«Ласточки» над фронтом. Марина Чечнева

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Вся страна — под крылом

Восьмой всесоюзный слет победителей похода по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа проходил на родине первого Совета — в Иванове. Много ярких встреч, волнующих событий вместили в себя шесть коротких, но таких емких дней. А мне особенно запомнилась поездка в Шую — небольшой городок текстильщиков под Ивановом.

Мы приехали туда на открытие музея комсомольской славы. Скромная экспозиция его тронула за сердце — собранная с удивительной любовью, буквально по крупицам, она рассказывала о героях, среди которых было много из нашего поколения. С фотографий в одной из витрин на меня глянуло такое знакомое, милое и родное лицо. С радостью и гордостью я узнала Веру Тихомирову, летчицу нашего полка, мою боевую подругу…

Ярко, словно это было вчера, припомнилась первая встреча с Верой. Она прибыла в часть в конце 1941 года из Омской области. И сейчас вижу Веру тех дней — в комнату вошла красивая, стройная девушка и, смущенно улыбаясь, представилась:

— Вера Тихомирова, летчик-инструктор Особой эскадрильи ГВФ.

Мы обступили ее, стали расспрашивать о Сибири, а жизни в тылу.

Война застала Веру в Одессе — она учила курсантов летать. Но с каждым днем фронт неумолимо приближался, вражеская авиация непрерывно бомбила город. Эскадрилья была эвакуирована сначала в Старобельск, а затем в Сибирь, в Омскую область.

— Прилетели на пустое место, — вспоминала позже Вера, — начали строить аэродром. Работали все — и курсанты, и инструкторы, и технический состав. Выравнивали взлетно-посадочную полосу, строили временные ангары для самолетов. Спешили начать подготовку летчиков. И вот начались полеты, и одновременно наступили жестокие сибирские морозы. С утра надеваешь на себя все, что можно, а поверх меховую летную форму. Поднимешься в воздух раз, другой — и чувствуешь, что и внутри тебя, и снаружи температура одинаковая. Зуб на зуб не попадает. А курсантам еще холоднее, у них меховой летной формы нет.

Самоотверженно работали инструкторы. Не отставала от товарищей и Тихомирова. Чувство ответственности, долга было у молодой летчицы превыше всего. Недосыпала. Холод сводил руки и ноги. Но она шла в класс, на аэродром, мечтая о том дне, когда ее питомцы поднимутся в суровое военное небо. И сама она полетит с ними. А потом пришел долгожданный вызов в женскую авиационную часть.

Но обо всем этом мы узнали позже. А тогда, в первые минуты знакомства, Вера застенчиво отвечала на сыпавшиеся со всех сторон вопросы и щедро угощала нас черствыми коржиками. Эти коржики мы вспоминали с ней совсем недавно. Смеясь, она рассказывала, как провожали ее в дорогу сослуживцы по Особой эскадрилье и курсанты, как повар приготовил ей — первой из эскадрильи отправлявшейся на фронт — мешочек коржиков.

— Ох и дорога была в сорок первом. Я ее до сих пор во сне вижу. Бесконечные пересадки, очереди у касс на вокзалах. Устала до предела, и вещи замучали. Дремлю на какой-то станции в зале ожидания, а мешок с коржиками тихонько от себя отодвигаю. Хоть бы их украли, думаю в отчаянии. И только начну засыпать, кто-то заботливо трогает за плечо и спрашивает: «Это ваш мешочек? Смотрите, не стащили бы…» Ну потом в полку, когда добралась, коржики пришлись очень кстати, и я не раз добрым словом вспоминала нашего повара… А помнишь, Марина, как в карантине я во сне с койки свалилась? — и Вера звонко, молодо смеется.

И сразу вспоминается начало нашей учебы. Большой физкультурный зал и койки в два этажа. В первую же ночь Вера шагнула вниз, забыв, что спит наверху. Так потом мы с ней и спали вместе на нижней койке до конца пребывания в карантине. И позже, в солдатской казарме, наши кровати стояли рядом. Мы были неразлучны. После долгого дня напряженной учебы, после полетов, лежа в постели, шепотом обсуждали последние события, наши удачи и промахи.

Я с восхищением следила за успехами подруги, училась у нее. У Веры были методические навыки, большой опыт летной работы. Она щедро делилась им с девушками. В эти трудные месяцы учебы Вера была агитатором, ежедневно проводила политбеседы.

Ее хватало на все. Она любила и хорошо читала стихи, танцевала, пела и потому была непременной участницей самодеятельности. Успевала и спортом заниматься, особенно любимой гимнастикой, по которой имела спортивный разряд.

Попав в мае 1942 года на фронт, она выполняла задания командования по обеспечению бесперебойной связи с частями дивизии.

В один из летних дней Тихомирову вызвала командир полка Евдокия Давыдовна Бершанская:

— Вам предстоит очень ответственное дело. Полетите с командующим воздушной армией генералом. Науменко. Постарайтесь оправдать доверие…

— Задание будет выполнено! — четко ответила летчица.

С Николаем Федоровичем Науменко Тихомирова выполнила более тридцати полетов, Сталинград, Котельниково, Гремячее, Малгобек, Верблюд, Целина. На тяжелый период отступления сорок второго года Вера; стала как бы личным летчиком у командующего.

— Эти полеты были очень важными. Генерал Науменко, — вспоминает Вера, был человеком смелым и хладнокровным, в самых критических ситуациях сохранял выдержку и спокойствие, умение ясно и широко мыслить, выбирать единственно верное решение. Полеты с ним мне очень запомнились.

В одном из таких вылетов Вера с тревогой увидела, что за ее тихоходной невооруженной машиной устремился фашистский истребитель. Что делать? У летчицы; замерло сердце. Молнией пронеслась мысль — в задней кабине командующий, за его жизнь она отвечает головой…

Внизу плоская голая равнина. Укрыться негде. Выход, один — снизиться до предела, недоступного вражескому истребителю. Но вот их разделяет всего лишь двести метров. Фашист дал очередь по самолету и стал делать второй заход, собираясь вновь атаковать беззащитную машину. Тихомирова продолжала крутое снижение. Показание высотомера — 250, 200, 150 метров…

Неожиданно в небе появился краснозвездный «ястребок». После короткого яростного боя немецкий самолет вспыхнул, гитлеровец выпрыгнул с парашютом и был схвачен нашими бойцами.

Николай Федорович приказал приземлиться. Пойманного фашистского летчика допросили, а его парашют — сорок метров шелка — Науменко решил через Тихомирову передать женскому полку.

— Берите его, наверняка девушки будут рады такому трофею. — И, засмеявшись, добавил: — Шейте себе обновки.

В послевоенные годы Науменко не раз вспоминал своего «личного летчика» — нашу Веру, всегда интересовался ее жизнью, работой. В одну из последних наших встреч, вновь и вновь обращаясь памятью к трагическим дням войны, Николай Федорович говорил:

— Много было пережито, выстрадано в годы войны, но и в то время, и сейчас я с глубочайшим уважением, с восхищением склоняю голову перед нашими людьми, их героической самоотверженностью, их великим терпением. А ваши девушки? Никогда не забываю их, ведь они чудеса творили. Помню Верочку Тихомирову, что за прелестная девушка была, да и к тому ж еще отличный мужественный летчик…

Летом 1942 года, в дни отступления, мы долго не получали писем. Отсутствие вестей из дома угнетало. Настроение, и без того не радостное, опустилось ниже нуля.

— Надо во что бы то ни стало разыскать полевую почту, — решили командир полка и политработники. Когда, наконец, разыскали полевую почту, Тихомировой поручили лететь за письмами для полка и для штаба дивизии.

С нетерпением ждали мы ее возвращения. Когда из приземлившегося По-2 вышла Вера, подруги бросились к ней и едва не задушили в объятиях. Евдокия Давыдовна Бершанская, с улыбкой наблюдавшая шумную сцену, подошла и сказала:

— Ну вот, Вера, ты, словно ласточка, привезла нам добрые вести. Спасибо, родная…

Трудное это было время. Доставалось и нашей Ласточке. Она неоднократно летала на разведку. На тихоходном невооруженном По-2 такие полеты были тяжелыми и опасными. Ведь при встрече с немецкими самолетами машина представляла собой просто мишень.

Однажды в бреющем полете Вера почувствовала, как машину резко подбросило:

— Парирую рулями ее отклонение, — вспоминала позже подруга, — а сама верчу головой, ищу причину такого странного ее поведения и вижу — орел с лету попал в расчалки. Раскачиваю самолет из стороны в сторону, никак не могу столкнуть его тело оттуда. С трудом наконец сбросила. А когда приземлилась, мой техник Маша Чех, увидев меня, побледнела и лицо руками закрыла. Оказывается, я вся была в крови, и она подумала, что я ранена. Позже мы шутили — орлиная кровь!

В августе Тихомирова вместе с офицером штаба дивизии летала на разведку по маршруту Георгиевск — Саблевская — Александровская Солдато-Александровская. В полете были получены ценные данные.

400 вылетов по спецзаданиям, связи, разведке значатся у Тихомировой. 400 раз поднималась она на легком По-2 в небо и с честью выполняла порученное ей непростое дело. В конце сентября 1942 года летчица Тихомирова была награждена орденом Красного Знамени.

…Вера росла в семье рабочего-кузнеца. Жили небогато, как большинство в те годы. Но в доме было всегда светло, тепло, уютно. Семья была дружная. Вера собиралась стать токарем, пошла учиться в ФЗО, но училище вскоре расформировали — пришлось освоить специальность ткачихи, самую распространенную в тех местах. И хотя не об этом мечтала — работала на совесть, стала ударницей.

Была у девчонки и другая большая мечта — стать балериной. Балетной школы в Шуе не было, и Вера много и упорно занималась гимнастикой. И надо сказать, гимнасткой была отличной, двигалась легко, грациозно. В комнате, где жила Вера, одна стена сплошь была увешана фотографиями балерин.

И вдруг в один день все переменилось. Увидев на обложке журнала «Смена» портрет девушки в летной форме, Вера почувствовала, что именно в небе ее судьба. Теперь на стене был только один-единственный снимок — из «Смены». Мама лишь вздохнула — характер дочки она знала хорошо.

Об увлечении Тихомировой узнали в комитете комсомола. Когда в Шуе организовали планерный кружок при Осоавиахиме, Веру как отличную производственницу направили туда учиться. Летом планеристы выезжали в лагеря, летали на планерах, изучали основы военного дела, совершали прыжки с парашютной вышки. Первые полеты подтвердили — выбор сделан правильно. И когда инструктор сказал о наборе в Батайскую летную школу, Вера очень обрадовалась.

Приехавший на каникулы старший брат — курсант летной школы, узнав о решении сестры поступать в Батайскую летную школу, сказал:

— Нелегко будет тебе, сестренка. Но если сердцем чувствуешь, что это твое настоящее призвание, тогда учись не жалея сил!

Поступив в Батайскую летную школу, Вера в первые же месяцы почувствовала, как не хватает ей знаний. Семь классов — это так мало, да к тому же за время работы на фабрике много подзабылось. Насколько трудно было учиться, можно было судить по тому, что из 120 принятых в училище в 1936 году закончили его всего 32 человека.

Но Вера не сдавалась. Вставала в три-четыре часа утра и уходила в степь, там и занималась, чтобы не мешать соседям по комнате. Со второго курса она была уже отличницей, так и школу закончила — на все пятерки. Получила удостоверение пилота ГВФ 4-го класса и стала развозить почту по селам и городам Одесской области…

Эти полеты, когда ее самолет веселой шумной толпой прибегали встречать ребятишки, молодежь, вспоминались сейчас удивительно светло и солнечно. Каким огромным счастьем был мирный труд! Вернуть его, вернуть на землю мир можно было, лишь одержав победу над ненавистными захватчиками. Значит, все силы нужно отдать этой борьбе. Все силы, а понадобится — и жизнь!

…С декабря 1942 года Вера стала летать ночью. В первом же полете с опытным штурманом Татьяной Сумароковой попала под очень интенсивный обстрел.

— Растерялась бы я, наверно, — рассказывала потом Вера, — если бы не Таня. Своим спокойствием, самообладанием она показала мне пример смелости и хладнокровия. Рядом с ней нельзя было трусить. Задание мы выполнили.

Штурманом у Веры надолго стала Лида Лошманова — спокойная, выдержанная, знающая и умелая девушка. Экипаж работал слаженно. Каждую ночь вылетали на выполнение боевых заданий.

Вспоминается такой эпизод. Августовской ночью 1943 года мы вылетели бомбить фашистскую технику на Кубани. Сбросив бомбы в расположении войск противника, возвращались на аэродром. Вдруг Вера заметила, что одна бомба осталась в гнезде бомбодержателя — что-то случилось с замком. Возвращаться с таким грузом на аэродром обидно, а главное — опасно. Тогда штурман, рискуя жизнью, осторожно вылезла на крыло, держась за борт кабины, попыталась сбить бомбу ногой. В эти напряженные мгновения Вера удерживала самолет в горизонтальном движении с выключенным двигателем. Рискованная попытка ни к чему не привела. Вконец измученная, Лида вернулась в кабину.

Придется производить посадку с бомбой. А она может в любую минуту сорваться. Летчица осторожно, плавно, что называется, не дыша, повела машину на посадку. Но только По-2 коснулся посадочной полосы — бомба сорвалась. Вера резко дала газ. Самолет устремился вперед. Бомба, к счастью, не взорвалась.

А на посадку шли уже другие самолеты. Заподозрив неладное, заместитель командира полка Сима Амосова, руководившая полетами, запретила посадку другим машинам. Вооруженцы быстро разрядили бомбу и убрали ее с поля. А Вера была страшно расстроена: бомба при падении на землю повредила крыло, и в ту ночь экипаж уже не смог вылететь на задание.

В те дни Вера вела дневник. Вот короткие записи из него, сделанные во время боев на Тамани.

«Вчера ночью бомбили скопление войск противника. Улетая, видели два очага пожара… Третий полет нынешней ночью был особенно удачен. Наблюдала два сильных взрыва — очевидно, бомбы попали в колонну автомашин, везших боеприпасы».

«Мне везет на фашистские боеприпасы: сегодня опять вызвала два сильных взрыва. На этот раз, видимо, взорвались склады, которые гитлеровцы еще не успели разгрузить. Избавила их от этой заботы!..»

Вера Тихомирова произвела 530 боевых вылетов, в результате которых был нанесен огромный урон врагу.

530 боевых вылетов. Каждый по-своему труден, а потому и памятен. Но есть среди них те, что помнятся особенно, такие, когда минуты стоят недель и месяцев жизни, полеты, после которых появляется первая седина. В такие ночи от летчиц и штурманов требовались выдержка, самообладание и, конечно, мастерство.

— И умение летное, и смелость — это бесспорно хорошо, — говорит и сегодня Вера, — но если к этому добавить летное счастье, ну, просто немножко везения, так и совсем отлично получится! Помнишь мою посадку на кукурузное поле?..

В одну из сентябрьских ночей 1943 года самолет Тихомировой едва не потерпел аварию. Через 20 минут после взлета отказал двигатель. Машина с полным грузом бомб резко теряла высоту. Сбросить опасный груз нельзя — внизу наши войска. Лида выстрелила ракетой.

Летчица пристально всматривалась в темноту. Что внизу? Казалось, самолет вот-вот заденет за верхушки деревьев или за телеграфные столбы — и тогда конец. При недолгой вспышке ракеты Вера успела заметить — в левой стороне неярко блеснула светлая полоска. Туда и довернула она свою машину.

Высота — ноль. Снизу по плоскостям что-то приглушенно стучит. Толчок. Самолет катится довольно спокойно и останавливается. Девушки быстро выбираются из машины и отбегают в сторону. А вдруг взорвутся бомбы?

Полчаса, наверное, они стояли и мерзли. Темнота кромешная, а холодок все основательнее забирает. Вернулись в машину. А когда рассвело, огляделись и только руками развели. Вот уж повезло так повезло! Сели на кукурузное поле, причем так, будто заход строили совершенно обдуманно. С одной его стороны кукуруза вымахала высокая, ее стебли и стучали снизу при посадке, а там, где пробежку делали — кукуруза уродилась низкая и не могла помешать. Но мало этого. С двух сторон поле окружал лес, с одной оно кончалось глубоким оврагом, а еще с одной — канавой… Чудом живы остались!

Утром девушек заметили с пролетавшего самолета и прислали из полка помощь.

На Тамани мы летали много и успешно, вместе со всеми каждую ночь вылетала на боевые задания и Вера. Летишь над территорией, занятой противником, внимательно вглядываешься в темноту. Вражеские машины двигались всегда с затемненными фарами. Неожиданно блеснет тоненькая полоска света и тут же погаснет. Но для летчиц и этого достаточно: самолеты снижаются до высоты 600-700 метров, штурман сбрасывает САБы — и если по дороге двигалась колонна автомашин или танков, то в эти минуты мы жалели лишь об одном: грузоподъемность По-2 невелика, бомб маловато.

Когда мы на рассвете возвращались с последнего боевого вылета и шли с аэродрома в общежитие, то с линии фронта доносился глухой, перекатывающийся гул. Это наша артиллерия расчищала дорогу наступающим частям. Советские войска освобождали от фашистов Таманский полуостров.

И вот — Тамань свободна. В предрассветном тумане мы перелетаем на новую точку базирования. Пролетаем Варениковский и Ахтанизовский лиманы. Внизу поля с неубранной кукурузой, обугленные развалины станиц. Страшные следы войны видны повсюду.

Мы приземлились у самого берега Азовского моря. Рыбацкий поселок Пересыпь. Холодный осенний ветер, соленые брызги в лицо, унылые крики чаек. На берег, израненный окопами, идут в наступление громады волн. Здесь мы остаемся надолго. Будем летать на Керченский полуостров. Появилось время хоть немного заняться бытом — привели себя в порядок, в полуразвалившихся хибарках и в землянках оборудовали жилье. А боевая работа — нелегкая, напряженная — шла своим чередом.

Осенью 1943 года в эскадрилью, которой мне довелось командовать, заместителем командира назначили гвардии лейтенанта Веру Тихомирову. Она стала во всем моим надежным помощником. Вот скупые строчки из наградного листа от 16 октября 1943 года:

«Тов. Тихомирова за период боевых действий на фронте проявила себя дисциплинированным, выдержанным, смелым командиром. Летает в сложных метеоусловиях, днем, ночью и в горной местности. Техника пилотирования отличная, потери ориентировки, аварий, поломок не имеет. Материальную часть самолета и мотора знает отлично и умело ее эксплуатирует…

Тов. Тихомирова отлично освоила боевую ночную работу. Отлично владеет техникой пилотирования в ночных условиях. Умело выводит свой самолет из лучей прожекторов и из зоны зенитной артиллерии противника. С сентября месяца назначена на должность командира звена, к работе приступила с большим желанием. К себе и подчиненным требовательна, повседневно работает над повышением своего летного мастерства. Боевая работа Тихомировой служит образцом для личного состава звена. Из числа произведенных вылетов наиболее эффективными были:

В ночь на 10 марта 1943 г. бомбила переправу в пункте Славянская. В результате точного бомбометания было вызвано 4 сильных взрыва с черным густым дымом, что подтверждает последующий экипаж гвардии лейтенанта Е. Пискаревой.

В ночь на 15 апреля 1943 г. бомбила по скоплению войск противника в пункте Крымская. Несмотря на сильный огонь зенитной артиллерии и пулеметов противника, Тихомирова, маневрируя в зоне огня, умело достигла цели и произвела бомбометание, в результате чего наблюдалось два сильных взрыва, что подтверждает экипаж гвардии лейтенанта З. Парфеновой.

В ночь на 22 июля 1943 года бомбила пункт Луначарский по скоплению войск противника, где была схвачена тремя прожекторами противника. Смелым маневром Тихомирова вывела машину из лучей прожекторов, сделала несколько заходов на цель, произвела бомбометание и точным бомбовым ударом вызвала два очага пожара, которые горели в течение всей ночи, что подтверждают последующие экипажи.

В ночь на 12 августа 1943 года производила бомбометание по живой силе, мотомехчастям и укреплениям противника в пункте Дубинка, в результате точного бомбометания было вызвано 4 сильных взрыва, что подтверждает последующий экипаж гвардии лейтенанта М. Чечневой…

За лично произведенные 180 боевых вылетов с успешным выполнением боевых заданий командования т. Тихомирова представляется к правительственной награде ордену Отечественной войны II степени».

И вскоре мы горячо поздравляли нашу Ласточку с высокой наградой.

Вчитайтесь в скупые, сжатые строки наградного листа. За каждой опасные полеты в ночном небе, изрезанном клинками прожекторов, прошитом трассирующими снарядами. За каждой — риск и отвага, преодоление собственной слабости и страха, непременная воля к победе. В них, в этих по-военному суровых, лаконичных строчках, как в капле воды, отразился боевой путь моей подруги.

Славной, незабываемой страницей в истории нашего полка остались полеты на небольшой клочок земли на Керченском полуострове — на мыс Эльтиген. Помогая бесстрашным десантникам, мы доставляли им боеприпасы, медикаменты, продукты.

Об этих огненных днях и ночах вспоминает бывший командир 318-й стрелковой дивизии генерал-майор в отставке В. Гладков.

«Первая ночь ноября выдалась ненастной. Суда с солдатами и матросами отошли от причалов Таманского побережья в штормовое море. Мотоботы, сейнеры, катера, переполненные людьми, оружием, боеприпасами швыряло из стороны в сторону. Преодолеть тридцатикилометровую минированную полосу моря в этих условиях было невероятно сложно. Передовые отряды перемещались между собой. Были потери от мин.

У Крыма наш плавучий отряд нащупали лучи прожекторов. Артиллерийский огонь врага достиг предела. Десантники бросались в воду, шли на штурм берега…

В районе Эльтигена мы захватили небольшой плацдарм. Пять суток фашисты непрерывно атаковали этот клочок земли, пытаясь сбросить десантников в море. Пятнадцать — двадцать атак приходилось отбивать за день бойцам 318-й…

У десантников не хватало продовольствия, боеприпасов, медикаментов. Большую помощь нам оказали славные летчицы из 46-го гвардейского женского авиационного Таманского полка. Мужественные девушки каждую ночь перелетали на своих По-2 через пролив, снижались до самой земли и сбрасывали в назначенное место мешки с боеприпасами и продовольствием…»

Аэродром у нас был на этот раз очень неудобный. Узкая полоса морского берега шириной метров 300. С севера — море, с юга — шоссе с линией высоковольтной передачи. На взлете и посадке в непроглядные осенние ночи от летчиц требовалась исключительная точность. Сильно мешал и постоянный ветер, дувший то с юга, то с севера. Прибавьте к этому проливные дожди и туманы, и будет ясно, что это были за полеты, какой выдержки и умения требовали они.

…С наступлением сумерек — мы уже в кабинах самолетов и ждем команду на вылет. Ждем минуты, когда небо и вода сольются, над проливом повиснет туман. Летим. Фашисты неистовствуют. Щупальцы мощных прожекторов шарят над водой. Бьют автоматы, крупнокалиберные пулеметы, ухает береговая артиллерия.

Летим. К месту, где зажжен костер и выложен опознавательный знак, подлетаем на высоте меньше 50 метров. Перегнувшись через борт, кричим во весь голос:

— Полундра! Лови картошку! Привет, братишки! Ответа не разобрать за шумом мотора и морского прибоя, за свистом и воем ветра. Но слышно — кричат. Живы, держатся — это главное.

Таких полетов у Веры Тихомировой было тридцать пять. Они не стираются в памяти, не тускнеют…

В это же время мы продолжали бомбить вражеские войска, летать на разведку. В ночь на 1 декабря 1943 года экипаж Тихомировой проводил бомбометание по скоплению мотомехчастей и живой силы противника в Ортаэли. Девушкам удалось уничтожить зенитную точку.

Багерово. Невероятно тяжелыми были даже для самых опытных наших экипажей полеты к станции Багерово в районе Керчи. В этом сильно укрепленном населенном пункте немцы установили свыше ста прожекторов. Экипажи Тихомировой и Парфеновой, вылетевшие сюда на разведку, встретил, что называется, ад кромешный — ослепительные лучи прожекторов, пальба зениток.

— Подошли на большой высоте, с выключенными двигателями, — рассказывала Вера. — Сбросили САБы. Аэродром как на ладони, но и мы будто на сцене: к самолету тянутся цепкие лапы прожекторов, огненные строчки светящихся трасс. Осколки дырявили плоскости. Самолет крепко тряхнуло. Но мотор пока работает. Что же случилось? Смотрю, падает давление масла. Господи, только бы через Керченский пролив перетянуть, а там на косу Чушка сядем! Но машина — умница, не подвела, сумела дотянуть до дома. Оказалось, снарядом повредило маслофильтр и один цилиндр разворотило…

А в следующем полете Тихомирову, летевшую с Сумароковой, недалеко от цели на станции Багерово встретил плотный зенитный огонь. Прямое попадание. Самолет загорелся. Скольжением Вера сбила пламя. Резко маневрируя, пыталась вырваться из зоны обстрела. Но с грузом бомб сделать это было трудно. Выход один — резкое снижение. Фашисты, решив, что самолет подбит и падает, прекратили обстрел. Мастерски Вера вывела машину из пикирования и, набрав высоту, зашла на цель с тыла. Отсюда их не ждали. Вниз полетели бомбы, вспыхнули взрывы. А экипаж со снижением уходит в свою сторону. Начавшийся обстрел опоздал. Вера, и Таня, выполнив важное задание, вернулись на свой; аэродром…

Полеты, полеты… Севастополь, Белоруссия, Польша. В апреле 1944 года «за смелое руководство личным составом, лично произведенные 256 боевых вылетов с высокой эффективностью» летчица Тихомирова удостоена третьей правительственной награды — ордена Александра Невского.

Кроме боевой работы Вера много вводила в строй молодых летчиц и штурманов, вела занятия, постоянно была в гуще полковой жизни. Осенью 1944 года она тяжело заболела. Из госпиталя ее отправили в Москву. Вернуться в полк Вера уже не смогла.

После трудного и длительного лечения Вера сумела вернуться на летную работу. Из ее письма мы узнали, что она получила назначение на военную кафедру в Московский авиационный институт имени Серго Орджоникидзе. Боевая летчица учила теперь летному мастерству студентов, а мечтала о тяжелых самолетах…

В 1949 году Вера стала пилотом самолета Ли-2. Отличная техника пилотирования, боевой опыт, правительственные награды… Но, несмотря на все это, в части Тихомирову встретили весьма сдержанно. Еще бы! Она была здесь единственной женщиной. Но прошло немного времени — и летчики приняли Веру в свой мужской коллектив. Ее летное мастерство, настойчивость и воля, открытый ровный характер покоряли всех…

Шли годы, а с ними новые и новые полеты, по дальним и ближним маршрутам.

— Ташкент и Каунас, Ростов и Архангельск, Казань и Рига, — рассказывала мне Вера, — где только ни побывала я в эти годы. Вся страна под крылом. И всюду кипит работа, строится, обновляется земля. Радовалась душа. Даже после самых трудных, самых утомительных полетов мы возвращались на свой аэродром с бодрым, деятельным настроением.

Через несколько лет гвардии капитан Тихомирова стала командиром корабля, на котором до этого летала вторым пилотом. Экипаж уважал и любил своего командира, ценило опытную летчицу и командование, ей поручали все более ответственные задания. А в 1955 году сослуживцы оказали Вере Ивановне высокое доверие — выдвинули кандидатом в депутаты городского Совета. Летчица-коммунистка с честью оправдала это доверие. Работе в комиссии здравоохранения она отдавала много сил и времени. Комиссия содействовала строительству новых больниц, детских садов и яслей, благоустройству и озеленению города…

И еще одно большое событие произошло в том году — майор Тихомирова освоила управление новым самолетом — Ил-14. Это сегодня, когда авиация шагнула далеко вперед, Ил-14 — небольшой пассажирский самолет. А в пятидесятые годы он был самым совершенным пассажирским и транспортным самолетом. Спустя два года командиру корабля Вере Ивановне Тихомировой было присвоено звание «Военный летчик 1-го класса».

— Большому кораблю — большое плавание, — говорит сегодня Вера Ивановна. — На Ил-14 мы летали далеко — и в союзные республики, и в социалистические страны. Но больше всего почему-то любила я восточную трассу. Ширь Сибири, ее бескрайние просторы, особенную, могучую и удивительную красоту этого края… Вспомнишь эти полеты, и сердце замирает в счастливом тревожном ожидании. Повторить бы все это сегодня…

В авиации Вера Ивановна Тихомирова летала и служила больше двадцати лет. Теперь ее часто можно видеть на фабриках, заводах, в техникумах и школах, она рассказывает о боевых подвигах своих однополчан, о героизме и мужестве советских солдат, которые принесли мир народам земли. Военный летчик первого класса Вера Тихомирова остается горячей пропагандисткой авиационного спорта, с которого начинался ее путь в авиацию, ведет большую военно-патриотическую работу. Наша Ласточка по-прежнему неутомима.

Павлик

Павликом мы ласково звали Тоню Павлову, механика по электроспецоборудованию, появившуюся в полку в январе 1942 года и назначенную в первую эскадрилью. В гимнастерке, ловко затянутая ремнем, круглолицая, коротко остриженная, с веселым и лукавым выражением блестящих глаз, она и впрямь чем-то напоминала мальчишку-подростка. Но к самолетам Павлик приближалась первое время не по-мальчишески робко. До прибытия в полк ей близко не приходилось видеть воздушные машины, ведь родилась Тоня в маленькой деревеньке Колбино Пензенской области. Здесь провела детские годы, окончила семилетку. В шестнадцать лет впервые увидела город.

— Конечно, в детстве я и не мечтала об авиации, просто и представления о ней не имела, — рассказывала позже Тоня, — ведь жила в глухой деревне, далеко от железной дороги. В те годы в селе было мало грамотных людей, жилось трудно, и мечты наши были самые простые — о хлебе, о достатке. А вот когда переехала в город, стала учиться на курсах химиков, а потом работать на Балашовском заводе, кругозор мой несравненно расширился. Об авиации в те годы говорилось так много… И вот я, секретарь заводского комитета комсомола, пошла в райком комсомола и стала просить, чтобы меня послали в летную школу. А секретарь райкома посмотрел на меня и с улыбкой говорит: «Маленькая ты очень. Поработай еще годок да подрасти немного, а потом можно и в летную школу…»

В 1939 году Тоня начала учиться в Саратовском индустриальном техникуме, отсюда и пришла в полк. Забавно было видеть, как она, маленькая, по-крестьянски трудолюбивая, быстрая в работе, трудилась у самолета. Одежда частенько доставалась нашим девушкам не по росту. И вот бывало Павлик пытается подняться не плоскость, а огромные сапоги свободно снимаются с ног и остаются на земле. Куртка — большая, чересчур просторная — превращала хрупкую девичью фигурку в неуклюжую, неповоротливую. Но наш Павлик, как веселый муравей, быстро и аккуратно делала свое дело.

На фронте у застенчивой и не очень-то уверенной в себе девчонки появилась мечта о полетах. Помогли подруги, любившие Павлика, как младшую сестренку.

Как-то раз осенью (мы стояли в те дни в станице Ассиновская) Тоня вернулась с аэродрома усталая, вымокшая и продрогшая. К ней подошла адъютант эскадрильи Тоня Ефимова:

— Тебе, Павлова, нужно идти в наряд к самолетам, больше некому, посмотрела на иззябшую фигурку и говорит: — Переодеться тебе надо. Снимай-ка все мокрое, я тебе свою теплую одежду дам.

— Пошли мы с Тоней на аэродром, — вспоминает сегодня Антонина Васильевна, — по дороге разговорились. Сердечный, чуткий человек была Тоня Ефимова. Адъютант эскадрильи, она летала на задания как штурман. Идем, расспрашивает меня о моей жизни, кто да откуда и вдруг говорит: «Хочешь, научу тебя штурманскому делу, летать будешь?» Я только коротко выдохнула: «Хочу!»

Но не пришлось Павлику заниматься с Тоней — неожиданная, нелепая в дни войны смерть вырвала Тоню Ефимову из наших рядов. А мечта о полетах, явившаяся, теперь не уходила. Павлик самоотверженно, как и раньше, трудилась, но про себя думала о летной работе, только вслух об этом говорить не решалась. О тайном ее желании догадалась Галя Докутович. Подошла.

— Павлик, хочешь буду тебя штурманскому делу учить?

И девушки стали заниматься — Галя знакомила Тоню со штурманской службой, с теорией полетов, бомбометанием. В ночь на 1 августа 1943 года Галя погибла, и Тоня опять осталась без учителя. Павлова так позже вспоминала об этом:

«Такая горечь на душе была после этой страшной ночи, бесконечно жаль было Галочку Докутович, крепко к ней сердцем прикипела я. Мои занятия снова прекратились и настроение было скверное. Эх, думаю, видно, рожденный ползать — летать не может. А так хотелось в воздухе отомстить фашистам за наших девочек. И когда стали в полку формировать штурманскую груплу, я набралась смелости, обратилась к начальнику штаба Ирине Ракобольской с просьбой зачислить в эту группу и меня». Училась Павлик успешно, все дисциплины сдала на отлично. Начались тренировочные полеты днем. Тоню Павлову вывозила в первый полет Надя Попова. Требовательная, по-хорошему придирчивая летчица осталась довольна начинающим штурманом. Но физически Тоне в воздухе было плохо — ее укачало, и из машины она выбралась белее стенки. Сима Амосова, руководившая в тот день полетами, увидев Тоню, сразу спросила:

— Как себя чувствуешь? Ты такая бледная!

— Хорошо, все хорошо, — отвечала Павлик, боявшаяся, что если узнают о ее плохом самочувствии в воздухе, то отчислят из штурманской группы.

Учеба продолжалась. И вот последний тренировочный полет днем. Павлова взлетела с командиром эскадрильи Диной Никулиной. Этот полет Тоня вспоминает частенько, хотя и не был он ни боевым, ни опасным.

Погода на маршруте поначалу была плохая, низкая облачность, обледенение. Но молодой штурман четко прокладывала курс, и экипаж точно вышел к конечному пункту. Небо к этому моменту прояснилось, над головой ни облачка, солнце. Впереди, километрах в пятнадцати, находилась железнодорожная станция. Павлику захотелось посмотреть на нее сверху, и она, забыв свои обязанности, не дала летчику команду на разворот. Залюбовавшись пейзажем, перестала следить за курсом, высотой и скоростью полета. К реальности ее вернул строгий голос командира:

— Где мы находимся? С каким курсом лететь на аэродром? — спрашивала Дина Никулина.

Павлик перепугалась, совсем по-детски и растерянно ответила:

— Не знаю.

Никулина вывела самолет к Кубани и полетела к аэродрому. Тоня замерла на своем месте, мучительно переживая вину. Она глубоко уважала, искренне любила Дину Никулину и Симу Амосову. В эти минуты ей казалось, что своей оплошностью она подвела их. Павлик горячо раскаивалась в досадном просчете и сразу же решила, что ей, конечно, не разрешат больше летать. Но старшие подруги все поняли…

На Тамани началась для Тони Павловой боевая работа. Она стала летать с летчицей Люсей Клопков0й в звене Тани Макаровой. Первый боевой вылет был суровым испытанием мужества и остался в памяти на долгие-долгие годы…

23 октября 1943 года Клопкова и Павлова поднялись в воздух, чтобы лететь на Ляховку на Керченском полуострове. Когда долетели до цели, Тоне показалось, что здесь сосредоточен весь огонь зенитной артиллерии противника. Обстановка и впрямь была для наших ласточек здесь очень трудной. Только отбомбилась Тоня, как их самолет был пойман пучком прожекторов и на него обрушился огонь зениток. Опытная, обстрелянная в четырехстах боевых вылетах летчица в какой-то миг сумела поддержать своего штурмана. По переговорному устройству до Тони донеслось:

— Держись, Павлик! Командуй, как в обычном полете! И повнимательней!

Тоня, оправдывая доверие своего командира, считала прожектора и зенитки, замечала, откуда они бьют, передавала команды летчице. Экипаж благополучно вырвался из огня, лег на курс к родному аэродрому. И вот внизу коса Чушка, кажется — опасность миновала. Но на протяжении всего Керченского пролива девушки летели под огнем противника.

Приземлились, доложили о выполнении боевого задания. Командир полка и комиссар поздравляли Тоню с началом боевой работы.

— Поволновались мы тут за вас, — сказала Бершанская, — отсюда видно было, как долго вы находились в лапах прожекторов и под обстрелом.

— Да, настоящее боевое крещение ты, Тоня, прошла, — добавила замполит Рачкевич. — Ну, удачи вам, девочки!

С этой ночи началась боевая работа штурмана Антонины Павловой и продолжалась почти до конца войны, до 9 марта 1945 года, когда Тоня была тяжело ранена. Первые ночи она делала по одному вылету, потом по два, по три, постепенно втягивалась в боевой напряженный ритм.

— Со своим командиром Люсей Клопковой мы крепко подружились, на земле, бывало, договоримся обо всем, а в воздухе каждый четко выполняет свое дело. Я себя с ней чувствовала уверенно, да и Люся была мной довольна. Только однажды Люсю послали в наряд, а меня назначили лететь с командиром звена Таней Макаровой. Я, конечно, заволновалась — штурман-то я неопытный, вдруг что не так, — вспоминает Антонина Васильевна. — Идем к самолету, а Таня говорит: «Ты, Павлик, не бойся летать: Люся самый лучший летчик в нашей эскадрилье, опытный, умелый, на нее всегда можно положиться, и человек она очень справедливый». А меня и уговаривать не надо — для меня лучше Люси не было командира.

Макарова и Павлова выполнили задание, удачно вырвались из света прожекторов и огня зениток, легли на обратный курс. Летят над Керченским проливом, и Тоня с удивлением замечает, что летчица начала набирать высоту. Обычно с задания возвращались на более низких высотах.

— Бери управление, — говорит Макарова. — Как бы ты повела самолет, если бы меня, например, ранило?

— Как я могу взять управление, я ведь не летчик. А что делать? — позже рассказывала Павлик. — Взяла, повела машину. Как я управляла, это только Таня знает, но через небольшое время она берет управление и говорит: «Посмотри на высоту!» Смотрю — 600, а была 1200 метров. Это я ввела самолет в штопор, и если бы действительно что случилось с летчицей, мы бы погибли. Вот такой урок мне Таня дала. В ту ночь мы выполнили с командиром звена пять боевых вылетов, и в каждом, когда выходили на свою территорию, Таня учила меня вести самолет. С этого полета я всегда следила за действиями летчика в воздухе.

Таня Макарова была заботливым и умелым воспитателем для начинающих летчиц и штурманов. После полетов с ней Тоня почувствовала себя свободнее, раскованнее и не волновалась уже так, когда ей приходилось летать не с Люсей Клопковой, а с другими летчицами. С Макаровой Павлова летала и на Багерово. В одном из таких вылетов сброшенная Тоней Павловой бомба попала в цистерну с горючим. Видимо, недалеко находились боеприпасы — раздались взрывы и начался сильный пожар. Правда, девушкам было тоже жарковато. Плоскость самолета была пробита, но экипаж не пострадал.

А в другом полете на Багерово с Наташей Меклин Тонины бомбы попали в склад с боеприпасами, но у самолета снарядом разворотило левую плоскость. Уходили на север в сторону Азовского моря. Наташа с трудом удерживала самолет в воздухе, а Тоня переживала, сознавая невозможность помочь в эти минуты летчице…

Экипаж Тони Павловой и Люси Клопковой стал очень дружным, слаженным. Спустя 20 лет после войны Люся писала о своем штурмане: «Для меня лично Тоня была заботливой, внимательной сестрой. Я была ограниченно годной к полетам, но скрывала это, скрывала свою болезнь. Когда полет был продолжительным, с трудом доводила машину до цели, а на обратном пути передавала управление штурману. И маленькие Тонины руки умело держали штурвал. Своими боевыми успехами я во многом обязана ей». Не многие из нас в те дни знали об этом о терпеливом мужестве Люси, о молчаливой преданности ее штурмана, ее младшей боевой сестры. Немало испытаний выпало на долю подруг.

В начале декабря 1943 года в тяжелых условиях оказался десант моряков, высадившихся на полуостров в район поселка Эльтиген. Полеты на помощь мужественным десантникам были очень напряженными, требовали от экипажей огромного самообладания и выдержки, четкой, слаженной работы. В непроглядной густой тьме точно выдержать курс, сбросить боеприпасы и продовольствие, развернуться и уйти в море, чтобы не столкнуться со своим же самолетом. Вражеские прожекторы и зенитки, низкая сплошная облачность над проливом, снег пополам с дождем — все было против летчиц, и все они преодолевали. Таких полетов у Тони — четырнадцать.

Отдыха в эти дни почти не было. Спали в нетопленом домике рыбачьего поселка, на нарах, по двое в спальном мешке. Сон короткий, полный тревожных видений.

* * *

Как немного нужно юности, чтобы стряхнуть с души тяжелые, угнетающие впечатления, выпрямиться и веселой минутой, песней или шуткой вернуть себе оптимизм, без которого нельзя жить и бороться. Как часто мы смеялись и пели в самой казалось бы неподходящей обстановке и как это помогало нам…

Сложными были полеты на Керчь. В одну из ночей во втором вылете в машину Клопковой — Павловой попал снаряд и повредил один цилиндр. Трудно представить, каких отчаянных усилий стоило Люсе вывести машину и перетянуть через пролив. Воля мужественной летчицы, её опыт, мастерство и попутный ветер помогли экипажу — пролив остался позади, но дотянуть до аэродрома не удалось.

— Павлик, придется садиться на вынужденную, — сказала Люся. — Или пан, или пропал. Если что — не поминай лихом. Сядем, стреляй ракетами. Девочки наши сверху увидят, будут знать, где нас искать.

Тоня выпустила несколько белых ракет, освещая землю. Спустя несколько томительных мгновений машина коснулась земли и, удачно избежав многочисленных рвов и воронок, остановилась. Девушки определили, что находятся где-то в районе Фонталовской.

— Павлик, постарайся поскорее добраться до аэродрома. Я останусь с самолетом до рассвета, — сказала) Люся.

Подруги крепко обнялись. Тоня решительно зашагала в темноту. Ей хотелось как можно скорее найти своих, чтобы помочь любимому командиру. Павлику повезло — первая же встреченная танкетка шла в нужную* сторону, и очень скоро Тоня очутилась в полку. Доложила о случившемся и, так как была еще ночь, вылетела на очередное задание с Надей Топаревской. И в каждом вылете с Надей, проходя над местом вынужденной посадки, она сигналила Люсе ракетами, подавая подруге знак, что о ней знают, помнят, скоро придут на помощь.

Эта ночь оказалась для Тони одной из самых тяжелых. В последнем вылете был поврежден мотор. Снова вынужденная посадка, не менее отчаянная, чем первая, снова сжимающее сердце волнение. Только на этот раз посадку произвели прямо на Керченском полуострове, тянуть через пролив было невозможно. По счастливому стечению обстоятельств, сели именно на тот небольшой клочок земли, который был отвоеван нашими, и были сразу же обнаружены своими. Бойцы санитарного батальона разместили девушек в своей палатке. Утомленная до предела волнениями бесконечно долгой ночи, Тоня забывалась буквально на несколько мгновений и тут же просыпалась. В сознании с удивительной четкостью вновь и вновь всплывали самые острые моменты сегодняшних вылетов. Охватывала тревога за Люсю. Потом снова одолевала усталость, приглушенные голоса бойцов, охранявших у землянки покой своих неожиданных гостей, явившихся с небес, отодвигались, и на несколько минут Тоня засыпала. Так прошли короткие часы отдыха.

Утром Павлику удалось улететь на Большую землю с одним из «братцев» летчиков полка майора К. Бочарова, а Надя осталась с машиной и вернулась в полк через два дня, после того как самолет был отремонтирован.

Павлик, Павлик! Нежная, любящая, самоотверженная душа… Вспоминаю сегодня годы войны и дивлюсь, как в грубой военной обстановке, полной не только смертельной опасности, но и чисто физических лишений, бытовых неудобств, мы сохраняли нетронутыми нежность и чистоту, свойственные юности. Как свято берегли отношения товарищества, какой непорочно чистой, незамутненной была любовь, когда она встречалась на фронтовой дороге девушки-воина! А как мы дорожили ею и берегли ее — эту любовь!

Нередко встречались на путях-дорогах фронтовых и родственники. В те дни, когда мы летали на Севастополь и мыс Херсонес, по соседству с нами стоял полк морской авиации, в котором летчиком служил брат Тони. Эти дни, по признанию Антонины Васильевны, были для нее и радостными, и по-особому трудными. Ночью полеты, а днем тревога за брата. У Павловых были установлены сигналы, которыми они давали друг другу знать о себе. Расстояние в три километра между аэродромами полков-соседей брат и сестра преодолевали легко и при малейшей возможности спешили увидеться.

— Вчера нам крепко досталось, — с жаром рассказывала Тоня, встряхивая мальчишеским чубчиком, — но и фрицам не поздоровилось. Мы с Люсей оказались над их аэродромом в тот момент, когда самолеты выруливали на старт. Высота у нас была приличная. Подошли с планирования, сбросили «гостинцы». Здорово! Но тут же угодили в сплошной огонь, еле ноги унесли. Вернулись, а Леля Евполова — это наш техник — говорит: «Что же вы натворили? Ведь ни перкали, ни эмалиту не хватит, чтобы залатать «ласточку».

— Эх, Тонечка, сказал бы тебе — будь осторожнее, да ведь сам летаю, знаю, что к чему. Хочется жить до Победы, но еще больше хочется прогнать гадов с нашей земли, — обнимая сестренку за плечи, говорил брат.

Снова подошла и новая разлука. Херсонес был освобожден, и мы перелетели в Белоруссию.

Если бы своими глазами не видела, сама не летала, то и не поверила бы теперь, что можно летать с таких площадок, с каких летали мы в лесной и болотистой Белоруссии. Особенно сложными были полеты в районе Минского котла. Площадки обычно выбирали около леса, а из леса нередко выходили «бродячие» группы гитлеровцев.

Как-то летали с площадки за Березиной. Площадка у самого леса, машины тщательно замаскированы. Подходят Люся и Тоня к своему самолету и видят, что от леса идут четверо немцев с поднятыми руками, а за спинами — автоматы. Здесь подоспели другие девушки, и немцев под конвоем отправили в штаб.

Ярким примером самоотверженной фронтовой дружбы стал вылет на одну из станций железной дороги Гродно — Белосток. Мы базировались восточнее Гродно. В ту ночь первыми бомбить логово врага вылетела Татьяна Макарова с Верой Белик — своим незаменимым штурманом. За ними в воздух поднялся экипаж Клопковой — Павловой. Девушки, летевшие за своим командиром звена, увидели, как на машину Макаровой обрушилась стена вражеского огня. И они, не раздумывая, бросились на помощь подругам.

Отвести удар от товарищей, принято огонь на себя — это особое мужество. Самолет Клопковой — Павловой оказался в настоящем пекле. Ослепительный свет прожекторов, разрывы снарядов, треск пулеметов. Снарядами разорвало плоскость и фюзеляж, но машина, вся в пробоинах, продолжала полет к цели. В этот момент на помощь подругам поспешили экипажи Иры Себровой и Наташи Меклин. Они приняли огонь врага на себя. Удачно сброшенными бомбами заставили замолчать несколько зениток, Люся и Тоня сумели вырваться из лап прожекторов, избежать пулеметных очередей.

Верный, испытанный друг, терпеливая, многострадальная «ласточка» вышла из этой переделки основательно покалеченной. Надежды добраться на ней до своего аэродрома почти не было.

— Будем садиться в Гродно, Павлик, до своих не дотянуть, — сказала командир.

Тоня подсвечивала ракетами, но подходящей для посадки площадки не находилось. На израненной и обожженной земле не было ни одного мало-мальски ровного кусочка — воронки, рвы, траншеи… Люся продолжала вести изуродованную машину вперед и вперед и каким-то чудом дотянула до своего аэродрома.

Приземлились благополучно, зарулили на заправочную полосу. И тут Павлик перепугалась за своего командира. Клопкова, не шевелясь, сидела в кабине, не делая даже попытки встать и выбраться из самолета.

— Люся, что с тобой? Тебе плохо? Ты ранена, да? Скажи же что-нибудь!

— Все в порядке, Павлик, все хорошо. Просто устала как никогда.

Через несколько минут девушки докладывали на КП о выполнении боевого задания.

— Машина в тяжелом состоянии, хотели даже садиться в Гродно, — добавили они после официального доклада.

— Ну, девочки, под счастливой звездой родились, — воскликнула Бершанская. — Гродно снова немцы захватили. Если бы вы там сели, прямо в руки к фашистам топали бы…

Немало эффективных вылетов совершил экипаж Клопковой — Павловой в районе Ломжи и Остроленки на территории Польши. Августовской ночью 1944 года подруги, довольные результатами своего вылета, возвращались на свой аэродром.

— Скоро будем дома, осталось совсем немного, — говорила Тоня. — Бомбы сегодня легли как надо. Ты не видела, какой пожар полыхнул у фрицев?

А на земле их встретила тяжелая весть: погибли Таня Макарова и Вера Белик. Милые, родные девочки! Сколько лет минуло с той трудной, горькой поры! Мы выросли, повзрослели, а потом и постарели, а вы остались, живете в благодарной памяти нашей все такими же юными, прекрасными. Прошли длинные годы, но сердце снова и снова сжимает боль за павших подруг и в памяти снова звучат ваши веселые, чистые голоса.

«Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика» — мелодия любимой Таниной песни словно преследовала Тоню. В голове никак не укладывалось, что Тани и Веры нет в живых.

В эскадрилью назначили нового командира — хорошего опытного летчика Клаву Серебрякову и нового штурмана — Лиду Демешову. Боевая работа шла своим чередом. Тоня вновь и вновь поднималась в грозное ночное небо, чтобы мстить ненавистному врагу за поруганную землю, за гибель подруг. В кармашке ее планшета хранилась фотография Тани Макаровой — любимого командира.

Наутро 9 марта 1945 года Тоня вместе с Клавой Серебряковой полетели бомбить скопление немцев d Гданьске. Этому полету было суждено стать последним в жизни штурмана Антонины Павловой.

Много позже Тоня рассказала, что произошло в том полете.

«На цель мы вышли нормально, отбомбились хорошо, но Клаву ранило. Когда стали возвращаться, погода начала стремительно портиться. Ветер, снег — ни зги не видно. Наш аэродром был закрыт, приняли решение тянуть подальше на юго-восток. Искать посадочную вблизи не решились — из-за опасения попасть в «котел» к немцам. Думаем, надо сесть поближе к городу и недалеко от дороги, чтобы сразу же, ночью, определить обстановку. Я выпустила две осветительные ракеты, просматривая местность, и больше ничего не помню. Очнулась к концу следующего дня. Не знаю, после меня или раньше пришла в сознание Клава. У меня было странное состояние: вроде бы все вижу, понимаю, что с нами, а что произошло — ни понять, ни вспомнить не могу.

— Тоня, ты можешь стрелять? Дай знать, может нас найдут… — сказала Клава. — Только три патрона оставь, вдруг немцы. Тогда — сначала меня, потом себя. Слышишь?

— Слышу, — отвечала я, чувствуя вместо губ какие-то лохмотья.

Клава лежала под обломками самолета, а меня выбросило чуть в сторону. Мне удалось встать на уцелевшую ногу и повиснуть на стоявшей ребром плоскости. Но я даже не сознавала, что у меня сломаны рука и нога. Лицо было все разбито. Я что-то делала, но для чего это нужно — не понимала.

Привстав, увидела, как немецкие ребятишки катаются на санках. А как подошли немки с детьми — не помню. Заметила их уже рядом с обломками самолета. Я не знала немецкого, они не понимали по-русски. Потом женщины стали перетаскивать меня и я снова потеряла сознание. А когда очнулась, у самолета стоял невысокий красноармеец.

Он отыскал мой планшет, положил меня на санки и повез в госпиталь. Я невнятно, но с жаром повторяла ему:

— Там летчица осталась, там Клава…

Боец успокаивал меня:

— Клаву доставим в тот же госпиталь. Не волнуйся! Лежи, лежи спокойно!

В госпитале Тоню и Клаву поместили в одну палату, но они даже разговаривать не могли. У Павловой были обнаружены переломы руки и ноги. Клаве грозила ампутация ноги.

В палату к Клаве и Тоне часто заглядывал выздоравливающий летчик-фронтовик Кузьма Ильич Яковенко. Читал раненым летчицам вслух книги, газеты, писал письма родным. В Белоруссии во время оккупации у Кузьмы Ильича случилось горе — погибла жена, остался сын. Кузьма Ильич заботливо помогал Тоне, когда она училась ходить сначала на костылях, а потом с палочкой. Около нашей нежной и всегда улыбающейся Тони он оттаял, потеплел.

После окончания войны Тоня по просьбе Кузьмы Ильича приехала к нему в Ленинград, где в то время стояла его часть…

В послевоенной жизни наш отважный штурман Тоня Павлова, награжденная орденами Красной Звезды, Отечественной войны, Красного Знамени и боевыми медалями, выбрала очень женскую, очень мирную профессию — стала учителем. У Антонины Васильевны и Кузьмы Ильича Яковенко большая, дружная семья — три сына, дочь, внуки. Девятого мая, в День Победы, мы встречаемся с нашим Павликом в сквере у Большого театра, и хотя годы изменили нас, нам как и тогда, на фронте, легко и просто друг с другом.

Девятнадцатый вылет

В селе Русское Краснодарского края в братской могиле рядом с боевыми подругами покоится прах Ани Высоцкой. Она успела в жизни так мало — ей было всего 22 года, и погибла, сделав лишь 19 боевых вылетов, не успев вкусить радости побед, не успев испытать счастья любви и материнства…

Трагична судьба семьи Высоцких. На фронт Великой Отечественной ушли четверо детей: Аня и ее три брата — Яков, Антон, Леонид. Летчица Аня Высоцкая, партизан Антон Высоцкий и краснофлотец Леонид Высоцкий пали смертью храбрых. Вернулся только Яков. Их отец Григорий Антонович умер во время оккупации. Его зверски избили полицаи за то, что не захотел снять со стены фотографии своих детей — воинов и на вопрос: «Комсомольцы ли они?» гордо ответил: «Да».

…Хорошо помню первый боевой вылет Ани. Это было 19 июля 1943 года.

Перед вылетом на задание Аня вместе со мной — командиром звена и своим штурманом Лидой Лошмановой уточнила подробности маршрута, все особенности подхода к цели, возможности ухода в случае осложнения обстановки. Она просила задавать ей вопросы: как выводить самолет из зоны прожекторов и зенитного огня? как действовать в том или ином случае?

— Вы спрашивайте, спрашивайте меня, как на экзамене, строго и обо всем. Это я себя проверяю… — смущенно повторяла Аня.

Потом она подошла к Тане Макаровой, командиру нашей эскадрильи, и четко отрапортовала:

— Товарищ лейтенант! Младший лейтенант Высоцкая к выполнению первого боевого вылета готова!

— Желаю удачи! — ответила комэск.

Первый боевой вылет. Наконец-то! Она так долго стремилась к этой цели с первых дней войны…

Мы вместе шли к самолетам. Аня, всегда очень подтянутая, безукоризненно опрятная, умевшая в той же форме, что и все, быть как-то по-особенному щеголеватой, сегодня выглядела нарядно: белоснежный подворотничок, начищенные до блеска сапоги, отутюженная гимнастерка. Свой первый вылет она встречала как праздник, вся буквально светилась радостью.

Наш с Олей Клюевой экипаж вылетал первым, а через пять минут за нами Высоцкая и Лошманова. По службе Аня, как летчица моего звена, обращалась ко мне «товарищ командир», а в обычное время по имени. И сейчас, когда мы расходились по машинам, она, положив мне руку на плечи и на мгновение прижавшись, негромко сказала:

— Если б ты знала, Марина, какая я сегодня счастливая. Вместе с вами иду на врага. Первые бомбы — за мои родные места, за Украину, которую топчут фашистские изверги…

— Всем сердцем понимаю тебя. Желаю успешного вылета!

Я готовилась к запуску, к выруливанию на старт, а думала о Высоцкой. Первые боевые вылеты. Они всегда вызывают тревожное волнение. Как справится необстрелянная летчица с боевым заданием? Не растеряется? Сумеет преодолеть естественную робость, неуверенность? Правда, штурман у Ани опытный поддержит, подскажет. Но и обстановка в те дни была очень и очень сложной. Здесь, на Голубой линии, фашисты прикрывали свои расположения сильнейшим зенитным огнем, десятки прожекторов и истребителей встречали наши маленькие тихоходные машины. И вырваться из их цепких объятий иной раз казалось невозможно даже закаленным в боях летчицам и штурманам.

Тяжелая ночь. Каждый экипаж возвращался на аэродром, пройдя огненное испытание. Мы с Олей произвели посадку раньше Высоцкой и Лошмановой и готовились к очередному вылету. Ольга пошла на КП доложить о выполнении задания, а я с беспокойством вглядывалась и вслушивалась в ночную темь — где же самолет Ани? Но вот послышался характерный рокот двигателя. Еще несколько тягостных минут — и машина Высоцкой приземлилась. Я подошла к машине. Аня и Лида выбрались из кабин, доложили о выполнении задания. Подошла Оля, мы поздравили Аню с началом боевой работы. Тут техник звена Маша Щелканова обратилась ко мне:

— Командир, взгляни на их самолет!

Мы глянули и ужаснулись. Многочисленные пробоины, фюзеляж поврежден. Да, это было настоящее боевое крещение! И не растерялась молодая летчица, сумела привести плохо управляемую машину на свой аэродром.

Только теперь, когда спало напряжение, Аня не выдержала и бросилась целовать Лиду:

— Это ты, ты помогла мне сегодня! Если б не Лида, я бы растерялась: такой огонь на нас и прожектора схватили — не вырвешься…

— Да, — подтвердила Лошманова, — из четырех огневых точек били по нашей «ласточке», а пять прожекторов держали. Ну ничего, Анечка, лиха беда начало… А ты молодчина! Таким курсом и следуй!

Все поражались, глядя на израненный самолет Высоцкой — Лошмановой, вновь и вновь поздравляли Аню с началом боевой работы, а она восторженно повторяла:

— Я летчик. Наконец-то! Как долго ждала этого дня! Действительно, на фронт она рвалась с первых дней войны. Хорошо бы в авиацию, а нельзя — так куда угодно, лишь бы на фронт. Ей несколько раз отказывали. Но упорная девчонка добилась своего — Высоцкую отправили в школу первоначального обучения, где готовились кадры для фронта. Молодой летчик-инструктор напряженно работает: готовит летчиков и сама совершенствует свою технику пилотирования, учится у старших товарищей.

Позже, на фронте, Аня говорила об этом времени:

— Тяжело было. И не потому, знаешь, что приходилось помногу работать кто же в эти дни работал мало? — не потому, что физически выматывалась. Было тяжело от мыслей бесконечных о родных, о близких. Братья на фронте, а что с родителями — не знаю. Казатин оккупировали фашисты, терзают нашу дорогую Украину. И все время казалось, что здесь, в тылу, я мало пользы принесу, вот на фронте — там нужнее. Без конца вспоминались мирные дни, вспоминались так светло-светло.

Аню рано стала привлекать авиация. Старший брат Яков бия инструктором по парашютному и планерному спорту в дорожно-транспортном совете Осоавиахиме. Его рассказы родили желание у девочки попробовать свои силы, испытать свою волю. В 14 лет ученицей 9-го класса Аня пропадает у парашютной вышки. Прыжки с 70-метровой высоты приносят счастливое ощущение полета, гордое сознание преодоления себя. Летала Аня и на планере. На высоту 25 метров. Эти первые небольшие высоты и стали началом пути в небо.

Школьная подруга Вера Чекорская не переставала удивляться:

— Как ты, Анечка, все успеваешь? Учишься хорошо, с пионерами своими столько возишься, а уже про спорт и не говорю. Велосипед, волейбол, лыжи, а теперь еще и планеризм. Откуда времени на все взять?

— Захочешь — успеешь, — поблескивая своими красивыми глазами, с юным задором отвечала Аня. — А всерьез — ты только не улыбайся, что я высоким стилем говорю, — у меня цель большая. Ради такой цели можно не жалеть сил. Я твердо решила стать летчицей.

Аня упорно шла к поставленной цели. В 1937 году окончена школа. В родном Казатине аэроклуба не было, и Аня уезжает в Ереван к тете. Начинает работать библиотекарем в Ереванском аэроклубе. И поступает одновременно учиться на пилотское отделение. После окончания теоретического курса все экзамены сдала на отлично и, счастливая, начала осваивать практические полеты. В июле 1939 года инструктор Иван Становое выпустил в первый самостоятельный полет упорную ученицу.

После нескольких полетов Аня еще тверже, чем прежде, решила посвятить жизнь авиации. Она совершенствует свое летное мастерство, становится летчиком-инструктором. Она думала поступать в авиационный институт и, учась, продолжать полеты в аэроклубе. Эти планы нарушила война.

К нам в полк Высоцкая пришла из 145-й отдельной авиаэскадрильи, выполнявшей задания командования по связи и базировавшейся в Тбилиси. Не один десяток таких полетов выполнила и Аня.

Аню зачислили в мое звено, и мы очень быстро подружились. Она мне сразу понравилась, да и не только мне, — веселая, неунывающая, всегда с милой улыбкой, всегда готовая помочь. Аню отличала активная доброта, внимание к людям. Ее не надо было просить о помощи, она сама сразу замечала, когда кому-то было трудно, и спешила сделать все, что могла.

До боевых вылетов было еще далеко. Нужно пройти тренировки в дневных условиях — полеты по кругу, в закрытой кабине по маршруту. Потом перешли к тренировочным ночным полетам. В начале 1943 года наш фронт перешел в наступление. Мы наносили бомбовые удары по отступающему противнику в Ставрополье. Напряженная обстановка заставляла летать в любую погоду. Но как только появлялось «окно», мы вместе с командиром эскадрильи Татьяной Макаровой тренировали новую летчицу. Не все сразу получалось у Ани, «о ее отличало огромное терпение и трудолюбие. Упорно преодолевая трудности, она училась мастерству у опытных летчиц.

Кроме летной учебы у младшего лейтенанта Высоцкой было немало обязанностей: дежурство на старте и по полку, быть часовым и оперативным дежурным, приходилось помогать и техникам в подготовке машин к очередной боевой ночи, когда экипажи отдыхали после полетов. Все эти обязанности Аня выполняла. Ей была свойственна глубоко сознательная внутренняя дисциплина. Даже в наших дружеских разговорах — беседах по душам она никогда не высказала недовольства, что вот, мол, она — летчик, а выполняет другие обязанности.

Но что бы ни делала Аня, она с нетерпением ждала дня, когда ей доверят боевой самолет, чтобы вместе с подругами громить ненавистного врага. Надо было видеть ее глаза, когда она провожала экипажи на старте. И вот, наконец, этот день пришел и принес с собой сразу же такое трудное испытание. Ну что ж, лейтенант Высоцкая выдержала его с честью.

В один из июльских дней Аню вызвали на заседание комсомольского бюро. Внимательно выслушали ее рассказ о первом боевом вылете, пожелали боевых успехов. От волнения Аня разрумянилась, у нее больше чем обычно заблестели глаза. Тряхнув головой с короткой мальчишеской стрижкой, она сказала:

— Девочки, товарищи, вот увидите, все силы, все отдам, а любое боевое задание выполню.

Пророческими оказались эти вырвавшиеся из сердца слова.

Огненные ночи сорок третьего года. Как давно эта было! И кажется, совсем недавно! Далеко в прошлое отодвинулись события тех дней, но не заживают раны сердца. И сегодня вы рядом с нами, дорогие наши подруги, жизнь отдавшие за Победу, вы в памяти нашей, в сердцах, навсегда сохранивших верность фронтовой дружбе.

Аня, Анечка! Жизнерадостная, веселая непоседа. В ней столько молодого огня было, задора. И при этом великая целеустремленность — летать, летать.,. С первого вылета она старалась не отстать от самых опытных летчиц.

В одну из июльских ночей Аня вылетела на боевое задание вместе со штурманом полка Женей Рудневой в район станицы Крымской. Командир полка Е. Бершанская встречала на аэродроме возвращавшиеся экипажи. Волнуясь за своих девочек, она, естественно, особенно беспокоилась за недавно пришедших в полк и еще не имеющих большого опыта. Все, кто уже успел вернуться с задания, находились у командного пункте и с нетерпением ждали задержавшихся, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в темное небо.

Один за другим приземляются экипажи. Небо стала затягивать плотная облачность.

— Что-то долго нет Высоцкой, — негромко проговорила командир полка. Сегодня пятый ее вылет.

Вот уже все дома, а Высоцкой и Рудневой все нет. Облака низко и плавно накрыли аэродром. Стало душно и глухо, словно перед грозой. А может быть, это от волнения так кажется? Нет, не может быть, ничего плохого не должно случиться, ведь у Жени Рудневой такой опыт. Уже не одной молодой летчице помогала она «стать на крыло», дала путевку в боевую жизнь. Но их все нет и нет. От напряжения душевного и физической усталости не хочется говорить. Сердце отстукивает длинные минуты. Где же вы, девочки?

— Вот поверьте, ничего не случилось! — восклицает техник Катя Бройко. Слышите, слышите! По-два летит! Да вы прислушайтесь получше! Точно, летит!

Действительно, в глухой плотной тишине мы, теперь уже все, услышали родной гул. И мне вспомнились слова Ани о ее первом инструкторе:

— Он любил повторять, что, мол, в воздухе бывают самые разные неожиданности. Что бы ни случилось — не теряйся. Принимай решение быстро, без колебаний.. И всегда верь в свои силы. Ты — летчик.

— Да, но то было в мирном небе, а сейчас — война. Страшная, кровопролитная война, которая каждый день готовит нам трудные испытания, сказал кто-то.

— Ну и что же, все равно мы — летчики, — возразила Аня. — Значит — не теряться ни при каких обстоятельствах и обязательно верить в свои силы, — и словно убоявшись громких слов, она мягко улыбнулась…

Гул самолета становился все ближе, громче. Наконец Высоцкая благополучно приземлилась. Мы с Олей Клюевой поспешили на заправочную полосу, куда она зарулила машину.

— Боевое задание выполнено, — доложила Аня командиру полка, — но самолет поврежден. На цель пришлось заходить несколько раз, а по машине беспрерывно били зенитки, пять минут держали прожектора. — И, сбиваясь с официального тона, добавила: — Если бы не штурман полка старший лейтенант Руднева, не знаю, как бы я вышла оттуда. Она мне так своевременно команды подавала, и вот — вырвались.

— Наш птенец настоящим соколом будет, — сказала Женя. — Не теряется в трудный момент. С заданием справилась и самолет привела домой…

— Ну вот, Аня, и тебе война своим дыханием опалила крылья, — тихонько сказала Таня Макарова, наш комэск. — Теперь ты уже обстрелянный соколеныш.

После этого задания Анна Высоцкая стала летать и в темные, и в лунные ночи, входила в ритм боевой работы. А каждый вылет на Кубани отличался большим напряжением, таил в себе бесконечные опасности.

22 июля 1943 года Аня Высоцкая со штурманом Лидой Лошмановой полетела бомбить скопление техники врага в районе станции Варениковская. Лида рассказывала после возвращения на свой аэродром:

— Мы уже почти вышли на цель, когда самолет схватили три прожектора. Тут же открыли огонь зенитки. Началась настоящая свистопляска. А пилот мой молодец, слушает команды, с курса не сворачивает. Чувствую, что пробоин в плоскостях и фюзеляже уже немало, а обстрел все усиливается. Тут Аня разворотом вправо со снижением вырвала «ласточку» из-под обстрела. Снова заходим на цель, только уже с противоположной стороны. Сбросила я две пятидесятикилограммовые бомбы на зенитку, которая уж очень рьяно стреляла, та замолкла. Сбросила остальные бомбы. Ложимся на обратный курс. Отлетели немного, и я говорю Ане, что под обстрелом находились ровно шесть минут. «Неужели только шесть? — удивилась она. — Ох и длинными они мне показались…»

— А зенитку вы точнехонько поразили, — заметила тут Таня Макарова. — Мы с Верой за вами летели.

Скупая на похвалу, командир эскадрильи Татьяна Макарова снова при разборе полетов похвалила Высоцкую и Лошманову за четкие действия над целью. Аня радовалась и смущалась и, как всегда в таких случаях, коротко взглянув на подругу, опускала вниз свои красивые глаза и закрывала ладонями разрумянившиеся щеки.

Аня Высоцкая погибла в страшную ночь 1 августа 1943 года. Это был ее девятнадцатый вылет. В ту ночь погибли сразу четыре экипажа, в которых вылетали: Женя Крутова, Лена Саликова, Аня Высоцкая, Галя Докутович, Соня Рогова, Женя Сухорукова, Валя Полунина, Ира Каширина. Дорогие наши девочки, боевые подруги! Яркими факелами в ночи вспыхнули ваши сердца, полные любви к Родине. Вспыхнули и сгорели. Но огонь этих юных сердец светит нам и сегодня…

В ночь на 1 августа наша эскадрилья вылетела первой. Аня Высоцкая подошла ко мне незадолго до вылета и попросила, чтобы ей дали в эту ночь опытного штурмана. Я передала ее просьбу Тане Макаровой. Бывшая рядом Женя Руднева, услышав этот разговор, пообещала послать с Аней одного из штурманов звеньев. Так с Аней на этот раз полетела Галя Докутович.

Экипажи вылетали на задание с обычными интервалами — три — пять минут. Высоцкая и Докутович были вторыми. Мой самолет шел восьмым. Это и спасло нас с Олей Клюевой…

В июле 1943 года превосходство нашей авиации в воздухе становилось все ощутимее. На Таманском полуострове, где сражался наш полк, шли исключительно жаркие бои. Наша авиация не давала гитлеровцам покоя ни днем ни ночью. А маленькие «ласточки» висели над позициями противника с заката солнца и почти до рассвета. Днем на фашистские коммуникации обрушивался орудийный и пулеметный огонь, частые налеты штурмовиков и тяжелых бомбардировщиков, ночью наши самолеты один за другим сбрасывали на головы фашистов бомбы, не давая ни сна ни отдыха.

Присмотревшись к действиям советской ночной авиации, противник решил перестроить систему противовоздушной обороны. Свели прожекторы в мощные группы, причем так, что одна группа могла передавать пойманный самолет другой. Для борьбы с фанерными тихоходными машинами на Тамань прибыла эскадрилья фашистских асов. В ночь на 1 августа и была впервые применена новая тактика.

Уже на подходе к цели мы отметили необычное поведение противника. Вражеские прожекторы то включались, то выключались, а зенитного огня все не было. Зловещая тишина настораживала.

Вот впереди в лучах прожекторов показался маленький По-2. Это был самолет Жени Крутовой. Лена Саликова, ее штурман, сбросила САБ. Тут же включились несколько прожекторов и зашарили своими ледяными щупальцами по небу. Самый мощный ухватил самолет Жени, к нему присоединились другие. А зенитки продолжали свое непонятное молчание. Было видно, как Женя, стремительно маневрируя, пытается уйти от света прожекторов. Но тут тишина взорвалась очередями скорострельных авиационных пушек. Подлетевший вплотную фашистский истребитель короткими очередями в упор расстреливал беспомощную машину.

Загорелась правая плоскость и машина стала падать. Как это страшно видеть, как гибнут подруги, и ты ничем не можешь помочь. Выключились прожекторы, и наступила снова черная тишина. Лишь на земле догорал самолет. Когда я пришла в себя, то во рту ощутила вкус крови от закушенных губ. Пальцы судорожно сжимали штурвал. Мы летели туда, где нас ждал затаившийся враг. Мы летели туда, где находилась цель, которую нужно поразить. И у нас не было права повернуть назад — ведь нам была нужна только победа.

Впереди вновь зажглись прожекторы. Теперь они поймали самолет Ани Высоцкой и Гали Докутович. О чем думали в эти мгновения Аня и Галя? Выполнить задание любой ценой. Зенитки продолжали молчать. Ночную тьму снова прорезали трассирующие очереди.. Самолет загорелся и стал падать…

Мы с Олей вышли на цель на самой минимальной, граничащей с риском высоте. Нам грозила возможность подорваться на собственных бомбах. Но все-таки это было лучше, чем стать мишенью для фашистского истребителя. Выполнив задание, благополучно вернулись на свой аэродром.

На душе было безысходно тяжело, А утро вставало над землей такое ясное, как будто не было этой страшной ночи, не было гибели юных прекрасных девушек, наших подруг. Какой-то сумасшедший от радости бытия, случайно уцелевший жаворонок заливался в вышине ликующей песней. Неужели на этой земле, розовеющей а чистых лучах солнца, жизнь не может быть прекрасной? Может. Может и должна быть радостной, счастливой. Ведь именно за это и отдали свои жизни наши девочки…

Не так давно я получила письмо из города Казатина, родного города Ани. Писал Яков Григорьевич Высоцкий: «Очень рады, что получили от Вас письмо. Мне особенно оно дорого, дорого как брату Ани, как ветерану Отечественной войны. Письмо от человека, который рядом с моей дорогой сестрой шагал дорогами войны, дорогами тревог, надежд и невзгод. Читаю Ваше письмо и понимаю, что вы были боевыми сестрами и боевыми подругами, с болью в сердце понимаю, что невозможно вернуть то, что кануло в вечность…

Я часто посещаю село Русское, где спят вечным сном в братской могиле Аня, Галя и все девушки, которые погибли вместе с ними, возлагаю цветы… 2 августа 1943 года я был у вас в полку, под Краснодаром, и не застал уже Аню в живых…

В школе № 2, где Аня училась, теперь директором Вера Алексеевна Чекорская, Анина подруга детства. Там же есть и отряд имени Ани Высоцкой».

Мужество

«Уважаемая Марина Павловна!

С глубоким интересом прочитал Вашу «Повесть о Жене Рудневой». Еще раньше прочел несколько книг о боевом пути 46-го гвардейского Таманского полка, О его людях. Интерес этот не случаен. Я близко знаю ветерана вашего полка — Анастасию Ивановну Шарову.

Мы знакомы давно, больше двадцати лет. Хорошо помню дни учебы в профессионально-техническом училище № 2 г. Мытищи — знаменитом в годы войны ремесленном училище, самоотверженный труд учащихся которого был отмечен орденом Красной Звезды. Анастасия Ивановна преподавала нам историю КПСС. На ее занятиях всегда было интересно. Не раз делилась она воспоминаниями о недавних еще военных годах. С каким волнением мы, совсем еще мальчишки, слушали ее, живую свидетельницу, участницу Великой Отечественной войны, просили рассказывать еще и еще.

Она и сейчас без устали ведет большую воспитательную работу среди молодежи. Совсем недавно был свидетелем, как Анастасия Ивановна выступала перед ребятами в пионерлагере «Дружба». С первых минут дети слушают с неподдельным интересом, скажу больше — она сразу покоряет ребят. И это не удивительно. В свои выступления Анастасия Ивановна всю душу вкладывает. А сколько сил, волнения они стоят ей, такой больной, слабой.

И все время она в хлопотах, в постоянных хлопотах о других. Вот уж поистине — неспокойный характер. Она всегда хочет все сделать как можно лучше. Поразительны ее отзывчивость, участие, готовность прийти на помощь. Когда служил в армии, мы переписывались. Ее письма заряжали бодростью, помогали нести службу вдали от Родины, в Группе советских войск в Германии.

Думаю, жизнь Анастасии Ивановны, насквозь пронизанная скромным мужеством и светлой самоотверженной любовью к людям, — один из примеров для подражания. О таких людях надо рассказывать.

Вячеслав Куракин».

Да, вы правы, Слава. Жизнь Анастасии Ивановны — а для нас, ее боевых подруг, — просто Аси Шаровой — действительно удивляет, хотя не было в ней громких подвигов, особенных событий, резких поворотов судьбы. Ася привлекала и привлекает к себе оптимизмом, который сохраняла всегда, несмотря на неотступную болезнь, и исключительной любовью к людям — самоотверженной и чистой.

Была в ней какая-то пронзительная искренность в отношениях с подругами и душевная незащищенность, и все это несмотря на определенный командирский талант организатора и воспитателя.

Надо другу ради друга

Не страшиться испытаний,

Откликаться сердцем сердцу

И мостить любовью путь.

Любящий поймет влюбленных:

Он участник их страданий,

Нам без друга жизнь не в радость,

Как сладка она ни будь!

Эти строки Ася записала мне в фронтовую тетрадь в ноябре 1944 года, когда полк наш базировался в Польше. Перечитываю написанное ею в те дни и понимаю, какая потребность счастья, полноты жизни, какая жажда любви была в наших молодых душах. Не каждая из нас в те дни сознавала это и умела выразить — так молоды мы были. Ася была человеком со зрелым, глубоким сердцем. Она испытала великое счастье любить и быть любимой, но счастье это отняла война. Ее друг погиб в сентябре 1939 года в сражениях с японскими захватчиками в районе реки Халхин-Гол.

«Дорогая моя, помни мечтательную, уединенную Аську. Вот и сейчас мне хочется помечтать, поговорить с тобой, но ты после боевой ночи спишь. Бог знает что за настроение… Да, никто не назовет меня хорошей никогда. Это все песни, сказки, все это неправда! Я одна и останусь одной навсегда, никого не будет со мной рядом… Никому не нужно все то, чего никто во мне не знает, что во мне растет и крепнет — нежность, страстность, преданность… Теперь я знаю, что много прожила и много видела, но все стороной — без вкуса, без радости… Как бы я любила его — этого человека. Неужели его совсем не будет? Знаю, что говорит во мне сейчас инерция несчастья. Да, да, именно инерция несчастья. Ведь человек рожден для счастья, понимаешь это? Потому что солнце, воздух, море — это счастье! Потому что любовь — счастье! Потому что материнство — счастье!

Но я все-таки верю, что жизнь не ускользнет от меня. Я еще буду шагать вместе с ней…»

Так металась раненая душа нашей Аси. Но все это было внутри, как сжатая стальная пружина, и знали о ее смятении и боли лишь самые близкие подруги. На старт выходила адъютант эскадрильи младший лейтенант Анастасия Шарова строгий, требовательный командир. Отличный организатор, человек исключительно четкий в работе, она была прямым помощником командира эскадрильи. На плечах адъютанта лежала отчетность о боевой и учебной работе эскадрильи — и с этой работой Ася справлялась отлично.

На фронт она ушла добровольцем в апреле 1942 года, не дождавшись присвоения воинского звания политрук. Почти год прослужила в 26-й отдельной роте связи при управлении 218-й авиадивизии — сначала диспетчером военно-телефонной радиостанции, потом диспетчером по перелетам. К нам в полк Шарова пришла в феврале сорок третьего.

Подавая рапорт о переводе в наш полк, Ася страстно мечтала летать, самой бомбить врага. Придя в полк, она стала заниматься в штурманской группе. Командование полка к этому времени организовало бесперебойную, без отрыва от боевой работы учебу — штурманы переучивались на летчиков, а механики, вооруженцы — на штурманов. Эта огромная работа по подготовке молодых кадров нуждалась не только в отличной организации. В нелегких боевых условиях она требовала неимоверных физических и духовных сил и от учеников, и от учителей.

Сейчас даже представить себе трудно, какие нужны были усилия, чтобы выполнять свои служебные обязанности, а потом, отрывая время от сна, заниматься, заниматься, заниматься! В мирные дни кажется невозможным подготовить метчика или штурмана без отрыва от его основной работы. Но война диктовала свои жесткие условия…

Желающих учиться или преподавать в группах по переучиванию искать не приходилось. Девушки буквально рвались в «школу». Можно назвать десятки имен наших однополчан, кто в военное время, в условиях фронта стал летчиком и штурманом. Это Герои Советского Союза Нина Ульяненко, Наташа Меклин, Женя Жигуленко. Это Маша Никитина, Валя Лучинкина, Глаша Каширина, Саша Акимова, Оля Яковлева, Оля Голубева, Лида Целовальникова, Надя Студилина и Клава Старцева… Всех не перечислишь!

Училась в штурманской группе и Анастасия Шарова и до сих пор жалеет, что ей не разрешили летать. Подвело зрение. Но знание штурманского дела ей очень и очень пригодилось — и на частых дежурствах на аэродроме во время ночных боевых вылетов, и в штабной работе эскадрильи.

Работа штабного офицера — для непосвященного незаметная, и потому рассказывать о ней трудно. Она включает в себя массу обязанностей: вместе с командиром обеспечивать боевую, учебную подготовку и, конечно, сами боевые вылеты. Адъютант занимается и всеми нуждами подчиненных, начиная с обмундирования и ночлега и кончая организацией культурно-массовых и спортивных мероприятий. Когда летчики и штурманы спали, отдыхая после вылетов, штабные офицеры готовили расчеты боевых экипажей, продумывали задания и маршруты.

Штабной офицер — это и воспитатель, педагог. И у летчиц, и у штурманов было немало различных наземных обязанностей — дежурств, нарядов, которые, бывало, выполнялись с большой неохотой. Каждая девушка рвалась к боевой работе, а наземные обязанности, уставные требования выполнялись далеко не с таким же рвением. И здесь командиру нужно было умело сочетать требовательность и такт. Шаровой хорошо удавалась и эта работа. Она умела найти подход к каждой девушке. Сказывались знание психологии, педагогический опыт Шаровой, который к моменту ее прихода на фронт был уже значительным.

После окончания педагогического училища она работала учительницей начальных классов, вела занятия в комсомольской политшколе. Вскоре комсомолку Асю Шарову назначили помощником директора Вольского педучилища по заочному обучению. Ее несколько раз избирали секретарем комитета комсомола училища и учительского института. В 1939 году девятнадцатилетняя девушка была принята в члены партии. В том же году молодой коммунист Анастасия Шарова была избрана депутатом Вольского городского Совета…

Адъютанту эскадрильи приходилось выполнять и другие нелегкие обязанности. С механиками, вооруженцами Ася как старший руководитель группы выезжала или вылетала на новую «точку» готовить площадку для боевой работы. А иной раз наоборот — оставалась за командира на старом месте базирования, потому что отправить сразу весь наземный состав не хватало транспорта.

Когда под Минском в тылу фронта оказались несколько десятков тысяч фашистских войск, вторым и третьим эшелонам был отдан приказ — взять их в плен. Полк работал днем и ночью. С группой рядового и сержантского состава Анастасию Шарову оставили в лесу. Томительные дни ожидания. Чтобы сэкономить продукты, собирали грибы, ягоды, орехи — благо богаты ими леса Белоруссии. Были и встречи с группами немцев. К счастью, обошлось без боя — противник отходил, опасаясь столкновения с большой воинской частью. А у девушек всего-то и было, что автомат с двумя дисками и один пистолет.

Служба штабного офицера казалась Анастасии похожей на гражданскую жизнь, особенно на партийную работу — быть среди людей, заботиться о них, делить и радости и трудности, а нередко и опасности!

Военное время. Мы вспоминаем о боях — больших и малых, о сложных вылетах, требовавших отчаянной смелости, о подвигах солдат и командиров. Но есть другая сторона жизни на войне — военный быт. Быт — это нечто второстепенное, об этом вроде и говорить как-то неловко: чем питаться, где спать? Да разве важно это, когда солдат и жизни своей для Родины не жалеет? Но ведь и есть, и спать — хоть и война — все равно надо, а иначе и воевать сил не будет… А быт наш устраивался по-всякому — когда получше, когда похуже, бывало и совсем плохо…

Весной 1943 года мы базировались в станице Новоджерелиевской, на Кавказе. Полк был окружен. Нет, не противником, а грязью. Грязь в эти дни стала нашим главным неприятелем. Дороги превратились в жидкое месиво. Ни пройти, ни проехать. Подвоз боеприпасов и продовольствия стал почти невозможен — по раскисшему грунту только на ганке и можно было добраться. Население помогло расчищать полосу для взлета и посадки самолетов. А питались мы в основном рыбой и кукурузой — без хлеба и соли. Местные жители делились, чем могли.

* * *

Хозяйка дома, в котором жили командир третьей эскадрильи Полина Макагон со штурманом эскадрильи Лидой Свистуновой и Асей Шаровой, от души поила их молоком. Ни сама хозяйка, ни тем более девушки не предполагали, что корова больна бруцеллезом. Ася тяжело заболела бруцеллезным менингитом. Несколько мучительных месяцев провела в госпиталях, затем на полгода была демобилизована из армии. Но не с ее характером было сидеть дома! Всеми правдами и неправдами добилась — Павловский военкомат Ульяновской области выдал ей документы, и Шарова вернулась в родной полк. Вид у нее был такой изможденный, что начальник штаба Ирина Ракобельская не хотела допускать Асю к исполнению служебных обязанностей и запросила райвоенкомат о правильности ее документов.

Бледная, исхудавшая после болезни до предела, Шарова весила в те дни всего 45 килограммов. Тем не менее она включилась в работу. Болезнь не ушла совсем, она лишь отступила. Асю донимали жуткие боли, но она, скрывая от всех свое состояние, продолжала выполнять обязанности адъютанта эскадрильи до конца войны.

Послевоенные годы стали для Анастасии непрекращающимся сражением с болезнью. Даже перейдя на инвалидность, она считала: инвалид только телом, но не духом. Шарова не оставляет работу — сначала учительницей, потом заведующей протокольной группой горсовета. С апреля 1951 года она снова в рядах ВВС — старший инструктор политотдела Краснознаменной Военно-воздушной академии. И все это время Анастасия Ивановна учится на историческом факультете Московского заочного педагогического института.

Откуда она черпает силы? Воля к жизни, терпеливое мужество этой маленькой женщины поражают всех, кто ее знает. Работает, учится и без устали борется со своим «внутренним» врагом — болезнью. В то время от паралича ее спасли лишь постоянные занятия лечебной физкультурой, потребовавшие огромного упорства и терпения…

В 1955 году Анастасия Ивановна демобилизовалась из армии, работала в профессионально-техническом училище, потом заместителем секретаря парткома Мытищинского машиностроительного завода. Работа прерывается го и дело пребыванием в больницах: вновь и вновь больничная койка, мучительные боли. Но как только болезнь отступала, Шарова неизменно возвращалась к работе. И всюду ее окружали люди, всегда она всем нужна — такая больная и такая жизнелюбивая!

Еще на фронте она как-то сказала: «Как правильно я выбрала профессию учитель! Больше всего в жизни люблю людей любого возраста — с рождения до глубокой старости». И люди, чувствуя это, всегда идут к Анастасии Ивановне идут с болью и радостью, идут за помощью и чтобы помочь ей самой…

«Мы просто сражались за Родину»

Празднично украшен концертный зал саратовского клуба «Кристалл». Торжественно выглядят собравшиеся здесь сегодня люди: ветераны Великой Отечественной войны, ветераны труда с боевыми и трудовыми наградами на груди, нарядные мальчишки и девчонки с раскрасневшимися от волнения лицами, с ярко блестящими глазами. У них, шестнадцатилетних, особый день — юные граждане Страны Советов сегодня получают паспорта.

Смолкла музыка. Депутат городского Совета Е. Н. Савинова приглашает в президиум почетных гостей — участника революции, гражданской и Великой Отечественной войн кавалера многих боевых наград Я. И. Литвинова, бывшего военного штурмана, а ныне сотрудницу областного управления внутренних дел Л. К. Демешову, ветеранов Великой Отечественной войны, ударников коммунистического труда В. М. Трофимова и А. А. Кузнецова…

Пионеры вносят на сцену флаги всех союзных республик. И вот гордо звучат слова: «Для вручения паспорта гражданина Союза Советских Социалистических Республик на сцену приглашаются…» — и впервые ребят называют не просто по имени или по фамилии, а по имени-отчеству!

Сидя за столом президиума, майор милиции Лидия Константиновна Демешова глядела на сияющие юные лица и думала о том, что скажет она ребятам. Ей не впервые предстояло выступить с речью — наказом перед молодыми гражданами, получающими паспорта, но, как и каждый раз, она с волнением искала в душе слова, способные донести до юных значение этого дня в их жизни.

— Дорогие товарищи! Сегодня не могу уже назвать вас «ребята», — и большие карие глаза по-матерински улыбнулись притихшим в первых рядах мальчишкам и девчонкам, — ведь вы не просто повзрослели, вы сделали большой шаг к гражданской зрелости. Сегодня вам вручили «молоткастый, серпастый советский паспорт», паспорт гражданина великой страны — Союза Советских Социалистических Республик. И каждый из вас с гордостью может отныне сказать: «Я гражданин Советского Союза!» Будьте всегда достойны этого высокого имени…

Гремела музыка, кружились в танце счастливые, веселые ребята. «Хорошо проходит вечер», — подумала Лидия Константиновна, словно подводя итог, и заспешила мыслями к завтрашним делам и заботам. А их у майора Демешовой, сотрудника паспортного стола областного управления внутренних дел, немало…

После войны штурман звена женского авиационного полка ночных бомбардировщиков Лидия Демешова пришла проситься на работу в Саратовское УВД, в уголовный розыск. «Мы очистили землю от фашистской нечисти. В мире, отвоеванном такой огромной, такой великой ценой, не должно оставаться никакой грязи», — думала Лида. Но в уголовный розыск Демешову не взяли помешало ранение. Предложили работать в паспортном столе. Скрепя сердце, согласилась. Порученное дело выполняла, как всегда, добросовестно, не в душе никак не могла примириться с назначением Работа казалась скучной, неинтересной, да вроде и не очень-то нужной.

Начальник отдела, видимо, почувствовал ее настроение, подошел как-то, присел рядом:

— Что, Лидия Константиновна, не нравится вам ваша работа?

Лида смутилась под его внимательным взглядом, хотела отмолчаться, но не выдержала и выпалила:

— Скучная. Не могу привыкнуть, втянуться.

— Это потому, что вы ее не прочувствовали душой. Наша работа может быть интересной, надо ее просто понять и принять сердцем!

— Я постараюсь! — негромко ответила Лида. Нельзя сказать, что сразу после этой беседы Лида полюбила свою работу. Но дни бежали за днями, она входила в заботы своего отдела, дел появлялось все больше… Постепенно Лида стала чувствовать, что вне своей работы она себя и не мыслит.

Однажды в кабинет Демешовой вошла пожилая седая женщина.

— Я Соколова, вы просили зайти, — нерешительно сказала она.

Лидия Константиновна выдвинула ящик стола, вынула письмо и протянула женщине. Это письмо прислали пионеры — следопыты из одной сельской школы. Возле села ребята нашли остатки разбитого самолета и планшет летчика Виктора Соколова. Долгими были поиски родных героя-авиатора. И вот его мать читает письмо ребят, беззвучно плачет. Материнское горе… Нет для него забвения…

Лидия Константиновна долго молчит — надо дать женщине выплеснуть горе в слезах. Оно всегда с нею — долгие годы, но сегодня она словно теряет сына снова. Потом Лидия Константиновна присаживается рядом, обнимает женщину за плечи.

— Поезжайте к пионерам, — говорит она, тихонько гладя натруженные материнские руки. — Поезжайте, ребята вас встретят.

И еще что-то говорит негромко, рассказывает о себе, вспоминает войну и подруг, не вернувшихся домой, оставшихся навсегда юными, — Лилю Литвяк, Женю Рудневу, Катю Буданову, Надю Васильеву…

Лидия Константиновна Демешова прошла по дорогам войны большой путь — от момента формирования полка и до конца войны, до светлого Дня Победы.

Передо мной пожелтевший, ломкий от старости листок — вырезка из многотиражной газеты «Трактородеталь») от 18 августа 1939 года. С фотографии белозубо улыбается веселая девчонка с яркими глазами, в лихо надвинутом белом беретике. «Буду пилотом» — называется заметка, подписанная Лидой Демешовой. В те дни Лида работала на тракторном заводе, а по вечерам училась в аэроклубе. Перечитываю заметку, вновь и вновь смотрю на девчонку в беретике — и словно возвращаюсь в незабываемые для нашего поколения тридцатые годы…

Да, так это было — страстная напряженная работа, жадная учеба, огромные, как небо, мечты и никаких сомнений в том, что они должны сбыться, — все так, как и должно быть в юности!

«Как-то в декабре прошлого года, — писала Лида, — на комсомольское собрание приходил инструктор аэроклуба. Он рассказал комсомольцам о развивающейся авиации в нашей стране, о необходимости овладевать летными специальностями и объявил о наборе в аэроклуб.

С этого дня у меня появилось стремление стать пилотом, и я поступила учиться в аэроклуб.

Я со всей энергией принялась за учебу. Хорошо освоила весь пройденный курс. С мая начались практические учения. Несколько полетов совершила под руководством летчика. Теперь самолетом управляю самостоятельно…»

Мечты Лиды исполнились, да только не так, как об этом думалось. Она закончила аэроклуб. Но грянула война. Курсанты Саратовского аэроклуба чуть не ежедневно приходили в военкомат, упрашивали, чтобы их послали на фронт. Чтобы не терять времени, Лида записалась на курсы медсестер — ведь девушек-летчиц в армию не брали. Но в военкомат подруги продолжали упорно ходить. И однажды кто-то из сотрудников сказал им:

— А знаете, Раскова формирует женский авиаполк. Попытайте счастья!

Лида вместе с Надей Васильевой и Раей Ароновой поехали и разыскали Марину Михайловну и сказали о своем желании стать военными летчиками.

— Как закончили аэроклуб? — спросила Раскова Демешову.

— Хорошо. Инструктором работала.

— На фронт пойдете?

— Пойду, — решительно и твердо ответила Лида.

— Ну, быть по сему, — и Марина Михайловна пожала руку девушке…

Как самое дорогое хранит Лидия Константиновна Демешова свою летную книжку. Перелистает порой ее хрупкие странички, пробежит глазами по скупым строчкам — каждая дышит грозным воздухом войны, немногими емкими словами рассказывая об одном из трехсот боевых вылетов, выполненных штурманом легкого бомбардировщика Л. Демешовой.

…В один из вечеров, еще до наступления темноты, экипаж Клавы Серебряковой — штурманом в нем была Лида — перелетал на аэродром подскока, чтобы с него ночью вылетать на бомбежку войск противника. Неожиданно девушки увидели фашистский истребитель. Зайдя в хвост нашей машине, фашист обрушил на «ласточку» огонь. Струи снарядов и пуль ударили по двигателю и кабине. В то же мгновение резкая нестерпимая боль в руке заставила Лиду вскрикнуть.

— Лида, самолет подбит! Как ты?

— Ничего, Клава, все нормально, — ответила Лида и стиснула зубы от боли.

Умело маневрируя и пользуясь сгущавшимися сумерками, Клава ушла от преследовавшего их самолета и посадила машину на поле. Здесь, на земле, Лида сказала подруге:

— Я ранена, Клава.

— Двигаться можешь? — с волнением глядя в побледневшее лицо своего штурмана, спросила Серебрякова.

— Могу, только руку надо покрепче перевязать. Добраться до госпиталя помогли девушкам наши бойцы. Посадили в машину, и когда на дороге встречались заторы, шофер, высунувшись из кабины, громко кричал:

— Пропустите! Раненую летчицу в медсанбат везу! Дорогу, как это не было трудно, тут же освобождали…

В госпитале Демешова пробыла недолго — торопилась в полк. Как мы обрадовались, увидев Лиду снова «дома» — окружили, затормошили. Карие глаза ее сияли от радости, побледневшее, осунувшееся после ранения лицо светилось счастьем. Но вот кто-то, не рассчитав силы, прижал Лиду покрепче, она охнула и сморщилась от боли:

— Ой, рука! Еще не совсем зажила, — смущенно объяснила она окружившим ее девушкам.

Рана еще не успела как следует зажить, а Лида уже снова вылетала на выполнение боевых заданий. В полете, когда приходилось напряженно работать с прицелом и оборудованием, руку сводило судорогой. Лида, превозмогая боль, действовала одной рукой, а на земле продолжала тренировать себя…

Наши маленькие По-2 не давали покоя гитлеровцам. В любую погоду мы появлялись над вражескими позициями на малых высотах и бомбили их. Каждый боевой вылет требовал огромного напряжения сил, тщательной подготовки, проявления разумной инициативы, непрерывной осмотрительности, беззаветной отваги. Бывало, что какой-то экипаж попадал в безвыходное, казалось, положение, но мужество и мастерство летчиц и штурманов, несокрушимая воля к победе, всегдашняя взаимовыручка помогали выходить победителями в самых невероятных условиях.

Как-то ночью Серебрякова и Демешова вылетели бомбить аэродром противника. Неожиданно подруги увидели, как голубые щупальца прожекторов цепко схватили самолет. «Ласточка» бьется, словно в тенетах, пытаясь вырваться, но разрывы зенитных снарядов все теснее смыкаются вокруг нее.

— Клава! Надо выручать наших!

— Попробую! Иду на прожектор — готовься!

Клава повела машину прямо на вражеский прожектор. Лида метко сбросила на него бомбы — и он погас.

— Теперь за пулемет, Лида!

— Есть!

Огненные трассы потянулись к прожекторам. Самолет вырвался из-под обстрела.

На земле, когда сели на свой аэродром, командир полка Е. Д. Бершанская подозвала экипажи и, обращаясь к командиру эскадрильи Никулиной, сказала:

— Кто вас выручил сегодня, знаете? Клава Серебрякова и Лида Демешова. Они вас спасли от верной гибели…

Подруги крепко обнялись.

Весной сорок четвертого года наш полк находился на крымской земле. Началась операция по очищению Крыма от врага. Мы принимали в ней самое активное участие.

Переняв опыт летчиков нашей 2-й гвардейской Сталинградской дивизии, экипажи стали брать увеличенную бомбовую нагрузку.

Ту ночь Лида Демешова запомнила на всю жизнь. Экипаж Серебряковой и Демешовой вылетел на задание — бомбить вражеский аэродром. Стояла кромешная тьма, такая, какая бывает лишь в южные ночи.

Недолгий полет по маршруту — и вот впереди, в абсолютно черном небе, заметались яркие лучи прожекторов. Скорей бы цель! Штурман напряженно отсчитывает минуты полета. Наконец самолет вышел из зоны обстрела. Тут же летчица и штурман заметили вражеский самолет, который заходил на посадку.

Серебрякова подстроилась к нему в хвост: пусть фашисты думают, что это свой! Фашистский летчик приземлился, а Демешова в это время сбросила на аэродром бомбы. В следующее же мгновение гитлеровцы начали бешеный обстрел. Отважный экипаж прорвался сквозь огненный шквал. А когда девушки вернулись на свой аэродром, в их самолете насчитали почти тридцать пробоин…

Этот полет припомнила Лидия Константиновна, когда несколько лет назад поехала с дочерью на отдых в Крым. Многое связывает нас с этой героической землей, обагренной кровью ее бесстрашных защитников. 1150 боевых вылетов совершил наш полк в боях за Севастополь. Наше гвардейское знамя украсил боевой орден.

А тогда, летом 1944 года, Лида Демешова увидела город-герой вскоре после освобождения его от гитлеровцев — она ехала на лечение. Потрясенная, в слезах, стояла она среди руин. На месте знакомых зданий лишь обгоревшие развалины.

— Стою, плачу, — рассказывала Лида, — такую красоту уничтожили гады. Вдруг подходит женщина пожилая и успокаивает: «Поднимем город, дочка, не плачь! Вот увидишь — приезжай после войны!» Я вспоминала эту женщину, когда мы с Людой бродили часами по удивительно живописному городу, словно птица Феникс, восставшему из пепла. Привела я дочку к обелиску, на котором высечены наименования частей, принимавших участие в освобождении Севастополя. Среди них и наш родной полк. И снова — в который раз рассказывала ей о наших замечательных девушках… Молодые должны знать прошлое.

Активистка военно-патриотической работы, Лидия Константиновна вместе с боевыми подругами — жительницами Саратова делает для этого все, что в ее силах. Долгое время была секретарем секции ветеранов Великой Отечественной войны при областном краеведческом музее, участвовала, пока позволяло здоровье, в походах молодежи по Саратовской области. Сейчас часто выступает перед учащимися в школах, институтах, ГПТУ, перед допризывниками на заводах. Об этом она пишет и в письмах.

«Больше всего меня радует, — пишет Лидия Константиновна в одном из последних писем, — что в ответ на нашу просьбу в обком КПСС в г. Энгельсе сделали новый памятник — обелиск на могиле наших девушек. Мы — однополчане в марте и 9 Мая бываем здесь обязательно. И знаешь, в День Победы школьники всегда приносят к памятнику живые цветы, возлагают венки. Трогает внимание ребят из школы-интерната № 1 — они постоянно ухаживают за могилой. В этой школе хороший музей — много в нем материалов о нашем полку. И в саратовских школах № 93 и № 94 — музеи, посвященные женским авиационным полкам. Ребята часто приглашают нас к себе. Ведем переписку и со школьниками из других мест. Хорошую встречу организовал как-то обком комсомола, встречу летчиц воспитанниц Саратовского аэроклуба с комсомольцами школы № 19 Северодвинска. Выступали и О. А. Клюева, О. Т. Терес, Н. В. Агушева-Худякова. Как слушают ребята! Надо видеть их глаза… Просят часто дать что-нибудь для музея — а не так много и сохранилось-то. Мы же не думали в те дни, что это станет историей. Мы просто сражались за Родину, делали все, что могли для нашей общей Победы».

Такие трудные и долгие экзамены…

Жаркий летний день. Бледно-голубое небо словно выцвело от жары. Душно. Пахнет разогретой травой. И только по временам ветерок приносит прохладу со стороны реки. Аэродром наш в эти летние дни располагался в Белоруссии, рядом с Неманом.

Устроившись недалеко от штаба полка, мы горячо обсуждали результаты последних боевых вылетов. Шло заседание партбюро. Оно неожиданно было прервано. Прибежал запыхавшийся боец — в нескольких километрах от аэродрома немцы обстреляли нашу машину с бойцами батальона аэродромного обслуживания.

— Связному самолету вылететь на разведку, — приказала командир полка. Экипажам Макаровой, Тепикиной и Смирновой подготовиться к вылету. Полетите среди бела дня, так что на цель заходите на высоте не ниже девятьсот метров.

Мария Тепикина со штурманом Руфиной Гашевой бегом направились к стоянке самолетов.

— Руфа, ты как к этой высоте относишься? — на бегу спросила Мария.

— Критически.

— И я тоже. Давай с пятисот попробуем.

— Вышли к цели, — рассказывала позже Мария. — Обстреляли фрицев, видим, как они отступили, спрятались в поле, во ржи. Знаем, что должна группа батальона аэродромного обслуживания подъехать на помощь. А как немцев до их прихода задержать и как показать нашим, где враг? «Будем стрелять? — Руфа спрашивает. — Разбегутся, пожалуй, фрицы». — «Да и хлеб гореть станет, жалко», — отвечаю. И мы стали круто пикировать вниз, прямо на немцев. Видим, лежат, прижавшись к земле. А мы наберем высоту — и опять пикируем. Три таких захода сделали, а там и наши подоспели, окружили немцев… Нравилось мне с Руфиной летать. Что ни говори, а когда за спиной опытный штурман, да еще такой волевой, как Руфа, полет проходит спокойней, какая бы сложная обстановка ни была. Летать мне с Гашевой посчастливилось не раз — помню эти полеты и Руфу всегда с радостью вспоминаю — яркий человек, большой души и прекрасный товарищ.

Как-то в Польше Мария и Руфина вылетели на Остроленку, недалеко от Варшавы. Задание — разбомбить переправу под Остроленкой. Высота — 500 метров.

Ночь выдалась лунная, облака редкие — не спрячешься. И тишина какая-то подозрительная. Только экипаж на цель вышел, как включились прожекторы. Руфина сбросила бомбы. А обстрела нет. Девушки насторожились!

Летчица взяла курс на восток. Вдруг слышит взволнованный голос штурмана:

— Маша! Самолет — сзади, выше нас! Снижайся!

Мария резко направила «ласточку» к земле, стремясь уйти от света прожекторов и от вражеского самолета. Умелый маневр помог — на высоте 50 метров прожекторы потеряли нашу машину, отстал и немецкий летчик. Мария повела самолет в сторону лесного массива, где не было такой опасности снова попасть под обстрел. Над лесом набрали высоту 100 метров и спокойно полетели к дому.

— Маша, тебе не до того было, — возбужденно говорила Руфина, — а я во все глаза смотрела, как фрицы реагировать будут, что мы на такой высоте уходим. Здорово получилось!

Полеты, полеты… Похожие друг на друга — всегда напряженные, опасные и всегда разные. Летишь, как на самый трудный экзамен, и не знаешь, какой билет сегодня вытянешь. Да, каждый полет был экзаменом — испытанием на летное умение, на мужество, находчивость, выдержку. Много их сдали мы в то суровое время…

Лохматые зеленые ветки дружелюбно заглядывают в окна уютной, чистой до блеска квартиры. В углу комнаты увлеченно возится с самосвалом малыш, насыпает в кузов яркие кубики и без конца разговаривает сам с собой.

— Внук, — отвечая на мой вопрос Говорит Мария Николаевна, — больше с нами живет, чем с папой-мамой. То прихворнет, а то родителям молодым некогда. Да и нам с ним, откровенно говоря, веселее.

Смотрю на Марию Николаевну, теперь уже Попову, — такую женственную, мягкую и улыбчивую — и думаю: «Наверно, когда Маша проходит по тихим зеленым улочкам Лобни, никто, глядя на нее, не подумает, что это идет военный летчик, человек незаурядной смелости, выполнивший 640 полетов ночью».

Отличным летчиком была Мария Тепикина. Какое бы сложное задание ей ни дали, можно было быть уверенным — выполнит безукоризненно. Как и всем, Маше были свойственны переживания, связанные с трудностями боевых вылетов, волнение, страх, но она умела держать себя в руках и быстро перестраиваться. А еще умела улыбаться, даже когда бывало тяжело. Никто из подруг не помнит ее печальной, угнетенной — всегда веселая, жизнерадостная. А это было нелегко. Мало кто из нас знал в те дни, какое страшное горе пережила она в начале войны. Ее муж — тоже летчик — погиб в одном из первых боевых вылетов. Вслед за этой потерей — вторая: смерть годовалого сынишки. Мария осталась одна, далеко от родных мест, от близких людей, кто поддержал бы ее в эти тяжелые месяцы…

В полк Мария Тепикина прибыла в августе 1943 года. «Начиная с 9 сентября 43-го и до конца боевой деятельности нашего полка я не покидала его ни на один день, — вспоминает она в одном из писем. — Ни разу не перегоняла самолеты в мастерские, ни разу не отдыхала. Летала и летала. В любых условиях вместе со всеми. И в то же время до самого конца войны считали меня новичком, так как пришла в полк позже. Ну а почему задержалась в тылу, тебе известно. Не пускали. Нужны были фронту летные кадры…»

Кадры — это больше пятидесяти летчиков, которых Мария подготовила, работая в авиационной школе Гражданского воздушного флота. Работали днем и ночью, отдавая делу все силы. Тепикину назначили командиром звена: в ее обязанности входило проверять учлетов перед самостоятельным вылетом, а затем и перед выпуском из школы. Одновременно Мария и сама готовила группу летчиков.

Трудиться приходилось очень напряженно, но ни усталость, ни сознание своей необходимости здесь в Актюбинске, в авиашколе ГВФ, не могли отогнать мыслей о фронте. Таким же нетерпеливым желанием попасть на фронт была полна и подруга Марии — Людмила Горбачева, тоже летчик-инструктор. Она и рассказала Марии о том, что на фронте воюет женский авиационный полк ночников, командиром в котором Е. Д. Бершанская.

— Вот бы к Евдокии Давыдовне попасть, — мечтали летчицы, обе окончившие Батайскую авиашколу и считавшие себя ученицами Бершанской.

Не один раз обращались подруги к командованию с просьбой послать их на фронт, но до поры до времени безуспешно…

Как-то под вечер Людмила прибежала к Марии домой и с порога обрушила на нее новость:

— Маша, на двух летчиц разнарядка в школу пришла, вызывают в Москву, в отдел кадров ВВС! Будем проситься?

— Конечно!

Но на следующий день Мария узнала, что послать в Москву решено не ее, а Горбачеву и еще одну летчицу-инструктора. Тепикина бросилась к начальнику авиашколы и стала убеждать, что послать нужно именно ее.

— Вы же знаете, я давно рвусь на фронт, — отчаянно повторяла она, налет у меня не маленький.

— Опытные инструкторы, сама знаешь, Мария, нужны и здесь, — строго сказал начальник школы, опытнейший летчик, участник боев в Испании, и уже мягче добавил: — А мне, думаешь, не хочется на фронт? Маша, да ведь уже документы из Москвы сегодня утром подписанные получены.

— А вы скажете, что мы вылетели, а документы пришли чуть позже, — Мария умоляюще и с надеждой смотрела на начальника.

— И что вы так на фронт рветесь, девчонки мои неразумные? Думаешь, там легче, что ли?

— Нет, не думаю. Но мне надо туда. А ведь у Ани — ребенок, — Мария отвернулась и глухо, в сторону добавила: — а я, вы же знаете, одна.

— Ну, ладно, лети, птенец отчаянный, да меня потом, смотри, не брани!

В Москве в штабе ВВС девушки получили направление в наш полк. Здесь они встретили немало знакомых и друзей по Батайской авиашколе. У Марии к этому времени был налет около тысячи часов в дневных и ночных условиях, и она быстро вошла в строй. 2-я эскадрилья, куда была назначена Тепикина и которой командовала капитан Ольга Санфирова, за время тяжелых боев на Кубани и Таманском полуострове, почти полностью сменила свой летный состав. Так, за лето и осень 1943 года в боевой строй вошли летчицы Рая Юшина, Люся Корниенко, Лиза Казберук, Маша Никитина, Люся Горбачева, штурманы Валя Пуставойтенко, Валя Лучинкина, Катя Студилина, Лена Никитина, Поля Петкилева, Женя Павлова. Несмотря на это, 2-я эскадрилья боевые задания выполняла не хуже других.

Мария Тепикина — отличная летчица и опытный педагог, кроме боевой работы много занималась с молодыми штурманами — проводила полеты по маршруту днем, а потом ночью, выполняла с ними первые боевые вылеты. Ей много раз пришлось вылетать с юными, начинающими штурманами Валей Пуставойтенко, Полей Петкилевой, Женей Павловой, Леной Никитиной и другими.

В первые же месяцы пребывания в полку Мария зарекомендовала себя знающим и мужественным пилотом. Вскоре она была назначена командиром звена.

В глухую ноябрьскую ночь Тепикина со своим штурманом Олей Голубевой вылетела в район Керчи. Это был 60-й боевой вылет Маши. В те дни на полуострове еще не было нашего плацдарма. Обстановка — сложная, а главное сведений о расположении противника почти никаких. Поэтому высота бомбометания была задана больше тысячи метров.

Мария Николаевна вспоминает:

— За полминуты до цели Оля мне скомандовала: «Товарищ командир! Держите курс…» Иду строго по курсу. На цель вышли точно. Но тут нас ухватили сразу три прожектора. Отбомбиться мы все же успели. И неплохо. Теперь одно — как уйти? Крутанула правым разворотом в направлении на север, потом левым опять резко курс меняю и пытаюсь скольжением уходить. Ничто не помогает. Держат фрицы нас в своих лапах, «Командир, высота девятьсот!» — кричит Оля. А фрицы такой ураганный обстрел начали, что и представить трудно. Развернулась вправо и к морю, южнее Чушки, с резким снижением.

Не убирая оборотов двигателя, летчица направила машину к морю с таким резким снижением, что немецкие прожекторы потеряли самолет и стали один за другим выключаться. Но зенитчики продолжали вести обстрел. Вот под крылом «ласточки» показался Керченский пролив. С повреждениями в машине экипаж вышел из зоны огня и оказался над темной водой.

— Товарищ командир! Скорость сто семьдесят, самолет рассыплется! Высота сто метров!

Море — ласковое и грозное — спасающее от вражеского огня и грозящее гибелью. В те тяжкие месяцы мы и любили его, и боялись. Водная поверхность одним видом своим успокаивала, когда приходилось спасаться от зениток и прожекторов, но она становилась холодной и неприветливой, когда нужно было тянуть к берегу на поврежденной машине. Мария и Ольга напряженно прислушивались к двигателю, вглядывались в черноту ночи, с надеждой ожидая появления берега.

— Ну как, штурман?

— Нормально. Дотянем потихоньку.

Экипажи, подлетавшие к цели за самолетом Тепикиной — Голубевой, видели, с каким резким снижением уходил раненый самолет, и решили, что он сбит и падает в бездну пролива. Вернувшись с задания, так и доложили Бершанской.

— Нет, не может быть, — твердо возразила Евдокия Давыдовна. — Включите посадочный прожектор, — добавила она, продолжая вслушиваться в ночное небо.

Через 20 минут после подруг подлетела «двойка» со слоником на хвосте прилетели Тепикина и Голубева и доложили о выполнении задания.

Через несколько дней со штурманом звена Галей Беспаловой Мария летала на Эльтиген сбрасывать боеприпасы и медикаменты десантникам. Сначала перелетели к «братцам» — в полк Бочарова. Там загрузили «ласточку» — слева и справа под плоскости подвесили мешки. Полетели. Перед Эльтигеном над немецкими плавсредствами наши самолеты пролетали крадучись, на самых малых оборотах, чтобы их не слышно было, а потом снижались до высоты 50 метров так что перекликаться с нашими героями-десантниками можно было.

Благополучно выполнили шесть вылетов, удачно сбросили груз и в седьмой раз. А при уходе на первом же развороте на высоте 75 метров самолет обстреляла немецкая батарея. Прямых попаданий девушки как будто и не почувствовали, но самолет тряхнуло так, что подруги долго потом удивлялись, как они уцелели. Мотор забарахлил.

— Маша, падаем! Что случилось?

Потом падение прекратилось. Как пелось в песне, улетали от братцев «на честном слове и на одном крыле».

— Ну и выносливы наши «ласточки»! Такие с виду маленькие, слабенькие, а какие перегрузки выдерживают, — говорила Маша на аэродроме.

— Ну что, обстреляли крепко вас, сестренки? — с беспокойством спрашивали на земле.

— Да тряхнуло разок. Не поймем, в чем дело, что с машиной?

— Поддерживающая лента левой полукоробки лопнула, — ответила старший техник эскадрильи. — Так что на сегодня отлетались…

* * *

Далеко не всегда все кончалось благополучно. Иногда просто чудом летчица выводила машину из-под огня, не раз совершала вынужденные посадки. Выручало летное умение, воля и выдержка.

— Мы как-то с Галкой Беспаловой вспоминали конец сорок третьего года (Мария Николаевна часто ездит в гости к своему штурману в Одессу), и она говорит: «Ох, и не везло тебе в те месяцы! Ведь то и дело какие-нибудь чрезвычайные происшествия!» А я в ответ смеюсь: «Наоборот — везло, да еще как! Ведь кончались-то они все благополучно». Тогда же вот, когда на Эльтиген летали…

Мария Николаевна замолкает ненадолго, с улыбкой вспоминая те незабываемые дни и ночи. С годами она не утратила своей удивительной жизнерадостности и, вспоминая трудное военное время, то и дело улыбается или заразительно смеется.

— Да, так вот, когда на Эльтиген летали, еще и такое ЧП было. С Валей Пуставойтенко сделали два вылета, и очень нам мешал береговой немецкий прожектор. В третьем Валя говорит: «Разрешите отбомбиться по прожектору?» Погасили его мы удачно. А мотор вдруг начал давать перебои. Высота четыреста метров, а над морем нужно еще километров двадцать пролететь. Как ни удерживаю машину, снижаемся все равно. Вот когда водичка показалась коварной, а берег — таким желанным… До берега все же дотянули — правда, уже на ста шестидесяти метрах. Берег гористый, но садиться надо. «Валя, стреляй!» — говорю, а штурман мой молчит, а потом виновато так: «У меня ракет нет. Они в фюзеляже.» Сумела я прицелиться к проселочной дороге и так между гор долетели к бочаровцам… Нет, конечно, везло, — с веселой убежденностью продолжает Мария Николаевна. — Три вынужденных посадки ночью. Помню, на запасную площадку села — маленькая площадочка, да еще истребители там стояли и от партизан СП-2 прилетел. А у меня с мотором совсем плохо. С трудом, но все же приземлилась: ввела самолет в пике и с левым разворотом… Начальник площадки Анисимов (я его еще по Батайской школе знала) увидел это безобразие и грозно так: «Еще и бомбы висят у нее?» Трое суток искали тогда причину — почему упало давление масла?

А в декабре Маша с Валей Пуставойтенко произвели вынужденную посадку в поле, недалеко от станицы Фанталовская, на Тамани. Экипаж вылетел на разведку погоды без бомбового груза. Полет осложняли метеоусловия: облачность высотой 150 метров, морось, слабое обледенение. Перед экипажем была поставлена задача: промерить высоту облачности над Керченским заливом. Дважды девушки долетели до пункта Маяк и обратно. И вот при возвращении над косой Чушка мотор начал давать перебои. Обледеневшая машина не могла сохранить высоту. Пришлось садиться, не долетев до родного аэродрома 15 километров. Штурман даже не успела осветить ракетой место посадки. Летчица в темноте благополучно приземлила машину.

Второй раз за месяц Тепикина спасла машину и жизнь экипажа. В Фанталовской в те дни базировалась эскадрилья связи воздушной армии. Когда «ласточка» заходила на посадку и прошла над станицей, летчики услышали, что мотор работает с перебоями, и побежали к месту посадки. Среди них был и бывший курсант Тепикиной — Смирнов. С какой же радостью увидел он своего учителя — Марию Тепикину.

Обрадовалась этой встрече и Мария. В эскадрилье связи кроме Смирнова служили три ее курсанта. Все они были хорошими летчиками, и Мария вновь испытала чувство гордости за своих учеников.

Нередко приходилось Марии выполнять специальные задания днем — эти полеты требовали не меньшего напряжения сил и воли, чем ночные. Как-то на поиски пропавшего экипажа Таи Володиной и Ани Бондаревой вылетели два самолета — Тепикиной и заместителя командира полка Серафимы Амосовой. Вылетели и попали в штормовой ветер.

Амосова приземлялась первой. Села нормально, но стоило прорулить несколько метров, как ветер поставил машину на нос. Видя это, Мария решила сесть ближе к стоянке самолетов, чтобы избежать руления. Техники приготовились, чтобы после посадки сразу же удержать машину. Оказалось, что ветер дул в тот день со скоростью 30 метров в секунду.

Сколько раз на долю пилота Марии Тепикиной выпадали сложнейшие полеты и всегда она с честью выходила из этих испытаний. Так было, когда пришлось срочно вылететь в штаб воздушной армии с начальником штаба полка Ириной Ракобольской. Сгущались сумерки, а ночного старта на аэродроме посадки не было. Подлетели уже в полной темноте. Ракобольская выстрелила один раз из ракетницы, летчица разглядела площадку справа от дороги, вдоль которой стояли столбы. А второго выстрела начальник штаба сделать не смогла помешала застрявшая в ракетнице гильза. Мария посадила самолет, что называется, на ощупь. Получив задачу для полка, девушки вернулись на свой аэродром, и Мария вместе со всеми вылетела на боевое задание.

А в другой раз Тепикина вылетела на разведку погоды со штурманом звена Лидой Лошмановой. Перед экипажем стояла задача: идти с бомбами и промерить высоту облачности над расположением противника в районе Керчи.

Выполнили два вылета. Сбросили бомбы над целью Аджимушкай. Высота по прибору — 500 метров, а истинная и того меньше — около 350. При появлении самолета враг открывал ураганный огонь, ведь машина видна была как на ладони. Поврежденный самолет летчица сумела довести до Пересыпи, а полеты в ту ночь были отменены — изменения погоды не предвиделось.

Эти вылеты Марии запомнились острым чувством одиночества. Обычно экипажи шли один за другим, выручая друг друга, когда это требовалось. А на этот раз Мария и Лида были совершенно одни и потому казались себе абсолютно беззащитными. Но задание выполнили безукоризненно.

Полеты — экзамены, полеты — работа. Дорогие мои подруги! Они и сегодня, спустя десятилетия, снятся нам, и снова тревожно стучит сердце, руки крепко сжимают штурвал, а ослепительно холодный свет прожекторов обжигает воспаленные глаза. Сколько таких экзаменов мы сдали? В летной книжке у Марии Тепикиной записано: «Произвела 640 вылетов ночью, выполняла спецзадания в дневных условиях. По далеко не полным данным, было вызвано 85 сильных взрывов, 14 пожаров, уничтожено 2 склада с боеприпасами…»

Пройдут долгие годы, многое забудется, но нашу фронтовую юность, опаленную войной, мы запомним навсегда…

Четыре полета

Это было уже в самом конце войны. Шел март 1945 года.

В одну из ночей экипаж командира звена Раи Юшиной и штурмана Галины Беспаловой вылетел на разведку погоды.

— Взлетели, прошли по маршруту, — рассказывала Галя, — погода скверная, с моря сплошная облачность высотой всего в полторы сотни метров. Подлетели к аэродрому, а навстречу нам один за другим поднимаются самолеты. Что случилось? Оказывается, в полку получили неверные сведения о погоде, и командир, чтобы не терять драгоценного времени, приняла решение выпустить самолеты в воздух. Мы приземлились на пустое летное поле.

— Погода погодой, а если весь полк работает, что же нам отсиживаться на земле, — сказала Рая.

— Давай загружаться! Да может и облачность пройдет.

Вооруженцы в несколько минут подготовили «ласточку» к боевому вылету.

Линию фронта пересекли уже в сплошном снегопаде. Несмотря на это, цель увидели издали — там горели склады. Отбомбились. Сквозь снег уже почти ничего не видно, просматриваются лишь световые ориентиры. Правда, противник все равно включил несколько прожекторов, но абсолютно безуспешно.

Когда повернули домой, снег повалил стеной.

— Галя! Включи АНО! Ничего не видно и нас не видно. Как бы не столкнуться с кем-нибудь!

Рая вела самолет строго по приборам — вокруг ни зги. Девушки даже не заметили, как линию фронта проскочили. Кроме собственных аэронавигационных огней — зеленый на правой плоскости, красный на левой — ничего не видно в густой белесой мгле.

Мотор уверенно пел свою песню. Галя внимательно следила за часами: в такой обстановке время — единственный показатель пройденного пути.

— Рая, половину маршрута прошли, — доложила она и тут же почувствовала, что самолет готов потерять равновесие. Машина стала крениться, поднимать нос.

— Галя, помоги нажимать на педали! — крикнула в этот момент летчица.

Полет был настолько утомителен, что Рая, отличный опытный летчик, не выдержала: от усталости, нервного напряжения у нее стала непослушной правая нога. Галя взяла управление, чтобы дать летчице отдохнуть. Спустя минут пятнадцать, кое-где стала просматриваться земля.

— Раечка, отдохнула? Возьми управление! Попробую осмотреться, может, что увижу. По расчетам аэродром наш уже где-то близко.

Но снег снова закрыл все вокруг. Аэродром не просматривался. Прошло еще десять томительных минут. Девушки решили идти с восточным курсом до Вислы, чтобы сесть на какой-нибудь запасной аэродром. Но когда, в какой момент пересекли Вислу, так и не заметили. Неожиданно справа под крылом мелькнул неоновый маяк.

— Мы над аэродромом. По-моему, это один из полков нашей дивизии. Попробуем сесть, командир?

— Попробуем, штурман!

Несколько заходов закончились впустую, — ракеты, которые давали с земли, казались светлыми размытыми пятнами в сплошном молоке снегопада.

— Сесть не удалось, — вспоминали потом Рая и Галя. — Вскоре не стало ни маяка, ни ракет, мы окончательно потеряли ориентировку. Обстановка осложнялась — горючее было на исходе. Но как только начинала просматриваться земля и мы подсвечивали ракетами, то всякий раз, как нарочно, оказывались над препятствиями — рвы, столбы, деревья… Вдруг видим — лесок, несколько домиков, а рядом ровная полоска земли. Решили садиться. Да, собственно, другого выхода не оставалось.

Галина выстрелила последними ракетами. Машина, подпрыгивая на неровностях, пробежала по земле и остановилась в метре от телеграфного столба. Вверху — густая сеть проводов, каким-то чудом «ласточка» проскочила под ними. Наконец-то на земле! Но где они? Ориентировка потеряна, где сели не знают, кто здесь — свои или враги?

Напряженно вслушиваясь, девушки сидели в самолете, не выключая двигателя, чтобы взлететь в случае опасности. Никого! Тишина — ни голосов, никаких звуков. Когда рассвело, обнаружили, что совсем недалеко проходит железная дорога, а за ней — богатое имение с парком, с фермами и дворовыми постройками. Окончательно убедившись, что поблизости никого нет, Галя и Рая решили осмотреть имение и постараться восстановить ориентировку. Главная опасность — нет ли здесь немцев?

Осторожно продвигаясь и держа пистолеты наготове, преодолели железнодорожную насыпь. К счастью, не пришлось на нее забираться, потому что через насыпь шел тоннель. Миновав его темный коридор, девушки остановились у выхода.

Справа перед ними раскинулся чудесный парк — огромные деревья, покрытые снегом, стояли неподвижно в утренней тишине. Вдали несколько красивых беседок, ажурные решетки металлической ограды. Все это совсем не напоминало войну.

Впереди виднелись ворота — вход в имение. Спрятавшись сбоку от них, Рая и Галя выстрелили. Надо же как-то разбудить это спящее царство? Есть тут кто-нибудь живой? Девушки стояли, затаив дыхание, — со двора доносились какие-то шорохи, скрипы и шаги. Двери ферм и пристроек во дворе были почему-то распахнуты настежь. Неожиданно из одного сарайчика неторопливо вышла корова. За ней другая, третья, четвертая… Брошенные без надзора, они самостоятельно двинулись к роднику на водопой.

Осмелев после появления таких «хозяев», Рая и Галя осмотрели двор, здания — нигде ни души. Девушки вернулись к самолету.

— Что будем делать, командир? Горючего у нас всего минут на десять…

— Туман рассеивается. Давай, штурман, попробуем сообразить, где же мы все-таки?

— Смотри, Рая, город видно на юго-западе. Железная дорога, шоссе — все это ориентиры. Кажется, сообразим сейчас. Похоже, вот здесь, — показала Рая точку на карте.

— Немцы отсюда два дня назад ушли, — отвечала Рая.

Чтобы взлететь, пришлось перекатывать самолет. Наконец-то снова в воздухе. Через десять минут полета девушки приземлились в пункте, где была возможность заправить машину.

— Измучились мы, конечно, еле таскали мокрые унты и комбинезоны, рассказывали они после возвращения. — А тут еще встретили с недоверием. Откуда, мол, женщины эти свалились да еще в нелетную погоду. Хорошо, командир слышал про наш полк, напоил нас горячим чаем, приказал заправить «ласточку». Как же хорошо после всех приключений дома оказаться, — заключила рассказ Галя.

Вспоминая военное время, Галя как-то сказала:

— Удивительно, но в моей фронтовой биографии так получилось, что больше всего помнятся не обстрелы, не прожектора и зенитки. Все это было, конечно, было каждую ночь. И привыкнуть к ним по-настоящему, наверно, было просто невозможно, но мы научились принимать эти опасности как тяжкую необходимость… Помнятся мне, как ни странно, больше всего полеты в сложных метеоусловиях. Ты помнишь бои под Новороссийском?

Еще бы! Это были жаркие ночи. Разве такое забудешь! Мы наступали. И полк работал напряженно. Полеты в этих местах были для наших легких самолетов сложны еще и из-за особенностей метеообстановки. Близость гор и моря создавала чрезвычайные трудности. Дело в том, что в таких местностях из-за разности давлений образуются восходящие и нисходящие потоки большой силы.

В одну из боевых ночей Беспалова вылетела на задание с Мартой Сыртлановой. Восемь экипажей во главе с заместителем командира полка по летной части Симой Амосовой базировались южнее Новороссийска на берегу моря — в Солнцедаре. Экипажу предстояло лететь к перевалу Волчьи ворота северо-западнее Новороссийска. Маршрут лежал до цели над морем.

Сыртланова вела самолет над морем километрах в десяти от берега. Неожиданно машина стала резко терять высоту. Галя увидела, как стрелка высотомера резко побежала с отметки 1200 метров вниз. Вот уже 700-600-500 метров!

— Марта! Мы в нисходящем потоке!

— Вижу, но ничего не могу сделать! Поток сильнее нас…

Самолет продолжал валиться вниз. Высота 300, нет, уже 200 метров! Вот до воды остается всего 100 метров! Огромные волны, кажется, катятся под самым самолетом и готовы поглотить «ласточку» вместе с ее экипажем. Полная невозможность что-либо предпринять против злых сил стихии, совершенная беспомощность…

Вода приближалась с каждой секундой. Казалось, самолет камнем падает вниз. Галя опустила руку, нащупала спасательный жилет (мы очень редко надевали их, потому что они мешали работе в воздухе). Нет, времени натянуть его просто не хватит!

— Марточка, разверни самолет к берегу, мы хоть взглядом на земле будем!

Не говоря ни слова, летчица осторожно развернула машину. Еще несколько метров и вдруг — чудо! — самолет быстро-быстро начинает набирать высоту. За высотомером трудно уследить, так стремительно отсчитывает стрелка: 800-900-1000-1200 метров! Спасены!

Чудо объяснялось совсем просто — рядом с нисходящим, всего в нескольких десятках метров, был восходящий поток огромной силы.

Самолет продолжал полет к цели. Вышли точно. Сбросили бомбы — внизу вспыхнули шапки взрывов. Но после пережитого волнения не было даже сил порадоваться удачным попаданиям. На «ласточку» обрушился сокрушительный огонь эрликонов. Но и это не могло сейчас поколебать усталого покоя летчицы и штурмана. Умело маневрируя, вышли из зоны огня и благополучно вернулись на свой аэродром.

Одна за другой приземлялись машины. Девушки оживленно делились впечатлениями. Оказалось, что многие в ту ночь попадали в восходящие потоки такой силы, что было трудно в нужный момент терять высоту. Но испытать что-либо подобное тому, что случилось с Мартой Сыртлановой и Галей Беспаловой, не пришлось больше никому.

Галя Беспалова появилась в полку в конце 1942 года вместе с группой выпускниц школы младших авиационных специалистов. В те дни мы базировались в станице Ассиновская, на Кавказе. Шли тяжелые бои, экипажи полка летали каждую ночь. Но несмотря на напряженную боевую работу из группы прибывших с первых дней стали готовить штурманское пополнение.

Я скоро запомнила Галю. Очень юная, хорошенькая синеглазая девушка занималась с настойчивостью и упорством, была полна нетерпеливого ожидания когда же она получит боевое задание и вместе со старшими поднимется в грозное ночное небо, чтобы бить ненавистного врага!

Штурманской подготовкой с вновь прибывшими занимались наши самые опытные девушки — штурманы эскадрилий Лариса Розанова и Женя Руднева и штурман полка Соня Бурзаева. Как по-детски счастлива была Галя, когда успешно сдала экзамены.

Первый свой боевой вылет — 26 мая 1943 года — она выполняла в одном экипаже со мной, тогда командиром звена. На первые боевые вылеты молодых штурманов всегда посылали с опытными летчицами, теми, кто к этому времени имел не одну сотню полетов на бомбардировку врага.

Хорошо помню наш первый с Галей полет, хотя ничего особенного в нем не было. Запомнился, наверно, потому, что Галя — этот едва оперившийся птенец держалась уверенно и спокойно.

Экипажи получили задачу: бомбить по скоплению живой силы и техники врага в районе совхоза «Красный». Командир эскадрильи Татьяна Макарова уточнила задания экипажам, звеньям, условия подхода к цели, высоту, напомнила о средствах ПВО противника, о сложности метеоусловий.

Мы с Галей еще и еще раз проверили маршрут и были готовы по первому сигналу взлетать. Даже в вечерних сумерках, опустившихся на летное поле, было видно, как светились радостью голубые Галины глаза.

Первый боевой вылет! Конечно, она волновалась — ведь от него нередко зависит, как сложится дальнейшая боевая жизнь. Волновалась, но вида не показывала. Мы с первых месяцев сумели заметить, что этой скромной, по-детски застенчивой девушке свойственны тихая сдержанность, умение сохранять спокойствие и в трудных, сложных ситуациях.

Сгустились синие майские сумерки, и незаметно подкралась ночь звездная, но темная, как это бывает на юге. Экипажи с интервалом в пять минут один за другим поднимаются в воздух. Взлетели и мы. Взяли курс на цель.

И вот мы одни — я и мой молоденький штурман. Мы словно отрезаны от всего мира. Густая дымка затянула все вокруг. Нигде ни огонька. Галя следит за маршрутом, по переговорному устройству называет места, над которыми пролетаем. На цель вышли точно.

— Галка, молодец! Курс?

— Курс… — четко командует штурман.

Точно выдерживаю направление. Штурман прицелилась и сбросила бомбы. Разворачиваемся на 180 градусов и уходим в сторону своей территории. В этот момент активно включаются зенитки. Поздно, голубчики, спохватились, нас уже не достать… Вот и линия фронта. Всегда бы такие вылеты!

— Командир, все в порядке! Сейчас подходим к аэродрому.

В эту ночь мы с Галей выполнили три вылета. Во всех трех она работала четко, спокойно, словно это была не первая боевая ночь в ее жизни. Утром подруги тепло поздравили молодого штурмана с началом боевой работы. Руфа Гашева отметила первый Галин вылет стихами в боевом листке.

На следующую ночь мы с Галей снова летали вместе и сделали пять вылетов. Были в них и слепящие лучи прожекторов, и разрывы зениток, и разноцветные пулеметные трассы, проходившие рядом с нашим самолетом. Но, казалось, ничто не могло заставить Галю потерять самообладание. Она спокойно и уверенно подавала мне команды и в самые трудные, самые напряженные минуты полета — над целью, под сокрушительным огнем фашистских зениток.

С первых полетов она показала себя грамотным и смелым воином. Но сама Галя считает, что зрелость пришла к ней после трагической августовской ночи 1943 года, когда шли бои на Голубой линии и когда погибли восемь наших девушек. Вот как она сама вспоминает этот день.

«Я тогда летала с Лелей Санфировой. Ты, Марина, помнишь, конечно, сколько прожекторов было там у фашистов — целый лес.

Летим. Прошли линию фронта, подходим к цели. Ее уже видно. Но тут один за другим включаются прожекторы. Один, очень сильный, совсем рядом с нами.

— Леля, ударим по прожектору?

— Давай!

Леля сбавила обороты двигателя, чтобы нас не так слышно было. Тщательно прицеливаюсь и сбрасываю бомбы. Взрывы — прожектор гаснет.

— Леля! Есть! — восторженно вскрикиваю я.

Но это было только начало. Самое страшное ждало нас впереди.

Световые щупальцы — сколько их — не успеваю сосчитать, — тянутся к нашей «ласточке». И вот мы схвачены ими, самолет в пучке света. Сейчас на нас обрушится огонь! Нет, огня нет! Непонятная, тревожная тишина. Почему молчат зенитки?

Леля отчаянно старается уйти от света — машина мечется, шарахается из стороны в сторону, но уйти от такого количества прожекторов никак не удается. Только почему так тихо? Почему же они не стреляют?

И тут раздается оглушительный удар — машина, как тяжело раненная птица, вздрагивает всем телом. Трассы снарядов прошли через правую плоскость и под самолетом. Выше нас в лучах прожекторов прошел немецкий истребитель со свастикой на хвосте. Теперь все ясно. Он в упор, сверху обстреливает нас.

— Галя, смотри, сейчас он будет делать второй заход! Понял, что мы не сбиты окончательно…

— Его ослепили свои же прожекторы, наверно, потому и промах. Леля, что делать?

— Попробуем вырваться! Держись!

И Леля ввела машину в таксе крутое пикирование, что дух захватило. Второго захода истребителя мы не испытали. Наверно, немцы решили, что самолет подбит и падает. Но прожекторы не сразу выпустили нас из своих ледяных объятий. Лишь когда мы были почти у самой земли, они один за другим стали выключаться…

Мы благополучно вернулись домой. Заруливаем, а навстречу бегут девушки, впереди всех Руфа Гашева.

— Прилетели! Девочки, родные, а мы думали, что уже все!

Руфа сама только что прилетела: видела, как в нас стрелял истребитель и как мы падали, и решила, что живыми из этого ада нам не уйти…

Когда осмотрели самолет, оказалось что лететь в эту ночь на нем уже не придется. Во многих местах он был пробит, особенно пострадала правая плоскость. Во время обстрела открылась левая щечка мотора и все время угрожающе хлопала. Но несмотря на это мотор работал бесперебойно. Досталось нашей «ласточке» в том памятном вылете основательно. Но восстановили ее очень быстро — ты же помнишь, как работали наши технари? — и машина продолжала свою боевую службу…

С той страшной ночи я внутренне почувствовала себя наравне с вами, старшими по военному опыту. Нас уравняло общее горе — потеря восьми наших подруг. Рядом с моей постелью в общежитии стояла пустая кровать Жени Сухоруковой, она не вернулась в ту ночь. Мы мало успели узнать друг о друге, но нам было хорошо вместе. Наверно, мы бы стали настоящими друзьями. Она была очень чуткой, внимательной и очень сдержанной, о себе говорила скупо. Только раз поделилась со мной своим большим горем — мать ее, оставшаяся в оккупированной Одессе, где Сухорукову до войны знали как комсомольскую активистку, сидела в фашистском застенке…»

Отомстить за Женю, за Соню Рогову, у которой в тылу осталась маленькая дочурка, отомстить за наших девочек стало главной Галиной мыслью. С этого дня полеты для нее были не исполнением юношеской мечты, а суровой жизненной необходимостью. Галя Беспалова стала настоящим бойцом. После освобождения Тамани Галину Беспалову за отличное выполнение боевых заданий и проявленное при этом мужество наградили орденом Красного Знамени, ее подругу Евгению Сухорукову орденом Отечественной войны I степени посмертно.

5 мая 1945 года штурман звена гвардии лейтенант Галина Беспалова возвращалась на свой аэродром после боевого задания из порта Свинемюнде, где бомбила фашистскую окруженную группировку. Это был ее последний, 639-й боевой вылет. Ратный труд штурмана Беспаловой отмечен двумя орденами Красного Знамени, орденами Отечественной войны и Красной Звезды, многими медалями.

Когда мы были молоды

На заводе хорошо знают эту строгую, всегда подтянутую женщину. И не удивительно, Клавдия Алексеевна Илюшина работает здесь почти четверть века. Знающий инженер, с большим опытом, долгие годы руководила участком. Как пропагандист часто выступает перед рабочими, молодежью.

У Клавдии Алексеевны взрослый сын, подрастает внук Андрюша — ему скоро в школу. И наверное, он часто просит свою бабушку: «Расскажи, как ты была на войне!»

Клавдия Алексеевна, а для меня — пусть по лицу пролегли морщинки, седина припорошила голову серебром — для меня просто Клава, человек, с которым вместе прожиты незабываемые годы нашей прекрасной, суровой и неповторимой юности…

Подполковник Илюшина! Клавдия Алексеевна! Клава, вспомни, как мы были на фронте, как работала ты со своими младшими по опыту и по званию девочками, чтобы мы — летный состав полка — могли снова и снова подниматься в грозное ночное небо и громить ненавистных фашистов.

Так получается, что когда пишут об авиации, на первом плане всегда летчики, штурманы — герои воздушных сражений. Когда вспоминаем ратный труд летчиц, штурманов полка, вновь и вновь удивляемся силе и мужеству девушек, делавших по 8-10 вылетов за ночь. И гораздо реже вспоминаем и еще реже удивляемся мужеству и силе, терпению и самоотверженности наших подруг на земле — техников и механиков, оружейниц и инженеров.

Клава была инженером полка по самолетному оборудованию.

Должность и в мирное время нелегкая, беспокойная и ответственная. Что ж говорить о такой работе в военных условиях!

Одна из немногих, она пришла в полк настоящим военным человеком, со знаниями и — хотя небольшим — опытом. После окончания в мае 1941 года Военно-инженерной академии связи в Ленинграде Клава вернулась в Москву для работы на авиационном заводе. Исполнилась мечта московской девушки — она стала военным инженером. Часами бродила по знакомым улицам, улыбалась встречным. И они улыбались в ответ стройной девушке в военной форме. Впереди было ясно и солнечно — молодость, любимая работа. И вдруг — война.

Зловещий вой сирены приказывал спешно укрываться в бомбоубежище. Но в цехах авиационного завода, где работала военный инженер Илюшина, и в эти опасные минуты не нарушался строгий рабочий ритм. Конечно, это было нелегко и очень рискованно. Но фронт ждал самолеты — и значит, нельзя было допустить ни минуты простоя…

Илюшина проверяла исправность и надежность электро-, радио — и навигационного оборудования. Понимала важность, ответственность своей работы. Но сердцем рвалась на фронт, была уверена, что ей, военному инженеру, место на передовой. «Не спешите, — слышала она в ответ на свои просьбы, — когда будет нужно, вам скажут».

Этот день наступил неожиданно. Илюшину вызвали в Управление Военно-Воздушных Сил и сказали, что Герой Советского Союза Марина Раскова формирует женскую авиационную часть — там нужны военные инженеры. Инженер-капитан Илюшина для прохождения дальнейшей службы была направлена в распоряжение майора Расковой.

— Когда я на следующий день пришла к месту формирования части, то удивилась и даже растерялась. Да какая же это воинская часть? — теперь уже с улыбкой вспоминает иной раз Клавдия Алексеевна. — Мне, человеку не просто знакомому с воинской дисциплиной, а принявшему ее, что называется, всем сердцем, было странно видеть толпившихся у ворот, возбужденных девушек. Они сбивались в группы, о чем-то бурно спорили, перебивая друг друга. Возгласы, объятия подходивших знакомых и подруг. Шум невообразимый. Больше похоже на встречу школьников после каникул. Неужели их можно превратить в дисциплинированных воинов, сомневалась я. Но командиром у нас была Марина Михайловна Раскова. Встречаясь с прославленной летчицей, девушки на глазах преображались — становились серьезнее, строже, даже внешне словно подтягивались. Таким сильным было влияние на всех этой замечательной женщины…

Клава понимала, что ей предстоит многому учиться самой и, видимо, еще больше учить других. Ну что ж, упорства и настойчивости ей не занимать. Вспомнились годы юности, заполненные учебой и трудом. Семья у Илюшиных была большая — десять человек. Отец — рабочий трамвайного депо. Мать трудилась всю жизнь не покладая рук, отдавая детям свое большое любящее сердце. Жили нелегко, но дружно. Ребята учились и во всем помогали родителям.

После семилетки Клава поступила в Московский электротехнический техникум. Она вспоминала:

— Небольшую свою стипендию я делила, побольше маме — в общий котел, поменьше себе — в день на стакан чая и булочку. Это были трудные тридцатые годы, голодные и холодные. Страна с нетерпением ждала специалистов во всех областях, и мы учились настойчиво и жадно…

Совсем юной, неопытной пришла Клава работать на строительство высоковольтной подстанции. Очень хотелось стать настоящим мастером, на равных разговаривать со специалистами. Решила учиться дальше, стать инженером. Работая, готовилась к поступлению в вуз. Уставала, конечно, до предела. Но экзамены в Военно-инженерную академию связи сдала отлично.

Постукивают колеса поезда, увозящего девушек и их командиров в Заволжье, бегут нескончаемой лентой воспоминания о годах учебы, тревожат мысли о родных. Думает и Клава о своих, оставшихся в Москве. Думается и о службе. Не все в ней идет гладко. Вчера, во время остановки эшелона в степи, разбежались девчонки из вагона без разрешения. Состав тронулся, не все успели сесть вовремя. Илюшиной — а она была назначена старшей в вагоне попало от Расковой. Горько было слушать выговор от любимого командира. И все-таки Клава уже не сомневается — будут девушки настоящими солдатами, хоть сегодня не всегда еще понимают требования дисциплины. Но все как одна полны желания отдать борьбе за Родину все, на что только способны.

— Вот желание это и было главным залогом успеха, — говорит и сегодня Клавдия Алексеевна. — Среди техников, работавших со мной, были Поля Ульянова и Вера Бондаренко. У них была специальная подготовка, они быстро стали прибористами. А таким, как Оля Голубева, Тоня Павлова (их назначили электриками), пришлось начинать с азов… Разные были девушки, с разными судьбами и характерами, но их роднило стремление во что бы то ни стало овладеть специальностью. Трудились все исключительно добросовестно, и ни одна не кивала на другую, дело было наше, общее… Приехали мы к месту назначения в город на Волге осенью. Скоро дожди сменились снежными метелями. Ох, и нелегкими были эти месяцы! С Волги день за днем дул пронизывающий ветер. Под его порывами мерзли наши хрупкие машины, стыли нежные девичьи руки… Самолеты приходили в часть без оборудования. Его нужно было установить собственными силами. Проводили электроподготовку на самолетах, на нескольких машинах установили фотооборудование для съемки результатов боевой работы экипажей. Начали монтировать малогабаритные радиостанции для связи с ближних дистанций и для разведки погоды… Тяжелым испытанием были для всего состава полка снежные бураны. Не раз сигнал аварийной тревоги раздавался среди ночи. Надо крепить самолеты! Сумасшедший ураган забивает снегом лицо, не дает дышать. В круговерти метели с трудом отыскиваем стоянку самолетов. Ветер грозит каждую минуту опрокинуть и разбить легонькие По-2. И мы, чтобы защитить самолеты, подтягиваем тросы, закрепляем машины и, обхватив их руками, удерживаем, спасая от поломок. Вместе со всеми, впереди всех были в эти трудные часы наши инженеры — Софья Озеркова, Надежда Стрелкова.

Мы все учились — много, напряженно, упорно. И летчицы, и будущие штурманы, и будущие техники, механики. Среди технического состава нашлись и опытные мастера — Таня Алексеева, Дуся Коротченко, Римма Прудникова. Позднее их назначили старшими техниками эскадрилий. Софья Озеркова стала инженером полка, Надежда Стрелкова — инженером по вооружению. Вот они-то вместе с Клавдией и готовили технические кадры нашего полка. Мы даже представить себе не могли, какие совсем не женские тяготы ложились на плечи девушек. И конечно — на Клаву. Она уже в то время была коммунистом, членом партбюро полка, в составе которого оставалась бессменно до конца войны.

Несмотря на всю загруженность в эти месяцы, Клаве хотелось, приложив инженерные знания, по возможности оснастить наш неприхотливый самолет современной техникой.

У инженера по самолетному оборудованию хлопот и забот было без счета. Материальная часть прибавлялась. Как-то пришли новые самолеты, а аккумуляторы негодные, даже зарядить нельзя. А через четыре дня вылет. Что делать? Тут и проявился характер Илюшиной. Поехала на завод. А там свой план — время военное, рабочих рук не хватает. Клава в партком, поговорила, убедила. В два дня выполнили наш заказ.

Промелькнули месяцы напряженной учебы. Мы вылетели на фронт. Началась боевая жизнь.

Сначала экипажи летали на близкие цели и каждый успевал в короткие июньские ночи сделать по 4-5, а к осени — по 8-10 боевых вылетов. Чтобы не задерживать экипажи, механики должны были в считанные минуты осмотреть самолет, заправить его. Электрики тут же проверяли приборы и электрооборудование, а вооруженцы быстро подвешивали бомбы. На все это уходило 3-4 минуты. Девушки — наземные специалисты старались изо всех сил. Пока летчица и штурман докладывали о выполнении боевого задания, машина была уже готова. А ведь работали в полной темноте, буквально на ощупь.

Наступила зима и с нею прибавилось трудностей.

— Особенно тяжело доставалось техникам и механикам, тем, кто обслуживал двигатель, — вспоминала Клавдия Алексеевна. — Чего только ни придумывали хозяева самолетов, чтобы не стыло сердце машины, — укутывали, грели специально приспособленными лампами. Сами же грелись на бегу. Если за несколько минут надо подготовить самолет к вылету, подвесить бомбы — тут и в мороз жарко станет. А когда спали механики, я и не знаю. Всю ночь, бывало, встречают свой экипаж, волнуются и снова провожают. После этой бесконечно длинной ночи техники не уходили с аэродрома — готовили самолеты к ночным вылетам, устраняли неполадки, ремонтировали повреждения, латали пробоины…

Сама Клава трудилась вместе с ними, да трудилась так, что работать рядом с ней плохо было невозможно. А в короткие минуты затишья успевала провести беседу, обсудить положение на фронтах, острые политические события.

Есть люди, для которых труд необходим, как дыхание. Они любую работу не делают, а творят, словно птица песню. К таким счастливым людям относится Клавдия Алексеевна Илюшина. Чтобы в этом убедиться, не обязательно видеть ее в рабочей обстановке. Вот она у себя дома, в удивительно уютной, обихоженной квартире принимает гостя. Впечатление таксе, что все получается само собой накормила, чаем напоила и уже между разговором встала на свои места чисто вымытая посуда.

— Знаешь, — говорила как-то Клавдия Алексеевна, — для меня, пожалуй, нет нелюбимой работы. Наверно, это от мамы, она все делала со вкусом, с радостью. Помню, еще до войны повезла я ее как-то на сельскохозяйственную выставку. Маму невозможно было увести из павильона с животными — так она восхищалась.

Не мыслит себя вне труда и Клавдия Алексеевна. Так и сына растила. После войны она еще долгие годы служила в авиации. В 1968 году инженер-подполковник Илюшина ушла в отставку, но продолжала работу на ставшем родным предприятии, хотя военная пенсия давала возможность отдохнуть. Да сколько знаю нашу Клаву, работать рядом с ней кое-как было стыдно.

На предприятии ее знают не только как опытного, знающего инженера. Много сил коммунист Илюшина отдает пропагандистской работе, воспитанию молодежи. Она часто рассказывает молодым о нашей тревожной юности, о девушках, выдержавших самые суровые испытания в лихую годину войны. Рассказывает о том, как шли одними фронтовыми дорогами летчицы, штурманы и неутомимые наши труженицы — техники, механики, электрики, вооруженцы, прибористы. Можно ли забыть эти дороги?

Пути-дороги фронтовые мы вспоминаем, встречаясь сегодня.

— Никогда не забуду ночь 21 декабря 1944, — говорила при последней встрече Клава. — Мы чувствовали приближение победы, мечтали о ней. В эту ночь летчицы и штурманы решили выполнить самое большое количество полетов, взять как можно больше бомбовой нагрузки. Работали с двух аэродромов, а линия фронта была совсем рядом. А как работали в эту удивительную ночь вооруженцы, механики, прибористы, весь технический состав! Уже светало, а экипажи все улетали и улетели на цель. Стоял трескучий мороз, но вооруженцы сбросили куртки и, перебегая от самолета к самолету, снаряжали их бомбами меньше чем за две минуты. В ту ночь полк выполнил 324 боевых вылета. Каждая из девушек-вооруженцев подвесила не меньше чем три тонны бомб…

А мне вспомнилась другая ночь. К концу Великой Отечественной войны наш полк сражался на подступах к Берлину. Во второй половине февраля 1945 года мы базировались в городе Слупе. Ночи стояли непроглядно черные, шел мокрый снег. Самолеты утопали в жидкой грязи. Девушки буквально на руках закатывали свои «ласточки» на взлетную площадку — деревянный настил, ведрами таскали бензин для заправки. Вооруженцы, увязая в грязи, несли тяжелые бомбы. Пока мотор перед взлетом набирал максимальные обороты, техники и вооруженцы держали самолет за плоскости и лишь потом по команде летчика разбегались в стороны. С такой вот площадки полк только в Слупе совершил 500 боевых вылетов. Всей этой работой на земле руководили инженеры Софья Озеркова, Надежда Стрелкова, Клавдия Илюшина…

Почти сорок лет отделяют нас от тех суровых дней и ночей. Исполнилась самая большая мечта наша — на землю пришел мир. Казалось, только-то и нужно для счастья всех. Но это только казалось. Мирная жизнь несла свои заботы и тревоги, вместе с радостями — и огорчения, и невзгоды. Мы прошли зрелость и ступили на порог старости. Но сколько бы лет ни минуло, сколько бы ни было пережито — мы остались верны клятве, данной друг другу тогда: свято хранить в сердце память о павших, не забывать живых, всегда любить небо.

Вижу цель!

Веселая тропка петляет с пригорка на пригорок. То бежит через лесок, то спускается в неглубокий овражек и почти теряется в густой сочной траве. Изумрудная зелень алмазно вспыхивает в утренних лучах солнца — обильная роса сулит день погожий и ясный. Хорошо в родных местах: уставшее сердце, прикоснувшись к земле, единственной во всем свете, родной и с беспечных детских лет словно сбрызнутое живой водой, набирается новых сил. Сюда, на родину, приезжает каждое лето Татьяна Алексеевна Осокина-Жгун. Прожитые годы — легкими они у нашего поколения не были — нередко напоминают о себе, и здесь, в маленьком домике в Кожакове, она отдыхает, возвращаясь душой к самым истокам, черпая новые силы для жизни и труда…

Таня Осокина была летчицей в эскадрилье, которой довелось командовать мне. В наш полк она пришла только в ноябре 1944 года, когда до конца войны оставалось всего шесть месяцев. Таких коротких, потому что мы наступали и с каждым днем чувствовали приближение победы, и таких длинных, потому что продолжалась страшная война и каждая ночь была заполнена трудной и очень опасной работой.

Татьяна пришла к нам зрелым сложившимся человеком, имела уже к этому времени немалый летный и воинский стаж. Фронтовая ее биография началась с сентября 1941 года, когда Татьяна, до этого работавшая в аэроклубе летчиком-инструктором, уехала на фронт с одним из полков в качестве машинистки. А в марте 1942-го сумела добиться своего — пересела за штурвал самолета По-2. Получила направление в 120-ю отдельную эскадрилью связи. В штабе армии, вручая ей предписание, сказали лишь два слова: «Будьте внимательнее».

Непосвященному может показаться, что эта служба попроще, полегче, побезопаснее. На деле не так. Полеты ежедневно, ежечасно были связаны с опасностью, с риском. Летчики эскадрильи возили офицеров штаба, доставляли секретную почту. Враги знали об этом и потому с особой настойчивостью охотились за маленькими самолетами.

Невысокая крепкая девушка в ладно подогнанной форме военного летчика торопливо шагала к ангару полевого аэродрома. Мартовский снег сверкал под яркими лучами солнца, а в тени отливал глубокой синевой. Звонко похрустывала под ногами настовая корочка. От ослепительного солнца глаза слезились и Татьяна то и дело вытирала их тыльной стороной руки. «Наконец-то! повторяла она про себя. — Наконец-то!» Счастливое ощущение победы она не могла выразить словами и только вновь и вновь повторяла про себя: «Наконец-то! Первый вылет на задание. Добилась!» — радостно отстукивало сердце.

В ангаре у самолета хлопотали техники.

— Машина готова? — хотела строго, как и положено боевому летчику, а получилось по-девичьи звонко и весело.

— Готова, товарищ летчик! — ответил с улыбкой знакомый старшина, распрямившись и вытирая ветошью замасленные руки. — Летишь, Танюша? Первое боевое крещение!

— Лечу, лечу, ребята!

— Ну, успеха, удачи тебе. Да повнимательней будь — до линии фронта всего полсотни километров. Смотри не заблудись!

— Вы меня как младшую сестренку в лес провожаете, — засмеялась Таня, а я…

Она не успела закончить фразу — взревел мотор, и Осокина порулила к старту. К ее машине подошел рослый офицер — бригадный комиссар Горский.

— Полетим на Боровичи! — сказал он, усаживаясь во вторую кабину.

Девичьи руки твердо лежали на штурвале. Внизу тонкой полоской вилась железнодорожная линия. Таня вела машину строго над ней.

— Что, для большей надежности летаем над дорожками? — насмешливо спросил пассажир.

Таня промолчала. Не оправдываться же ей, не объяснять, что это первый вылет на задание. Она лишь крепче сжала штурвал.

* * *

А через два дня Осокина подтвердила, что летчик она — волевой и решительный. По специальному заданию штаба фронта она подняла машину с полевого аэродрома у Хвойной. С ней летели два штабных офицера. Маршрут пролегал почти параллельно линии фронта. Прошли уже почти половину пути, как поднялся туман. Густая белая мгла окутала все вокруг: внизу, вверху, слева ли, справа — клубится белесая муть. Видимость — ноль. Думала, туман скоро кончится, а ему конца не видно. Полет в этом плотном холодном мареве продолжался уже довольно долго, но никаких просветов не появлялось.

Чтобы вырваться из белого плена, Татьяна решила подняться на предельную высоту. Руль на себя — и самолет, натужно урча мотором, стал карабкаться вверх. Томительно тянулась минута за минутой. Кажется, что дышать стало тяжелее. Таня упорно набирала высоту. Наконец, туман стал редеть и отставать. Летчица выровняла машину и повела ее по заданному курсу. Когда она вернулась на базу, в летной книжке появилась лаконичная запись: «Полет по спецзаданию. Выполнен в сложных метеоусловиях». И только сама Таня знала, что скрывается за этой короткой строкой, каким напряженным и сложным был для нее этот полет — один из первых, выполненных ею на фронте.

— Первое время мне пришлось особенно трудно, — рассказывала Татьяна, летать в ночных условиях я не могла, не было налета, и приходилось летать днем, что было гораздо опаснее… Как-то получила задание отвезти офицера 14-й воздушной армии в Малую Вишеру, а затем лететь за другим в Боровичи. В Малую Вишеру добралась благополучно, оттуда прилетела на аэродром подскока на станции Турга. Лететь дальше было невозможно из-за плотной низкой облачности — казалось, облака ползут по самым верхушкам елей. Взлетела ничего не видно. Снова села в Турге. Сижу на КП и чуть не плачу с досады не могу ведь задания выполнить! Тут один летчик из другого полка говорит мне: «А ты по реке, по Мсте, попробуй идти!» Я в самолет, долетела до Мстинского моста и нырнула вниз, к воде. Берега высокие, лечу над самой водой, петляя вместе с рекой. Провода Мсту пересекают то низко, то высоко и я машину то под ними, то над ними веду. Долетела благополучно и задание выполнила.

— Каких только случаев не было, — продолжала Таня. — Были и такие, что вспоминаются со смехом. Однажды везла офицера-пехотинца в его часть на передний рубеж. Пролетели, наверно, с половину пути, а он вдруг кричит: «Ты куда меня везешь? Ты меня к фрицам везешь?!» Я ему объясняю, где мы находимся, какой курс, а он и слушать не хочет. Наставил на меня пистолет: «Сажай самолет!» Пришлось приземлиться у какой-то деревни. Подбежали к нам женщины деревенские, спрашиваю: «Немцы у вас есть тут?» «Нет, — говорят, слава богу, не дошли до нас…» Взлетела, ни слова не говоря. Прилетела на свой аэродром злая до предела. «Товарищ майор, — обращаюсь к командиру, если кто так боится фрицев и своим не верит, то пусть лучше пешком ходит. А я рисковать машиной не хочу…» Ну, такой случай, конечно, редкость. А трудно мне еще приходилось от того, что была я одна девушка в эскадрилье и летчики-мужчины относились поначалу недоверчиво ко мне: не женское, мол, дело, не по силам девчонке. Но шли дни. С каждым полетом прибавлялось опыта, уверенности в своих силах.

* * *

За первые три месяца пребывания в 120-й авиаэскадрилье Татьяна Осокина выполнила сто боевых вылетов без единой аварии. Осокиной было присвоено офицерское звание младший лейтенант.

Через несколько дней Осокину вызвал командир авиаэскадрильи. Выслушав рапорт, подозвал к столу, развернул топографическую карту.

— Здесь, — остро отточенный карандаш отметил точку на карте, сражается Н-ская воинская часть. Противник яростно, жестоко атакует ее. Нужно срочно доставить в штаб части оперативный документ. Выполнить это важное дело поручаю вам. Долететь не сумеете — пешком идите, но пакет вручите во что бы то ни стало. Ясно, товарищ младший лейтенант?

— Так точно, товарищ майор!

Щелкнул замок сейфа. Майор достал пакет и протянул его Тане.

Стылая осенняя изморось окутала летчицу, как только она вышла от командира. Зябко передергивая плечами, Татьяна вместе со штурманом Николаем Теплинским поспешила к самолету.

Через полтора часа полета по маршруту в белесой дымке впереди показались размытые очертания древних башен Новгорода.

— Командир, до конечного пункта осталось шестьдесят километров, сказал Теплинский, сверяя с картой маршрут. — Только бы погода не подвела.

— Да, погода нас не балует, — вглядываясь в подозрительную дымку впереди по курсу, ответила летчица.

Через несколько минут туман стоял уже сплошной стеной. Обойти его не удалось.

— Заберемся до потолка, может быть, на высоте чисто!

Но и на предельной высоте не было никакой видимости. Тогда Осокина решила опуститься совсем низко и идти по-над рекой, тем более что опыт подобных полетов у нее уже был. Летели под плотным пологом тумана так низко, что казалось — червонная листва осеннего леса касается плоскостей машины. И Таня все-таки привела свой По-2 к цели.

За успешное выполнение ответственного задания летчица была награждена орденом Красной Звезды.

Декабрь сорок второго года. До победного мая сорок пятого еще было два с половиной нелегких военных года. Всем нам предстояло шагать по фронтовым дорогам, вновь и вновь сдавать экзамены на мужество, волю и терпение. Кроме этих бесконечных экзаменов на долю Тани выпало еще одно испытание — особое, счастливое и трудное одновременно, потому что на фронте даже счастье было нелегким… Таня встретила свою любовь.

Это случилось совсем просто, а запомнилось навсегда. А дело было так. Заходя на посадку, младший лейтенант Осокина заметила в синей глубине неба приближающиеся с запада черные точки «Немцы летят) — подумала Таня и, круто скользнув вниз, приземлила свой По-2 на самой кромке летного поля и стала заруливать к укрытию. Шасси увязли — только вчера прошел сильный, похожий на летний, дождь, земля размокла. А над аэродромом уже зло гудели несколько «юнкерсов «, прорвавшихся сквозь огонь наших зениток.

Татьяна прибавила газу, но самолет не двигался. На другом конце аэродрома раздался взрыв, в небо взметнулся столб огня и дыма. От леса к самолету бежал офицер, грозя летчице кулаком.

— Вы что? В укрытие! Сейчас же в укрытие! Самолет и новый построить можно, а головы запасные нигде не выпускают, — с мягким украинским акцентом выговаривал он Тане, а сам тянул ее за руку к ближайшему укрытию. — Эх, девчонки, девчонки, ну место ли вам на фронте!

Эта случайная встреча на маленьком фронтовом аэродроме навсегда определила судьбы летчицы Татьяны Осокиной и замполите 703-го штурмового авиаполка Сергея Александровича Жгуна.

Вскоре Таню по ее просьбе перевели в 703-й штурмовой авиаполк. Она продолжала летать на стареньком, латаном-перелатаном По-2 на спецзадания, обеспечивала связь штаба фронта с подчиненными штабами, выполняла и другие ответственные и нелегкие задания. А под сердцем билась уже новая жизнь, и душа полнилась счастьем от близости родного человека, счастьем предстоящего материнства.

Сын родился на фронте и первые месяцы «воевал» вместе с мамой и папой. Он принес с собою столько беспокойства и столько радости, такую нежность и тепло! Маленького Леньку любил весь полк. Боевые друзья по очереди дежурили в землянке, нянчили мальчика. Трудные, счастливые месяцы.

Каждый день приносил молодым родителям что-то новое. Мальчишка рос не по дням, в по часам. Таня, полная чувства к сыну, с горечью понимала, что не место ребенку на фронте. Не раз начинал этот нелегкий разговор и Сергей.

— Танюша, тебе надо уезжать! Леньку растить и ждать меня с победой…

— Нет, Сережа, нет, не могу я в тыл отправляться, здесь мое место, только здесь…

Когда сыну исполнилось шесть месяцев, его отправили в тыл. Он рос в Доме ребенка, а лотом у Таниной сестры, ждал возвращения матери и отца с победой. И дождался! Но до этого счастливого дня было еще далеко.

Все эти месяцы Татьяна, не принимая никаких поблажек, продолжала летать на задания Работы хватало. При перебазировании занималась перевозкой личного состава, выполняла задания по связи. Но особенно запомнились полеты на выручку наших сбитых летчиков.

— Помню, подбили нашего пилота над оккупированной фашистами территорией, — рассказывала, будучи у нас в полку, Татьяна. — Линию фронта он сумел перетянуть и недалеко от нее сел на вынужденную. Уже к вечеру вызывает меня командир полка, говорит: «Подбит Янюк. Надо лететь, разыскать его». Указал, в каком примерно квадрате он приземлился. «Ты на своем «Поликарпе» сумеешь там сесть, поможешь парню», — говорит. Ну, когда такое задание, медлить не будешь. Бегу к самолету, а мысли уже в полете. Думаю, как там летчик, может, ранен тяжело. Сумею вывезти его? Вышла намеченным маршрутом к указанному месту. Несколько раз облетела весь квадрат — внизу кустарник, темнеть начало, видимость все хуже. Где же он? Наконец нашла. Обрадовалась, не могу сказать как! Посадила свою машину и бегом к самолету. Янюк — наш летчик — был ранен, наверно, уже и надежду потерял. «Сестричка, сестричка!» — только и повторяет. Перевязала его, помогла добрести до моего По-2. Тороплю его, скорей, мол, а то какой-нибудь случайный «мессершмитт» расстреляет нас, как куропаток, ведь «Поликарп» — это не Ил-2. И накаркала на свою голову. Только поднялись в воздух, откуда ни возьмись — вот он, «мессер»! Принесла нелегкая! Только я к этому времени уже «ученая» была прижалась к земле и давай играть в «прятки». Повела свою машину по-над лесом, над овражками… Удрали благополучно. А крестника моего в госпитале выходили, он вернулся в полк, продолжал воевать…

В октябре 1944 летчица Татьяна Осокина начала службу в нашем 46-м гвардейском авиационном полку ночных бомбардировщиков. К этому времени она выполнила 600 вылетов по спецзаданиям, из них 52 ночью.

В те дни наш полк, находившийся в составе 2-го Белорусского фронта, базировался на территории Польши. Темные осенние ночи были сплошь бессонными для нас. Таня Осокина с самого начала активно включилась в боевую работу.

В первый раз она полетела на боевое задание вместе с Сашей Акимовой, опытным, обстрелянным штурманом. Перелетели линию фронта. Картина ночного неба и земли, где и ночью не засыпала война, а дым пожаров поднимался на высоту полета, поразила Татьяну. Она то и дело обращалась к своему штурману:

— Саша, что это за огненные шары, вот там, впереди?

— Эрликоны. Если долетят до нас, то всем троим не поздоровится — и мне, и тебе, и нашей «ласточке»!

В первую же ночь Осокина выполнила три вылета и сразу встала в строй наравне с другими летчицами эскадрильи, выполняя по пять-семь боевых вылетов в ночь.

В декабре на долю Тани Осокиной и ее штурмана Тони Розовой выпало тяжелое испытание.

…Быстро сгущались зимние сумерки. Кажется, только что начало вечереть, а смотришь — уже совсем темно. Ветер зло завывает, метет поземка.

— Ну и погодка! — кричит сквозь ветер Тоня Розова своей летчице. Сейчас бы на теплую печку забраться и выспаться, да, Танюша?

— Ишь ты, размечталась! Спать на печке после победы будем! — смеется Татьяна и трет варежками озябшие щеки и нос. У самолета, почти полностью готового к ночному вылету, девушки-оружейницы заканчивали подвеску двух «соток» — стокилограммовых бомб.

Последние мгновения на земле. Машина легко оторвалась и легла на заданный курс. Ориентироваться было нетрудно — внизу матово поблескивали рельсы железной дороги. В черноте декабрьской ненастной ночи неправдоподобно ярко вспыхивали трассы оружейного и минометного огня.

— Ого, какой бой идет, ты погляди, Тоня!

— Да, вижу. Здесь крупный железнодорожный узел. Внезапно небо вспыхнуло ярким светом. Девушки не успели понять, что это было — взорвались ли вагоны с боеприпасами или бомба. Самолет сильно подбросило вверх, и он резко пошел к земле, попав в разреженное пространство. Стрелка высотомера падала быстро-быстро. Таня потянула по упора руль на себя, но остановить падение не могла. «Как глупо, — мелькнуло в голове, — как не хочется умирать… Ленька вырастет без меня?»

— Танюша, неужели конец? — донесся сквозь свист и вой ветра голос штурмана.

Татьяна из последних сил сжимала штурвал, делала все возможное, чтобы прекратить падение самолета. У самой земли падение вдруг прекратилось и летчица вновь ощутила свою власть над машиной.

Набрали высоту, вернулись на заданный курс и, перелетев линию фронта, пошли на цель. После пережитого волнения нелегко было вновь собраться, включиться в боевую работу. Отбомбившись, экипаж возвращался на аэродром и снова уходил небесной дорогой на цель. Рейс за рейсом — и так до утра. Об этой ночи напоминает запись в летной книжке: «Пять ночных полетов общей продолжительностью 5 часов 45 минут. Бомбежка объектов противника, сброшено 1000 килограммов бомб. Вызваны два взрыва и очаг пожара».

Листаю летную книжку младшего лейтенанта Осокиной и вспоминаю зимние месяцы сорок пятого года. В начале февраля мы летали на бомбежку противника, помогая нашим наземным войскам при форсировании Вислы и взятии города Грауденц. Фашисты сопротивлялись отчаянно. На подступах к Грауденцу они временно остановили наше наступление, крепко держась на заранее подготовленной линии обороны. Перед экипажами полка была поставлена задача помочь выбить окопавшегося врага и не дать ему подтягивать подкрепление, пользуясь темнотой. От зари до зари мы не давали фашистам покоя, снова и снова появляясь над их позициями, заходили в тыл, бомбили колонны войск и техники.

В Таниной летной книжке одна за другой следуют записи:

«18 февраля 1945 года. За ночь сделано три вылета, общая продолжительность их 2 часа 10 минут. Бомбила войска противника в поселке Ноенбург. Сбросила 300 килограммов бомб. Вызвала один сильный взрыв. Подтверждает это экипаж Ульяненко».

«20 февраля 1945 года. За ночь сделано шесть вылетов, общая продолжительность их 5 часов 50 минут. Бомбежка войск противника в населенных пунктах Бабау, Грауденц. Обстреливала цель из пулемета. Сбросила 660 килограммов бомб и израсходовала 400 патронов. Вызвала два сильных взрыва и один очаг пожара. Подтверждают экипажи Амосовой и Никулиной».

К концу ночи усталость валила с ног. Хотелось поддаться ей, упасть и не шевелиться. Молча ждали, когда оружейницы подготовят «ласточку» к шестому вылету.

— Погода ненадежная, должны выдержать, товарищ штурман? — сбрасывая с себя сонную одурь, громко и четко проговорила Татьяна.

— Выдержим! Не впервой, товарищ командир! — подхватывая шутливую интонацию, ответила. Тоня.

В кабине привычная обстановка вернула на твердую и четкую волну. Боевое задание, цель! Это на земле можно расслабиться, вспомнить маленького Леньку со сжатыми во сне крошечными кулачками (какой-то он стал теперь, годовалый мой мужичок?), вспомнить такого родного и близкого Сергея (только бы все хорошо было у него)… Это на земле. А в небе — собери волю, выдержку, силу и мужество в один кулак: в небе ты только воин, все отдай для достижения победы над ненавистным врагом…

Таня привычно застегнула привязные ремни, окинула взглядом приборы, включила зажигание. Через полчаса полета внизу смутно зачернели окраины Грауденца. Во мгле раннего утра трудно было рассмотреть город подробно, и, ориентируясь по главной магистрали, Татьяна повела машину на заданную цель. Летчица и штурман внимательно всматривались в землю, тщательно укрытую густой тенью. Впереди слева темнело пятно.

— Вижу цель! — услышала Осокина голос штурмана.

— И я вижу. Спустимся ниже. Готовься!

Ручку от себя. С увеличением угла планирования скорость самолета возросла.

— Цель под нами! Бросай!

Самолет подбросило вверх — это пошли бомбы. Там, в темноте, взвились вверх два огромных столба пламени.

— Тоня, захожу еще раз, ударим из пулемета!

И Татьяна, круто развернув машину, устремилась вниз. Руки, влажные от пота, напряженно сжимали штурвал, сердце отчаянно зачастило — сказывалась усталость после боевой ночи. Земля все ближе и ближе. Еще мгновение — и самолет пошел в набор высоты. Тоня нажала на гашетку пулемета, обрушивая на головы врагов смертельный ливень пуль.

Так закончилась для экипажа Осокиной ночь 20 февраля 1945 года.

В следующие дни были новые полеты, новые удары по врагу. Война с нарастающей скоростью катилась на запад и вместе с нею мы уходили все дальше от родных мест, приближаясь к логову фашистов. В марте полк перебазировался в Маркерверден. Мы помогали частям, освобождавшим Гдыню и Гданьск, обеспечивали прорыв обороны на Одере.

— Ты помнишь, Марина, полеты на Данциг, на бомбежку переправ через Вислу? — вспоминала несколько лет назад Татьяна Алексеевна. — Я часто воскрешаю в памяти эти полеты над исстрадавшейся пылающей землей. Горький дым пожаров, кажется, достигал высоты полета наших самолетов, от него слезились глаза и сжималось сердце… В этих полетах мне нередко казалось, что в черном небе над горящей землей нас только трое — я, штурман и мой родной «Поликарп». Но однажды над Данцигом прошел тяжелый бомбардировщик и с высоты пять или шесть тысяч метров сбросил САБ, наверно, чтобы лучше видеть свою цель. Бомба осветила все вокруг, и я увидела, сколько нас было над городом! В этот миг я как-то особенно четко осознала значение дисциплины: каждый шел строго заданным курсом, на определенной высоте, точно по приказу командира. Этим устранялась возможность нелепых случайностей. И вместе с этим ощущением пришло ко мне яркое чувство нашей общности, боевого содружества. Чувство это живет во мне и спустя годы…

Татьяна Алексеевна замолчала, словно прислушиваясь к своим воспоминаниям. А мне припомнилась мартовская ночь сорок пятого года и полет на бомбежку переправы через Вислу. Таня вылетела в тот раз вместе с Любой Шевченко. Сверху не видно было никаких ориентиров — темнота надежно укрыла землю. Через пятьдесят минут впереди по курсу тускло засветилась извилистая лента. «Должно быть, Висла», — подумала Осокина и услышала хрипловатый голос штурмана:

— Впереди Висла. Разворот вправо.

Еще несколько минут полета, и самолет достиг цели. Огненными пунктирами засверкали внизу трассирующие пули пулеметов и снаряды эрликонов. С берега на берег через серую гладь реки перекинулась черная полоска переправы.

— Вижу цель!

— Поняла! Готовься, заходим!

Цель поплыла под крыло самолета. Земля все ближе, ближе. Уже ясно видны автомашины, двигающиеся с выключенными фарами, повозки, орудия. Внезапно, как это всегда бывает, застрочил крупнокалиберный пулемет. Немцы стреляли по нашему самолету — очередь прошла перед самым его носом.

— Люба, бомбы!

Машина вздрогнула и подпрыгнула вверх, освободившись от груза. Левую педаль до отказа, полный газ — по крутой спирали летчица уводила самолет из опасной зоны. И в эти напряженные мгновения летчица и штурман одновременно заметили на берегу громадные цистерны — склады горючего…

— Товарищ подполковник, задание выполнено, — докладывала летчица командиру полка после возвращения на аэродром. — На левом берегу Вислы нами обнаружены склады с горючим.

— Молодцы, девочки! Вы углядели, вам и честь уничтожить этот объект!

— Есть, уничтожить объект, товарищ подполковник.

Экипаж снова поднялся в воздух. Предутреннее небо начинало светлеть, и чтобы не обнаружить себя, шли к цели на максимальной высоте. Звезды бледнели и таяли. Слева и справа от самолета Осокиной в направлении к Висле машины однополчан летели бомбить переправу. От заранее намеченного пункта Таня повела свою «ласточку» в обход: прошла по-над берегом Вислы и вышла к складам с северо-запада. Результат бомбометания был отличным — это подтвердили экипажи Юшиной и Себровой.

77 боевых вылетов совершила Таня Осокина в 46-м гвардейском авиационном полку ночных бомбардировщиков. За успехи в боевой работе награждена вторым орденом Красной Звезды.

Шел к концу апрель. Дыхание весны и приближающейся победы кружило нам головы. Мы чувствовали, знали, что трудная дорога подходит к концу, с нетерпением ждали светлого дня. Улетая на задание, девушки обычно обращались к остающимся на земле подругам с просьбой:

— Девочки, если без нас вдруг о победе услышите, дайте знать ракетами!

Но случилось непредвиденное. Когда несколько наших девушек поехали на грузовике на аэродром, машина перевернулась. Кое-кто отделался испугом, ушибами, а Тане не повезло. Ей придавило ногу, раздробило голень, плечо. Победу Таня встретила в госпитале, в тяжелейшем состоянии после операции. Несколько длинных месяцев боролись врачи за здоровье летчицы. Отстояли, вернули Таню к жизни, к труду…

Мы встретились через двадцать два года после войны на традиционной встрече однополчан. К скверу у большого театра подошла женщина, в которой я не сразу узнала в прошлом невысокую, крепкую девушку с коротко остриженными белокурыми волосами, похожую на скромного паренька. Такой была Татьяна, когда мы летали в одной эскадрилье крылом к крылу. Долго проговорили мы с Татьяной Алексеевной. Она скупо рассказывала о себе, о выросшем сыне, о семье и работе, А мне хотелось знать все об этой замечательной женщине. Мы снова возвращались с ней в дни нашей огневой юности, вспоминали боевых подруг, не дождавшихся светлого Дня Победы, радовались мирной жизни…