Кирилл и Мефодий — Валерий Воскобойников

Страница 1
Страница 2

Историческое повествование

1100 лет назад братья Кирилл и Мефодий принесли на земли славян свет письменности и знаний.

Это было время, которое нам, сегодняшним людям, постигнуть трудно. Религия, государство и наука слились тогда воедино. Ученые и писатели жили при монастырях и храмах. За любую отважную мысль, любое открытие благодарили бога, потому что считалось, что лишь по его воле люди узнают и строят жизнь.

Просвещать народы дозволялось только служителям церкви. И тот, кто мечтал стать учителем, обязательно становился священником.

Даже народные восстания прикрывались церковными целями.

Пройдут века, и Фридрих Энгельс скажет об этой эпохе: «Всякая борьба против феодализма должна была тогда принимать религиозное облачение».

О жизни великих братьев, об их борьбе за славянскую письменность, просвещение славянских народов — эта книга.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Константинополь

ПРИЕЗД

Здесь все было пыльным: головы людей, конские попоны, огороды и виноградники по бокам дороги.

Несколько недель стояла жара, серую землю покрыли трещины.

По древней византийской дороге двигалась группа всадников. Четверо пожилых мужчин в одеждах слуг сопровождали болезненного мальчика лет четырнадцати.

Дорога была многолюдной. Порой их обгоняли другие всадники в богатых шелковых одеждах. Иногда, наоборот, они обгоняли крестьянские повозки, запряженные парой быков прямо за рога.

«Взгляни на слугу, и ты скажешь, кто его господин», — говорила старинная пословица.

Эти слуги выглядели побогаче иных господ. К тому же были они вооружены на случай встречи с лихими людьми. С важностью, с достоинством оглядывали они встречных путников.

Мальчика встречные не интересовали. Лицо его было задумчиво, печально. Хотя одет он был в дорожный плащ из дорогого шелка с красивой застежкой — фибулой, а при взгляде на его коня многие завистливо качали головой, не было в его осанке вельможной гордости.

Следом за этой группой, отстав на полсотню шагов, двигался рослый парень. Громко, сам для себя, он распевал веселую песню, один и тот же куплет повторил он уже множество раз. Сопровождающие ему были не нужны, рубаха-хитон из грубого полотна, заправленная в пыльные штаны, — вот и все, что было на нем. Встреч с лихими людьми он не боялся, скорее лихой человек испугался бы, встретившись с таким здоровяком один на один.

К группе всадников он не приближался, хотя двигались они одной дорогой к великому и счастливому городу, оку земли, дарю городов и солнцу империи — к Константинополю.

Уже видны были его крепкие каменные стены, а за стенами — знаменитые на весь мир дворцы и храмы.

В большом пруду женщины полоскали белье. Всадники проехали мимо них равнодушно, парень же приостановился, крикнул что-то веселое, получил в ответ шутку и лишь затем двинулся дальше.

Но теперь остановились всадники. Слуги достали сосуд с водой, юноша отпил несколько глотков. Парень, совсем уже приблизившись, облизнулся.

— Эй, добрый господин, не оставишь ли и мне глоток-другой?

— Проваливай, пока плети не попробовал, — сказал старший слуга.

— А чего это ты такой важный? — Парень засмеялся в ответ и пошел вперед.

— Подожди! — позвал неожиданно мальчик.

Он взял из рук слуги сосуд и протянул парню.

Парень победно взглянул на слуг, запрокинул голову и в несколько глотков выпил всю оставшуюся воду.

— На таких только добро переводить, — проворчал старший слуга с заметной укоризной в голосе.

Парень сделал вид, что этого не услышал. Он вернул сосуд, еще раз улыбнулся юноше и сказал:

— Спасибо, господин, может, и я когда-нибудь тебя отблагодарю.

По деревянному мосту всадники проехали над широким рвом и подступили к Золотым воротам — главному входу в город со стороны суши.

Ворота были украшены прекрасными скульптурами, среди них выделялись статуи Геракла и Прометея. Через центральный пролет проезжал лишь сам император, остальные входили в город через два боковых прохода.

Всадники миновали первый ряд кирпичных стен высотой в пять метров, затем шел второй ряд стен — высотой в десять метров, а за ними и третий ряд — самые мощные стены семиметровой ширины. По ним можно было водить строем воинов.

Это были знаменитые защитные стены, оборонявшие город со стороны суши.

Теперь начиналась широкая, мощенная каменными плитами главная улица города.

Трехэтажные здания, украшенные статуями, колоннами, стояли на ней. Первые этажи занимали лавки. У дверей сидели владельцы, громкими выкриками зазывали прохожих.

Всадники ехали сквозь пеструю и шумную уличную толпу также молча и важно.

Лишь юноша выглядел слегка смущенным. Было заметно, что он боится отстать, затеряться среди прохожих.

Они пересекли несколько площадей. На одной стояла огромная бронзовая скульптура быка. Площадь так и называлась — площадь Быка. Внутри скульптуры была печь, в ней сжигали самых страшных преступников.

Они проехали и форум Константина — знаменитую, вымощенную мраморными плитами, украшенную колоннами и триумфальными арками площадь с высочайшей колонной Константина Великого в центре, миновали Милий — здание под куполом, от которого вели отсчет расстояниям по всем константинопольским дорогам.

Наконец они свернули к богатому зданию.

Здесь жил логофет Феоктист — главный министр царя Феофила и его наследника, четырехлетнего Михаила.

Дворец был построен из разноцветного мрамора, с галереями, башнями, с высокими окнами, разукрашенными каменной резьбой.

Вокруг дворца росла небольшая роща платанов с уютными беседками и бассейном. За рощей были бани, конюшни, дома прислуги.

Здесь, в этом дворце, полном роскоши и покоя, ждали юношу. Для него уже готовилась вечерняя пища, постель.

Веселый бродяга давно отстал от всадников. С главной улицы он свернул и зашел в один из кабачков. Таких кабачков в Константинополе было множество. Там сидела шумная компания гуляк — небогатые рыбаки да поденные рабочие. У пришельца денег не было, зато на столе у гуляк стояли вино, рыба и овощи.

Скоро он стал своим в компании. Вместе со всеми громко хохотал и хлопал рукою по столу в споре.

Город незаметно темнел, прохожих становилось меньше. Но в кабачке было все так же шумно, дымно и весело.

Чтобы пьяные гуляки не мешали покою горожан, к часу ночи кабачки полагалось закрывать — так постановили власти.

Только выйдя из кабака, беззаботный парень подумал о ночлеге.

— Лягу-ка я, пожалуй, у дверей, — сказал он.

— Здесь нельзя, — стал отговаривать его собутыльник, который стал уже лучшим другом. — На прошлой неделе один такой лег, ему голову отдавили.

— Тогда я к тебе пойду, — не стал спорить парень.

Они прошли по узкой смрадной улице. Она казалась ущельем среди высоких домов. По деревянной скрипучей лестнице они поднялись на третий этаж в узкую каморку.

В маленькое окно светила луна. Парень огляделся: комната была пуста — лишь затертая циновка у стены.

— Ты гость, ложись где помягче, а я — в углу, — предложил хозяин.

Они немного поспорили, кому где спать, так что в стену им недовольно постучали соседи.

Наконец парень силой уложил хозяина на циновку, а сам улегся на голом полу поперек комнаты. Он потянулся, зевнул громко и немедленно заснул.

Юношу, которого ждали во дворце, звали Константином. И никто не мог предположить в тот вечер, что пройдет немного лет, и откажется он от богатой, знатной жизни, сам выберет себе другую, полную тревожных поисков, ночных терзаний и великих дневных трудов. А перед смертью сменит имя, назовется Кириллом.

Беззаботного пришельца, заснувшего на полу в нищенской каморке, звали Василием. Любой бы засмеялся тогда, в июньский вечер 842 года, услышав, что этот славянин из Македонии, крестьянский сын, выросший в болгарском плену и недавно сбежавший оттуда, взойдет однажды на императорский престол, и ему, как живому богу на земле, станут поклоняться самые знатные и великие люди государства.

ВИЗАНТИЙ И КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Отступление

Знатный мореход и умелый полководец Визант основал этот город и назвал его Византием. А произошло то событие в 660 году до новой эры. Так говорят древние историки. Богатые леса, рыбные воды, плодородные земли нравились строителям города. Холмистый мыс, похожий на голову орла, омывался с трех сторон морскими волнами. В длинном узком заливе Золотой Рог во время шторма купцы-мореходы прятали свои суда. Оконечность мыса стремилась соединиться с Азией. От Азии отделял лишь неширокий, с бурным течением пролив Босфор. С третьей стороны шли берега Мраморного моря — Пропонтиды. Там тоже были удобные гавани, богатые земли.

Ни один корабль, идущий главным торговым путем из Средиземного моря в Черное, не мог миновать Византий, и все платили городу дань.

Город хлебопашцев, мореходов и рыбаков быстро разбогател, стал знаменитым на весь эллинский мир.

Но через восемь веков войска римских легионеров после трехлетней осады разрушили его.

В 324 году произошло новое рождение города.

Римский император Константин Великий решил построить на месте древнего Византия столицу империи — Новый Рим.

Он взял копье и во главе торжественной процессии прошел от Золотого Рога вокруг холмов Босфорского мыса к Пропонтиде, прочерчивая на земле границу будущего города.

Затем император приказал доставить в столицу известных архитекторов, скульпторов, каменотесов и плотников. Тем, кто селился в новом городе, он повелел выдавать бесплатно хлеб, масло, вино и топливо.

Лучшие скульптуры из Афин, Коринфа, Рима, Дельф, Эфеса и прочих мест свозились на кораблях в новую столицу.

11 мая 330 года Константин отпраздновал открытие Нового Рима. Скоро город стали называть Константинополем — городом Константина.

В 395 году после разделения великого Римского государства Константинополь стал столицей Восточной Римской империи.

Западную столицу — Рим грабили войска остготов и гуннов, а в 476 году был свергнут и последний римский император — Ромул.

Восточная Римская империя жила счастливо.

О роскошных дворцах и храмах ее столицы, о сотнях кораблей в гаванях, о мощных водопроводах и хранилищах воды разносились легенды по всему миру.

Сирия, Палестина, Египет, Фракийские земли были ее провинциями.

Страна по-прежнему называлась государством ромеев — римлян. И граждане независимо от происхождения именовали себя ромеями. А правил ими земной бог, царь всех ромеев, василевс.

Постепенно, после того как пророк Мухаммед объединил воинственные арабские племена, территория государства ромеев стала сужаться. Уже и Сирия, и Палестина, и Египет перешли в арабское владение. А плодородные земли Фракии и Македонии заняли славянские народы.

В государстве ромеев, пожалуй, меньше всего было римлян. Славяне, персы, армяне, хазары и готы оседали на пустующих землях вокруг греческих городов и селений, становились гражданами страны, выращивали хлеб, маслины и виноград, строили города и охраняли императорские дворцы.

На границах войска василевса вели постоянные жестокие войны с различными государствами и кочевыми ордами.

А во всей Европе продолжали восхищаться самым роскошным и самым прекрасным городом, глубокой образованностью и изящным воспитанием его жителей.

СМЕРТЬ ЦАРЯ ФЕОФИЛА

Логофету Феоктисту, министру иностранных дел и всех путей великой Византийской империи, а также и хранителю государственной казны, не хотелось идти во дворец.

Несчастье было тяжким, оскорбительным, но доложить о нем полагалось царю Феофилу немедленно.

Совсем недавно ликовала страна и столица.

Василевс ромеев, царь Феофил, победоносно закончил войну с арабами. Много было трофеев, пленных. Даже маленький город Запетра, родина самого халифа, был разорен и срыт до основания. Вернувшись из похода, царь повелел отпраздновать триумф и на столичном ипподроме перед празднично одетым народом показался в колеснице, запряженной четверкой прекрасных белых коней.

Только рано радовался царь Феофил. Он был доблестным воином, умным и образованным императором, но откуда ему было знать характер багдадского халифа.

Халиф из месяца в месяц терпел поражения от византийских войск, но оскорбления вытерпеть не мог.

Он объявил царю — василевсу ромеев Феофилу кровавую месть, поклялся разорить его родной город.

Он собрал сто тридцать тысяч лучших воинов и повел их на величавую крепость Аморий — родину царской фамилии.

55 дней гарнизон крепости отражал осаду. 55 дней тревожно жил царский дворец. И лишь измена помогла врагам.

Вчера перед закатом солнца в дом логофета явились два шатающихся от усталости, пропыленных вестника, с лицами, почерневшими от горя.

Халиф приказал разрушить все дома в родном городе царя, и нет там теперь ни стен, ни церквей — лишь большое голое поле из битого кирпича.

Тридцать тысяч защитников и жителей города были перебиты, остальные проданы в рабство.

— Передайте своему царю, что я наконец заплатил ему долг, — сказал халиф, отпуская двух воинов на свободу.

Логофет Феоктист начинал день рано.

Едва рассветало, как в комнаты его являлся цирюльник. Цирюльник был свой, из слуг, он жил при доме.

Потом приносили легкий завтрак: хлеб с солью, оливки, сыр. Он запивал еду молодым вином из чаши, иногда брал немного меда.

После завтрака он принимал доклады слуг и главных своих чиновников, отдавал распоряжения на день.

У ворот его уже ждали чиновники помельче, разные просители.

В окружении нескольких телохранителей и дожидавшейся его толпы он отправлялся через главную площадь города, Августеон, на ипподром ко входу в Палатий — императорский дворец.

Там на большом поле ежедневно собирались группами сановники царства для утреннего приема. Был здесь со своей свитой и эпарх — градоначальник Константинополя.

В городе шутили, что важным чиновникам заниматься делами империи не обязательно, за них сделают все их служащие, зато обязаны они ежедневно являться на утренние поклоны к царю да показываться в императорской свите по праздникам — в этом и состоит их государственная служба.

По безрадостным лицам на ипподроме Феоктист понял, что ужасная весть обошла всех. Лишь царь не ведал пока об этом.

Большой императорский дворец занимал огромное пространство между ипподромом и Босфорским мысом, омываемым водами Пропонтиды. Один за другим императоры пристраивали к нему новые здания. Императорская гвардия, многочисленная челядь, родственники царской семьи — все могли поместиться за стенами Палатия. Дворец окружали роскошные парки, в тени деревьев бродили птицы редкой красоты.

В начале седьмого папий — евнух, заведующий дворцом, — вместе с начальником дворцовой стражи отпирали одну за другой все внутренние двери. Папию подчинялось множество людей — мыльщики, ламповщики, истопники, часовщики, специальные служители на каждый зал. Был у папия помощник — тоже обязательно евнух, его называли девтером — вторым, он заведовал царскими тронами, всей царской одеждой. Это были знатные люди во дворце, и держались они высокомерно.

Наконец двери распахнулись, и логофет Феоктист первым ступил во дворец.

— Что Аморий? — шепнул ему папий. — Неужели правда?

Логофет молча кивнул.

Пока чиновники размещались по залам, дежурные спальники принесли широкую тунику и разложили ее на, скамье перед серебряной дверью. Эта дверь вела во внутренние покои царя.

Наконец папий ударил по ней три раза, и дверь немедленно распахнулась. Спальники внесли тунику царю, царь облачился и вышел в золотую палату.

Там на возвышении стоял царский трон — великолепное массивное седалище. На троне царь сидел лишь по торжественным дням. Слева от трона стояло кресло, обитое пурпурным шелком, в него царь садился по воскресеньям.

Этот день был обычным, будничным, и царь сел в золоченое кресло справа от трона.

Перед ним стоял уже папий с несколькими своими помощниками.

Папий старался выглядеть спокойным. Пусть царь узнает о страшной новости от самого логофета.

Царь пристально посмотрел на папия и потребовал:

— Логофета!

Папий, пятясь, вышел в соседнее помещение и кивнул специальному чиновнику. Тот поспешил в другой зал, где уже дожидался логофет Феоктист. Чиновник подвел логофета к папию, папий ввел его в золотую палату.

Логофет приблизился к царю, упал перед ним ниц, затем поднялся и приготовился к докладу.

Начался утренний царский прием.

Каждое утро сановники собирались на ипподроме и ждали открытия дворца, каждое утро логофет падал ниц перед царем, а потом, поднявшись, коротко докладывал ему о делах в империи.

Никто: ни служитель, ни даже сам царь — не мог нарушить порядок, установленный веками. Царю полагалось являться в специальных одеждах, остальным падать перед ним ниц.

В это печальное утро порядок тоже соблюдался полностью.

— Сначала Аморий, — произнес царь Феофил со своего золоченого кресла. — Какая им нужна помощь?

Тут же по лицу своего логофета он догадался о несчастье, махнул рукой и сказал:

— Не надо, о подробностях расскажешь после.

Логофет принялся докладывать о других делах, царь смотрел в сторону, и было непонятно, слушает ли он.

Потом логофет ввел человека, которого вчера решено было назначить друнгарием — командиром крупного военного отряда.

Введенный упал перед царем на колени, поклонился, дотронувшись лбом до пола, поцеловал пурпурный царский сапожок.

Царь по-прежнему смотрел куда-то в сторону. Сейчас ему полагалось сказать привычную фразу:

«Во имя отца и сына и святого духа производит тебя моя от бога царственность в друнгарии».

Но вместо этого царь кивнул папию, стоящему у стены:

— Ступай, сделай отпуск.

Папий немедленно взял связку ключей и отправился по залам, громыхая ими, чтобы все чины знали и слышали, что прием окончен и царь приказал сделать отпуск.

После этого сигнала обычно выходил специальный служитель со списком и перечислял людей, приглашенных к царю на обед.

В тот день служитель со списком не вышел. Догадливый папий остановил его.

Лицо человека, так и не назначенного на должность, было растерянным. Он все еще стоял на коленях.

Да и сам логофет Феоктист слегка растерялся. Еще ни разу за годы правления царь не прерывал утреннего приема. Возможно, царь от горя просто забыл произнести положенные слова, и тогда надо было ему незаметно напомнить. А может быть, царь передумал, и тогда напоминание пошло бы во вред логофету.

Наконец царь взглянул на кандидата в друнгарии.

— Ступай, ты же слышал: отпуск.

Человек, пятясь, вышел из зала. Логофет тоже хотел выйти, но царь подозвал его и сказал совсем уже тихо:

— Позови врача и будь все время при мне…

С того дня здоровье царя постепенно ухудшалось.

Почувствовав близость смерти, он приказал тайно умертвить своего военачальника Феофова.

Феофов командовал наемными персидскими войсками, одержал немало побед. Пока царь был здоров и крепок, он считал Феофова другом, отдал ему в жены свою сестру Елену.

Теперь многое менялось.

В стране не было прочной династии. Чаще власть передавалась не по наследству. Престол захватывали самые ловкие, самые честолюбивые. И уже они становились богами на земле, уже им поклонялись граждане страны.

Сейчас положение было особенно опасным. Единственному сыну царя — Михаилу не исполнилось и четырех лет.

И царь Феофил боялся, что бывший друг, доблестный полководец, самолюбивый Феофов, едва узнав о смерти его, сам захочет завладеть троном. Он ведь и так происходил из древней персидской царской династии Сасанидов, а его войско уже сейчас воздавало ему царские почести.

Повеление Феофила выполнил брат царицы Варда. Его люди тайно умертвили полководца.

Для Варды Феофов был опаснее, чем для царя. Царь покидал этот мир, а Варда собирался жить еще долго.

За день до смерти царь Феофил собрал у своего ложа четверых.

В головах сидела царица — верная жена Феодора. Несколько ночей подряд она не отходила от больного мужа.

Поблизости от царицы сидел ее брат Варда, с другой стороны — Мануил, их дядя.

В ногах стоял логофет Феоктист.

Царь говорил с трудом, слова вырывались с тяжелым хрипом:

— Пока я был здоров, я не боялся ни сильных врагов, ни хитрых друзей. Сейчас вы единственные, которым я могу доверить управление страной. — Царь замолк. Он отдыхал и одновременно внимательно изучал лица троих мужчин. Лица их были бесстрастны, лишь печаль выражали они сейчас. — Поклянитесь на кресте, что вы исполните мою волю: не оставите в беде моего сына.

Варда, брат царицы, сделал было протестующее движение, как бы говоря: «О повелитель, мы и без клятв рады выполнить все, что ты прикажешь!»

Но царь, покачав головой, вновь произнес:

— Поклянитесь, так мне будет спокойнее.

Тяжелый золотой крест лежал на столике около постели.

— И найдите сына, надо, чтобы он тоже слышал ваши слова.

Царица встала, пошла за наследником.

Несколько минут все сидели молча. Потом послышался капризный голос царевича Михаила:

— Не хочу идти! Не мешай мне, когда я играю!

Наконец царица ввела в покои упирающегося мальчика.

— Чего она меня тащит! — закричал наследник отцу, стараясь выдернуть руку.

— Успокойся, сейчас мы тебя отпустим, — проговорил царь со своего ложа.

Каждый, положив руку на крест, произнес слова клятвы.

— И ты поклянись, Феодора, — сказал царь жене.

Царица следом за мужчинами возложила на крест руку.

Наследник тут же вырвался и побежал назад к своим играм. Пока ему не было никакого дела до умирающего отца, до власти, которую взрослые поклялись сохранить для него.

— Ты, Феодора, станешь управлять страной до совершеннолетия нашего сына. Ты, Варда, станешь готовить его к царствованию. Вы, Мануил и Феоктист, будете помогать царице в управлении страной так же, как помогали мне.

Феоктист и родственники царицы подождали, не добавит ли царь иных повелений.

Царь сделал жест рукой, отпустил их.

Они тихо удалились из покоев, оставив его наедине с женой.

На следующий день, 20 января 842 года, царь Феофил умер.

Феофила недаром считали человеком предусмотрительным.

Если бы он назначил в помощники царице одного лишь Варду, возможно, уже через месяц малолетний наследник погиб бы нечаяной смертью, а саму царицу отправили бы в монастырь.

О том, что тщеславный пьяница, брат Феодоры давно мечтает о троне, Феофил догадывался.

«И когда он при своей беспорядочной жизни успевает читать ученые книги, так что многие образованные люди ведут с удовольствием с ним беседы?!» — удивлялся царь.

Дядя царицы Мануил о троне не помышлял. Он был хитер, но труслив. Несколько лет назад в собственной вилле он перепугал всех истошным воплем. На дорожке лежала гнутая ветка, а он принял ее за змею.

Своего племянника он боялся не меньше, чем змей.

Теперь шпионы Мануила следили за каждым шагом Варды.

Лишь логофет Феоктист был человеком верным и дельным. Мелкой монеты — обола не присвоил он за время правления.

Но как знать, не воспользуется ли его верностью царица, чтобы держать вдалеке от престола растущего сына?

«Все они станут присматривать друг за другом, пока подрастает мой сын. А там он разберется, кого взять себе в советчики», — думал умирающий царь.

Через несколько месяцев, возвращаясь после доклада от царицы, логофет Феоктист увидел отвратительную сцену.

Два диэтария — дворцовых служителя — вели по дворцу пьяного, распевающего во все горло Варду. Следом за ним шел, волоча игрушку по полу, наследник.

Феоктист быстрей подозвал Михаила к себе, но своих детей у него не было и он не знал, как забавлять маленьких. Они стояли несколько минут молча.

— А я убил жука! — сказал наконец Михаил.

— Зачем жуков убивать, они тоже хотят жить, — начал было наставлять Феоктист.

Но наследник сразу топнул ножкой.

— А мне дядя Варда разрешил! — закричал он. — Он говорит, ты царь, ты можешь делать все, что хочешь.

— Царям дозволено делать все, но они сами должны направлять свои желания лишь на доброе и разумное, — произнес было Феоктист, но тут же понял, что четырехлетнему ребенку слушать такое скучно и непонятно.

«Годы пройдут быстро, ему придется править государством, будет ли он готов к этому? — думал Феоктист. — Надо найти ему воспитателя. Не старого, но уже образованного и рассудительного».

В тот же день Феоктист разговорился со знаменитым ученым Львом Математиком.

Лев Математик недавно вернулся из Солуни — второго города Византии, где жил последние годы.

— Сегодня я получил из Солуни печальное известие, — сказал логофет. — Скончался мой родственник, вот думаю, чем бы помочь его детям.

— Старший сын вашего родственника, Мефодий, уже служит, а младшего, Константина, можно вызвать сюда, — посоветовал Лев. — Он только и мечтает, как бы продолжить учение в столице. У него удивительно светлая голова.

«Пожалуй, Математик подсказал мне дельную мысль, — подумал логофет вечером перед сном. — Я вызову этого Константина, здесь он поучится несколько лет и одновременно станет другом и учителем наследника. Юный, но образованный и рассудительный учитель — это как раз то, что надо будущему царю».

На другой день Варда был трезв, и логофет поговорил с ним.

Варда сам любил беседы с учеными людьми. Сейчас он даже подумывал создать университет. Во главе университета он хотел поставить Льва Математика.

— Если Лев советует, к нему можно прислушаться, — сразу согласился Варда.

Мануил порадовался, что учителем станет человек юный и в столице неизвестный.

Царица тоже не возражала.

В Солунь за Константином поспешили четверо слуг Феоктиста.

ОН ВЫБРАЛ ПРЕМУДРОСТЬ

Когда Константину исполнилось восемь лет, он начал учиться в школе.

В школе учили писать и читать по-гречески, считать. Еще учили верховой езде, воинским приемам, соколиной охоте. Пожалуй, эти предметы считались главными. Здесь занимались дети знатных родителей, им необходимо было хорошо ездить верхом и знать толк в соколиной охоте.

У Константина был свой кречет. Он выращивал его вместе с отцом.

Однажды во время охоты взлетел сокол в небо, пошел плавными кругами, упал камнем вниз и пропал.

Два дня искали его по полям — не было сокола ни раненого, ни погибшего.

— Верно, промахнулся твой кречет да и попал волку в пасть, — сказал отец, — не печалься, нового заведем.

Но Константин любил только этого сокола. Он кормил его мясом и зерном, сокол никогда не клевал хозяина, а от незнакомых людей защищал, сердито махая клювом.

Теперь у Константина остались лишь книги.

В Солуни, знаменитом торговом городе, проживало много купцов, стояли корабли в порту из разных стран, но ученых людей почти не было.

Вокруг Солуни крестьянствовали, растили хлеб славянские племена, в городе жили мастеровые люди. Они были неграмотны и книг дома не держали. Книга была недоступной роскошью, за нее пришлось бы отдать половину урожая. Многие видели книгу только во время богослужений, издали.

Лишь у зажиточных людей лежали в доме на видном месте две-три книги.

У друнгария Льва, отца Константина, среди прочих была и «Энеида» — книга Вергилия, великого римского поэта. Она досталась друнгарию как трофей в боевом походе.

— Знаменитые стихи, — говорил с уважением отец, но сам лишь изредка рассматривал папирусный свиток, с трудом разбирая латинские слова.

В восемь лет Константин решил прочитать «Энеиду». Он пытался вникнуть в смысл старинных стихов, написанных на чужом языке, но они оставались непонятными. Константин молился богу, чтобы тот прояснил его разум, но молитвы не помогали.

В Солуни никто не знал латыни. Купцы, повидавшие разные страны, могли говорить понемногу на нескольких языках, но и они не умели читать чужие книги.

Наконец Константину показали приезжего человека. Говорили, что он знает латинскую грамматику.

Константин стал подстерегать его на улице, ходил за ним следом, но так и не решался попросить о помощи.

Однажды человек сам круто повернулся к нему и сердито спросил:

— Мальчик, мне говорили, что ты сын друнгария Льва, да будет удачлив каждый день его жизни. Отчего ты ходишь за мной по пятам? Или шутку какую задумал?

Константин растерялся и отвечал не сразу.

— Могу ли я просить поучить меня законам латинского языка, о господин? — начал робко Константин. — У нас в доме есть книга Вергилия, я переписал многие ее страницы, но понять их трудно.

— И слава богу! — ответил приезжий. — Да, я понимаю латинскую грамоту и мог бы объяснить тебе каждую фразу, но зачем? Взгляни на меня. Ты думаешь, много мне пользы оттого, что я читал премудрые книги? Я потому и переехал сюда, в незнакомый город, чтобы никто не лез ко мне с учеными разговорами. Люди должны пахать землю, сеять хлеб, делать полезные вещи. И я поклялся никого больше не учить ни грамматике, ни другим наукам. Твой отец действительно друнгарий?

— Да, он друнгарий.

— Вот и ты становись военным. Может быть, самим стратигом сделаешься. Чего тебе еще надо?

— Я хочу постигнуть то, что написано в мудрых книгах, — ответил Константин, и голос его задрожал.

— Ну что ж, попробуй, — человек усмехнулся так, словно он спорил не с восьмилетним мальчиком, а со взрослым, — только я тебе в этом не помощник. Не хочу, чтобы ты потом во всех бедах своих обвинял меня.

С тех пор приезжий много раз встречал Константина на улицах, и они проходили мимо друг друга, мальчик и мужчина, словно не было у них этого разговора.

Через год приезжий не выдержал.

— Послушай, мальчик! Ты по-прежнему хочешь, чтоб я научил тебя премудростям латыни? Или уже забыл о своем ребяческом желании?

— Я не забыл, — ответил Константин, — но теперь я изучаю латинский язык сам.

— Ты, конечно, ребенок. Но даже тебе непозволительно говорить подобные глупости. Как можно самому выучиться незнакомому языку?!

— Я взял книгу Григория Богослова на греческом и латыни, сопоставлял их фраза за фразой и уяснил уже многое. Теперь и другие латинские книги понятны мне.

Приезжий постоял в молчаливом удивлении.

— То, о чем рассказал ты, я могу назвать лишь одним словом — это чудо. Обыкновенному разуму такое недоступно.

— Да нет же, — стал возражать Константин, — любой может добиться этого, только надо сильно захотеть.

Константин пошел дальше, но если бы оглянулся, увидел бы, что стоит тот человек на месте и смотрит ему вслед.

Приснился Константину странный сон.

Идет он по полю, а кругом девушки в ярких солнечных одеждах. Бегают, его не замечая, пересмеиваются.

Константин посмотрел на ближнюю — она такая красавица, всю жизнь бы на нее глядеть, любоваться.

Посмотрел на другую — и та красавица. И третья, и четвертая.

— Это невесты твои, — услышал он вдруг посторонний голос, — выбирай любую, обручайся, и будет она верной женой навсегда.

И девушки сразу замерли в ожидании, кого из них выберет Константин.

— Выбирать невесту не рано ли мне? — спросил Константин. — Это дело серьезное, а я даже имен их не знаю.

— Ты назови имя, девушка и выйдет.

Тихо на поле. Молчат девушки, ждут, чье имя назовет он.

— Я выбираю… Софью, — проговорил Константин.

И словно шелест прошел среди невест:

— Кто из нас Софья? Где Софья? — Не нашли невесты с таким именем.

Исчезли внезапно девушки, словно не было их минутой раньше. Лишь чистое поле да травы качаются от ветра.

Утром Константин рассказал о странном сне отцу.

— Сны чаще обманывают, — ответил отец, подумав, — но, если верить твоему, ты выбрал невесту необычную — науку, точнее, мудрость. Ведь Софья означает премудрость. Но это известно и без твоего сна. Детям надо гулять, а ты весь день сидишь дома над книгами. Конечно, сам Лев Математик похвалил твои способности. А уж людей ученее его во всей империи трудно найти. Славно, что его прислали епископом в наш город. Он, да дядя его, Иоанн Грамматик, патриарх всей церкви, да Фотий — вот трое ученейших людей государства…

Отец любил поговорить о разных науках и ученых людях. Он и сам бы стал, наверно, ученым, если бы в молодости его не увлекла воинская служба.

А теперь он был в почете, на высокой должности. Подчинялось ему множество воинов-стратиотов, а он в огромной области подчинялся лишь одному человеку — воеводе-стратигу.

— И этого почета я достиг не взятками да кознями, как некоторые, — говорил отец, — а честной солдатской службой во славу империи.

Все было хорошо в доме у Константина. Веселый и сильный отец, которого в городе уважали. Мать — по дому она ходила незаметно, тихо, никогда не сердилась, но слуги ее слушались. Старший брат Мефодий — он тоже любил науки, но, как и отец, увлекся воинской службой.

Жил спокойно Константин в родительском доме, и казалось ему, что всегда так и будет.

И вдруг отец умер.

Еще вчера он легко поднимался по лестнице и громко смеялся, а потом неожиданно схватился за грудь, поник… И сегодня его уже нет и не будет никогда…

О смерти отца сообщили в столицу дальнему родственнику — самому логофету Феоктисту.

Вскоре прискакали слуги Феоктиста, вручили постаревшей матери письмо.

Прочитала она это письмо и снова, как в дни похорон, тихо заплакала.

Логофет Феоктист вызывал юного Константина ко двору малолетнего царя.

…При прощании мать старалась улыбаться. Но только слезинки сами вытекали из глаз одна за другой.

И слуги вышли прощаться — любили они тихого мальчика с умными большими глазами. Слуг после смерти отца осталось немного — лишь те, кому семья Константина стала родной, кто согласился и без жалованья помогать его матери.

Странно — еще недавно мечтал он очутиться в Константинополе среди образованных людей, а сейчас страшно уезжать из дома, из родного города и так хочется броситься назад, домой, к матери.

Оглянулся он первый раз — город был еще рядом, заслонял небо. И казалось, до каждого строения можно рукой дотянуться…

А кругом виноградники, огороды.

Оглянулся второй раз — дома и крепостные стены слились, стоят вдали.

Решил он больше не оглядываться, ехал вперед, даже зажмурившись. Но потом не выдержал. Оглянулся в третий раз — едва виден родной город, словно темное облако зацепилось за горизонт.

Слуги Феоктиста ехали рядом с ним молча, делали вид, что не замечают грусти мальчика. Каждый из них тоже когда-то уходил из родительского дома.

УЧЕНИЕ

Логофета дома не было. Спутники Константина передали его другим слугам и куда-то исчезли. Константина провели по широкой лестнице, выложенной белым мрамором. Он искупался в бассейне, смыл дорожную пыль.

Уже темнело, поэтому во дворце зажгли светильники. Ужинал Константин в большой пустынной комнате. Слуги вежливо улыбались ему, но разговора не заводили.

За ужином он едва не заснул, и его отвели на другую половину дворца, в спальную комнату.

Последняя его мысль была о том, что постель слишком огромна. Тут же он провалился в сон.

Позже он проснулся на миг от ощущения, что кто-то пристально смотрит на него. Он не сразу понял, где находится, увидел высокого важного пожилого господина и двух слуг.

— Едва поужинал, так за столом и заснул… — шептали слуги.

— Тихо, тихо, он просыпается, — ответил им также шепотом высокий господин и шагнул за дверь.

Константин повернулся на другой бок и проспал до утра крепко, без сновидений.

Рано утром его разбудил молодой улыбающийся слуга.

— Проснись, господин, — сказал он на языке славян, — наш хозяин ждет тебя.

Пока Константин одевался, умывался, слуга разговаривал не переставая.

— Меня хозяин специально приставил к тебе. Говорит: «Ты молодой, Андрей, и господин молодой. Ты славянин, и господин из Солуни, где все говорят по-славянски как по-гречески. А еще ты ловкий, быстрый и сообразительный. Будешь сопровождать всюду господина, потому что в первые дни в столице он растеряется». Я недавно продал себя хозяину. Отец задолжал тридцать номисм, когда покупал булочную, вот я и продал себя. Отец договорился, что после нового урожая он выкупит меня, и я снова стану свободным.

Константина позвали к логофету Феоктисту.

За завтраком Феоктист лишь успел спросить о дороге. Потом он сочувственно вздохнул, вспомнив друнгария Льва, отца Константина.

— Дельный и честный был человек.

Они быстро вышли из дому, и им подвели коней.

— Сейчас я представлю тебя царской семье, а позже можешь походить по городу.

Славянин Андрей поехал позади свиты.

Быстрыми шагами, едва отвечая на поклоны, логофет вел Константина по дворцу.

Константин едва успевал поразиться тому, что видел, как сразу перед ним возникало новое чудо: лучшие скульптуры, свезенные из разных городов мира, яркие росписи, медные и серебряные двери палат, блистающие солнечным огнем.

Они вошли в небольшой зал, где царь любил совещаться с близкими людьми. Зал назывался консисторией.

Там уже находились двое: толстый лысоватый мужчина с богатыми перстнями на каждом пальце — Варда и длинный костлявый старик — дядя царицы и Варды, Мануил.

— Приветствуй, приветствуй! — шепнул логофет.

Константин упал на колени.

— Царица сегодня нездорова, она поручила нам познакомиться с твоим родственником, — сказал Варда.

Феоктист отошел к стене, а Константин остался стоять на коленях, и ему было неловко под изучающими взглядами важных людей.

— С виду он вполне благообразен, — сказал наконец Мануил. — А знания его пускай проверяют Фотий да Лев Математик.

— Я справлялся о нем у Льва, — заметил Варда. — Лев доволен талантами твоего родственника, Феоктист. Я думаю, пускай он пока учится у наших мужей сам, а позже, если мы увидим, что царю требуется специальный учитель, мы пригласим этого юношу снова.

И Варда милостиво разрешил Константину подняться.

Логофет вывел его из консистории, вручил кошелек с деньгами, потом подозвал служителя и поручил ему отвести юношу к выходу.

Они стояли в самом центре города — на площади Августеон и смотрели на статую Августы — святой Елены. Их ослепляло солнце.

— Сначала, как ты хотел, господин, книжные лавки, — сказал слуга Андрей. — Сейчас не все открыты, к вечеру их будет больше.

Константин увидел столы, лавки, развалы, тянущиеся вдоль площади. Здесь были тяжелые древние свитки, писанные непонятными знаками — иероглифами, книги арабов, математические таблицы, пьесы древних греческих писателей, трактаты на духовные темы, молитвенники. Что ж, теперь он станет сюда ходить ежедневно и постепенно просмотрит все, решил Константин.

Странные люди встречались им на пути. Они громко говорили, красиво жестикулировали. Некоторых окружали слушатели.

— Прежде чем назвать человека вором, надо внимательно исследовать мотивы его поступка и способы произведенного им действия, — внушал один пожилому крестьянину в застиранной тунике и грязной обуви, завязанной на ногах крест-накрест.

— Всякий, кто нарушил постановление эпарха, заслуживает плетей, но это вовсе не значит, что… — говорил другой.

— Что это за люди? — спросил Константин.

Андрей презрительно махнул рукой.

— Это адвокаты, показывают свое искусство, ждут, не наймет ли их кто вести судебное дело… А вот здесь, господин, — Андрей указал на ряд домов вдоль улицы, — есть тоже интересное для тебя. Здесь работают каллиграфы, переписчики книг.

Сейчас, в жару, окна и двери мастерских — эргастерий были открыты и можно было стать рядом с каллиграфом и смотреть, как он, обмакнув острое гусиное перо в рог, наполненный чернилами, вырисовывает букву за буквой. Потом берет другое перо, павлинье, отточенное иначе, и выводит на полях цветными чернилами кораблик, голубые волны и золотые солнечные лучи. Это казалось чудом: только что был пустой лист, и вот уже буквы, говорящие о радости, нечаянной встрече или о горе и потере близкого человека.

В детстве Константин писал пером на пергамене, но чернила были другие — расплывались от влаги. Потом в Солунь перебрался ремесленник, умевший делать чернила из сока дубовых орешков, они не смывались водой, их можно было лишь соскоблить острым ножом.

Когда они отошли от эргастерий, Андрей спросил:

— Почему так — греческие книги есть, латинские — есть, даже у арабов свои книги, а у славян нету. Почему бог не дал славянам книгу?

Константин и сам не знал почему. Нечего ему было ответить.

На главной улице, Месе, как и вчера, было людно.

Армяне, персы, славяне, итальянцы, евреи, арабы работали в лавочках, торговались у прилавков, стояли, подперев стены, и разглядывали прохожих.

Отражая яркие лучи, ослепляли глаза изделия ювелиров.

Потом пошли свечные лавки. Хозяева на глазах у прохожих из обломков свечей отливали новые.

Бородатый старик с повязкой на левом глазу выдувал из раскаленного стекла сосуды. Вокруг стояли зеваки. Один сосуд лопнул, и осколок угодил какому-то неосторожному в щеку.

Иногда толпа посреди улицы расступалась. Верхом на конях в окружении свиты проезжали важные сановники, в окружении прислужниц проехала богато одетая женщина.

— Жена эпарха, градоначальника нашего, — узнал Андрей, — в монастырь на богомолье едет.

Он помахал одной из прислужниц рукой, и та, чуть отстав, ему ответила.

Сначала Константин не понял, что за люди лежат между мраморных колонн, под прекрасными статуями. Одетые в грязные лохмотья, они тянули руки к проходящим мимо и умоляли о помощи.

— Больные, — объяснил Андрей, — съехались отовсюду, надеются, что их тут вылечат… Господин, позволь обратиться к тебе с просьбой? Зайдем к моему отцу. Мне редко удается навестить его.

Они свернули на боковую улицу. Даже сейчас, в разгар дня, здесь были сумерки и стоял удушливый запах, от которого кружилась голова. Здесь жил мастеровой люд Константинополя — плотники, каменщики, красильщики шелка.

Наконец они дошли до булочной, которой владел отец Андрея.

— Эй, отец, это мой новый господин, он тоже из Солуни, как и ты! — закричал Андрей уже издалека.

Отец в это время отпускал два хлеба пожилому мужчине.

— Отец, дай нам воды, господин измучился, пока мы дошли!

— Да не покинет радость тебя, молодой господин! Как хорошо, что ты осчастливил мой дом своим приходом! — поздоровался отец. Потом он повернулся к сыну. — Вода у нас свежая, на обычном месте. Да не из общей посуды дай юному господину попить, а из отдельной — для хорошего гостя.

Пожилой покупатель не уходил. Он недовольно топтался, разглядывая хлеб, кряхтел, а потом спросил:

— Что, сегодня снова хлеб у тебя полегчал?

— Можно подумать, это от меня зависит, — возмутился отец Андрея. — Словно ты не знаешь: каждое утро эпарх сообщает, в какой форме выпекать хлеба. И все булочники города пекут хлеб именно в такой форме. Сегодня ты за три обола получаешь средний хлебец, дней через десять за те же три обола получишь другой. А привезут зерно из Фракии, и ты за свои три обола получишь вот такой хлеб! — Отец Андрея показал, какой это будет огромный хлеб.

— А где братья, мама? — спросил Андрей.

— Братья зерно мелют, мама у себя.

— Зайдем, господин, посмотришь, как мы живем.

Андрей провел Константина в заднюю комнату. Здесь было прохладнее.

У стены на низенькой скамейке за прялкой сидела пожилая женщина.

— Мама, это мой новый господин, он из Солуни вчера приехал…

Женщина сразу заулыбалась, встала.

— Проходите, проходите, дорогие! Я как раз думала о тебе, сон мне снился сегодня; идешь ты счастливый, поешь. Я думаю, что за счастье у тебя такое? А это, оказывается, новый господин у тебя. Какой молодой!

Константин смущенно стоял у дверей.

— А у нас неприятность — мы опять задолжали две номисмы, даже зеленщик сегодня ничего мне не дал.

Константин достал кошелек и протянул Андрею три золотые монеты.

— Я хочу помочь вам.

Андрей взял было с радостью монеты, потом посмотрел на них и решительно вернул назад.

— Нет, господин, спасибо. Я и так понял, что ты добрый, но у нас свои нужды, у тебя свои.

— Возьми, я прошу!

— Что ж, я возьму одну номисму, она поможет нам. Но только в долг. А после нового урожая мы вернем тебе полторы. Мы честные люди и долги отдавать умеем.

В комнату вошел отец Андрея.

— Помоги-ка мне мешки передвинуть, — попросил он.

— Господин, я пока отцу помогу, а ты иди потихоньку по улице прямо, я догоню.

Константин вновь вышел на узкую улицу и пошел не спеша. Он дошел уже до площади, но Андрей все не догонял его.

И тут он увидел новую толпу. Посередине приплясывал юродивый в грязном плаще, надетом на голое тело.

Вокруг него веселились уличные мальчишки, нищие. Они поддразнивали его, кидались мелкими комьями земли.

Константин хотел посторониться, но юродивый вдруг нацелился прямо на него.

— Подай на зубок в голодный роток! — И он протянул к лицу Константина грязную, в язвах и ссадинах руку.

Константина окружили со всех сторон нищие. Здесь были и старики, и молодые парни.

— И мне подай!

— И мне тоже подай, господин молодой!

— Подай! Подай! — кричали они и тянули за одежду.

Один встал перед Константином на колени, другой стал хватать за руки, третий потянулся к кошельку.

Все они смотрели в лицо Константину, показывали свои заплаты, дыры на одежде, язвы на теле.

— Я сейчас, сейчас. — Константин торопливо раскрыл кошелек. — Только я не все могу отдать. Я те, что мои, отдам.

— Мне дай! Мне! — закричали нищие.

К ним бежали по улице новые зеваки и новые нищие.

Мужчина, стоящий перед Константином на коленях, выхватил кошелек с деньгами, передал другому, тот следующему, и кошелек исчез в толпе.

— Еще дай! Еще! — Мужчина не поднимался с коленей.

— У меня нет больше. И там, в кошельке, лишь часть моих денег, остальные мне логофет Феоктист дал…

— А на груди под одеждами небось другой кошелек?.. — Мужчина хватался руками за одежду Константина. Руки его тряслись, но глаза смотрели холодно и жестко.

Константин испугался этого взгляда и попятился.

— Дай еще! Помоги голодным и болящим! — Мужчина, не поднимаясь с коленей, вновь придвинулся к нему.

И тут Константин услышал зычный голос:

— Чего пристали к господину, патриаршьи дети!

Константин обернулся и увидел рослого парня, который вчера шел за ним по дороге к городу. Парень тоже узнал его.

— Да ведь и господин знакомый! — Он оглядел нищих и весело добавил: — Никак остригли тебя столичные жители?

Он двинулся в толпу, схватил тощего сморщенного человечка за руку, и Константин снова увидел свой кошелек.

Парень взял кошелек, пересчитал деньги и удивленно покачал головой.

— С такими деньгами, господин, в одиночку по городу не ходят. А вам, — он снова повернулся к нищим, — мало пятидесяти оболов, что дали в церкви? Да на это до вечера веселиться можно. Плотники в три раза меньше зарабатывают. Увидели господина молодого да слабого…

Мужчина, стоявший на коленях, быстро поднялся, отряхнул одежду и недовольно нахмурился.

— Я сам подал им, — сказал Константин.

Парень, как и Андрей недавно, сокрушенно вздохнул.

— Не дело это, господин, подавать такую жирную милостыню. Две номисмы мы, так и быть, возьмем, отблагодарим твою доброту. — Парень протянул кошелек Константину. — Держи крепче и не соблазняй бедных жителей.

Он повернулся к толпе, увидел, что все следят за ним с ожиданием, и крикнул:

— Пошли молиться за здоровье доброго господина!

Нищие шумно двинулись за ним следом и скрылись в ближнем кабаке.

Константин оглянулся и наконец увидел Андрея.

— Прости меня, мне нельзя было отпускать тебя в одиночку. Если хозяин узнает о том, что было, он прикажет дать мне плетей и будет прав.

— Откуда же он узнает? — удивился Константин.

— Разве ты не расскажешь ему о том, что произошло сейчас?

— Зачем рассказывать, если это грозит тебе наказанием?

— Спасибо, господин мой, я буду молить бога о твоем счастье! — Андрей схватил руку Константина, поцеловал ее. — В который раз за день ты показываешь мне свою доброту!

В Константинополе об учености Фотия ходили легенды.

Слуга Андрей даже испугался, когда узнал, что Константин будет учиться у него.

— Разве ты не слышал — он знается с нечистой силой! — прошептал Андрей, озираясь и крестясь. — Невозможно простому человеку вместить в свою голову столько познаний. Все говорят, что при нем состоит демон Левуфа, с виду похожий на эфиопа, он охраняет Фотия и обучает тайнам эллинских наук. Фотий отыскивает повсюду книги язычников и хранит дома.

У Фотия в доме собиралось человек по десять учеников сразу. Они давно знали друг друга, и Константин сел в сторонке.

Он думал, что Фотий — глубокий старец с длинной седой бородой, а это оказался стройный человек, ему и сорока не было.

В Солуни учителя приказывали заучивать урок наизусть и мало что могли объяснить сами.

Здесь же все беседовали вольно.

Сосед Константина, юноша с длинными руками и тонким лицом, прочитал стихи:

Лучше потерпеть поражение,
Чем одержать недостойную победу.

Все стали рассуждать, правильно ли это, или все-таки лучше какая угодно, но победа. Фотий принимал участие в беседе наравне с ними. Он вспоминал знаменитых полководцев и ученых, когда и кто отказывался от недостойных побед.

Константин сидел по-прежнему в сторонке и молчал. Ему-то казалось, что он тоже участвует в разговоре, спорит с одним, соглашается с другим. Он даже головой иногда кивал.

— А что думаешь об этом ты? — спросил вдруг его Фотий и дружелюбно улыбнулся.

— Я? — Голос у Константина прервался от волнения. — Я думаю, что он, — Константин показал на своего соседа с тонким лицом, — я думаю, что он сочинил очень хорошие стихи.

Неожиданно ученики захохотали, и громче всех смеялся сосед.

— Я сочинил! Ой, умру — я сочинил!

Константин не мог понять, отчего все смеются, и сидел, опустив голову.

Один лишь Фотий был серьезен и смотрел на учеников строго.

— Я думаю, ты извинишь их, — сказал Фотий Константину, когда стало тихо. — Ведь они два года назад тоже не знали стихов знаменитой Касии. Они и радуются тому, что успели прочитать их.

Больше никто не смеялся, а Фотий рассказывал, как строится стих, как чередуются слоги, читал на память Гомера и Гесиода. Иногда он обрывал чтение на полуфразе и говорил:

— К несчастью, эти стихи дошли до нас лишь в отрывках, и мне пока не удалось отыскать их полностью.

Потом, когда все уже расходились, Фотий позвал Константина в другую комнату. Это была библиотека: здесь хранилось настоящее богатство. На столах, на специальных подставках лежали старинные папирусные свитки и книги, писанные на пергамене. Даже запах был здесь особый, книжный.

— Это лишь небольшая часть древних сочинений, которую мне удалось отыскать. Их считали навсегда утраченными, — объяснил Фотий. — Ты можешь взять на время любую книгу, какую захочешь. Сегодня мы заговорили о Касии. Возьми эту книгу ее стихов. Она мне особенно дорога, Касия их переписала специально для меня.

Константин вышел из дома Фотия и увидел, что ученик с тонким лицом поджидает его.

— Прошу тебя, прости мой смех. Я не хотел обидеть тебя.

— Я сам виноват, что не знал знаменитых стихов, — ответил Константин.

Они пошли по улице вместе, и ученик стал рассказывать про Касию.

Его отец был знатным чиновником и знал, что Касия чуть не стала женой императора Феофила.

Когда мать Феофила решила, что пора сыну жениться, она собрала лучших невест страны. Из них она отобрала семь, самых достойных. А потом она дала Феофилу яблоко и сказала, чтобы он протянул его выбранной девушке.

Феофил подошел к Касии и хотел протянуть яблоко ей.

Но в последний момент испугался ее красоты и ума и передал яблоко Феодоре, которая стояла сзади.

Касия была оскорблена. Самые видные люди государства влюблялись в нее и мечтали взять ее в жены, но она построила рядом со столицей монастырь и теперь там живет.

Зато стихи ее, эпиграммы и гимны знает весь Константинополь.

— И хотя брат Фотия женат на сестре царицы, сам Фотий тоже чтит Касию, — сказал ученик напоследок.

Льва Математика знал каждый житель Константинополя.

И не потому, что Лев Математик был племянником патриарха Иоанна Грамматика, и вовсе не потому, что его послали епископом в Солунь.

Лев Математик был ученейшим человеком. Многими его изобретениями пользовались византийцы.

На границах с арабами никогда не было покоя. И пока скакали вестники, уходило нужное время, помощь запаздывала.

Лев изобрел простой телеграф.

На пограничной крепости и во дворце ставятся одинаковые часы. Под каждым часом написано свое событие: нападение, пожар, землетрясение. Всего двенадцать возможных случаев.

Если нападали арабы, ровно в два часа зажигали на пограничной горе сигнальный огонь. Этот сигнальный огонь в ту же минуту видели на вершине другой горы и зажигали свой. От вершины к вершине, от башни к башне больше тысячи километров проходил сигнал минут за пять-десять.

Если случился бы пожар, сигнальный огонь зажгли бы в четыре часа — о пожаре было написано именно под цифрой четыре.

С тех пор об опасных событиях царь узнавал в тот же день.

Феофил затеял постройку новых палат. Он хотел поразить мир роскошью и красотой своего дворца.

Лев и здесь придумал невиданное.

Теперь, когда прибывали иностранные послы, их подводили к трону, позади которого стоял золотой платан. По бокам трона сидели огромные бронзовые львы.

Стоило послам подойти чуть ближе к императору, как львы поднимали лапы и громогласно ревели. Послы вздрагивали от страха, они не ожидали такого чуда.

Тогда император с трона милостиво улыбался им, и в ту же минуту маленькие золотые птички на платане расправляли крылья и пели веселые птичьи песни.

Послы, окончательно сраженные чудесами, разносили славу об императорском дворце по всему свету.

— Бог наградил его удивительными талантами! — говорили о Льве горожане.

— В моих безделушках нет ничего чудесного, — уверял Лев, — просто надо знать законы механики и акустики.

Когда он приехал в Солунь, городу угрожал голод. Уже несколько лет земля была бесплодной, урожая не хватало на жизнь.

Все ждали, что новый епископ Лев Математик устроит молебен в главном храме города. Но молебна Лев не устроил.

В зимние месяцы он ходил по полям жителей и записывал в свою книжку, кто на каком поле что сажал. Потом он заказал семена из других мест.

Весной он раздал семена людям и указал строго, на каком огороде и поле какие семена посадить.

Таких всходов не помнили даже старики. Когда собирали урожай, каждый хвалил нового ученого-епископа. Зерно и овощи не вмещались в хранилища, их везли на кораблях в другие области.

— Он вымолил для нас милость от бога, — говорили жители Солуни.

— У бога, конечно, я тоже просил милости, — объяснил Лев Математик, — но не менее важно знать законы земли и роста растений.

Константин опечалился, когда Лев Математик уехал в столицу. Но теперь они снова встретились.

В столице Константин учился у Льва практическим наукам: механике, астрономии, алхимии.

Однажды Лев повел его в подвалы царского дворца.

Перед этим Константин должен был поклясться на кресте, что никогда в жизни он не выдаст важную государственную тайну.

Они спустились вниз, и Лев Математик открыл тяжелую кованую дверь своим ключом. В подвале было темно и холодно. На кирпичных стенах колебались длинные тени от пламени свечи. В большой комнате на высоких столах стояли колбы, реторты и другая посуда алхимиков.

— Здесь, в этой комнате, триста лет назад великие алхимики Византии изобрели греческий огонь, — сказал Лев Математик.

Негромкий голос его глухо отражался от кирпичных стен. И никаких других звуков в этом помещении не было слышно.

Лев взял большую чашу с водой и поднес ее к металлическому сосуду.

— Наблюдай!

Он плеснул из сосуда темную густую жидкость в чашу с водой, и жидкость эта сразу загорелась. Чаша окуталась паром. Казалось, горит сама вода, превращается в серые клубы.

— Здесь хороший ветер, — сказал Лев, указав на отверстия в стене.

Сероватый пар всасывался в эти отверстия.

— Если жидкость из сосуда плеснуть на человека, он воспламенится. Плеснешь на корабль — корабль сгорит. Греческий огонь — главное оружие нашего флота. Вооруженные им, наши корабли стали непобедимыми. Лишь избранным людям в государстве известно, как надо готовить смесь. С сегодняшнего дня я буду учить тебя и этому. Потому ты и дал клятву молчания.

Однажды после занятий Константин шел по улице вместе со слугой Андреем и увидел страшную сцену.

Сначала он услышал крики, свист и топот. Потом показалась сама толпа. Она окружала старца, которого везли верхом на осле. Так возили осужденных разбойников да людей, проклятых церковью.

Старец на разбойника не походил. Он сидел гордо, глядя поверх хохочущей толпы, словно не чувствовал своего позора. Его охраняли всадники, иначе толпа могла бы стащить старика на землю, растоптать его.

— Иоанна Грамматика везут, — объяснил Андрей. — Он на собственную жизнь хотел покуситься, а это, сам знаешь, страшный грех. Его теперь ссылают в монастырь.

Совсем недавно иконоборец Иоанн Грамматик был патриархом византийской церкви, вторым человеком после императора. Тогда многие старались приблизиться к нему, край одежды хотя бы поцеловать. Теперь, когда его свергли, те же люди с удовольствием издевались над ним.

На старца показывали пальцами, какая-то женщина протиснулась и плюнула в него, мальчишки бросали комья грязи, а старик по-прежнему сидел гордо.

Не мог Константин спокойно смотреть, как толпа издевалась над беспомощным человеком, стыдно ему стало и больно.

В тот момент, когда старец поравнялся с ним, Константин бросился вперед и крикнул:

— Оставьте старца! Кого позорите вы — самого Иоанна!

И хотя кричал это четырнадцатилетний юноша, но столько отчаяния и страсти было в его голосе, что удивленная толпа расступилась, стихла.

ИКОНОБОРЦЫ ПРОТИВ ИКОНОПОЧИТАТЕЛЕЙ

Отступление

Первые христиане были бедны. Кругом стояли каменные храмы язычников, мраморные и бронзовые статуи богов, роскошные алтари, а христиане собирались тайно, и не было у них богатых украшений для церкви, даже церкви самой не было.

— И бог ваш такой же нищий, как вы сами, — насмехались язычники, — богам нужны богатые подношения, а вы нищетой только унижаете своего бога. У вас даже изображения его нет.

Прошло несколько веков…

Военную добычу, золото, драгоценные камни жертвовали византийские императоры церквам. На постройку храма Софии царь Юстиниан истратил доход империи за шесть лет.

Первые христиане гордились бедностью. Эти — роскошью. Сначала христиане вовсе не изображали своего бога. Затем иконы были допущены в церковь, чтобы не понимающие грамоту могли узнать из рисунков то, что не сумели прочесть в книгах. Это были картинки, рассказывающие о вере.

Скоро все христианские церкви были переполнены иконами и скульптурными изображениями Христа, богоматери и различных святых, они были богато украшены. Священники внушали верующим, что изображения эти созданы не простыми людьми, но ангелами и знаменитыми святыми.

Теперь уже сами картинки объявляли святыми. У них вымаливали урожай и хорошую невесту. С ними ходили в битвы. Верили, что даже кусочек краски со святой иконы может вылечить от смертельной болезни. И краску соскребали, по вечерам дома молились всей семьей на нее.

В Риме стояла бронзовая статуя апостола Петра, у которой верующие за несколько веков поцелуями стерли подбородок и часть ступни.

Иноверцы снова потешались над христианами.

— Хвастаете, что поклоняетесь единому богу, а на самом деле у вас больше богов, чем было когда-то в эллинских языческих храмах. Тех богов вы разрушили, а своих наделали. Уверяете, что исповедуете духовное учение, и не стыдитесь публично поклоняться фигурам из металла, камня и дерева, рисункам на дереве и полотне!

— Мы захватили ваши города вместе с церквами. Чудотворные иконы не спасли ваших церквей, — смеялись другие.

Император Лев Третий мыслил ясно и четко. Не зря он добрался из простых солдат до царского трона. Он решил очистить христианскую веру от остатков язычества, а заодно отобрать власть у церковников и монахов. В 726 году большая часть икон была вынесена из церквей, а оставшиеся Лев Третий повелел повесить в церквах так высоко, чтобы народ не мог целовать и касаться их. Иконы можно было только рассматривать издали, на них запрещалось молиться.

С тех пор больше ста лет страну потрясали смуты. Один император сменял на троне другого. Иногда торжествовали иконопочитатели. Тайно сбереженные иконы торжественно возвращали в храмы и усиленно молились им. Потом вновь побеждали иконоборцы. Они опять уничтожали изображения святых, а порой вместе со щепками от икон летели и головы иконопочитателей.

Последним императором-иконоборцем был Феофил. Однажды в споре разъяренный монах сказал ему, что божеское проклятие горит у него на лбу.

Феофил усмехнулся и вместо ответа приказал на лбу у монаха выжечь бесстыжие стихи.

Царица Феодора и логофет Феоктист были тайными иконопочитателями. Вот почему после смерти царя Феофила неистовый иконоборец, главный советник царя патриарх Иоанн Грамматик, был низвергнут. Трусливый дядя царицы Мануил из ярого иконоборца немедленно стал ярым почитателем икон.

День, когда Феодора разрешила внести иконы в храмы, до сих пор отмечается церковью и называется днем православия.

Тогда же и Лев Математик, племянник Иоанна, с радостью оставил место епископа в Солуни и вернулся в столицу.

Церковные дела его мало интересовали. Ему были скучны споры иконоборцев с почитателями икон.

Некоторые требовали сослать его куда-нибудь — все-таки племянник Иоанна. Но Варда поставил его во главе будущего университета.

ВСТРЕЧА С ВАСИЛИЕМ

Константин вставал на рассвете, одновременно с Феоктистом. Завтракали они вместе.

У Феоктиста дел становилось все больше. Брат царицы, Варда, проводил время в увеселениях. Делами империи управляли Феодора и Феоктист.

— Вырастет наследник и увидит, что казна за эти годы умножилась втрое, — говорил логофет.

О воспитании наследника по-прежнему никто не беспокоился. И в то же время Варда не подпускал к нему никого.

— Вчера наследнику подарили красивого щенка. Он приказал разрезать щенку живот, чтобы посмотреть, что у того внутри. И никто не посмел удержать его, — жаловался Феоктист Константину.

Сразу после завтрака Феоктист отправлялся во дворец, проходил в женскую половину и решал с царицей дела страны.

В это же время в своем доме усаживался за дела Фотий. Первые утренние часы он посвящал научному трактату.

В те же часы и Константин садился за книги.

Потом он шел на занятия к Фотию.

В те первые месяцы Константин чувствовал себя так, словно бежал за уносящейся колесницей, пытаясь вскочить в нее на ходу. Он читал новые книги, раздумывал над ними, сопоставлял мысли авторов и читал снова. Но колесница уносилась дальше, и надо было бежать изо всех сил, чтобы догнать ее.

Чтобы получить высшее образование, полагалось изучить семь наук. Три словесных: грамматику, риторику, философию, и четыре математических: арифметику, музыку, геометрию и астрономию.

Теперь у Константина были книги. Он брал их у Фотия, у Льва Математика, в патриаршьей библиотеке. Его учителя были самые образованные люди страны, у него появились хорошие друзья. С одним учеником он изучал Гомера, с другим — законы музыки, с третьим решал хитроумные математические задачи. Все вместе под руководством Фотия они упражнялись в искусстве красноречия — риторике, учились логично доказывать свои мысли, убеждать слушателя.

Однажды ученики Фотия опять заговорили о поэтессе Касии. Они стали сравнивать ее книгу изречений с другой книгой — Иоанна Стобея. Не все читали Стобея, и поэтому многие лишь слушали. А Константин уже брал Стобея в библиотеке у Фотия.

Касия писала для себя, лишь о своих переживаниях и мыслях. Стобей расположил изречения по темам. Там были разделы: «О мире и войне», «О законе», «О власти и могуществе». Его изречениями пользовались проповедники, юристы, поэты. Константин увлекся и стал сопоставлять изречения Касии не только со Стобеем, но и с Менандром. Неожиданно в комнате стало тихо. Ученики смотрели на него удивленно и со вниманием. Константин не сразу понял, в чем дело, и смутился.

— Хвалю тебя за глубокие мысли! — Фотий встал со своего места и зашагал по комнате. — Некоторые твои сопоставления, если ты не возражаешь, я внесу в свою книгу.

Такого Фотий еще не говорил здесь никому.

А в другой раз Константин сравнивал поэму древнего Гомера о скитаниях Одиссея с «Энеидой» Вергилия. Снова все были поражены — ведь даже сам Фотий не знал латинского языка!

Незаметно Константин становился первым среди учеников. Все они были старше его. Но стоило ученикам заспорить, то, если рядом не было Фотия, они обращались только к Константину.

— Скажи, кто автор гекзаметра «Часто при распрях почет достается в удел негодяю»? Его мы сегодня услышали от Фотия.

— Автор этого стиха не известен никому, — отвечал Константин, — а читан он был Каллисфеном, учеником и родственником Аристотеля, на пиру у Александра Македонского.

— А откуда эти строки:

Нет в мире положенья столь ужасного.
Нет наказанья божьего, которого
Не одолел бы человек терпением? —

спрашивал другой ученик.

— Это строки из Еврипидовой драмы «Орест». Их любил повторять Сократ, который видел «Ореста», поставленного автором на сцене.

— Константин знает все, — уверовали ученики.

Феоктист любил вечером заглянуть к Константину.

— Из твоих книг можно построить крепостную стену, — говорил он улыбаясь, — неужели все это ты одолеешь за год?

— За неделю, — отвечал Константин.

Феоктист подходил, брал какую-нибудь из книг, рассматривал ее страницы.

— Я рад, что не ошибся в тебе. Думаю, что мудрость твоя скоро не уместится в этой комнате. Но не пугайся, я постараюсь найти для нее неплохой дворец.

Как-то раз Феоктист спросил у Константина:

— Ты давно не писал брату?

— Писал недавно. Он доволен своей службой.

— Напиши ему завтра, поздравь с повышением. Царица дала ему новую должность. Если он будет и дальше так же исправно служить, скоро быть ему стратигом.

В другой раз Феоктист забеспокоился:

— Слуги мне сказали, что ты иногда по целым дням не выходишь из дома. Завтра на ипподроме состязания, почему бы тебе не посмотреть их. Там появился новый наездник, все только о нем и говорят.

В церквах сегодня было пусто. Лишь голоса служек-клириков гулко звучали в храмах. А столичные жители с утра собирались на ипподром, чтобы занять места поудобней.

Порой и монах, прячась за спины, прокрадывался на ипподром, чтоб краем глаза посмотреть зрелище, а потом отмолить свой грех.

На витринах лавок ювелиры выставили самые изящные свои изделия. Улицы были украшены золотыми шелками. А торговцы на подходах к ипподрому раскинули лотки, угощали народ вином, сыром и хлебом, овощами и рыбой.

Издавна зрители делились на четыре партии. Но главными были две — партия голубых и партия зеленых. Каждая содержала своих коней и своих наездников. Представители партий являлись на царские праздники, чтобы славить василевса от имени народа.

Члены царской семьи вместе с приближенными наблюдали за состязаниями с особого строения — кафизмы. Кафизма опиралась на 24 мраморные колонны, и выходили на нее цари прямо из дворца по специальной галерее. В том же строении был зал для приема гостей, чтобы царь мог пообедать, не уходя с ипподрома.

Константин любил смотреть, задрав голову, на башню, возвышавшуюся над кафизмой. Там, на башне, в небесной голубизне готовы были сорваться с места четыре бронзовых мускулистых легконогих коня работы гениального скульптора Лисиппа, современника Александра Македонского. Лисипп сделал эти изваяния для Коринфа. Прошли века, и Рим перевез их к себе. Через несколько столетий коней забрал Константинополь. А после того как крестоносцы разорят столицу Византии, бронзовые кони перекочуют в Венецию и украсят портал собора святого Марка.

Лавочники и чиновники, плотники и каллиграфы, торговцы шелком и воины-стратиоты, матросы и вольноотпущенники заполнили скамьи ипподрома. Все они громко переговаривались, ждали, когда появится наконец царская семья.

В это время Константин стоял во дворце вместе с Феоктистом, кругом были другие знатные сановники. Издалека доносился гул ипподрома. Слуги собирали наследника.

Появился трезвый и важный Варда. Наследника он вел за руку. Телохранители, стерегущие переход на ипподром, расступились, замерли. Варда с наследником двинулись первыми, за ними торжественной процессией шли приближенные.

На кафизме Варда поднял наследника, показал народу. Народ, увидев мальчика, одетого в шитые золотом шелка, в багряные сапожки — знак царской власти, приветствовал его стоя.

Приближенные расходились по своим местам. Константин стоял рядом с логофетом, оглушенный криками многих тысяч людей.

Наконец эпарх кивнул глашатаю. Глашатай встал возле медной двери у основания кафизмы. Его голос считали как бы голосом самого императора. Поймав кивок эпарха, глашатай важно выпрямился, вобрал воздух и провозгласил на весь ипподром:

— Да озарит мой свет всех вас, ромеи! Начинайте!

Первыми шли соревнования в искусстве наездничества.

Наездники выезжали на красавцах конях, привезенных со всего света — из далекой Испании, от арабов, из хазарских степей.

Уже во втором заезде случилась беда.

Сильный, в рыжих яблоках конь внезапно остановился перед барьером, наездник упал и разбил лицо. Он тут же поднялся, позвал своего коня. Но конь уже мчался по ипподрому, искал место, откуда можно вырваться на свободу.

Поле ипподрома отделялось от зрителей небольшим рвом. Вышедший из повиновения конь легко мог перемахнуть через него.

Ипподром затаился в страхе.

Навстречу коню бежали служители, а конь был уже совсем близко от передних рядов зрителей.

Но тут нагнал его другой наездник. В мгновение он поднялся на своем коне и перепрыгнул на одичавшую лошадь.

И уже не дикий, вырвавшийся на волю зверь, а смирный, покорный наезднику конь был под ним! Наездник повернул коня и лихо прошел на нем преграды, выставленные на ипподроме.

Зрители славили его так же громко, как недавно малолетнего Михаила. Особенно сильно радовались голубые. Неудачник принадлежал к партии зеленых. Те поносили его, грозили кулаками.

Победитель как раз проезжал мимо кафизмы, радостно подняв руки. Лицо его показалось Константину знакомым.

В перерыве народ развлекали цирковыми выступлениями.

В это время служители очищали ипподром от преград.

Теперь начались состязания на колесницах.

И снова победил всех возница со знакомым лицом.

Он и тут пришел первым, а потом сделал по ипподрому почетный круг.

— Победил в состязаниях Василий из Македонии! — объявил глашатай.

Варда поманил к себе Василия. Тот подъехал к кафизме, спрыгнул на землю и поклонился до земли. Варда, милостиво улыбаясь, бросил ему сверху кошелек, набитый деньгами. Василий ловко поймал его, снова поклонился, а когда поднимал голову, заметил Константина, сидевшего вблизи Варды, и весело подмигнул ему.

Тут уж Константин узнал его. Это был тот самый человек, с которым вместе когда-то подходили они к столице. Человек, выручивший однажды Константина от нападавших константинопольских нищих.

Народ нехотя расходился с ипподрома после состязаний. Константину и Феоктисту полагалось проводить царскую семью. Феоктист остался во дворце, чтобы переговорить о делах, а Константин вместе со слугой Андреем отправился домой.

Люди стояли у портиков, сидели в кабачках и всюду обсуждали бега.

Когда Константин пересекал площадь Августеон, от толпы, облепившей колонны царского портика, отделился Василий Македонянин.

— Однажды я брал у тебя взаймы, юный господин. Теперь я сам могу дать в долг кому угодно. — Василий вынул тяжелый кошелек, который бросил ему Варда, потряс в воздухе.

Он достал три золотые монеты и протянул Константину.

— Ты брал у меня две номисмы, — растерянно проговорил Константин.

— Все так же прост! — засмеялся победитель состязаний. — Кто же дает в долг без прибыли? Одна номисма — это твоя прибыль. — Он повернулся к толпе и зычно крикнул: — Эй, уличные жители! Сегодня все кабаки наши!

— Ведь пропьет деньги, — растерянно сказал Андрей, — мне бы часть их, чтоб выкупиться ка волю.

ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Прошло десять лет с того дня, когда Константин впервые въехал в город. Теперь он знал столицу, словно родился здесь.

За эти годы он стал выше ростом, но был по-прежнему неширок в плечах, издали его могли принять за подростка.

Слуга его, Андрей, оставался при нем.

Когда-то он продал себя логофету за тридцать номисм, чтобы отец и братья купили булочную. Казалось, родные Андрея работали изо всех сил, но отработать те деньги не смогли.

За эти годы Андрей растолстел, и, если бы не одежда, со стороны могло показаться, что это он важный господин.

Прежде думал Константин, что стоит приналечь на книги, и премудрость мира немедленно откроется перед ним. Оказалось иначе — чем больше он узнавал нового, тем больше открывалось неведомого. Он изучил книги Птолемея, Архимеда, Платона и Аристотеля. Фотий познакомил его с медицинскими и юридическими трактатами.

Лев Математик шутил, что Константин в знании арифметики может уподобиться Пифагору, познания в геометрии позволяют ему считаться Евклидом, а умением высказывать суждения он может сравниться лишь с Аристотелем.

Друзья всерьез звали Константина философом.

Бывало, что или Константин, или Фотий, ставший государственным секретарем, узнавали о вновь найденных книгах в каком-нибудь монастыре или частном доме. Вместе они немедленно отправлялись туда.

Чаще это были пустые грамматические и риторические учебники, сборники, составленные из небольших отрывков древних поэтов, историков и ораторов, приспособленные для школьного обучения.

Зато когда они находили старый папирусный свиток с прозой или стихами, которые мир считал уже утерянными, они тут же принимались разбирать расплывшиеся от сырости строки, читали друг другу вслух открытую рукопись, по дороге назад только о ней и говорили.

То, что за тысячу лет до них писали великие авторы, Фотию и его ученикам пришлось восстанавливать заново, и много древних великих книг спасли они для будущих поколений.

Иногда рукопись была писана латынью. Фотий, не знавший латинского языка, с благоговением слушал перевод Константина. Ведь некоторые книги греческих авторов сохранились лишь в латинском переводе.

А Константину было мало трех языков — славянского, греческого и латыни. Один из слуг логофета был образованным пленным арабом. Константин изучил с его помощью язык арабов и письменность.

Он удивлялся, как много времени люди проживают зря. Часами выстаивают на церемониях, чтобы встретить и проводить царскую семью, прокричать вместе другими ей «славу». И хотя сам тоже обязан был являться во дворец на церемонии, ходил туда редко и с неохотой.

— Феоктист, желая с твоей помощью воспитать Михаила, сделал более важное дело — он воспитал для нашей страны ученого, — сказал как-то раз Фотий. — И все-таки не всегда же ты будешь жить при логофете… Михаил подрос и все чаще ссорится с Феоктистом. Ты знаешь историю не хуже меня. Самые великие люди исчезали у нас в одно мгновение. Я думаю, что дело до этого не дойдет, но, если немилость трона падет на логофета, она падет и на его дом. Подумай, не пора ли логофету подыскать для тебя должность? Ведь события могут так повернуться, что уже не он тебе, а ты поможешь ему. Как сказал великий Еврипид: «Противен мне мудрец, кто для себя не мудр».

Каждое утро Феоктист, наскоро съев маслины да хлеб, занимался делами. Он поседел, но оставался по-прежнему быстрым в движениях.

Последнее время выглядел он угрюмо.

О ссорах его с наследником Константин знал не только от Фотия.

Порой Феоктист звал Константина с собой за город.

Верхом они выезжали в луга. Там Феоктист приказывал слугам ехать далеко позади.

— Приходится даже в старых слугах подозревать шпионов. Варда любого из них может подкупить или запугать, — говорил Феоктист. — Варда вовсе испортил характер наследника. Нетрудно понять, зачем это ему нужно — спаивать юного Михаила и потакать всем его нелепым капризам.

Он не ждал ответа от Константина, потому что о дворцовых интригах Константин знал намного меньше. Просто думал вслух.

— Сначала я считал, что Варда просто по недомыслию дозволяет Михаилу совершать все безобразия. А теперь начинаю подозревать тайные планы. В свое время мы со Львом Математиком советовали допустить тебя к Михаилу. Был бы ты ему старшим другом, воспитателем и учителем. Мне казалось, что Варда соглашается с нами. Но согласие то было притворным.

Навстречу приближался всадник. Феоктист сразу прервал разговор и молчал, пока всадник не удалился.

— На днях Михаил в присутствии Варды потребовал у меня отчета по делам казны. Я подумал: «Зачем? Ведь я отчитываюсь перед царицей. И Варда знает об этом. Даже Феофил, уж он-то всех подозревал, мне верил». Однако отказать не мог. Да и бояться мне нечего, я обола не присвоил, и в казне сейчас столько золота, сколько было в редкие счастливые годы.

Феоктист в который раз оглядывался на слуг, не приблизились ли они. Слуги были далеко.

— Представил я им отчет. А Михаил говорит: «Маловато. Я думал, моя казна гораздо богаче». Я оскорбился и отвечаю: «О такой казне ни багдадский халиф, ни франкский король мечтать не могут». А наследник покосился на Варду и говорит: «Ну раз казна такая богатая, она не обеднеет, если я возьму две тысячи номисм». Я молчу, ожидаю, что скажет Варда. А тут и Варда приказывает: «Выдай немедленно две тысячи номисм, если тебе велит мой племянник!» Я выдал, что оставалось делать. Добро бы на пользу, а он наградил ими того самого македонского возничего, Василия. Василий собрал всех пьяниц города и за три дня деньги пропил.

Вечером Феоктист зашел в комнату Константина. Как всегда, взял одну из книг, стал ее листать.

— Тебя уже зовут философом, и я уверен, не зря, — начал он разговор. — А скажи-ка мне, философ, чем занимается философия?

— Познанием вещей божеских и человеческих, — ответил Константин.

— Я хочу поговорить с тобой о вещах человеческих, — сказал Феоктист. — Брат твой, Мефодий, уже стратиг славянской области. Не пора ли и тебе остепениться?.. — Феоктист помолчал, подумал немного. — Ты, конечно, легко можешь найти место учителя. Любой был бы счастлив учиться у тебя, но, я думаю, такое место слишком низко для человека из моего дома. За эти годы ты стал мне более дорог, чем если бы был сыном… И вот что я надумал…

Константин хотел было что-то сказать, но Феоктист, сделав повелительный жест, сказал:

— Подожди. Вот что я надумал. У меня есть крестница, ты знаешь ее — это Мария. О приданом ее можешь не беспокоиться, к тому же она красива, добра. Вы должны пожениться. Женившись, ты получишь сразу воеводство, должность стратига. Отец твой мечтал стать стратигом, но умер лишь друнгарием. Твой брат уже стратиг. Ты получишь соседнее воеводство. Подумай, как это хорошо — два брата, оба правят по соседству. Мне, конечно, жаль будет расставаться с тобой, но я вижу, ты уже достаточно зрел для самостоятельной службы.

Феоктист был доволен.

— Что ты скажешь на это?

Тихо улыбаясь, Константин отрицательно покачал головой.

— Неужели тебе не подходит Мария? Подумай. Лучше жены тебе не найти: богата, умна… — Феоктист взглянул на Константина. — Но, может быть, ты выбрал другую, а я не знаю об этом. Назови ее имя. Любой дом в этом городе будет счастлив породниться с моим. Не стесняйся, скажи мне, кто ее родители. Все остальное я улажу сам.

— Я выбрал невесту давно, — ответил Константин. — Но… она далека от того, что ты предлагаешь мне.

Лицо Феоктиста было удивленным и растерянным.

— Я хочу, чтобы ты был богат, чтобы тебя почитали окружающие. Не век тебе сидеть над книгами… Хорошо, скажи мне, что выбрал ты? Может быть, я в силах исполнить твое желание? — спросил Феоктист, поняв, что согласия жениться он не получит. — Или ты всерьез считаешь, что буквы в этих книгах важнее богатства и почестей?

— Пожалуй, именно так я и считаю, — Константин снова улыбнулся. — Патриаршей библиотеке нужен библиотекарь, хранитель книг. Я был бы счастлив, если бы стал им.

— Это место, конечно, требует от человека большой учености, но оно слишком низко для тебя. Что скажут другие — ведь ты рос в моем доме?

— Это место достаточно высоко для того, кто хочет просветить свой разум, — ответил Константин твердо.

ДИСПУТ

Уже десять лет бывший патриарх Иоанн Грамматик жил в монастыре под присмотром. Когда-то был он вторым человеком в империи, воспитателем и советчиком царя Феофила, а теперь в церковных книгах рисовали на него карикатуры, показывали, как сгорает он в адовом огне вместе со страшными грешниками. Но Иоанн по-прежнему считал себя правым, победивших почитателей икон называл еретиками, рассылал друзьям письма, утверждал, что лишь насилие свергло его. Письма стали известны и во дворце.

Царица Феодора всегда почитала иконы. Даже о муже своем она сочинила легенду, что он в последние дни раскаялся, целовал образ спасителя.

— Не вызвать ли нам этого старика сюда и не устроить ли публичный диспут? — спросила она логофета Феоктиста, когда он в очередной раз докладывал ей о делах в империи. — Пусть все убедятся, что его заблуждения нелепы и вредны.

Хотя Феоктист и сам почитал иконы, сейчас он ничего не мог посоветовать Феодоре. В церковных спорах Феоктист разбирался плохо.

— Воспитанник твой, Константин, недавно принял священнический сан, став патриаршим библиотекарем, говорят, он очень образован в философии, не приказать ли ему вести тот спор?

— Константин, конечно, образован, но ему двадцать четыре года, а Иоанну же семьдесят, и он всю жизнь изучал божественные книги…

— Вот и хорошо, что изучал. Уж если Константин победит его в споре, сразу станет ясно, за кем истина.

— Искусством рассуждать и доказывать ты владеешь в совершенстве, — сказал Фотий Константину, когда узнал о будущем диспуте, — думаю, что ты победишь. Но лучше бы они дали старику умереть спокойно.

К диспуту Константин готовился всерьез. В патриаршей библиотеке он перечитал места из святых книг, в которых говорилось о пользе икон.

Он видел Иоанна Грамматика лишь раз, мальчишкой, в тот момент, когда гнали того верхом на осле, а он пытался спасти его от насмешек толпы.

— На улицах люди только и говорят, что о твоем споре, — рассказывал Андрей, — веселых праздников так не ждут.

Были минуты, когда Константин хотел убежать, скрыться куда-нибудь в дальний монастырь, лишь бы не участвовать в споре с оскорбленным стариком. Ему было и больно и страшно.

— Ты должен победить, — внушал ему Фотий, — выбора нет. Иначе всем нам, твоим учителям, будет плохо.

— Если откажешься, гнев царицы падет и на мою голову, — убеждал Феоктист.

Наконец назначенный день настал.

Зал был полон.

С Константином пришли все друзья — ученики Фотия и Льва Математика.

Иоанна Грамматика привели под стражей, и не было рядом с ним друзей. Те из них, что сидели в зале, даже знака не смели подать.

Старик Иоанн вышел на возвышение так же гордо, был он все так же прям, как и десять лет назад до своего свержения.

Но когда он увидел напротив себя юношу, то на секунду лицо его выдало растерянность.

— Вы что же, посмешище выдумали вместо спора? — сказал он гневно. — Равнять меня с этим юнцом решили? Не пристало мне состязаться с ним!

— Действительно, все превосходство и опыт старости на вашей стороне, — ответил спокойно Константин, — но я готов к диспуту.

— Начинай диспут! Или ты испугался, Иоанн? Тогда сознавайся и кайся! — кричала публика и даже затопала в поддержку слов Константина.

Иоанн взмахнул рукой, словно боец, сделал шаг вперед и задал первый вопрос:

— Скажи мне, юноша, разве христиане поклоняются разобранному кресту?

— Нет, — отозвался Константин, Он пока еще не знал, куда клонит Иоанн.

— А почему они не молятся на части креста?

В зале было совсем тихо. Все хотели услышать, что ответит Константин.

— Потому что сами по себе, в отдельности, части креста — это просто куски дерева.

Иоанн снова поднял руку.

— Тогда скажи мне, почему вам не стыдно молиться на те же куски дерева, которые вы называете иконами?

Константин молчал.

Иоанн отступил назад. Он понял, что победил, и ему даже жалко стало этого худосочного юношу, так храбро вызвавшегося спорить с ним.

Он еще раз взглянул на Константина, хотел жалостливо покачать головой и удивился. Оказывается, у юноши был готов ответ.

— Икона — это действительно кусок дерева. Но ты ошибаешься, когда утверждаешь, что мы молимся дереву. Источник твоего заблуждения — смешение понятий сущности и ее внешней формы. Мы думаем во время молитвы не о дереве, а возносимся мыслями к тому, чей запечатленный образ мы видим.

Что поднялось тут в зале!

Все вскочили, принялись топать, свистеть, кричать. Многие показывали на Иоанна пальцами и хохотали.

Иоанн пытался задать следующий вопрос, но Константин его едва расслышал.

— Какое изображение Господа соответствует действительности, если его рисуют по-разному у греков, латинян, в Египте и Индии?

И на этот вопрос он нашел достойный ответ.

— Скажи, одинаковые ли эти слова? — Тут Константин произнес слово «жизнь» по-латински, по-арабски и по-славянски.

— Конечно, разные, — ответил Иоанн Грамматик, не знавший тех языков.

— Ты ошибаешься. Я произнес одно и то же слово. Как видишь, внешняя форма может быть разная, а сущность одна…

— Хвала Константину! — орали во всю глотку люди, точно так же, как на ипподроме они славили возничего Василия. — Константину-философу слава!

Теперь публике было уже все равно, она считала Константина правым, что бы он ни говорил.

Из задних рядов стал проталкиваться монах с рыжими лохматыми волосами. Наконец он вырвался на середину, подскочил к Иоанну, наставил на него палец и визгливо закричал:

— Ты! Ты у святого образа Димитрия глаза выжег! В келью ему икону повесили, — стал объяснять монах, почти рыдая, — а он глаза на ней выжег! Тьфу на тебя! — И монах плюнул в лицо Иоанну.

Толпа улюлюкала. Константину показалось, что о нем, об их споре уже забыли, но тут из зала крикнули:

— Философ! Ты там ближе стоишь. Хватит с ним спорить! Глаза ему надо выколоть, а не спорить!

— Выжечь глаза! Выжечь! — подхватила публика.

Наконец стража увела Иоанна, и Константин подошел к своим друзьям.

Его поздравляли с победой. Феоктист при всех крепко обнял его, сказал, что завтра царица выдаст ему награду.

На улицах народ шумно радовался при его появлении.

А ему было пусто и горько. Не такой победы он хотел.

Он хотел честного боя и честного спора. Он хотел убедить гордого старца, а вовсе не победить его. И он бы убедил, он был уверен в этом. Но какое может быть убеждение, если каждое твое слово поддерживает беснующаяся толпа!

Константин вспомнил стихи Касии, те самые, которые обсуждали ученики в его первый день учения у Фотия:

Лучше потерпеть поражение,
Чем одержать недостойную победу.

Сейчас он еще сильней почувствовал глубокий их смысл.

На другой день Феоктист радостно сообщил:

— Варда и Михаил приглашают тебя завтра на праздничный обед. Ты будешь самым почетным гостем.

Константин не любил дворцовые обеды с пьянством и нелепыми разговорами.

— Не вздумай отказаться, — Феоктист улыбнулся. — Это твоя обязанность, здесь твоей воли нет. — Тут же его лицо стало серьезным. — А может быть, тебе удастся воздействовать на Варду. Трудно мне с ним в последнее время.

Через некоторое время Феоктист вдруг сказал с сожалением:

— И все-таки жалко его! Вздорный старик, а жалко.

— Ты о ком? — удивился Константин.

— Да все о нем же, об Иоанне. Наказали его плетьми, выкололи глаза и отправили в монастырь.

— Глаза! — Константин даже задохнулся.

Он вспомнил гордый, пронизывающий взгляд старика.

Феоктист удрученно махнул рукой.

— Варда припомнил, как старик публично укорял его: «Проще молиться идолам и жить в беспутстве и пьянстве, чем вести честную праведную жизнь». Теперь, после плетей, старик долго не протянет.

Когда Константин вышел на улицу, его вновь приветствовали прохожие.

Им было весело, они болтали о лошадях, о знаменитой великанше, которая приехала в столицу и показывалась за деньги.

На углу сидел нищий. Он тянул руку далеко вперед, лицо его было опущено вниз.

Константин поравнялся с ним, и нищий неожиданно поднял голову — вместо глаз у него были гноящиеся раны.

Константин отшатнулся, с трудом удержав крик, и, не обращая внимания на удивленно оглядывающихся прохожих, побежал к дому.

Он бежал, и лишь одна мысль билась в его голове. Это была строка из «Троянок» Еврипида: «О, скольких тяжких бед вы, эллины, виной!»

— О, скольких тяжких бед вы, эллины, виной! — повторил он уже вслух.

Утром он покинул этот город.

Он решил укрыться в монастыре, где-нибудь подальше, где никто его не узнает. Назваться другим именем.

Пусть он не думал, что результатом диспута будет ослепление старца. Но он не должен был приходить на диспут сам. Он вспомнил, как его уговаривали Фотий и Феоктист: «Только победа, иначе будет плохо и нам!»

Нельзя жить так, чтобы твоя воля зависела от чужой.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Константина искали полгода и не могли найти.

Он жил в хижине на морском берегу. Слуга Андрей был вместе с ним.

Кругом было пустынно, тихо.

Видимо, прежде здесь уже жили монахи, потому что стояло несколько жилищ. Потом это место запустело, обезлюдело.

Впервые в жизни Константин сам, своими руками возделывал землю, подправлял стены дома.

Иногда вместе с Андреем они ловили рыбу.

Жизнь была проста, и никогда он не чувствовал себя таким свободным.

Вечерами, сидя на остывающей морской гальке, Константин любил смотреть, как уходит солнце, любил думать о мире и о себе.

Вдалеке на горе стоял большой монастырь. Оттуда Андрей приносил муку, чтобы печь хлеба.

Однажды он пришел, и вид его был виноватым.

— Похоже, я выдал твою тайну.

— У меня нет тайн, но что сделал ты?

— Я разговорился со стариком монахом. Он всю жизнь был рабом, но ведь по закону ушедший в монастырь получает свободу. Он и захотел хоть в старости пожить вольно. Я ему в ответ о своей жизни тоже рассказал и о тебе заодно — даже не заметил. А он говорит: «Так ведь господина твоего ищут. И в нашем монастыре конники стоят, иноков расспрашивали».

Конники появились очень скоро.

Это были два крепких молодых парня во главе с сотником.

— Велено вас доставить в столицу незамедлительно, где бы вы ни были, — сказал сурово сотник, доставая из сумы приказ логофета Феоктиста, свернутый в трубочку. — Немедленно собирайтесь — и в дорогу.

Андрей принялся увязывать книги.

— Вам что, — говорил он Константину, косясь на конников, — а с меня логофет плетьми кожу спустит.

— В приказе только обо мне. Про тебя там нет ни слова.

Конник услыхал их тихий разговор и стал подозрительно приглядываться.

— Эй, господин, что это вы там шепчетесь? — упрекнул он. — Уж не сбежать ли задумали?

Потом повернулся к Андрею.

— Ты тут живешь или пришлый? Откуда взялся?

Раздумывать было некогда.

— Пришлый он, пришлый, — ответил за него Константин, — из другого монастыря пришел.

— А пришлый, так пусть и убирается, откуда явился. Давай, давай, не задерживай господина. Нам еще награду за него надо получить до праздников.

Константин и Андрей простились молча, лишь взглядами.

Андрей отправился на гору, туда, где виднелись стены монастыря. Там ждала его свобода.

Константин сел на коня и, окруженный конниками, двинулся к столице.

* * *
— Я нашел тебе прекрасное дело, — предложил Фотий. — Будешь преподавать философию в университете у Льва Математика. Ты лучший мой ученик, и лишь тебе можно доверить кафедру.

Константин согласился. Университет предоставлял скромный дом и самостоятельный заработок.

Вечерами он встречался с Фотием, как и раньше, в годы учения, обсуждал с ним спорные места из книг, часто говорили они об истории, о религии.

Порой Константину становилось страшно от этих разговоров.

Фотий мог с легкостью доказывать, что в человеке живут две души, а не одна, как говорила христианская вера. В следующий раз он издевался над самым священным в стране — над императорским званием.

— Вдумайся только в эти слова: «василевс ромеев» — царь римлян. Да разве мы римляне?

«Верит ли он в бога, есть ли для него что-нибудь святое?» — спрашивал себя Константин, хотя и хорошо знал ответ на этот вопрос.

Солнечная эллинская культура, которую пытались уничтожить охристианенные народы, — вот что было святым для Фотия.

Сейчас эту культуру греки могли забыть вовсе. И Фотий повторял, что цель его — собрать обломки прекрасного, которые еще не успели исчезнуть во времени. Он обязан сберечь их для будущих поколений, для того он трудился всю жизнь, писал трактаты, составлял антологии, библиографии.

На тихой улице, где жил Константин, появилась роскошная свита всадников.

Любопытные сбежались посмотреть на них.

— Логофет Феоктист приехал навестить Константина Философа, — объясняли родители мальчишкам.

Константин боялся, что логофет посчитает его неблагодарным, обидится, готовился, возвращаясь в столицу, к разговору долгому и трудному.

Но Феоктист, обняв его, сказал:

— Я много думал о тебе эти полгода. Пожалуй, не прав я был, когда хотел вырастить из тебя логофета или стратига. Ты другой человек, и жизнь у тебя должна быть другая.

ГИБЕЛЬ ЛОГОФЕТА

Несколько лет прошли спокойно.

Константин учил философии в университете, отыскивал с Фотием затерянные книги, углублял познания в языках.

Однажды болгары с реки Брегальницы попросили у Византии прислать священника. Раньше они были язычниками, а теперь решили креститься.

Послали Константина Философа. Лучше его мало кто знал язык славян.

Константин съездил, рассказал им о боге, рае и аде, крестил их в святой воде, читая молитвы, и стали люди, заселившие берега Брегальницы, христианами.

— А дальше что нам делать? — спросили новые христиане Константина.

— Жить жизнью праведной, не обижать друг друга и соседей, просвещать свой разум.

Говорил он это, но уже понимал, что советы его пропадут без пользы.

Не могли они просвещать свой разум. Не было у них ни одной книги. Потому что азбуки у славянских народов не существовало по-прежнему. Хотел Константин Философ оставить им какую-нибудь книгу, да что толку — не могли болгары с Брегальницы прочесть в ней ни слова: ведь книги у Константина были на греческом, а греческого они не знали.

И понял он, что просвещение народа без книг на родном языке подобно попыткам писать вилами по воде.

Вечером, накануне отъезда Константина, жители решили отпраздновать свое просвещение. Они врыли в землю большой крест, подвели к нему двух быков, зарезали их, обрызгали крест бычьей кровью. Потом двух пленных привели и уже взялись за топоры.

Тут выбежал из хижины Константин и впервые в жизни стал громко кричать, понося своих христиан.

Те топоры оставили, но удивились.

— Ведь бога надо умилостивить. Сначала мы ему двух лучших быков отдали, а теперь дарим двух слуг.

Приказал Константин развязать несчастных пленных — старика и юношу. И снова стал объяснять, что это прежним идолам требовались жертвы, а христианскому богу самое главное — честная жизнь. Слушатели недоверчиво кивали головами.

— Что же за бог такой, если он дары не принимает?

На том и кончилось крещение болгар с реки Брегальницы.

— Не крещение это, а издевательство. Издевательство над народом и святым делом. Что толку от крещения, если народ остается непросвещенным! — Глаза Константина гневно горели, голос срывался.

— Я согласен с тобой. — Фотий, как всегда, был спокоен и говорил с усмешкой. — Но как ты хотел просвещать их? Дать им наши книги, научить нашему языку и заставить забыть родной?

— Нет, только не это! — Константин заходил по комнате.

— Я знал, что ты не согласишься. Назову еще один способ: перевести наши книги на их язык. Но для этого народ должен иметь письменность. У болгар на Брегальнице, как я знаю, письменности нет.

— Но ведь письменность можно создать. И не один болгарский народ в ней нуждается — все славяне, другие страны…

Фотий посмотрел на Константина с грустью.

— Видимо, ты не представляешь, о чем говоришь сейчас. Сколько ты знаешь храмов хотя бы в Константинополе?

— Немало.

— Именно немало, и у каждого был свой архитектор. А много ли ты знаешь людей, способных создать письменность? Да это потрудней, чем в одиночку построить храм. И потом, разве церковь так легко разрешит переводить священные книги на варварский язык? Или ты не думал обо всем этом?

— Об этом я думал, — сказал Константин, но тут же оборвал себя. Уже несколько дней горели в нем мысли о письменности для славян, но пока это были лишь мечты, и делиться ими было рано. Даже с Фотием.

Через два года Константин возвращался в столицу из новой поездки. Рядом ехали два его помощника, следом двигался большой отряд. Вместе с вооруженными всадниками тащились на мулах изможденные люди.

И когда показались вдалеке стены столицы и купола родной Софии, принялись они счастливо креститься. Это были пленные греки. Теперь Константин возвращал их домой из арабской неволи.

Логофет Феоктист послал Константина к арабам.

— Во-первых, ты вызволишь наших пленных людей. Во-вторых, поддержишь христиан, которых угнетают арабы. А в-третьих, сарацины обязательно устроят диспут.

Спутники Константина ехали по арабскому городу, тесно прижавшись к своему начальнику. Константин был моложе многих из них, но боязни он не выказывал.

— Смотри, гадости какие на дверях нарисованы! — шептались спутники.

И правда, на некоторых дверях были намалеваны отвратительные чудища, адовы твари, всяческие непристойности.

На диспут собрались самые ученые из мусульман, умудренные в астрологии, геометрии и других науках. Бородатые старцы в чалмах, они радовались молодости своего противника.

И конечно, первый вопрос был о тех непристойных чудищах на дверях домов.

— Какой в них смысл углядел молодой христианский философ? — спросили старцы, усмехаясь.

— Я увидел эти демонские образы на некоторых дверях сразу, как только въехал в ваш город, — ответил Константин. — Полагаю, что в домах тех живут христиане, демоны же бегут прочь из них. Зато внутри домов, где нет таких знаков, свободно живет все, что противно человеческому разуму.

Мусульманские мудрецы уже не усмехались — в присутствии эмира молодой иноземный противник сразил их в самом начале диспута.

А когда Константин стал цитировать наизусть святую книгу — Коран, да еще на арабском языке, все поняли, что он знает тонкости мусульманской религии не хуже собравшихся старцев.

Эмир засмеялся, махнул на своих мудрецов рукой и приказал прекратить спор.

— Мы убедились, что уважаемый посол богат пищей духовной, теперь пусть он убедится, что мы не менее богаты пищей земной, — сказал он, приглашая Константина на обед.

За обедом эмир еще раз высказал восхищение тем, что Константин хорошо говорит по-арабски.

— Лишь редкий образованный из арабов способен высказываться так красиво, как ты. Если юные из вас настолько умудрены знанием, что можно сказать тогда о ваших учителях!

Весь следующий день Константин обсуждал с эмиром договор о перемирии и торговле.

Рядом сидели писцы. Они записывали пункты договора на двух языках: греческом и арабском.

— Уже третий день я удивляюсь твоему здравомыслию. Можно подумать, что ты всю жизнь составлял подобные договора, — сказал эмир, когда писцы поставили последнюю точку. — Сначала я решил, что ты преуспел лишь в философии. Теперь я должен сказать, что и практические дела ты вершишь успешно. Сколько платит тебе твой царь за службу? Не подумай, что это лишь любопытство. Я готов платить тебе втрое больше, если ты перейдешь на службу ко мне. Ты будешь окружен почетом, известностью.

Такие случаи были. Даже один из учеников Льва Математика поступил на службу к арабам.

— Ты образованный человек и наверняка знаешь, что Александр Македонский предпочитал казнить перебежчиков, — ответил Константин.

— Твой ответ достоин человека твоего звания, — проговорил эмир.

По договору Константин получил бывших рабов, а теперь снова свободных граждан Византии.

Они приближались к родной столице, и каждый был счастлив. Освобожденные греки продолжали креститься на купола Софии и утирали слезы умиления. Воины радовались концу опасного похода — арабы, о которых рассказывали столько страшного, не изрубили их на куски и не бросили на съедение шакалам.

Константин и сам радостно смотрел на городские ворота — ему, руководителю посольства, было трудней всего.

Наконец и городские ворота они проехали.

И тут на пути им попалась большая компания гуляк. Молодые сытые парни, дети зажиточных ремесленников, пели развеселые песни, окружив человека в одежде священника.

Но странное дело — священник не бранил их, он сам распевал с ними, а желающих окроплял уксусом вместо святой воды.

Всадники из свиты Константина хотели было схватить эту компанию, отвести всех к эпарху, но Константин приказал не вмешиваться.

Они уже приближались к площади Константина Великого, когда им встретилась совершенно странная процессия.

Процессия эта запрудила всю улицу, издалека слышалось ее нестройное развеселое песнопение.

Впереди шел придворный шут в одежде самого патриарха. Он гримасничал, нелепо подпрыгивал, и края одежды волочились у него по земле.

Следом за ним брели одиннадцать человек из дворцовой гвардии. Они были одеты в одежды константинопольских епископов: в ризах, шитых золотом. Следом шла толпа из придворной челяди, переодетая в костюмы священников и дьяконов. Их окружали городские пьяницы, а в середине всей группы возвышался возничий Василий. Время от времени он нагибался к человеку в одежде императора, доставал из сумки, висящей у того на поясе, деньги и бросал их в толпу.

На этот раз не выдержал и сам Константин. Он подъехал к толпе ближе.

— Кто дозволил вам гнусный маскарад? — крикнул он ближайшему дворцовому слуге в одежде дьякона. — Прекратите постыдное издевательство над патриархом и императором!

— Кто дозволил, говоришь? — пьяно ухмыльнулся он. — А сам император Михаил и дозволил.

Константин вгляделся: в императорской одежде вышагивал действительно император Михаил. Он был пьян, едва держался на ногах и цеплялся за Василия.

С царем, особенно пьяным, спорить было опасно.

— Всем назад! Обойти площадь по боковым улицам, — скомандовал Константин. Он не хотел, чтобы его спутники видели эту компанию.

— А ведь в середине-то сам царь! — удивленно сказал все-таки один из всадников.

Освобожденные греки, которые умиленно плакали при виде константинопольских стен, были поражены больше всех.

«Что-то произошло страшное, — подумал Константин. — Так просто царь не вышел бы на улицу».

Они отъехали от площади совсем немного, и вдруг Константин услышал.

— Эй, Философ! Повороти-ка коня!

Константин обернулся.

Перед ним стоял возничий Василий.

Теперь он казался совершенно трезвым.

— Я хочу тебя предупредить, — сказал Василий тихо и оглянулся, потом опять быстро заговорил: — К логофету в дом не ходи. Понял?

— Нет.

Василий вздохнул мученически, оттого что приходилось объяснять уже всем известные вещи.

— Я смотрю, ты издалека приехал, не знаешь наших новостей. Логофет твой оказался изменником. Варда приказал его арестовать прямо во дворце, и вчера его казнили. Царица Феодора отправилась в монастырь на поселение. Теперь у нас правит сам царь Михаил и помогает ему Варда.

Он взглянул на ошеломленного Константина, хлопнул его по плечу и засмеялся.

— Вот так-то, Философ! Да ты не бойся, я царю уже сказал: «Логофет сам по себе, а Константин Философ тоже сам по себе. Они даже в разных домах жили». Я ведь теперь в личной охране самого царя.

До Константина дошел не сразу страшный смысл слов Василия.

— Главное — веди себя тихо, — услышал он последний совет Василия. — Логофета твоего нет, а ты ведь пока живой.

Константин приказал своим ехать к эпарху без него, а сам бросился к Фотию.

— Объясни, зачем они убили Феоктиста? — Константин, как был в дорожной пыльной одежде, ходил по рабочей комнате учителя. — Уж я-то знаю, он только и думал, как бы продлить в государстве покой да увеличить казну царя!

Фотий зло усмехнулся.

— Да тем-то он и не подошел Михаилу, что был чересчур серьезен. Дурачился бы вместе с ним, стал бы лучшим другом.

И Фотий рассказал о том, что произошло.

Михаил хотел жениться на Евдокии Ингерине, знатной, но глупой девушке. Феоктист и Феодора запретили ему. Михаил был взбешен. Этим воспользовался Варда.

Люди Варды внезапно окружили во дворце Феоктиста, схватили его и увели в темницу.

Варда тут же объявил во дворце, что он раскрыл измену. Михаил подтвердил это.

Теперь на пути к трону Варде мешала собственная сестра, мать Михаила царица Феодора.

— В монастырь ее! Сегодня же в монастырь! — тотчас распорядился Михаил, когда Варда осторожно заговорил с ним о том, что и она будто бы помогала готовить Феоктисту измену.

— Сначала я испугался за тебя, — продолжал Фотий. — Вдруг Варда решил сослать в монастырь и тебя.

— Я и сам не останусь здесь!

— Лев Математик вчера, как бы нечаянно, заговорил с Вардой о тебе. Варда сразу успокоил его: «Пусть остается в столице. Я знаю, он не замешан в измене».

— Я уеду из Константинополя, — повторил Константин.

На другой день Константин покинул столицу.

КОРОНОВАНИЕ В ЦЕПЯХ

Отступление

Деда царя Михаила тоже звали Михаилом.

Сначала он не был императором, а был обычным страгиотом-солдатом из бедной семьи. Он едва умел читать, но в битвах показал умение и силу, стал опытным военачальником.

В трудный момент он помог укрепиться на престоле Льву Пятому, и тот приблизил Михаила к себе.

Лев Пятый был жесток. Ежедневно в ямы за городом бросали десятки казненных жителей. Недовольные жестокостями стали готовить заговор. Возглавить переворот они предложили Михаилу. Михаил согласился.

23 декабря 820 года, за день до большого праздника — рождества, заговор был раскрыт. Михаил схвачен.

Император приказал немедленно сжечь бывшего друга, неудачливого заговорщика, в бронзовой скульптуре быка на площади.

На площадь привезли уже дрова, но царица попросила мужа отсрочить казнь.

— Даже злейших врагов не убивают во время праздников, — уговаривала она, — это грех.

Император согласился. Он повелел сжечь Михаила наутро после праздника.

Михаила заковали в цепи, увели в дворцовое подземелье.

Вечером за час до праздничной церковной службы друзья Михаила переоделись певчими и проникли в дворцовую церковь. У каждого под одеждой был спрятан кинжал.

Началось торжественное богослужение. Телохранители стояли вдали от царской семьи. И тут неожиданно «певчие» бросились к императору, в одно мгновение закололи его кинжалами. Ошеломленные телохранители в страхе прижимались к стене. Восставшие не теряя времени кинулись в подземелье, вытащили оттуда закованного в цепи Михаила, привели его в храм и немедленно короновали.

— Мы слушаем твое первое императорское повеление, приказывай! — сказали друзья, падая на колени перед новым царем.

— Снимите с меня цепи, — ответил император.

Это было его первым повелением.

Таких приказов не отдавал еще ни один император в истории.

Лишь девять лет царствовал Михаил. После его смерти в октябре 829 года императором стал сын Михаила Феофил — двадцативосьмилетний образованный человек, воспитанник Иоанна Грамматика. В свободное от войн и государственных дел время Феофил сочинял церковные гимны.

Отец его, воин-стратиот Михаил, вышел из Амория. Там жили бабка и дед Феофила.

Теперь на месте знаменитого города из кирпичных обломков прорастала сорная трава. И не было отважного воина, полуграмотного царя Михаила, не было мудрого Феофила, династию продолжал юный пьяница, капризный и вздорный Михаил Третий.

ОЛИМП НА ГОРЕ

Говорили, что некоторые отважные монахи взбирались на снежные вершины этой малоазиатской горы.

Лицо им обжигало жестокое солнце, яркий снег ослеплял глаза, но если прикрыть лицо и глаза ладонью, то можно, увидеть в дальней шири Черное море и Босфор с окаймляющими его холмами. А сразу за проливом — главу Софии, всю Пропонтиду можно увидеть с синеющими фракийскими берегами, с ее островами, узкими заливчиками. На востоке лежат под горой зеленые равнины Галатии, Мизии, Вифинии, на юге — серые горные цепи Фригии, а на севере, прямо под горой, плещут, отражают солнце три озера, окруженные рощами. Светлая, сияющая, праздничная гора Олимп.

И не зря любили селиться пришлые люди именно здесь. В рощах, у озер и горных речек жили они в одиночку и маленькими монастырями.

Не зря и Мефодий выбрал для жизни именно это место, когда решил бросить службу стратига.

Прямодушный человек был Мефодий. И когда ему было велено усмирить восстание славян в соседней области, он отказался. Варда удвоил налог с тех славянских поселенцев, их восстание Мефодий считал справедливым.

Сейчас жил он в крохотном монастыре, домов в десять. Каждый здесь кормил себя сам, работал на винограднике, разводил овощи, никто не мешал другому размышлять о мире и о своем месте в этой жизни.

А потом и Константин к нему приехал.

Братья не виделись четырнадцать лет, всю взрослую жизнь.

И показалось Константину в первый момент, что он отца своего встретил, так Мефодий был на него похож. Такой же высокий крепкий, с добрым лицом и веселыми глазами.

Рассказали они друг другу о том, кто как раньше жил, о своих прошлых печалях.

Иной бы удивился, слушая жалобы братьев. Не понял бы, чего же все-таки хотели они, если от богатства да славы отворачивались.

Но братья хорошо понимали друг друга. Обоим независимость была дороже богатства и славы.

И почувствовал Константин уже в первый тот день, что ближе, роднее, чем старший брат, нет у него человека.

А Мефодий то же самое подумал о младшем брате.

Выходил рано утром Константин из хижины, а кругом прохладные рощи, да в небе сияющая вершина Олимпа. На узкой, отвоеванной от рощи полосе огород. Сверкают листья брильянтовыми каплями росы, горный ручей перекатывает камни. Иногда дикий зверь выскочит из чащи, замрет, уставится в удивлении на человека, поймет, что опасности нет, и тихо отойдет назад за дерево.

Вслед за Константином появлялся и старший брат Мефодий.

И начинался у них задушевный разговор о жизни, о книгах.

Книги, какие надо, пересылал им Фотий. Фотий по-прежнему жил в столице, по-прежнему были у него молодые ученики, по-прежнему сочинял он свои ученые труды.

А потом случилось с ним нечто невообразимое.

Молодой император Михаил и Варда рассорились с патриархом Игнатием.

Игнатий был человек серьезный и строгий, ему не нравилось, что по городу всякий день, а то и ночью шатается пьяная компания императорских собутыльников.

Во время торжественной службы патриарх при всем народе отказал Варде в святом причастии. Этого оскорбления дядя царя снести не мог.

Варда решил убрать Игнатия с церковного престола, а поставить патриархом своего человека.

И показался ему самым подходящим на место главы всей византийской церкви Фотий.

«Науками занят да книгами, не будет лезть с поучениями и запретами», — думал Варда.

Так постепенно исполнялась тайная его мечта. Был он прежде лишь братом императрицы. А теперь один управлял страной. Михаил лишь назывался царем — важней государственных дел были ему зрелища и конюшни.

Фотий удивился, когда Варда предложил стать ему патриархом.

— Как же это — из мирян да вдруг в патриархи?

Был Фотий для церкви человеком из суетной жизни, лицом вовсе не духовным. Не знал он, ни как службу вести, ни какие когда молитвы читать.

С другой стороны, отказаться было невозможно. Откажешься быть другом — назовут врагом. Сразу попадешь в немилость. Попадешь в немилость — угодишь в ссылку. И разгонят круг его учеников, и не будет в столице ни школы глубоких знаний, ни тех книг, которые всю жизнь собирал он.

И о стране своей Фотий тоже думал. В стране жили десятки разных народов. Все они ждали добрых дел и умных решений от молодого царя.

Страну окружали воинственные племена. На границах ежедневно велись бои. Действительно, он, Фотий, был сейчас единственным человеком, который осторожными советами мог оградить Византию от бед, сохранить ее величие.

Фотий согласился.

Утром его постригли в монахи, на следующий день он был поставлен чтецом, на третий стал иподьяконом, затем дьяконом, потом священником. На шестой день он был рукоположен в епископы и получил патриарший жезл.

А как выбрали его патриархом, сразу понадобился ему Константин.

ПОСОЛЬСТВО В ХАЗАРСКУЮ ЗЕМЛЮ

Богата, сильна была хазарская страна в то время.

Занимали хазары земли на Кавказе и в Крыму, приморские степи. Славянские племена — вятичи, северяне и радимичи — платили им дань. Подчинялись и поляне с тех пор, как три легендарных брата: Кий, Щек и Хорив — построили на Днепре городище Киев.

Брат Варды стратиг Петрона помогал хазарскому царю-кагану строить на Дону крепость Саркел. Сам Фотий иногда вспоминал, что течет в нем и хазарская кровь.

Не знал хазарский каган, что страна его доживает в почете последние десятилетия.

Уже варяги и славяне — дружинники Аскольда и Дира — поселились в Киеве и освободили племя полян от дани хазарскому кагану. Теперь готовили они легкие свои корабли, чтобы двинуться по рекам за богатой добычей в хазарские земли, а потом и до самого Константинополя их корабли доплывут.

А после пойдет к Киеву дружина новгородского воеводы Олега с малолетним сыном князя Рюрика Игорем. Объединят они силы двух городов — Новгорода и Киева. Сын Игоря, князь Святослав, и разобьет хазарское царство, разгромит столицу — город Итиль, что стоял на Волге в ста километрах от Каспия.

А вскоре придут на хазарскую землю лихие половцы. А половцев развеет по свету конница хана Батыя. И не останется в мире ни одного человека, который мог бы назвать себя хазарином.

Лишь русские былины вспомнят о том, как боролись богатыри Добрыня да Илья Муромец с необыкновенным великаном козарином.

Во времена императора Феофила принял хазарский каган иудейскую веру.

Окружали его страну и мусульмане, и христиане, и язычники. Часто подступали к нему мусульманские посланники от хорезмийских шахов или сарацин и требовали:

— Прими нашу веру, а всех иноверцев гони со своей земли.

Того же требовали от кагана христиане.

Решил хазарский каган еще раз проверить, чья вера вернее. Пригласил он на диспут философов.

С этим и прибыли послы от кагана в Константинополь к патриарху Фотию, императору Михаилу и Варде.

Фотий вызвал немедленно Константина.

Братья решили поехать вместе.

В честь послов город украсили разноцветными шелками. Ювелиры выставили на витринах лучшие свои украшения.

Послов провели по роскошным палатам царского дворца.

Они приблизились к трону, и механические львы, сделанные Львом Математиком, поднялись с грозным рычанием. А потом на золотом платане пели механические птицы, каждая свою песню.

Послы были потрясены красотой и богатством палат, напуганы механическими животными.

Затем, как положено, их повели на службу в великий храм премудрости божьей, Софию, чтобы там окончательно повергнуть в благоговение перед Византией и богом, которому молился византийский народ.

Послы дивились на росписи и мозаики, высоко задирали головы. Мир внутри храма казался необъятным, уходящим в небеса.

Службу вел сам патриарх Фотий в роскошном своем патриаршем облачении. Прекрасные голоса певчих сливались в единый хор, вторили словам патриарха, и могло показаться, что это сами ангелы на небе соединились для общего пения, так сладко и восторженно звучали божественные гимны.

Послы удивлялись всему, громко цокали языками. Ни один народ так красиво не славил своего бога.

Константин тоже удивлялся. Слова молитв он знал наизусть, и ему показалось, что Фотий произносит их как-то нечетко.

Все стояли в отдалении от патриарха. Лишь несколько человек были приближены к нему, вместе с ними и Константин.

Незаметно он подошел к Фотию еще ближе. И тут ему открылось удивительное.

Вместо молитв главный священник мира Фотий быстро, скороговоркой произносил стихи, сочиненные древним Гомером.

Поэмы, созданные языческими эллинами, Фотий знал. Выучить же молитвы он так и не удосужился…

Торжественная служба продолжалась, и хазарские послы по-прежнему восторженно цокали языками.

— На днях в Хазарию мы должны направить посольство, — на другой день сказал Фотий братьям. — Сами знаете, как важно нам поддерживать дружбу с хазарами. К тому же дошли до меня сведения, что начали там притеснять христиан. Все помнят, как удачно ты, Константин, провел посольство к сарацинам, помнят и твой диспут с муллами. Посольство должен возглавить человек образованный и осторожный, умеющий побеждать в диспуте и вести важные дела. Кроме тебя, Константин, другого такого человека я не знаю.

— Я тоже готов поехать с братом. — Мефодий поднялся со своего места.

— Знаю, что вы решили больше не расставаться. Но тебя я пошлю в другую землю — к болгарскому царю Борису. Сейчас мы снова заключили мир с Болгарией. Борис — хороший воин, он уважает людей крепких, суровых. Попробуй подружиться с ним и склонить его к нашей вере.

Константин слушал Фотия с удивлением. Прежде он знал человека, влюбленного в старинные книги, в солнечную культуру эллинов, готового рассуждать на любые запретные темы.

Теперь Фотий не рассуждал, он говорил коротко, строго.

На столе у Фотия лежала начатая рукопись. Судя по нескольким фразам, которые успел прочитать Константин, Фотий писал религиозный трактат — историю христианских ересей.

«Что ж, патриарху и положено писать религиозные книги, даже если он не учил слов молитвы», — подумал Константин.

Будь в соборе во время службы кто-то другой, а не Фотий, Константин возненавидел бы его за святотатство.

Фотию можно было простить все. Он был выше простого неверия.

— Вы подумайте о моей просьбе, — проговорил Фотий, — и завтра скажете о решении.

— Я уже подумал и готов ехать, — ответил Константин.

— Я тоже готов выполнить твою волю, — сказал Мефодий.

Из столицы поплыл Константин на царских кораблях через пролив Босфор вдоль берегов Черного моря, звали его тогда Хазарским. Потом корабли пристали к древней крепости Херсонес. Был Херсонес когда-то землей эллинов, потом стал окраиной Римской империи, теперь принадлежал Византии.

От Херсонеса к хазарскому кагану дорога шла по степям, где кочевали чуждые племена, бродили разбойничьи дружины.

Константин снаряжался в путь, и не покидала его тайная мысль. В тех окраинных землях на каменоломнях работал 760 лет назад сосланный из Рима языческим императором Траяном третий от легендарного апостола Петра римский папа Климент.

«Неужели навсегда утеряны его останки и нельзя их отыскать?» — думал Константин.

ИСТОРИЯ СТАРЦА КЛИМЕНТА

Отступление
Рим, столица церкви, почти не упоминается в главной книге христиан — в Новом завете.

Римским проповедникам это казалось обидным.

За следующие века они сочинили так много легенд о первых римских священниках, что окончательно затемнили их исторические образы. Сегодня трудно сказать, была ли в основе хотя бы некоторых из легенд правда.

Древние сказания говорят, что любимый ученик Христа Петр пришел проповедовать свои взгляды в Рим. Там Петр вступил в состязание с местным волшебником Симоном магом. Симон сразу решил показать свою силу и при помощи дьявола приподнялся от земли, завис в воздухе. Петр в ужасе призвал на помощь имя своего божественного учителя, и маг немедленно грохнулся на землю, сломав обе ноги.

Петр решил не оставаться в нечистом городе. Рано утром он подошел к воротам и там неожиданно встретил самого Христа.

— Господи, куда идешь ты? — воскликнул он в ужасе.

— В Рим, чтобы быть вторично распятым, — ответил учитель.

Апостол понял, что должен вернуться в город, и не покидал его больше до смерти.

В память об этой встрече римляне построили небольшую часовню и назвали «Господи, куда идешь ты?». А Петра они считают первым римским папой.

По тем же сказаниям, погиб Петр после великого пожара, который устроил император Нерон. При этом императоре в Риме произошли первые казни христиан.

Легенды рассказывают, что Климент родился в Риме и был сначала язычником.

«Прежде обращения ко Христу я молился дереву и камням», — говорил о себе Климент.

Он принял веру Петра, делил его страдания, труды и опасности, был любимым и самым близким к Петру человеком.

Климент стал третьим после Петра римским папой и управлял церковью от 92 до 101 года.

Возможно, что он и дальше управлял бы ею, он был крепок телом и духом, но император Римской империи Траян на третий год своего царствования решил, что настала пора вовсе покончить с христианами.

Государственной религией была тогда языческая, и от христиан пока ничего полезного не ждали.

Император сослал многих из них в окраинные земли империи.

Святой Климент попал в каменоломни Херсонеса Таврического.

Стал он обыкновенным каторжным, которого с утра гоняли на тяжелую работу римские легионеры.

Но и тут он старался утешить своих собратьев по религии, а где возможно, обращать язычников в христианскую веру.

О жизни его в Херсонесе рассказывается много чудес.

И каторжные и легионеры страдали на сухом берегу от жажды. Питьевой воды не хватало. Люди глотали иссохшими ртами раскаленный воздух, и хриплые стоны раздавались из их груди.

Однажды собрал Климент толпу язычников, громко, чтоб слышали все, помолился и ударил тяжелым посохом в камень.

Сейчас же камень отошел, а из-под него забил тонкий ручей чистой воды. Ручей быстро расширился и превратился в источник, способный напоить всех желающих.

Припали к воде язычники, испробовали ее и решили, что все они немедленно примут веру Климента, раз его бог помогает ему даже воду из-под земли добывать.

Есть такие люди в разных странах. Они могут с помощью тонкого прутика отыскать под землей руду или воду. Удивительные способности их изучает наука. Возможно, и Климент знал тайны этого ремесла и, озабоченный, чем бы удивить язычников, бродил в поисках подземной воды.

Начальник легионеров написал в столицу доклад о том, что Климент своими делами обращает в христианство сотни местных жителей. Из Рима пришел ответ, как поступить с проповедником.

Перед казнью Климента долго мучили, а потом привязали к якорю и бросили в море, чтобы христиане не оказали почестей всплывшему его трупу.

Были и другие легенды. Говорили, что тело Климента бросили на небольшой глубине, и христиане вытащили его. Они похоронили его вместе с якорем на пустынном острове около Херсонеса.

НАХОДКА

Через сотни лет запустела земля херсонесская.

Когда-то были здесь огороды, луга, виноградники. Кочевые орды одна за другой проходили по культурным землям, вытоптали они луга, выжгли виноградники, заросли и окаменели с тех пор огороды.

Невежественные, полудикие люди окружали херсонесскую крепость. И жители Херсонеса иногда по нескольку лет боялись покидать каменные защитные стены.

Хорошо еще, что в древние времена вырыли жители глубокие колодцы далеко за стенами города и шла оттуда по водопроводам вода.

Константин ходил мимо красивых старинных построек, галерей с колоннами, мимо статуй на перекрестках и обдумывал планы, что полагалось сделать прежде всего.

Прежде всего полагалось подготовиться к диспуту, который хотел устроить хазарский царь-каган. В первую очередь — углубить познания в языке, на котором говорили при его дворе.

Стратиг Херсонеса и городской епископ нашли человека, читающего книги древних евреев и хорошо говорившего на их языке.

Но не хотел, не мог Константин жить в этом городе лишь для того, чтобы учить язык да готовиться к диспуту.

С того вечера, как они с Фотием говорили о просвещении болгар с реки Брегальницы, Константин передумал немало. Тогда в нем еще только прорастали тайные мысли, а теперь он уже твердо мог сказать самому себе — он, Константин, тот человек, который должен создать письменность для славянских народов. Для этого он и рожден на земле.

Раньше он лишь говорил на наречии славян, живших в Македонии, не думая о законах этого языка. Теперь он стал изучать правила, по которым славянский язык был построен.

Но Фотий не зря напоминал, что церковь так легко не разрешает переводить книги на варварские языки.

Сам, по собственной воле Константин не мог взяться за создание славянской грамоты. Любой монах обвинил бы его за это в дьявольском наущении, будто создана такая грамота не для пользы человеческой, а из высокомерной гордости, чтобы отторгнуть славянские народы от вселенской церкви.

Человек, осмелившийся создать письменность, должен стоять высоко в глазах царя и церковной власти. И то лишь по указу императора да патриарха может он взяться за создание новой грамоты. По крайней мере, все должны быть уверены, что мысль такая сначала осенила голову императора. Константин хорошо это понимал.

Если бы сейчас здесь он нашел останки знаменитого старца, то такая ценная для церковников находка дала бы ему право на создание славянской письменности. А затем осталось бы только ждать удобного случая, чтобы незаметно подтолкнуть царя к повелению…

Местные люди о Клименте вовсе ничего не слышали.

Многие из них родились на других землях, и лишь случайный ветер занес их в этот греческий город.

За семь веков сменилось здесь множество народов.

Оставалось исследовать древние сказания.

А тут еще Константин встретил в соседнем доме удивительного человека. Человек лишь недавно поселился в городе, говорил на языке чуждом, объяснялся с соседями знаками, потому что язык его никто не мог понять.

В этом удивительного ничего не было — мало ли племен ходило по земле. Удивило Константина то, что была у человека собственная Библия, написанная непонятными знаками.

Константин знал Библию наизусть. Он решил понять язык того человека.

По вечерам при светильнике Константин и приезжий сидели рядом за книгой. Константин выписывал непонятные письмена, приезжий произносил их вслух. Рядом Константин писал соответствующее греческое слово.

Так он составил словарь языка этого человека и через несколько недель, к удивлению горожан, мог уже разговаривать с ним. Наконец-то в Херсонесе узнали, откуда он взялся, этот приезжий.

Человек рассказал Константину, что шел он с дружиной славных воинов Аскольда и Дира, которые правили на Днепре в городе Киеве. По дороге он заболел, остался на берегу реки, а теперь перебрался в город.

А Константин был поражен: еще кто-то до него уже пробовал перевести священные книги на язык своего народа.

В солнце и в непогоду Константин обследовал побережье вокруг Херсонеса. На легком судне причаливал он к островкам. Пытался в расположении белесых и бурых камней найти хоть какой-то порядок — следы развалин. По давнему обычаю над могилами знаменитых людей ставили церкви.

Цицерону, разыскивавшему в окрестностях Сиракуз могилу Архимеда, было легче, хотя местные жители также уверяли его, что от могилы не осталось и следа, — Цицерон знал стихи о шаре и цилиндре на надгробии великого математика. Константин недавно перевел Цицероновы «Тускуланские беседы» для Фотия и теперь часто вспоминал рассказ о том, как найдена была могила Архимеда.

«Была бы какая-нибудь надпись, — думал он, — вроде той, что на могиле Кира: „О человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты ни явился, — ибо я знаю, что ты придешь, — я Кир, создавший персидскую державу. Не лишай же меня горстки той земли, которая покрывает мое тело“».

Наконец на небольшом островке, недалеко от берега Константин нашел следы каменной постройки. Скорей всего здесь была небольшая древняя церковь.

Константин часто рассказывал горожанам о знаменитом старце, о его муках и казни.

И постепенно набралось человек сто, готовых бесплатно перекопать весь остров, лишь бы найти останки Климента.

Утром Константин погрузил добровольцев на корабль, и корабль отчалил от херсонесской пристани.

Херсонесский митрополит Георгий остался на берегу. Он сомневался, существует ли это захоронение.

Спорить с Константином он не решался, только сказал:

— Если вас постигнет неудача, вы спокойно уйдете и об этом забудут. Если же вернусь я, не найдя ничего, каждый станет смеяться надо мной, а вместе со мной и над нашей церковью.

Константин несколько раз приплывал на этот остров. Он заранее составил план, кому и где копать.

Был конец декабря. Холодный ветер гнал плотные низкие тучи. Крутые серые волны раскачивали корабль.

«Надо было дождаться хорошей погоды, — думал Константин. — В хорошую погоду и настроение у людей радостное».

Действительно, искатели на корабле все больше мрачнели. Некоторые предлагали вернуться назад.

Улыбался лишь один капитан судна. По византийским законам капитана могли судить, если во время шторма у него был угрюмый вид, вселяющий в пассажиров панику.

Близкий остров казался неуютным, пустынным.

«Только бы не было дождя, — думал Константин. — Второй раз людей уже не уговоришь».

Ему повезло. Он указал капитану место, куда лучше пристать. И когда люди сошли на берег, ветер разогнал тучи, выглянуло солнце.

Константин расставил людей по краям вдоль бывших стен храма. Человек двадцать копали внутри.

Уже через несколько минут кто-то закричал:

— Нашел! Вот они, святые мощи!

Все сбежались, толкаясь, стали рассматривать почерневшие кости, на которые показывал счастливчик.

— Да это же баран! Бараньи косточки, — засмеялся один из искателей.

Вероятно, лет двести назад неизвестные люди съели у этих развалин барана.

Кости отбросили и стали копать дальше.

Еще не раз искатели радовались, сбегаясь на крик, а потом, разочарованные, расходились по своим местам.

Люди выбрасывали наверх черепки битой посуды, щепки, изъеденные зеленью бронзовые наконечники стрел.

«Еще немного, и поиски придется прекратить», — с грустью думал Константин.

Один из искателей недалеко от Константина неожиданно наткнулся на доску. Он копал как раз в самом центре бывшего храма.

— Трухлявая! — сказал он о доске. — А когда-то крепкая, видать, была, хоть корабль из нее строй.

Он замахнулся было, чтобы с силой ударить по доске, а потом выбросить щепки наверх.

— Осторожно! — вскрикнул Константин.

Вдвоем они освободили доску от земли и камней, рядом с ней была и вторая.

Это был длинный ящик.

Искатель хотел позвать соседей. Константин остановил его. Он боялся спугнуть удачу.

Медленно они приподняли крышку ящика. Там, внутри, рядом с позеленевшим от времени якорем лежали останки человека.

Сомнений не было.

— Нашли! — не удержавшись, закричал искатель. — Нашли мы его!

Все в который уже раз сбежались. Удивленно смотрели вниз на кости, на якорь.

— Я и надежду потерял, думаю, зря копаем! — продолжал радоваться искатель. — Как захоронили с якорем, так и лежит!

Константину помогли поднять наверх останки и якорь.

Несколько человек плыли уже на своих лодочках в Херсонес обрадовать горожан.

У берега корабль встречал сам стратиг Никифор. Позади него стояла огромная толпа горожан.

Константин торжественно вынес останки с корабля на землю. Люди окружили его, двинулись к ближнему храму.

На другой день останки были перенесены в город, откуда 750 лет назад вывели измученного пытками старца римские легионеры, чтобы бросить его в море.

Путь к хазарскому кагану был долог и труден.

Константин ехал не один и не сам по себе. Он был послом византийского императора. Поэтому вез он кагану богатые подарки. А чтобы подарки не отняли бродячие шайки, сопровождало Константина хорошо вооруженное войско.

Каган принял Константина милостиво. Драгоценные подарки из Византии ему понравились. Войско он поселил в специальных домах, приказал хорошо кормить воинов, а заодно и присматривать за ними.

Диспут начался во время пира.

Каган поднял кубок и провозгласил тост во имя бога, создавшего всю тварь.

Константин тоже поднял кубок и в ответ сказал о том, как в Византии понимают своего бога.

Диспут продолжался три дня.

Даже арабские историки писали потом о диспуте.

Каган прислушивался к спорам, поворачиваясь в сторону говорившего, и щелкал пальцами от удовольствия.

На третий день всем стало ясно, что победил Константин.

Но каган был хитер.

С одной стороны с ним соседствовали мусульмане, с другой — христианская Византия. На северных границах стали беспокоить дружины славян и варягов, с запада подступали венгры.

— Я остался доволен твоей верой, — сказал каган Константину после окончания диспута. — Я повелю так: пускай те, кто исповедует вашу веру, продолжают исповедовать ее. Притеснения им от меня не будет… И твоей верой я тоже остался доволен. — Каган повернулся к мусульманскому проповеднику. — Пусть твои люди исповедуют ее дальше, им тоже не будет притеснения. Пусть каждый верит в своего бога и не мешает молиться соседу, — закончил каган речь. Потом он снова повернулся к Константину.

— За мудрость твоих речей, за огненность твоих слов я хочу наградить тебя особо. У меня уже приготовлены подарки для императора Михаила, а сейчас внесут подарки тебе.

Он хлопнул в ладоши, и слуги, низко кланяясь, внесли золотой поднос с драгоценностями.

Константин вежливо поклонился, но не прикоснулся к подносу.

— Я знаю, что в твоей столице содержатся невольниками двести моих сограждан. Разные народы взяли их в плен в войнах и продали твоим людям в рабство. Прикажи освободить их — и это будет самая большая награда.

Каган махнул слугам рукой, они унесли поднос назад.

К вечеру все рабы-византийцы были уже свободны. Их поселили вместе с воинами Константина.

Дорога домой снова шла через степи к Херсонесу, где ждали корабли императора. Часть останков Климента Константин взял из Херсонеса с собой.

ПИР У ЦАРЯ

Столица была все та же — прекрасная, шумная и пьяная. Может быть, еще шумней и пьяней она стала за те полтора года, которые Константин ходил по чужим землям.

Столица праздновала новое возвышение Варды. Теперь он был уже кесарем-соправителем.

Михаил и Варда торжественно приняли Константина.

Варда предлагал всевозможные почетные должности, но Константин отказался. Фотий все понимал и не уговаривал. Мефодий к тому времени уже вернулся из Болгарии от князя Бориса, где «пленил Бориса отечественным своим языком, во всем прекрасным», — как записали современники.

Его тоже уговаривали остаться в столице. Фотий предлагал сан архиепископа. Но и Мефодий по-прежнему хотел жить в уединении.

Тогда Фотий сделал его настоятелем маленького монастыря на берегу моря, под горою Олимп.

В честь удачного посольства Михаил устроил пиршество. От этого пира Константин отказаться не мог.

После торжественного приема дворцовый служитель провозгласил имена приглашенных. Первым в списке был Константин.

По большим праздникам раз пять в году цари давали обеды в палате Девятнадцати лож. Царь обедал за особым столом на возвышении, отдельно ото всех, а за девятнадцатью столами возлежали человек двести из видных чиновников и знати.

В обычные дни цари с немногими приближенными обедали в задней части золотой палаты, в небольшом помещении под сводом.

В этот день Михаил приказал накрыть столы в середине золотой палаты под куполом.

С высоты через шестнадцать полукруглых окон, пробитых в куполе, падал яркий свет.

Столы были серебряные. Из разноцветных камней выложили художники на них всевозможные рисунки. В драгоценной посуде, золотой и серебряной, были закуски, фрукты.

Справа от Михаила расположился кесарь Варда. Между кесарем и эпархом было место Константина. Сразу вслед за эпархом Константин, к своему удивлению, увидел македонца Василия. Вдалеке, за особым столом, накрытым беднее, теснились мимы и музыканты, Им полагалось развлекать пирующих.

Константин взглянул на огромную чашу с вином и испугался — столько вина ему еще выпивать не приходилось.

Перед другими гостями стояли чаши не меньше.

— Что так на меня смотришь, Константин Философ, или не узнаешь? — спросил его Василий. — Не одному тебе от царя честь, и мне тоже — я со вчерашнего дня стал управителем всех дворцовых конюшен, и о личной страже царя тоже забочусь я.

Он увидел, что Михаил поднимает чашу, и заторопился поднять свою.

Первая чаша была выпита за Константина, за то, что по воле бога он так хорошо провел посольство.

Следующую чашу пили за самого василевса.

Перед гостями играли музыканты, мимы представляли потешные сцены.

Михаил принялся хвастливо рассказывать эпарху, как на охоте он подстрелил оленя. Василий Македонец ловил каждое слово царя и поддакивал.

— Рога у оленя вот такие, — показывал он, — никогда не видел более могучего зверя!

— Это разве большой, — говорил Михаил, — вот я в прошлом году подстрелил!

И не было им дела до удачного в дальние земли посольства, до двухсот спасенных из рабства греков.

Константин чувствовал себя чуждым на этом пиру, но надо было попросить помощи для тех спасенных, а удобнее часа он не предполагал.

— А скажи нам, Философ, у хазарского кагана пиры богаче были? — спросил Михаил.

— Куда ему до вашей царственности! — и тут успел выкрикнуть Василий. — У них небось одна чаша на всех, и та глиняная!

— И не одарил он тебя ничем, или ты подарки припрятал?

— Я уже докладывал вашей царственности, — ответил Константин, — вместо награды я попросил освободить наших граждан. Они прибыли в столицу и нуждаются в помощи.

— В какой помощи? — встрепенулся кесарь Варда.

— По дороге я их обеспечивал всем необходимым, но сейчас они остались без покровительства.

— Правильно Константин Философ говорит, — отозвался Михаил, — я буду им покровителем. А ты не скупись, — он повернулся к дяде, — выдай завтра каждому по сто номисм.

Такой щедрости Константин не ожидал. Если бы царь дал номисм по пять, и этого бы хватило для начального обзаведения.

— Может, сразу по двести, чтоб в казне одни дохлые мухи остались? — переспросил Варда.

Казалось, он пил вино одинаково со всеми, но по-прежнему оставался трезвым.

— А ты опять выплескивал вино?

— Должен же быть за столом один трезвый, — попробовал отшутиться Варда.

— Прежде, пока ты не был кесарем, так не говорил.

В словах царя даже Константин расслышал угрозу.

Михаил сдвинул к Варде несколько чаш с вином.

— Пей на моих глазах, а потом управляй.

Здесь, при посторонних, Варда не посмел сопротивляться, он лишь вздохнул обреченно и поморщился. Михаил пьяным пристальным взглядом следил, как освобождается посуда, как вино стекает уже мимо рта Варды.

— Так всегда будет, — сказал он, придвинув последнюю чашу.

Кесарь посидел несколько минут молча, потом ему стало дурно, и служители увели его из палаты.

А царь пересел еще ближе к Василию.

Под конец пира Константин услышал, как Василий тихо втолковывает царю:

— Говорю, он всю власть из рук вашей царственности мечтает вырвать. Раньше-то с утра до вечера пьяней меня ходил, а теперь все трезвый и распоряжения отдает.