничего, – ответил Чезаре, – впрочем, сегодня лишь предварительный визит к ассистенту. Главная консультация будет послезавтра, в четверг, у профессора.

– Дайте мне каблограмму в Коломбо, борт «Аквилы», о том, как пойдут дела. Обещаете? Сегодня наша последняя встреча. Вечером берем воду и топливо, на рассвете уходим.

Чезаре поклялся, и капитан принялся было за повторение рассказа о Флайяно. Но осторожный Чезаре повел их в номер, тщательно осмотрел окна, драпировки и запер дверь. Тогда капитан дал полную волю негодованию и рассказал обо всем происшедшем.

– Боже великий! Кто бы мог подумать, что Флайяно… ведь я знаю его давно, еще до его грандиозного успеха. Когда он смог так душевно деградировать?

– А мне кажется, что всякий большой успех неизбежно ведет к деградации. Только сильные душой и целеустремленные люди не поддаются. Они слишком увлечены творчеством, чтобы лелеять свой успех, как поступает человек мелкий, – спокойно сказала Сандра. Она пережила падение своего возлюбленного, давно подготовлявшего почву для разрыва.

– Полно вам теоретизировать! – сказал Андреа, до которого только сейчас дошел истинный смысл всего происшедшего. – Я не вижу здесь ничего, кроме элементарного скотства.

– Что вы думаете делать дальше, Сандра? – спросил Андреа.

– Продам два своих кольца и кулон с хорошим изумрудом. Мне хватит на самолет до Рима.

– А дальше?

– Есть такой знаменитый шведский фотограф Руне Хасснер, президент фотообъединения «Тио». Два года назад в Риме он предлагал мне…

– Зачем это вам теперь, Сандра, – вмешался лейтенант, – ваши камни дадут вам возможность десять лет жить и путешествовать!

– Ах верно! Я совсем забыла! Не десять, наверное, но пять: моя доля от первой добычи осталась у него…

– Мы отдадим вам по трети своей, этой вот, что вы принесли. Ведь если бы не вы, нам никогда не видать бы их. А теперь я чувствую себя миллионером, и мне принадлежит весь свет! – воскликнул Чезаре.

– Это и доказывает, что вы никогда не будете миллионером и не имеете понятия о настоящем богатстве! Я с радостью принимаю дружескую помощь, но жить за счет друзей не могу. Старомодное воспитание! Принимаю, если человек идет за меня на опасность, спасая от несчастья, болезни, нападения. А принять деньги, отнимая, скажем, половину его планов работы, спокойной жизни, намеченных путешествий, – мне это так мешает, что исключается! У каждого своя судьба, пока двое не соединят их вместе, как вы с Леа… Сейчас вы в идеальном положении для художника – в состоянии посвятить себя творчеству и отдать ему несколько лет, не думая ни о чем… кроме Леа!..

– Чезаре, Чезаре! – Леа повисла на шее художника. – Ведь Сандра говорит правду! Пришло то, о чем мы мечтали в замерзавшем Неаполе!

– Пришло… но как-то не так. А, что там, в жизни всегда приходит все иначе, чем в мечтах. Встают новые тревоги, подкрадываются нежданные беды.

Лейтенант порывался что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Капитан сказал, делая попытку подняться с кресла:

– Ну вот, вы теперь вместе, компания неплохая. А мне пора. Будь я проклят, но страшно жалко со всеми вами расставаться. Привык как-то!

В мгновение ока Леа и Сандра оказались на ручках его кресла, обнимая шею капитана.

– Честное слово, сцена слезу прошибет! – насмешливо прищурился Чезаре. – Я бы на вашем месте бросил хозяина, поскольку дрянь из него выперла, яснее не нужно!

– Обязан! Не могу бросить, не Флайяно – «Аквилу». Отцепитесь-ка на минутку, девочки, а то от гладких ваших рук нет ясности в голове. – Сандра и Леа вернулись к своему дивану. Капитан разжег трубку. – Смотрел я на вас и испугался Флайяно. Трудно бывает даже представить, что придумает такая голова. В ней мысли идут иными путями, чем у нормальных людей. У Флайяно еще и ревность. Я давно заметил, как он следил за Сандрой и Андреа. Ладно, не отрицайте, мы тоже не без глаз. Вдруг он вздумает сообщить в полицию, что у вас есть алмазы? Вас обыщут, может быть, даже в самолете, и тогда обвинят в контрабанде, посадят в тюрьму, к полному удовольствию Флайяно.

– Но ведь он сам тоже ставит себя под подозрение? И мы на суде сможем разоблачить его, – возразил лейтенант.

– И разоблачайте на здоровье, когда он будет за тысячи миль отсюда, в другой стране. Время пройдет, камни будут проданы, и наш милый хозяин будет резвиться в Полинезии.

– Мамма миа, как говорит Леа! Вы мудрый человек, капитан! Но что же делать? – Сандра беспомощно оглянулась. – Послать алмазы почтой нельзя, спрятать негде: Чезаре и Леа под такой же опасностью!

– Пожалуй. Я было сам хотел поручить свои камни лейтенанту. Опасаюсь Флайяно и его верных сподвижников Пьетро и Джулио. Теперь вижу, что нельзя. Наоборот, давайте мне все, что у вас есть, я спрячу на яхте. Ни одна душа не будет знать, а в Коломбо я свободен. Там большой ювелирный рынок, а может быть, стоит проехать в Индию для полной безопасности. Если верите мне, что я сохраню их, и если хотите, то продам. Пожалуй, я сумею это лучше вас.

– Боже, какой чудесный план! – Сандра крепко поцеловала капитана. – Только бы это не оказалось для вас опасным!

– Буду осторожен. Теперь не так страшно, когда знаешь, с кем имеешь дело. Конечно, если что-нибудь случится с яхтой… море есть море…

– Ну, этого ни предвидеть, ни предупредить нельзя, – хладнокровно ответил Чезаре. – Тогда мы останемся, какими были до плавания, ни больше, ни меньше. Нет, меньше, если мы потеряем вас.

– И больше потому, что мы подружились и многому научились в плавании, – добавила Сандра.

Капитан поднялся, тщательно рассовал пакетики с камнями по карманам своего слишком просторного кителя и уехал прямо на яхту. Четверо молодых людей продолжали обсуждать потрясающие новости. После обеда в недорогом ресторане Леа вернулась домой, а Сандра с Чезаре и лейтенантом пошли продавать изумруд и кольца. Сверх ожидания за один лишь кулон Сандра выручила вдвое больше, чем предполагала за все украшения. Должно быть, действительная стоимость камня была очень высокой. Сандра не знала, что после истощения уральских месторождений изумруды такой чистой воды и настоящего зеленого цвета стали большой редкостью.

Сандра осталась переночевать в номере с Чезаре и Леа, а наутро получила маленькую комнату на самом верхнем этаже гостиницы, с видом на Ботанический сад и парковую часть города, поднимавшуюся по склонам суровой кубической громады Столовой горы.

Лейтенант Андреа тоже перебрался на верхний этаж в то самое утро, когда «Аквила» вышла из бухты. Профессор Ван-Хепен потребовал от Леа дополнительного обследования. Чезаре неотступно ходил с ней. Сандра с лейтенантом оказались предоставленными самим себе. Без устали бродили они по красивому городу, ездили в окрестности, подымались на Столовую гору.

Аллеи могучих дубов стояли еще не тронутые осенью, только листья их приобрели медный оттенок. Множество белок возились в их ветвях, заготовляя желуди на осень. Почти ручные зверьки не боялись людей и яростно стрекотали, враждуя с голубями. Молодые люди побывали в театре Банту, смотрели балет, «цветную» руританскую оперетту. Удивительная естественность, превосходные мелодичные и глубокие голоса, танцы, в которых прекрасные тела жили пламенной, неведомой для европейца жизнью. Сандра была совершенно очарована.

– Как это может быть? – повторяла она, показывая на таблички, прицепленные к вагонам трамваев и пригородных поездов с надписями на африкаансе (голландском) и английском языках: «Ни бланкес» – «Не для белых». Такие же надписи красовались на уборных, а рестораны и магазины побогаче, наоборот, возвещали, что они «только для европейцев».

– И это в середине двадцатого века, после того как разгромлен фашизм!

– Кто вам сказал, Андреа, что он разгромлен? Разгромлены три фашистских государства, а зреют новые, в другом обличье, под другими политическими лозунгами. Но везде одно и то же: какие-то господствующие классы, группы, слои, как их там ни называйте, захватившие право подавлять мнения и желания всех остальных, навязывать им под видом законов и политических программ низкий уровень жизни, чинить любой произвол…

Вот вам, кстати, типичный фашистик – наш Флайяно. А сколько я видела тут таких же на светском балу. Заносчивость и надменность здешних дам перед «цветными» даже трудно представить. Любая европейская дрянь, которой у себя на родине цена чентезимо, здесь она тем более требовательна, нагла и нетерпима, чем ниже она сама чувствует себя перед действительно талантливыми представителями других, непривилегированных рас. Впрочем, тут даже не нужны расовые различия. То же самое в Европе между привилегированными и низшими слоями. Только там оно скрытое, сейчас не модно. А тут все наружу и в наивысшей степени наглости.

– Я мечтал не только о Полинезии, но и о Кейптауне – этом прекрасном городе на пути к Востоку, – признался лейтенант. – Что ж, город действительно красив, кого тут только нет. Но он мне неприятен из-за остро чувствующегося здесь напряжения. Кажется, что одни ждут все время, что их накажут, а другие – что должны будут требовать наказания и наказывать.

Андреа обвел рукой весь гигантский амфитеатр Кейптауна:

– Вот там, выше всех, дворцы богатеев, в парках, с просторными садами. Ниже, видите, маленькие особнячки с садиками, это для преуспевающих служащих и чиновников. Еще ниже большие дома с наемными квартирами для средней массы белого и малой доли «цветного» населения. Следующая ступень – пыльные узкие улочки с небольшими домиками вокруг мечетей, там живут индонезийцы, индийцы и другие мнимые «цветные». А совсем низко, на песках побережья, где постоянный ветер крутит пыль и мусор, там поселки африканцев – пондокки. Я уверен, если посчитать, на самом верху населения в тысячи раз меньше, чем внизу, – вот вам налицо картина устройства общества. Пожалуй, большие города Европы куда демократичнее, по внешности хотя бы.

– О нет, нет! – страстно возразила Сандра. – Там на улицах – бешенство автомобилей, и мне кажется, что все они дышат злобой к пешеходам, а пешеходы злятся на них. В спешке суетятся толпы безыменные и безликие, огромные дома набиты людьми, скученными в низких душных комнатах, согнувшимися над столами и станками в монотонной и нудной работе. А вечером начнется погоня за развлечениями, раздастся грохот воющей и стучащей ритмической музыки, призраки кино, экраны телевизоров, сочащиеся голубым ядом. И выпивка за выпивкой, сотни тысяч людей пропитаны алкоголем, умеряющим нервный спазм нетерпения, ожидания чего-то лучшего, что не приходит, да и не может прийти. И незаметно жизнь ухудшается и нищает, человек, стремящийся к успеху, видит, что он обманут. Квартира, которую он ждал несколько лет, оказывается дешевой клетушкой, заработок по-прежнему не обеспечивает исполнения даже скромных желаний, дети становятся не радостью и опорой, а обузой и обидой. И тогда перед человеком встает колоссальный вопросительный знак – зачем?

– И мы с вами живем в этих огромных городах!

– И знаете почему?

– Нет!

– Что-то в самой атмосфере города подгоняет нас и не дает залениться, может быть, возможности, скрытые в культурных ценностях нашего мира, сконцентрированных, разумеется, только в больших городах.

– Видимо, вы правы, но меня, как военного, пугают гигантские города. Они ведь чудовищные мышеловки на случай ядерной войны, и правительствам не мешало бы это предвидеть. Я не говорю о прямом поражении ядерными ракетами или бомбами. Каждому очевидно, что люди, как нарочно, собраны, чтобы стать перед всеобщей и быстрой смертью. Нет, пусть не будет такого! И все же каждый колоссальный город – Париж, Токио, Нью-Йорк, Лондон, – как водоворот, вбирает в себя массы воды, пищи, топлива в количествах, какие мы с вами даже не представим. И если хоть маленький, совсем короткий перебой, разруха в транспорте, работе коммуникаций, тогда город станет исполинской ловушкой голодной смерти. Или гибели от жажды более верной, чем в пустыне.

– Это хороший образ – водоворот. Или воронка мельницы, все перемалывающей и производящей нервнобольное, худосочное племя, все дальше уходящее от прежнего идеала человека, каким мы его привыкли видеть в произведениях искусства и мысли прошлых столетий. Нет, настоящие города будущего должны быть похожими на такие вот небольшие дома в маленьких садах, какое бы пространство они ни занимали. И если мы не решим задачи с городами и транспортом, то вся наша цивилизация полетит к черту, породив поколения людей, негодных для серьезной работы, в чем бы эта работа ни заключалась! За городскую жизнь к человеку приступают четыре неминуемые расплаты. За безделье, малость личного труда – шизофрения, за излишний комфорт, леность и жадную еду – склероз, инфаркт; за переживание срока, на какой рассчитан наследственностью данный индивид, – рак, за деторождение как попало, за беспорядочные браки по минутной прихоти, за безответственность в таком важнейшем вопросе, как будущность собственных детей, – расплата – плохая стойкость детей к заболеваниям, наследственные болезни, кретинизм, уменьшение умственных и физических сил потомства.

– Положительно, вам надо писать, Сандра, – взволнованно сказал лейтенант. – Из вас вышел бы хороший публицист.

– Не знаю. Просто я сегодня в ударе. Может быть, четыре дня в Кейптауне, ощущение свободы сделали это. Ведь я порядочно устала быть коком на нашей яхте.

Сандра изменилась за время своего бегства с яхты. Сейчас, в простом светло-терракотовом платье с узором из игольчатых золотистых «молний», с широкой юбкой, Сандра казалась юной студенткой, впервые вылетевшей в далекое путешествие из родного гнезда.

Ее густые волосы без всякой моды (Сандра говорила, что настоящую женщину можно сразу узнать по ее непокорности модному стандарту, она носит лишь то, что ей идет) были зачесаны назад и налево, открывая правое ухо и спадая непокорными прядями на левую бровь.

Углы ярких губ поднимались кверху, словно в скрытой усмешке пай-девочки, не желающей выдавать свои чувства суровым старшим. На прямых, слабо выступавших ключицах лежало только что приобретенное дешевое негритянское ожерелье, подчеркивающее стройность высокой шеи, ничуть не уступавшей королевским шеям чернокожих красавиц, окидывавших одобрительными взглядами эту белую девушку.

Еще раньше, когда они прогуливались по вечерним улицам Кейптауна вчетвером, лейтенант заметил, что обе итальянки привлекали внимание не только мужчин, но и гораздо менее доброжелательное – дам, присматривающихся к простым платьям итальянок, сделанным со свойственным наследницам античного мира совершенно непогрешимым вкусом.

Лейтенант и Сандра дошли пешком до гостиницы и разошлись по своим номерам. Несколько минут спустя в номере Андреа раздался телефонный звонок. Сандра просила немедленно зайти к ней.

– Андреа, у меня сделали обыск! – встретила моряка взволнованная Сандра.

Лейтенант обвел взглядом комнату.

– О, это сделано хорошо, – угадала она его мысли. – Вот билеты в карманчике сумки – их сложили чуть-чуть по-другому. Или серьги – я ношу их в пудренице, ее крышка повернута не так, как я ее закрыла в последний раз. И еще… в общем, они все перерыли и даже заглядывали в люстру – на их несчастье, наша горничная редко протирает ее, и вот видите – чистое пятнышко на краю стекла.

– Клянусь Мадонной, вам надо бы работать в секретной службе!

– Перестаньте шутить, Андреа, тут дело серьезное!

– Ничуть. Премудрый дядюшка Каллегари избавил нас от грозной неприятности. Пойдемте ко мне – одолжите вашу наблюдательность.

Предположение лейтенанта оправдалось. Записная книжка, оставленная им в глубине среднего ящика стола, переместилась немного вперед, и самый ящик был задвинут не до конца – невозможный для моряка поступок.

– Что-то их спугнуло, – покачал головой лейтенант, – пожалуй, мы вернулись немного рано. Тут у меня кое-какие записи о пройденном пути, цифры расходов, вероятно, их решили списать или перефотографировать. Пусть работают, познакомятся с моим интимным бюджетом – он вряд ли интересен.

– А Чезаре и Леа? – спохватилась Сандра. – Пойдемте к ним, они должны уже вернуться. Если обыскали только нас, тогда прав капитан, что это работа Флайяно!

Они нашли художника в кресле, в то время как Леа плескалась и пела за дверью ванной. Вялую сонливость Чезаре как рукой сняло при известии об обыске. Он взвился, как спущенная пружина, и несколько минут осматривал чемоданы, стол, шкаф и потаенные уголки комнаты.

– Ложная тревога, – сказал он, успокаиваясь, – моя зрительная память вряд ли хуже, чем у Сандры, но я не вижу ни малейшего признака. Нет, Флайяно удружил только вам.

– Друг Чезаре, дайте-ка мне листок с координатами жернова. Теперь я чист в глазах полиции, и они не полезут больше. А до вас просто, может, еще не дошла очередь.

– Ну, это вряд ли. Они понимают, что, обыскав вас, они тем самым разоблачили себя и заставили нас насторожиться. Обыск должен был быть сделан у всех одновременно. Или они рассчитывают на дураков?

– Вы, наверное, правы. Жертвы подозрения – только мы с Сандрой. А все-таки дайте мне листок, я буду носить его при себе и увезу, ведь мы с Сандрой улетим скорее вас?

– Кто его знает? – Лицо художника сразу стало суровым и озабоченным. – Что-то не получается у здешних медиков. Они не могут… я вижу… – художник оборвал себя.

Из ванной вышла в желтом халате Леа. Ничего в ней, пышущей здоровьем, не говорило о болезни. Только внимательному, знающему взору было заметно странное выражение в глубине глаз: темное, не то испуганное, не то напряженное. Едва уловимое свидетельство нарушения великолепного соответствия здорового тела и нормальной психики. Что-то вмешалось в непостижимо сложную сеть работы сознания и памяти. Можно ли вылечить это? Восстановить прежний баланс, благословенно не ощутимый для здорового человека? Или прежняя, бесстрашная и пылкая Леа исчезла уже навсегда, пригвожденная к черному провалу сознания, о котором она говорила с таким страхом?

– Дай сигарету, Чезаре, – потребовала Леа, поцеловавшись с Сандрой, – я следую здешнему обычаю. Тут все целуются, здороваясь, прощаясь, на улицах и в театре, даже с мужчинами. Да нет, просто так, в знак вежливости! – пояснила она в ответ на лукавую усмешку Чезаре. – А вы только что явились? Будем обедать вместе?

– Нет, мы пообедали и сейчас снова уходим, – ответила Сандра. По безмолвному соглашению они решили не говорить Леа о вторжении полицейских агентов.

Чезаре, шелестевший вечерними газетами, вдруг издал удивленное восклицание.

– Опять наши корабли! Смотрите, на второй странице. «Видный историк античности профессор Ботсма из Стелленбошского университета утверждает, что корабли, обнаруженные итальянскими водолазами у берега Юго-Западной Африки, не что иное, как погибший флот Александра Македонского!»

– Это еще что за выдумка? – изумился лейтенант.

– Да нет, это серьезно. И надо сказать, что профессор, кто бы он ни был, не говорит бездоказательно. Вот слушайте:

«Историки давно установили, что незадолго до смерти Александра Македонского по его приказу был выстроен флот с колоссальным количеством кораблей – 800 судов.

Несколько десятков тысяч молодых мужчин и женщин, ремесленников и земледельцев, были предназначены для греческой колонии на новых землях, завоеванных в Индии. Флотом командовал один из диадохов, ближайших товарищей Александра, Неарх. Когда Александр внезапно прекратил свой удачный поход в Индию (он пересек уже Инд), он вернулся в свою новую столицу – Вавилон, некоторое время проболел и умер. При разделе стран между диадохами Неарх получил флот со всеми людьми и войсками, с тем чтобы завоеванные им земли составили бы для него особое царство.

Ученые расходятся в предположениях о судьбе флота Александра Македонского. Крупные авторитеты считают, что флот был сосредоточен у берегов Леванта, и после того, как Неарх покинул его, чтобы присутствовать у одра болезни полководца и на дележе диадохов, флот рассеялся по различным местам Средиземного моря. Другие, к которым присоединяюсь я, находят, что флот, предназначенный для покорения Индии, не мог строиться в Средиземном море, а создавался в Персидском заливе и в устье Евфрата и что цифры в 800 кораблей с полутораста тысячами людей были сильно преувеличены в последующих пересказах. Я оцениваю число судов приблизительно в 300 и считаю, что флот под командованием Неарха пошел не в Индию, а решил обогнуть Ливию (Африку) и пройти в Средиземное море с запада, покорив богатейшие земли к юго-западу от Геркулесовых столбов, открытые плаванием Ганнона.

Историк Гарольд Гледвин полагает, что Неарх пошел в Индию, затем в Индонезию и достиг берегов Южной Америки, а люди, предназначавшиеся для колонизации новых земель, положили начало культуре инков и майя. Это предположение совершенно невероятно. Не говоря уже о том, что указанные культуры ничего общего не имеют с эллинистической, оставленной Александром повсеместно в Азии. Простой расчет сроков плавания показывает, что деревянные суда не могли прослужить так долго в тропических морях, где незащищенное дерево быстро разрушается червями-древоточцами. Гораздо вероятнее, что флот Александра, вернее Неарха, стал огибать Африку и у берегов Юго-Западной Африки погиб бесследно, что соответствует полному отсутствию каких-либо исторических сведений о судьбе флота и самого Неарха. Небольшие эллинистические суда обычно спасались от бурь на берегах. На открытом побережье Берега Скелетов они не смогли найти убежища и погибли все до последнего судна, а спасшиеся люди неминуемо нашли свою смерть в безводной прибрежной пустыне».

Чезаре прочитал статью до конца при сосредоточенном внимании товарищей.

– Знающий человек! – одобрительно заключил художник. – Я недаром удивлялся, что суда чем-то мне знакомы. И амфоры…

– Что ты говоришь, Чезаре! – изумилась Леа. – Ты как будто сам нашел эти корабли! А вообще очень интересно!

– Тут есть еще заметка, – спохватился Чезаре. – Другой специалист, на этот раз геолог Кэйн из Витватерсрандского университета в Иоганнесбурге, поддерживает историка. Он снимает главное возражение: как могли корабли сохраниться две с лишним тысячи лет в прибойной зоне. Геолог утверждает, что корабли затонули на гораздо большей глубине, недоступной волнам. Но общее поднятие побережья пустыни Намиб вывело область гибели флота на глубину, доступную водолазам, и произошло это недавно. По всему побережью отмечены неожиданные возникновения рифов в прежде глубоких водах.

– Так и есть! – не удержался Андреа. – Помните, Чезаре, вы говорили о странной безжизненности подводных скал там, где корабли.

– Как странно, вы точно заговорщики, – обиженно нахмурилась Леа. – Будто вы где-то там были, а от меня скрываете. Чезаре – тот почему-то прячет газеты, я заметила. Это что, секрет или сюрприз?

– Сюрприз, дорогая! Э, все это пустое, ненужные шутки! Я иду в ванну, а потом обедать. Сандре с Андреа пора на концерт.

Глава 5
Плачущие поезда

Концерт, который выбрала Сандра, состоялся в небольшом саду с видом на море. Осенняя ночь, удивительно теплая, безлунная, безветренная, дышала покоем, не соответствовавшим странной программе концерта. Кто-то составил ее из трагических произведений, может быть, для африканской аудитории. Действительно, африканцы, преобладавшие среди публики, по природе замечательные слушатели, сидели неподвижные, как будто волшебство музыки превратило их в статуи из черного мрамора, темной бронзы или светлой меди.

Небольшой оркестр необыкновенно точно и согласованно повиновался малейшему движению черноволосого дирижера-француза.

Неизвестная Сандре симфония опустилась на склоненные головы цветных слушателей, как сама их жизнь – порывистая, обреченная и немилосердная. А позади и в стороне город жил своей вечерней жизнью, в блеске реклам и витрин, шуме уличного движения, как будто музыка превратила его лишь в декорацию настоящей реальности.

После короткого перерыва во втором отделении исполнялись симфонические танцы Рахманинова. Тревожные, мечущиеся призывы, перебиваемые мрачным ритмическим рокотом. Бешеная скачка по ночным степям, отчаянное кружение, тяжесть плена, тоска и бессилие в криках и песне. Последний бой и тягостная обреченность.

На западе, в стороне от освещенной дуги бухты и пирсов порта, темнел океан, слившийся с небом в бесконечную пустоту. Лишь огоньки судов и чужих, незнакомых созвездий боролись с победившей тьмой.

Андреа часто поглядывал на Сандру, освещенную скудным отблеском рампы. Сандра сидела прямо и несколько напряженно, вся превратившись в слух и чуть приоткрыв губы. Высокий «китайский» воротник ее шерстяной кофты, слившийся с загорелой кожей, еще сильнее удлинил ее шею. Знакомые до малейшей линии черты ее лица казались Андреа мучительно прекрасными. Андреа понимал, что еще не время говорить о своей любви. Сандра и так о ней знала. Значит, если сказать, то как требование ответа… но Андреа не мог удержаться. Он осторожно взял лежавшую на коленях левую руку Сандры и поднес к губам. Сверх ожидания рука Сандры крепко стиснула его пальцы.

Осторожно, но сильно он привлек к себе Сандру, позволившую себе прижаться на миг щекой к плечу его белого кителя, потом решительно отстранившуюся. Андреа завладел ее рукой и не отпускал до окончания концерта, нежно лаская и украдкой целуя тонкие, огрубевшие в путешествии пальцы.

Едва замерли последние звуки скрипки, Сандра поднялась и, не сказав ни слова, направилась к выходу. Немного обескураженный Андреа последовал за ней, замечая долгие мужские взгляды вдогонку Сандре.

Они медленно пошли рядом по первой попавшейся улице, стремясь отдалиться от экзальтированной смеющейся толпы «цветных».

– Мне нельзя слушать такие вещи, – сказала Сандра после продолжительного молчания, – иногда мне кажется, что я иду по краю и они могут столкнуть меня. Да нет, вы не поняли, я не имею в виду смерть. Какой-нибудь отчаянный поступок, за который неизбежно будешь наказана, совсем так, как обещает музыка.

– А мне думалось, что вы, артистки, способны перевоплощаться и этим спасаете себя от ударов жизни, – сказал моряк, – в музыке вы были одна, а сейчас – другая.

Сандра остановилась, в упор смотря на лейтенанта. Потом глаза ее смягчились, и даже в скудном свете редких уличных фонарей он увидел в них нежную насмешку.

– Милый Андреа, перестаньте воображать, что я большая артистка! Я всего лишь хорошая модель, игравшая очень средне, так, как может каждая женщина, если она не совсем тупа. Все мое существо противилось артистической карьере, это был ложный шаг, я расплатилась за него, и теперь кончено.

Андреа недоверчиво улыбнулся. Сандра взяла его под руку и слегка прижалась к нему, стараясь соразмерить свою танцующую походку с его тяжеловатыми шагами моряка.

– Мой милый, может быть, вы поблагодарите судьбу, что из меня не вышло артистки!

– Это в каком же случае?

– Когда, ну… – Сандра на мгновение смутилась и торопливо продолжала: – Если не обладать потрясающим, редкостным талантом, какой появляется раз в поколение, путь к вершинам искусства труден и жесток. Так у нас и, по-видимому, везде в мире. И пока женщина, даже талантливая, станет выдающейся артисткой, она потеряет так много, что перестанет быть женщиной, а станет только артисткой. Отсюда и поговорка, что талантливые люди бессердечны.

Лейтенант резко остановился. Шепча ее имя, он схватил ее, сдавил в крепких руках. Сандра обняла его шею, дыхание ее прервалось, длинные ресницы скрыли глаза. Оба очнулись, лишь когда шумная компания молодежи появилась на противоположной стороне улицы.

– Боже мой, какое бесстыдство! – Сандра, слегка задыхаясь, провела рукой по волосам и одернула платье. – В чужом городе! Сейчас нас поведут в тюрьму, решив, что кто-то из нас «цветной» и обольщает ангелочка белого.

– Вас настращала здешняя полиция, но ведь я с вами! – торжествующе сказал Андреа, заглядывая в ее глаза. Переполненное любовью сердце билось тяжелыми, сильными ударами.

Сандра отодвинулась и покачала головой:

– Не надо, милый. Подождите, а я все объясню. Пора нам поговорить.

Лейтенант и Сандра медленно пошли по темной аллее между двухэтажных домиков. Где-то справа и впереди разносился шум электропоездов Кейптаун – Саймонстаун, разрывавших ночь своими странными плачущими сигналами, похожими на человеческие вопли.

– А вам не будет очень стыдно, если я… пойду босиком? Хочется идти далеко, и я привыкла в море, на палубе… Здесь темно, ваш позор не будет виден.

Сандра сорвала туфли; несмотря на осень, она ходила без чулок. Ее шаги по пыльной улице показались Андреа необыкновенно легкими, почти летящими. Не в силах сдержаться, он обнял Сандру, и снова она освободилась, на этот раз более нетерпеливо.

– Я понял, – глухо сказал лейтенант, – вы все еще любите его!

– Кого, Флайяно? Боже мой, нет! Но поймите, Андреа, я не могу так. Надо побыть одной, отделаться от всего навязшего, стать другой Сандрой – какой я хотела, но не той, какой пришлось. Поймите это, Андреа!

– Тогда почему же вам отвергать мою помощь? И… и любовь?

– Разве я отвергаю? Только не надо торопить меня.

– Торопить принять любовь ничем не замечательного моряка?

– До боли не похоже на мое представление о вас, Андреа. Едва лишь начинаются разговоры о «простых» моряках, служащих, машинистах, как…

– Как что?

– О, ничего, не все ли равно! Ну, подозреваешь, что у человека есть внутренняя неуверенность, неполноценность, что он ищет, за что бы уцепиться и переложить собственную вину на другого.

– А что бы вы хотели?

– Чтобы пришел тот, который примет женщину, какой она ему предстала, созданную жизнью и ею самой, но не существо, какое бог предоставил ему по специальному заказу. И если он хочет видеть ее иной, более женственной или мужественной, то пусть обладает силой сделать ее другой!

– И многие вас… переделывали по-своему? – спросил Андреа сдавленным, неприятным голосом.

Сандра так быстро повернулась лицом к нему, что ее шатнуло. Пристально вглядываясь в него, она не замечала, что все теснее прижимает руку к сердцу жестом раненой. Что случилось с ее чутким рыцарем? Откуда эта внезапная и ненужная грубость? Или это неизбежно, что все хорошо до того лишь предела, за которым мужчина становится уже не индивидуальностью, а безликим олицетворением своего пола? И милый Андреа тоже?

Лейтенант, конечно, заметил горькую обиду Сандры, но уже не мог, как несколько минут назад, взять ее за руку и попросить прощения. Точно вся ревность, не раз мучившая его во время плавания на «Аквиле», вдруг вырвалась на волю. Чувствуя, как рвутся нити близости, казалось, навсегда соединившие их обоих. Андреа упрямо пробормотал:

– Я только хочу знать правду!

– Правда – она зависит от понимания. У любящего – одна правда, у ненавидящего, подозрительного – другая!

– До сих пор я считал, что есть только одна.

– Милый моряк мой, вы совсем еще мальчик! Едва я стала мисс Рома, как оказалась окруженной опытными охотниками за женщинами: кинорежиссерами, журналистами, фотографами и просто бездельниками, посвятившими себя покорению таких, как я, девчонок, только что расцветших красотой дьявола.

– Это что за кинотермин?

– Кино здесь ни при чем. «Боте дю дьябль» – так французы называют момент, когда девушка впервые расцветает свежей и юной красотой. Большей частью это случается в восемнадцать лет. Такая красота действует на мужчин, особенно пожилых, неотразимо, вероятно, потому и возникло ее название в эпоху Средневековья. Но я жила не в Средневековье. Шесть лет назад я поступила в семинар античной истории, получила красоту дьявола, а с ней титул «Мисс Рома». Я никогда не была флази или изи лэй, как говорят американцы, но, конечно, не смогла противостоять искусным атакам. Все произошло по обидному стандарту: режиссер кино, начало кинокарьеры, неудачный конец ее, работа гидом с иностранными туристами, а потом Флайяно…

Сандра умолкла. Снова в ночи раздался плачущий вой электропоезда.

– Конечно, было бы лучше, если б девочкам с детства преподавали науку жизни и любви, – опять заговорила Сандра, – мы могли бы лучше выбирать, распознавая настоящее. Теперь мне просто смешны избитые приемы покорителей сердец. Болтовня об одиночестве, непонятой душе, претензия на загадочность, ложь о потрясающих похождениях. Сказки о пылкой любви, сочиненные еще во времена Древнего Египта и пересказывающиеся на разные лады на всех языках мира. И главное – точный расчет на самую слабую струну женской души – жалость. Уместная, тактичная жалоба испортила больше женских жизней, чем все другие мужские хитрости.

– А меня вам меньше жаль, чем, например, Флайяно?

Сандра вздрогнула, как от удара.

– Как не стыдно говорить такое? Неужели…

– Если моя любовь не подходит вам, я могу отойти!

– Андреа! – В голосе Сандры прозвучала горькая обида.

Насупившийся Андреа молчал до тех пор, пока они не поднялись к широкому шоссе, обсаженному двойным рядом дубов, вперемежку с платанами. Плач электропоездов усилился, действуя Сандре на нервы.

Она остановилась, чтобы еще раз объяснить ему, как устала от постоянных мужских преследований, от насыщенного сексуальностью и наркоманией мира кинодеятелей, от всего, что она видела за последние четыре года своей жизни. Сказать, что она мечтала об их тесной дружбе, что близость их начнется не с поцелуев, а с совместного пути в жизнь, более свободную и ясную… Но Андреа, повернувшись к мчавшейся по шоссе машине, сигнализировал ей рукой. Сандре показалось, что он обрадовался появлению такси.

– Неужели страсть так ослепляет вас, что вы ничего не видите, Андреа? – снова заговорила в такси Сандра. – Право же, в море вы были куда более чутким, настоящим рыцарем.

Лейтенант остановил ее жестом руки, предлагая сигарету. Сандра закурила, стараясь заглянуть в лицо Андреа, но тот уклонился от ее тревожных глаз. Оба молчали, напряженные и отдалившиеся. Машина мчалась уже по залитым светом улицам центра, а перед глазами Сандры стояло пустынное, темное шоссе и слышались плачущие сигналы поездов.

Такси остановилось перед гостиницей. Сандра выпрыгнула из машины, оставив лейтенанта рассчитываться с шофером, схватила ключ у дежурного и вбежала в лифт. У себя в номере Сандра бросилась на постель, вся дрожа от нервной усталости. Слезы пришли лишь некоторое время спустя. Она лежала, невольно прислушиваясь. Но ни стука в дверь, ни телефонного звонка не последовало до утра, когда Сандра, нарыдавшись, забылась крепким сном.

Солнечное утро разбудило ее, обещая новую радость, но она вспомнила события вчерашней ночи, и перед ней все померкло. Наскоро приняв душ и переодевшись, Сандра позвонила Андреа. Никто не отозвался. Сандра попросила номер Чезаре и, задумавшись, стояла с трубкой в руке, пока не услышала голос телефонистки: «Не отвечает». Оставаться в неизвестности она была не в силах. Спустившись в вестибюль, она подумала, не пойти ли ей в Ботанический сад, пока ее друзья вернутся. Портье подал ей конверт без марки. Узнав почерк Андреа, Сандра почувствовала слабость. Она ждала этого. Сандра разорвала конверт, в душе уже зная наперед содержание письма. Так и есть. Он думал всю ночь, утром простился с Леа и Чезаре и уехал в Иоганнесбург, где будет стараться попасть на первый же самолет. Сандра уловила удивленные взгляды портье и пожилого англичанина, ожидавшего в углу вестибюля. Тогда она поняла, что по щекам ее льются неудержимые слезы, и стремглав бросилась к лифту.

Чезаре, склонившись над ванной, глубокомысленно следил за выливающейся из нее водой и не реагировал на стремительное появление Леа.

– Смотри, замечала ли ты, как здесь выливается вода? Она закручивается водоворотиком против часовой стрелки!

– Как тебе не стыдно рассуждать над грязной водой, когда случилась беда?

– Что еще?

– Андреа и Сандра рассорились. Сегодня утром несчастный лейтенант прощался с нами. Мы приняли за шутку это нежное прощание, а он удрал в Иоганнесбург.

– А что же Сандра?

– Я только что от нее. Заперлась в номере, ничего не ест, глаза красные. Налицо все признаки катастрофы. Я понимаю Сандру. Андреа оказался слишком нетерпелив. Не понял, что надо дать Сандре время отойти. Вчера оба были на концерте, вернулись очень поздно. И все порвалось.

– Ну, не все, – спокойно ответил Чезаре, – опомнится. Поймет, что любить красавиц – нелегкое дело. Надо потерпеть и пострадать. Как вот я натерпелся с твоими вечными упираниями и брыканьями!

– Лгун! Но я разочарована, лейтенант оказался вовсе не рыцарем без страха и упрека… Как обидно за Сандру!

– Да успокойся ты, амазонка. Верно прозвала тебя Сандра. Сядь, подумаем. Надо не оставлять Сандру одну. Ей, должно быть, сейчас очень пусто в чужом городе.

– Ты хороший, мой Чезаре! Будем липнуть к ней, хочет она или не хочет. Мы собирались сегодня в Заповедник природы, уговори ее поехать…

От подножия Винбергского холма дорога шла через виноградники, к широким полянам между дубов на южном склоне пика Дьявола. Тяжелые гроздья в ярком солнце светились той особенной теплотой и доброй прозрачностью, какая свойственна из всех плодов земных лишь винограду. Для итальянцев было странно узнать, что остались лишь самые поздние сорта, а основной винтаж кончился в феврале, как раз во время снежных ветров и суровой зимы этого года на Средиземном море. И ощущение безмерной удаленности от родины стало общим для всех троих в этот тихий предвечерний час. Легкие рыжеватые газели и мрачные уродливые гну подходили к самой дороге, не опасаясь автомобилей. Павианы взлаивали визгливо и злобно вверху, на скалистых выступах.

Сандра подошла к изгороди, протянула руку, подзывая антилоп. «Она редкость, – подумал Чезаре, – красива, как венецианка, остра, как флорентийка, умна… И почему всегда становится страшно за разносторонне совершенных людей? Боги не любят человеческого совершенства. Эта формулировка была известна еще в глубокой древности и не только в отношении людей, но и предметов искусства. Большинство замечательных творений искусства постигла гибель. Китайские фарфоровые мастера, если какая-нибудь ваза выходила особенно хорошей, нарочито неискусно охлаждали изделие, и глазурь покрывалась сеткой мелких трещин. Изделие теряло совершенство, и ему более не угрожала гибель от зависти богов. Так и с людьми». Леа потянула Чезаре за рукав и тихо сказала:

– Знаешь, я сейчас подумала, что человеку почти невозможно быть очень красивым и очень счастливым.

– Ты прочитала мои мысли, – изумился Чезаре, – я только что додумался, насколько еще плоха наша жизнь, если каллокагатия, то есть сочетание красоты телесной и духовной, о которой так мечтали в Древней Элладе, смертельно опасна для ее обладателей. А в то же время самая явная односторонность, даже дикая фанатическая узость параноиков, ведет их к успехам в жизни и к верхушкам общества и власти. Сандра права, говоря, что есть в самой основе нашей европейской цивилизации что-то болезненно неправильное!.. Каковы ваши дальнейшие планы, Сандра? – спросил ее Чезаре на обратном пути в гостиницу.

Ее спокойная поза и грустная улыбка привели художника к заключению, что вопрос не окажется болезненным.

– Не знаю. Хочется скорее уехать, но… не в Каир. Может быть, поеду на пароходе, хотя плавание мне приелось. Словом, еще не придумала. Пока буду ждать, что скажет ваш профессор. Завтра у Леа консультация? Надеюсь, это последняя?

– Я не надеюсь. Столько раз уже откладывали!

– Оставайся с нами! – предложила Леа. – Только боюсь, что для тебя неестественно…

– Поверь, что мне сейчас ничего не нужно. Может быть, я устала от атмосферы непременной оценки физических достоинств, зависти, измен, обмана, соревнования в платьях и мнимо роскошной жизни – всего, что, как пена, накипает на поверхности нашего киноискусства и затягивает тебя самое. Я давно все возненавидела, может быть, потому, что мои мозги просят большего. Там вовсе не свободная богема, как кажется обывателям, а рабство, худое еще потому, что оно на очень низком уровне. Короче, мне очень хорошо здесь, с вами, и если только я не мешаю…

– Сандра, со мной ты можешь не кокетничать, все равно не скажу! Впрочем… – и Леа крепко обняла и поцеловала подругу.

В вестибюле гостиницы портье подал Чезаре листок бумаги. Художник с недоумением взглянул на проставленную в нем незнакомую фамилию, ничего не поняв из краткого объяснения на английском языке. Сандра пришла ему на помощь.

– Вам звонил какой-то профессор. Хочет встречи с вами, сегодня же вечером. Дело неотложное. Придет в семь часов. Профессор Вильфрид Дерагази, – прочла Сандра, – немец?

– Скорее турок с немецким именем, – поправила заинтригованная Леа. – Объясняй, Чезаре, а то мы голодны и свирепы – ты можешь пострадать!

– Клянусь тысячью церквей Рима, я никогда не слыхал об этом господине!

Ровно в семь часов в дверь номера постучали. Вошел довольно высокий стройный человек, одетый в отличный одноцветный вечерний костюм. Несколько секунд он зорко осматривал всех присутствующих, изящно поклонился дамам и обратился к Чезаре по-итальянски:

– Вильфрид Дерагази, профессор археологии из археологического института в Анкаре. А вы художник Чезаре Пирелли?

Чезаре поклонился, в свою очередь, и представил профессора дамам, украдкой изучая гостя. Резко очерченные кости худощавого лица, крупный нос, широкий, массивный, но не слишком тяжелый подбородок. Темные волосы, густые брови, углубляющие неподвижные, зоркие, как у художника, глаза. И выступы волевых мускулов вокруг сжатых тонких губ крупного рта. Недобрая, но незаурядная сила исходила от взгляда этого человека, на вид не старше тридцати с небольшим лет. Молодой профессор мельком взглянул на Леа, задержался на Сандре, и ей показалось, что темный взгляд незнакомца уперся в нее физически ощутимо. Всего лишь на мгновение. Затем профессор улыбнулся, блеснув золотым зубом.

– У меня к вам чисто деловой разговор. Я пришел просить вас о любезности. Меня настолько интересуют все технические подробности вашей находки, что я, видите, прилетел сюда из Анкары, после сообщения агентства Рейтер.

– Вряд ли я смогу рассказать вам больше, чем было в газетах, – начал художник.

– Нет, нет, пожалуйста, не отказывайтесь. Иногда маленькая деталь…

Чезаре беспокойно оглянулся. Леа опять мучительно морщила лоб, и знакомая тревога исказила ее лицо, только что бывшее веселым и любопытным. Профессор заметил колебание Чезаре.

– Может быть, наш разговор неинтересен дамам? Пусть они меня простят, что я оторву вас на полчаса…

– Я не слыхала о вас в составе Анкарского института, – внезапно сказала Сандра.

– Может быть, – покровительственно ответил гость, – я только недавно туда прикомандирован. А кого же вы там знаете? – Насмешка вопроса была так замаскирована добродушным тоном, что только тонкая Сандра смогла ее почувствовать и слегка покраснела.

– Прежде всего директора института Сетона Ллойда, бывшего архитектора, строителя Нью-Дели.

Профессор не моргнул глазом, но к Сандре пришло ощущение, что он внутренне сжался, словно кошка перед прыжком.

– Я и не думал, что встречу собрата в лице столь очаровательной дамы, – любезность археолога была ледяной.

Сандра собралась что-то ответить, но уловила просительный взгляд Чезаре. Художник указывал глазами на Леа. Сандра поняла и придумала предлог, чтобы увести ее к себе.

Профессор Дерагази удобно устроился на диване и протянул Чезаре пеструю коробку, наполненную странными длинными сигаретами с голубоватым табаком. Чезаре заметил на пальце гостя платиновое кольцо с плоским камнем, на котором выделялся темный крест.

– Только слыхал об александрийских, а пробовать не приходилось, – сказал художник, осторожно беря душистую сигарету.

– Это не александрийская. Новый сорт, турецкий, на основе янтарных табаков сорта «Кара-Даниз».

– Вы, я вижу, знаток табака?

– Курение – моя слабость. Зато совершенно не пристрастен к алкоголю. Но я не буду затягивать своего позднего визита, хотя бы из благодарности за вашу любезность.

Профессор задал несколько вопросов, делая короткие, видимо стенографические, заметки в сафьяновой записной книжке. Археолог оказался более осведомленным, чем предполагал Чезаре. Видимо, в газетах были опубликованы интервью с полицейской охраной или моряками сторожевого судна. Профессор знал о существовании жернова – опознавательного знака, но, когда Чезаре вытащил снимок Леа в короне, который он прятал по совету врачей от своей подруги, археолог потерял свое деловое равнодушие.

– Вы позволите мне переснять? – спросил Дерагази, вытаскивая крохотный аппарат размером с зажигалку.

– Не трудитесь, у меня есть еще, – Чезаре протянул снимок, и ученый рассыпался в благодарностях.

Спрятав фотоаппарат, профессор зажег новую голубую сигарету. Внезапно в нем произошла перемена. Он нагнулся вперед и вперил в художника пронзительный взгляд. «Будто психиатр или гипнотизер», – подумал Чезаре.

– Господин Пирелли, я хочу сделать вам совершенно конфиденциальное предложение. Вы можете рассчитывать на абсолютную тайну с нашей стороны!

– Я не вижу в этом необходимости.

– Видите ли, я убежден, что корона не скатилась в пучину, как вы рассказывали чиновникам и газетчикам. Ваши слова о том, что вы не отдали бы находку жадной полиции, – о, как понимаю вас! – свидетельствуют о некой возможности… – профессор сделал выжидательную паузу. Чезаре молчал.

– Если эта возможность действительно реальна, то я… мы готовы идти на любые жертвы в интересах науки. Я уполномочен заплатить вам за корону десять тысяч фунтов, то есть тридцать тысяч долларов. Постойте, вам не понадобится даже самому спускаться. Найдутся водолазы, мы обеспечим судно. Вы будете только наблюдать и указывать. Чек получите сразу же на борту, после подъема короны. И полная тайна!

Чезаре охватило волнение. Вероятно, находка Леа действительно имеет для науки большую ценность, если за нее хотят заплатить такую громадную сумму. И, может быть, это последняя возможность снова извлечь странную драгоценность из небытия? И тогда установить причину болезни Леа? Он заколебался.

Необъяснимое сомнение предостерегало его от согласия. Потому ли, что странный профессор не походил на составленное Чезаре представление об ученых? Каменная твердость лица и скрытая внутренняя суровость не вязались со свободной и приветливой учтивостью хорошо воспитанного человека. Не слишком ли хорошо воспитанного для профессионального ученого, обычно в увлечении своей работой забывающего о светских манерах? Вдруг археолог – полицейский провокатор? Или авантюрист, который пообещает хоть сто тысяч, а потом, когда поднимут корону, даст фальшивый чек или попросту столкнет с судна ночью? Надо быть опытным жуликом, чтобы вести подобные дела, а для обычного человека единственное оружие – осторожность!

Археолог угадал колебание художника.

– Мы могли бы заплатить пятьдесят тысяч долларов, – значительно сказал он.

Чезаре покачал головой:

– Я отдал бы корону науке за гораздо меньшую сумму. Если бы мог достать ее. Это не в моих возможностях.

Гнетущая злоба мелькнула в упорных глазах профессора Дерагази. Легкая судорога свела тонкие губы, чтобы через секунду превратиться в добродушную усмешку.

– Я вижу, вы не доверяете мне. Ваше право, не будучи археологом, откуда вам меня знать. Но я мог бы представить гарантии, наконец, условленная сумма могла бы быть передана третьему лицу.

– Почему бы вам не поискать самому, то есть я имею в виду ваш институт, – сказал Чезаре, тщательно подбирая слова. – За пять тысяч долларов вы обшарите все корабли и можете опуститься поглубже, в ту пучину, куда скатилась корона.

Археолог поднялся с легкостью спортсмена, медленно закрыл коробку с сигаретами, постучав квадратным концом пальца по ее крышке.

– Синьор Пирелли, если бы я не был уверен, что вы сумели спрятать корону, я был бы не здесь, а на месте находки. – Чезаре пожал плечами.

– Надеюсь, что вы обдумаете наше предложение как следует. Я буду здесь еще несколько дней, – он вытащил карточку, написал на ней название лучшей гостиницы и номер телефона. – И, разумеется, я прошу, – он нажал на слово «прошу», – о полной конфиденциальности. Здесь никто не должен знать о моем предложении. Лучше, чтобы о нем не знали и ваша жена, и ее подруга!

Приказательный тон профессора возмутил Чезаре:

– Позвольте мне самому решать, как обойтись с вашими пожеланиями!

– О, конечно! Это только совет. Но я должен иметь некоторую уверенность в вашей… хм, скромности. Поэтому разрешите предупредить вас, что если наша беседа попадет в печать, то в ответ последуют очень неприятные для вас выступления прессы. Заверяю вас, что обладаю большими возможностями в этом отношении.

Чезаре указал наглецу на дверь. Тот, нимало не смутившись, поклонился, положил карточку на стол и вышел не оглядываясь.

Сандра и Леа нашли разозленного Чезаре шагавшим по номеру из угла в угол.

– Какой чудесный табак! Пахнет всеми ароматами Востока! – воскликнула Леа.

– Гость оказался пахнущим куда хуже, – проворчал Чезаре.

– Мне он сразу не понравился, – сказала Сандра. – Он не похож на археолога. Одни его претенциозные испанские бачки! И слишком хорошо одет!

– Не понимаю, Чезаре, почему ты стал справочником потонувших кораблей?

– Я объяснял тебе, дорогая, что произошла путаница. Газеты напечатали про какую-то другую итальянскую яхту, а тут мы пришли в Кейптаун, и корреспонденты не разобрались.

– Путаница, путаница, – запела Леа и подошла к радиоприемнику.

– Это насчет короны, Чезаре? – шепнула Сандра. Чезаре утвердительно кивнул и стал рассказывать о странном посещении, поглядывая на Леа.

– О чем вы секретничаете с Сандрой? – спросила Леа. – Я включила хорошую песенку, слышите: про Алабаму, только на этом непонятном африкаансе. Давайте потанцуем? Так о чем же вы шепчетесь?

– Никакого секрета! Сандра интересовалась моим гостем. Он произвел на нее впечатление.

– И на меня тоже. Он прекрасно говорит по-итальянски – только с твердым акцентом, как у испанца.

– Он так взглянул на меня, что в душе что-то подалось, – призналась Сандра. – Мы, женщины, должны победить тысячелетия подчиненности мужчине, привычки видеть в нем владыку мира.

– Тогда идем в кино. В двух шагах отсюда. Новый фильм «Теруэльские любовники» с русской «звездой» Людмилой Чериной. И пусть он забудет свою Зизи Жанмер! Черина играет какую-то одалиску, я видела на рекламе, – подсмеивалась Леа, и Чезаре готов был идти куда угодно, лишь бы сохранить хорошее настроение Леа и отвести ее мысли от визита странного турецкого археолога.

Профессор Ван-Хепен против обыкновения не вызвал двух своих ассистентов и не предложил какие-нибудь новые обследования. Угрюмый бур огромного роста, с заостренной бородой, с медлительными и точными движениями, профессор сегодня был необыкновенно любезен. Ласково усадив Леа в мягкое кресло в глубине кабинета, он предложил Чезаре едкую маленькую сигару. Художник после такого приема не стал ждать ничего хорошего и не ошибся.

– Ваша жена – трудный орешек, – начал профессор, – уже целую неделю я бился, стараясь разгадать ее странную амнезию.

Образно говоря, у нее будто иссекли небольшой участок совершенно здорового мозга, не нарушив ничего остального. Я изучил все известные в литературе случаи психических поражений при глубинном опьянении и при кислородном отравлении – ничего похожего. Можно думать, что случайный газовый пузырек дал эмболию капилляра где-нибудь в заднем отделе больших полушарий. Но другие симптомы говорят против этого, да и такая эмболия должна бы была уже ликвидироваться. Но нет ни малейшего признака восстановления, поразительная стабильность. Короче, я не могу установить природы заболевания и, следовательно, бессилен лечить его.

Одна из медсестер, полуитальянка, всегда помогавшая профессору при обследовании Леа, старательно перевела его слова.

Художник бросил раскуривать мерзкую сигару, спросил:

– Может быть, профессор посоветует, к кому обратиться в Европе?

– Конечно, мои коллеги… – профессор назвал несколько имен. – Но не советую вам очень надеяться. Исходя из общего уровня современной науки, я могу сказать, что она не знает природы заболеваний такого характера и тем более их лечения. Если бы взглянуть совсем со стороны, пользуясь кибернетикой. Или обратиться к совершенно другому направлению, например индийской психологической науке, к йогам… Простите меня, я понимаю, что вам не до шуток. О нет, вопрос о гонораре, разумеется, отпадает. Очень виноват! Желаю вашей очаровательной маленькой жене выздороветь… без нас, врачей.

Леа вприпрыжку спускалась по мраморной лестнице института, целуя Чезаре на каждой площадке.

– Чему ты радуешься, дурочка! Доктора нас прогнали…

– И слава Мадонне! Слушай, Чезаре, а что, если мы поедем в Индию? Пусть меня в самом деле лечат йоги или тибетские врачи. Говорила я тебе, что совсем не больна, ну, просто что-то забыла.

– До Индии далеко и дорого.

– А мы пошлем каблограмму капитану Каллегари. Пусть приезжает в Индию. У него наши алмазы…

– Ш-ш! Замолчи! – Художник в испуге оглянулся. – Подумаем в гостинице, возьмем справочники.

– Чезаре, я знала, что ты согласишься, – Леа повисла у него на шее, к негодованию накрахмаленной медсестры, поднимавшейся им навстречу.

Чезаре не успел опомниться, как Леа стремглав пронеслась вниз, к Сандре, ожидавшей их в холле.

– Профессор нас прогнал, ура! И мы едем в Индию!

Сандра растерянно посмотрела вверх по лестнице на Чезаре. Тот, улыбаясь, развел руками.

– И Сандра поедет с нами! – не успокаивалась Леа. – Завтра же! Бежим на почтамт посылать каблограмму Каллегари.

– Да объясните же хоть вы, Чезаре, – рассердилась Сандра. – Леа, ну, она уж такая…

– Сумасшедшая, – докончила Леа, – профессор это подтвердил, и теперь я могу делать что хочу. И ничего мне не будет. Вот дерну за нос этого надутого господина!

«Надутый господин», кого-то ожидавший в холле, с удовольствием посмотрел на озорную, горевшую румянцем Леа и красивую Сандру.

– Поедемте с нами, – предложил Чезаре, в свою очередь, и с несвойственным ему смущением добавил: – Я к вам привязался, как к сестре. А Леа – вы сами знаете! Да что там говорить, берите сигарету, думайте и соглашайтесь! Я должен закурить! После ужасной отравы – профессорского угощения – во рту смолокуренный завод. Совсем не то, что вчерашнего профессора с голубыми сигаретами.

Сандра, волнуясь, закурила, смяла и бросила сигарету.

– Знаете, я поеду с вами. Спасибо!

Леа кинулась к подруге, покрыла ее поцелуями, растрепала. Сандра крепко пожала руку художника.

Они вернулись в отель только к вечеру. Сандра стояла под душем, когда в дверь ее номера постучал Чезаре и попросил впустить его на минутку. Сандра завернулась в халат и с мокрыми волосами выбежала из ванной. Чезаре запер дверь и потащил Сандру к окну, задернутому шторой.

– У нас был обыск! – встревоженно сообщил Чезаре. – Странно, что добрались до нас только теперь.

– Что-нибудь пропало?

– Пропало! Пленка со снимками Леа в короне и все отпечатки. Теперь нет никакого следа находки. Только в нашей памяти.

– Знаете, Чезаре, мне кажется, что это дело рук вашего нового знакомца.

– Профессора из Турции? Зачем ему пленка, если я отдал хороший снимок?

– А может быть, ему нужны увеличения? Трудно разгадать истинные намерения, когда не знаешь побудительной причины. Вы сами говорили, что он ушел с угрозой. Неизвестно еще, кто он на самом деле. Капитан Каллегари мне рассказывал, что в Танжере, международном воровском центре, британский паспорт стоит всего пятьдесят фунтов, а американский и совсем пустяки – двадцать.

– Ну ладно, что поделаешь. Ясно, что надо удирать отсюда, пока целы. Алмазы, корона, таинственные незнакомцы. Пора! Надо уметь вовремя уйти со сцены. Идите к нам скорее!

– Я только оденусь.

– …Есть постоянная линия с хорошими пароходами – Кейптаун – Бомбей – четыре с половиной тысячи миль. Можно добираться через Аден. Тоже есть линия, – сообщила Сандра, перелистав красочные проспекты и толстый справочник. – Раз в две недели. О, несчастье, позавчера ушел теплоход на Бомбей! А вот примечание, что в осеннее время линия на Аден по особому расписанию. Неужто сидеть здесь еще две недели?

– А самолеты?

– С самолетами тут что-то сложное. Надо лететь в Иоганнесбург, оттуда или в Каир, или опять же на Аден и Карачи. Обойдется в огромную сумму.

Сандра обернулась на прикосновение руки Леа.

– Испытаем счастье, а? Мое счастье? Давайте позвоним в порт! – Леа сняла трубку и подала ее Сандре.

Та довольно долго ждала ответа. Брови Сандры поднялись от удивления, она переспросила:

– Завтра? Завтра? – и повесила трубку.

– Ну что? – не вытерпела Леа.

– В порту французский теплоход, направляющийся в Бомбей. Отходит на рассвете. Есть места, и в дешевом туристском классе, – Сандра взглянула на часы, – десять часов до его отхода. Поехали?

Леа вскочила.

– Едем немедленно!

Пассажиры двадцатитысячетонного черного с белым теплохода «Шалимар» крепко спали, когда он покинул Кейптаун. Сандра, Леа и Чезаре стояли у поручней, ежась от предутреннего ветра, и, не отрываясь, смотрели на амфитеатр города, в котором пришлось пережить так много за короткий срок.

– Вы не сетуете, Сандра, что мы потащили вас с собой, навстречу неизвестности? – спросил Чезаре девушку, задумавшуюся и грустную.

– О нет! Я благодарна вам. И ни о чем не жалею, поверьте. Мне хорошо с вами, так хорошо, потому что я всегда чувствую за спиной дружескую готовность к помощи. Я очень много думала в нашем долгом путешествии. Теперь я знаю, насколько мы все одиноки в жизни. Надо быть друзьями, надо всегда чувствовать вокруг себя дружеское участие, уверенность в помощи, ежедневную духовную связь, общение, деловую поддержку. Даже если захочется уединиться. Тогда появляется большая внутренняя сила, смелость, сознание своего единства с хорошими людьми.

И думается, почему бы людям не создавать дружеских союзов взаимопомощи, верных, стойких и добрых? Вроде древнего рыцарства, что ли, не знаю, как уж назвать. Насколько стало бы легче жить. А дряни, мелким и крупным фашистикам, отравляющим жизнь, пришлось бы плохо.

– Отличная мысль, Сандра! Пока составим втроем наш рыцарский орден.

– И включим сюда дядю Каллегари, – предложила Леа.

– И лейтенанта Андреа, когда он вернется! – сказал Чезаре.

Кейптаун исчез за береговым выступом. Ветер донес на палубу вопль электропоезда, и Сандра зябко вздрогнула.

– Пора в каюту, ветер уже совсем не тот, с каким мы пришли сюда на «Аквиле», – предложила Леа.

– И мы не те, – отозвалась Сандра, – после всего мы стали серьезнее, и суровей, и… может быть, лучше.

Конец второй части