Капитан идет по следу. Марк Гроссман

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ВЫСТРЕЛА

— Господи, как я соскучился по лесу! — щуря узковатые глаза, восклицает Смолин и кивает мне на сани. — Поехали!

В тоне моего товарища — и тоска по лесу, которого он давно не видел, и радость — наконец вырвался! — и грусть оттого, что и эта поездка сюда — не просто охота, а снова — сыскной труд, тяжкий, только по необходимости связанный со сказочным уральским лесом.

Мы садимся в сани, поджидавшие нас у полустанка, плотно укрываемся тяжелой медвежьей полостью, и егерь трогает лошадь.

Сначала мы едем молча, погруженные в свои мысли. Но гудок электровоза, примчавшего нас из города, возвращает и Смолина и меня к размышлениям о происшествии, случившемся в лесу.

Егерь часто вздыхает и оборачивается в нашу сторону. Видно, что ему хочется обменяться с нами словом, но он стесняется, не знает, — можно ли говорить на эту тему с должностными незнакомыми людьми.

Наконец старик не выдерживает, прикручивает вожжи к облучку, — пусть лошадь сама выбирает путь, — и начинает скручивать папиросу.

— Тишина-то какая! Беззвучье! — вздыхает егерь, делая вид, что ни к кому, собственно, не обращается, а просто так — размышляет вслух.

Внезапно повернувшись к нам, он говорит:

— Я так полагаю: тут женщина замешана. Полюбовница. Не иначе.

— Вы думаете, Андрей Гордеич? — живо спрашивает Смолин. — Каким же образом?

— А вот каким, — откликается егерь. — Федюшка-то Медянкин очень сильно Дашку Шалонкину любил. Очень, смею заверить. А чего ее любить?.. Совсем пустая бабенка!.. Вот она — и причина всему…

Мы узнаем из рассказа егеря, что тракторист машинно-тракторной станции Федор Медянкин, человек веселый и общительный, в последние дни вел себя странно. Стал рассеянным и забывчивым.

Почти то же случилось с Кузьмой Кузьмичем Жоговым — механиком МТС, молодым, медвежеватым парнем, выросшим, как и Медянкин, в этих местах. Только у Жогова эта мрачность была не так приметна: механик и до того улыбался редко, шутил еще реже, не любил компанию.

Причиной этой хандры егерь считал беспутное поведение Дашки Шалонкиной. Красавица и пересмешница Дашка — работница эмтээсовской конторы — вертела молодыми людьми, как желала. Она, трясогузка, и запутала Медянкина и Жогова. Молодые люди ухаживали за ней с самой лучшей мыслью. Да и то сказать — жениться на Дашке каждому лестно: он, егерь, уже сказал — красавица!

А она, Шалонкина, черт-те что делала! То одному, видишь ли, надежду даст, то — другому. И ведь если б неделя там или месяц… А то полтора года это тянулось!

Сказать коротко: стали механик и тракторист врагами. Конечно, о том никому не известно и никто утверждать того не станет. Но догадаться можно, живые люди все же, а тут, видишь, не рубашку в магазине выбирают — жену!

Ежели о Дашке говорить, то он, егерь, ее во всем виноватит. Конечно, женщина молодая, красивая, покуражиться ей, может, и охота, но ведь предел знать надо — поиграла в переглядушки, стой! А без меры всегда худо будет. Вот и доигралась: сгубила человека…

Лошаденка, быстро бежавшая по большаку, замедлила ход и тихо заржала. Андрей Гордеевич легонько дернул за правую вожжу, сани повернули на просеку и медленно покатились по сухому, выпавшему накануне снегу.

Вскоре мы сделали еще один поворот и двинулись по изгибавшейся меж деревьями узкой лесной дороге.

Сказочное царство простерлось вокруг! Пышно дымившиеся под ветерком шапки снега накрывали сосны до плеч, березки были все будто в легких беличьих шубках, и странно было, что эта невесомая на взгляд одежда клонит до земли упругие, скованные морозом ветки. Лучи падавшего к горизонту солнца сверкали на всякой снежинке, на всяком кустике, на медных украшениях дуги и обтертой трубке егеря.

— Так вы полагаете, Андрей Гордеич, — тихо заговорил Смолин, — что тут — убийство? Может, все же несчастный случай?

— Какой же случай! — пожал плечами егерь. — Ведь оба они нынче в лес ушли. Оба — с ружьями.

— Может быть… может… — пробормотал Смолин, плотнее запахиваясь в шинель. Укутавшись потеплее, замолчал, прикрыл глаза.

До самого зимовья ехали молча.

Я постарался припомнить все, что мне рассказал Смолин об этой странной истории.

Еще вчера, в субботу Медянкин договорился с товарищами пойти в лес: тропить беляков. Нынче до зари ружейники — и меж ними Федор — вышли из села к Егоровой пуще.

Охота оказалась неудачной — на всех пятерых пришелся один заяц. Медянкин был особо расстроен: на него почти в упор вышел матерый беляк, Федор хотел выстрелить, но ружье осеклось. Ударил из левого ствола, да поздно: дробь не достала зайца.

Полдничать остановились в лесной охотничьей избушке.

Туда же — в Егорову пущу — в одиночку ушел утром Кузьма Жогов. Накануне он протер ружье и набил крупной дробью около полусотни патронов.

Пятеро охотников, поместившись в избушке, развели огонь, согрели чай и стали садиться за стол. В это время Медянкин вдруг подошел к двери и настежь распахнул ее.

Один из охотников — Егор Фуксов — плеснул в стаканы водку и позвал Федора к столу. Но, казалось, Медянкин не слышал приглашения. Он стоял у двери, задумавшись, уронив голову на грудь, будто вспоминал что-то. Но вот он внезапно поднял голову, живой огонек блеснул в его глазах. Охотник быстро прошел в угол избы, где стояли ружья, взял свое и также быстро вернулся к старому месту.

Никто из товарищей даже подумать ничего не успел, как Медянкин, бросив взгляд вперед, на полянку перед избой, вскинул ружье к плечу и выстрелил. И почти сейчас же раздался выстрел из его второго ствола.

В то же мгновенье Федор как-то странно уронил на плечо кудрявую русую голову, покачнулся, выпрямился и тяжело рухнул на пол.

Товарищи бросились к нему, подняли, положили на широкую деревянную скамью. Потом один за другим стали стаскивать с голов шапки. Федор Медянкин был мертв. В груди у него кровоточила большая огнестрельная рана.

Тогда Егор Фуксов, как был — без шапки, — кинулся из избы. Он несся по поляне с искаженным от гнева лицом, добежал до ее конца и внезапно остановился. Хотел, видно, успокоиться и осмотреться. Стрелявший должен оставить следы.

Фуксов оглядел снег. Вот бежит лыжня к избушке. Это — их лыжня. Вот несколько путаных следов от валенок. Это, кажется, он, Фуксов, наследил.

Что за наважденье? Не с воздуха же стрелял тот, убивший Федю Медянкина?

«Неужели Кузьма Жогов?!» — лихорадочно думал Фуксов, торопливо шагая к зимовью.

Охотники совершенно приуныли. Как случилось несчастье? Что теперь делать? К кому идти за помощью? И какая уж тут помощь нужна?

Добежав до егеря, живущего неподалеку, Егор коротко объяснил старику, в чем дело, и они вдвоем умчались на станцию.

Я сидел у Смолина, когда позвонил дежурный по управлению и сообщил о беде в лесу.

Через час электричка домчала нас до полустанка, откуда на санях мы и отправились к охотничьей избушке.

— А скажите, Андрей Гордеич, — внезапно спросил Смолин, когда мы уже подъехали к зимовью, — у Медянкина ружье без порчи было? Вы ничего о том не слышали?

— А кто ж его знает? — задумчиво ответил егерь. — Но, надо полагать, исправное. Ведь оно ж стреляло. А что осечка по беляку вышла, так то со всяким ружьем бывает.

Охотники вышли встречать сани. Глядели они мрачно, на вопросы отвечали односложно, и ничего нового к тому, что мы знали, добавить не могли.

Смолин начал работать.

Оглядев убитого и ружье, капитан направился в угол избы. Смолин так пристально осматривал лыжи и палки, что, казалось, от них он и ждет ответа на загадку.

Затем выбрался на полянку, исходил ее вдоль и поперек, прошел глубоко в лес.

Вернувшись, отвел меня в сторонку и закурил.

— Смутно все, — сказал он, задумчиво посасывая папиросу. — На поляне следы только этой пятерки. Ни одного чужого следа.

— Не ошибся?

— Нет. Перед избой охотники нарушили строй и подошли сюда не в затылок один другому, а веером. Вон, погляди: пять парных следов от лыж, вдавленные круги и дырки от лыжных палок. Я сравнил по памяти отпечатки с лыжами, что стоят в избе: одинаковы. В лесу ни одна лыжня не выходит на след охотников. Значит, никто, кроме них, сюда не приближался. Следы от валенок принадлежат Фуксову. Посмотри на их отпечатки у крыльца: на правой подметке — зубчатая заплата. Нет сомнения: там, на поляне, тот же след…

Смолин помолчал, соображая.

— Приди убийца сюда загодя и заберись он, скажем, на сосну, охотники непременно заметили б его следы на снегу. Но ты слышал: все они утверждают — снег был совершенно чист. Никто до них не подходил к зимовью.

Бросив папиросу, Смолин внезапно поднял на меня глаза:

— Ты обратил внимание на два странных обстоятельства, о которых обмолвился Фуксов? Вспомни, когда охотники уже топили печь, Медянкин вдруг вышел на поляну. Его не было минут пять. Далеко он уйти не мог — в зимовье слышали его шаги. Медянкин не заходил ни за избу, ни за деревья, а шел именно по поляне: этот скрип ясно слышали все.

Второе обстоятельство: на него обратил внимание только Егор, вот какое — когда Федор вскинул ружье и выстрелил в первый раз, то звук был ясный и четкий. При втором выстреле, утверждает Фуксов, звук получился длиннее и сильнее. Будто с малой паузой после второго выстрела раздался еще какой-то звук — «полвыстрела». Фуксов так и говорит: «Два с половиной выстрела».

Возможно, убийца ударил в Медянкина почти враз с его вторым выстрелом. Но можно допустить и другое: пытаясь как-то объяснить странную эту смерть, Фуксов «вспоминает» то, чего не было. Так или иначе, все это надо проверить.

Мы снова вошли в зимовье, и Смолин попросил показать место, с которого стрелял Федор.

Охотники один за другим сделали это.

Смолин стал туда и через открытую дверь посмотрел на поляну. Сначала на самый край ее, затем — ближе, еще ближе и остановил взгляд на большом сосновом пне, темневшем метрах в восьми от зимовья.

Что-то пробормотав, Смолин быстро вышел из избы. Несколько минут молча разглядывал пень, осмотрел поверхность через лупу, соскреб и положил в коробочку кусочки коры. Затем вернулся в избу. Набросал на бумажке несколько слов и передал записку Андрею Гордеевичу.

Егерь прочитал ее, кивнул головой и пошел к лошади.

— Собирайтесь, — сказал Смолин охотникам, когда старик уехал, — пойдем в село. А вы, Фуксов, останьтесь и подождите судебно-медицинского эксперта. Он будет здесь через два часа.

— Надо — останусь, — мрачно согласился Егор.

Я решил, что Смолин собрал улики и теперь хочет найти и допросить Кузьму Жогова.

В кабинете главного механика МТС, куда мы пришли, было тепло. Лучи заходящего солнца мягко окрашивали задумчивое лицо капитана.

Посланный за Жоговым человек вернулся ни с чем, механик с охоты еще не пришел.

Я удивился: Смолин совсем безучастно выслушал это сообщение.

Когда человек вышел, я спросил об этом.

— Допрос Жогова не имеет почти никакого значения. Все ясно и без него.

Кажется, я невольно улыбнулся, вспомнив читанные еще в детстве сказки о сыщиках. Капитан, взглянув на меня, рассмеялся.

— Потерпи минутку, все расскажу.

Достав из кармана лупу, Смолин открыл двустволку покойного и осторожно достал стрелянные патроны. Он долго разглядывал шляпки металлических гильз через лупу, потом осмотрел острие бойка и спусковой крючок.

Отложив оружие и гильзы, спрятав лупу, Смолин сказал:

— Видишь ли — от ничего не умирают. Кто-то или что-то убило охотника. Кто же? Если тут повинна «ижевка» Медянкина, мы увидели бы это. Скажем, разрыв ствола. Но ружье исправное. И все-таки Медянкин погиб от выстрела. Рана в груди не дробовая. Она и похожа и не похожа на след от пули: много крупнее. Ранение слепое, и пока неведомо, что это за пуля, из какого ружья она выстрелена. Поэтому я и послал егеря на станцию: вызвать из города эксперта. В этой пуле сейчас все дело.

— Ты же пока еще ничего не объяснил, — сказал я, увидев, что Смолин достает папиросы и как будто не думает продолжать разговор.

— Одну минуту… Продолжим наши рассуждения. Итак, чужих следов нет. По воздуху убийца к зимовью не прилетел. Значит, преступника не было совсем и он не стрелял в Медянкина.

То, что покойный не стрелялся, — ясно. Об этом говорят и его товарищи, и характер ранения.

Что ж получается? Вот что: Медянкин убит выстрелом в грудь, а в него никто не стрелял.

Значит, остается одна догадка: смерть охотника связана с его собственным выстрелом. Но все-таки каким же образом? Рикошет? Да нет, не получается. Ты видел — я занимался пнем на полянке. Никакой пень не даст такого рикошета. Да и не бывает так: человек стрелял дробью, а заряд вернулся к нему пулей.

Когда я подходил к пню, у меня были еще очень мутные мысли. Главным образом — догадки по линии исключения. Убить Медянкина не могли. Умышленно с собой охотник не покончил. Оставался какой-то третий путь.

Я осмотрел пень и, полагаю, сделал верный вывод о причине этой нелепой смерти.

Федор Медянкин сам убил себя.

Вот как это мне представляется сейчас.

Огорченный осечкой по зайцу, охотник в зимовье достал из патронташа невыстреливший патрон. Открывая дверь, он заметил впереди себя, в восьми метрах — заметь это, — старый сосновый пень.

Медянкин подошел к нему и увидел там узкую, неглубокую щель. Вставил в нее патрон, капсюлем к избе. Охотник решил выстрелить по капсюлю и взорвать патрон. Зачем?

Это трудно объяснить. Лучше было, конечно, просто выбросить его. Но, может, Медянкину захотелось проверить свою меткость. Вероятно, он потому ничего не сказал остальным. А может, он этого не сделал из-за опаски, что товарищи станут его отговаривать. Надо еще учесть, что настроение у него, действительно, было никудышное — из-за этой красавицы Дашки.

Короче говоря, Медянкин выстрелил и промахнулся. Он, конечно, сразу увидел это — до пня ведь рукой подать. И выстрелил снова. Вот этот-то второй выстрел и получился «с половиной».

Дробь до пня пролетела за сороковую долю секунды. Значит, выстрел в ружье и взрыв патрона в пне произошли почти враз.

Осмотр пня не вызывает сомнений: в нем не только дробь, но и след от произошедшего там взрыва. Вокруг щели много пороховой копоти, несгоревших порошинок. Само дерево обуглено.

Вторым выстрелом Медянкин разбил капсюль. У пороховых газов был только один путь, и они с огромной силой выбросили гильзу из щели, назад к избе. Пролетев восемь метров, она попала в грудь стрелявшему и убила его. Вот как, полагаю, случилось это несчастье. Теперь остается ждать эксперта, который извлечет пулю или гильзу из тела.

Уже поздней ночью егерь привел к нам врача, побывавшего в избушке и сделавшего все, что следовало.

— Ну, что скажете, Егор Семеныч? — живо обратился Смолин к врачу, тащившему с себя доху, чтоб поскорее подсесть к печке.

— Странное дело, — подходя к огню и потирая руки, проговорил доктор. — Смерть наступила от неизвестно как попавшей в грудь совершенно целой металлической гильзы!

ДОРОЖКА СЛЕДОВ

Вечером мы высадились на полустанке и через бор направились в деревеньку.

Вяхирь прихварывал, с нами зоревать отказался, но пообещал свести за полночь в отменные места. Дед божился, что там косачей, как саранчи.

Смолин посмеивался одними глазами: «Знатно сочиняет дед!».

Перед зарей старик повел нас в лес, рассадил по разным балаганам, сказал: «Ни пуха ни пера!» и ушел в деревеньку.

Прежде, чем развиднелось как следует, я немного пострелял. На бурой земле чернел сбитый косач, несколько птиц застряло на голых ветках.

Выстрелов Смолина я почти не слышал и решил: у него пусто. Жаль. Хотел уже выбираться на волю, подтянул ружье, патроны и… замер.

В том краю, где сидел Смолин, раздался длинный, звонкий, переливчатый, рокочущий звук… еще… еще… и вот уже по всему лесу понеслось боевое бормотанье косачей! Казалось, рыдая и хохоча, воркуют рядом где-то огромные незнаемые голуби.

Но вот звуки смолкли, и уже тише понеслись оттуда странные двусложные крики, в которых свист и шипенье тесно сплелись меж собой.

— Чуффффы! Чуффффы! — стонали в весеннем ознобе косачи.

Я ждал выстрелов.

Но Смолин молчал.

Я посмотрел сквозь дыры в шалаше и увидел: Смолин стоит рядом и посмеивается. Быстро выбрался я из балагана, обрадовался: можно разогнуть, наконец, затекшую спину.

Смолин был не один. Рядом стоял пожилой лейтенант милиции, много лет бессменно работавший в районе. Возле него переминались с ноги на ногу два милиционера.

— Собирай дичь, — сказал капитан. — Есть дело. Потом постреляем.

Тут только я заметил: на удавках и в сетке товарища — около десятка косачей.

Мы быстро собрали моих птиц и заспешили к опушке.

Работники милиции оказались тут не для забавы.

Вчера вечером из города в район ушел крытый грузовик. В его коробе лежали часы, серебро, шелк для сельского универмага.

Шофер спешил и выбрал дорогу покороче, лесом.

Ночью отказал мотор. Водитель промаялся до утра, на зорьке проверил замок короба и бросился в соседнюю деревушку за помощью.

Когда вернулся к машине, увидел: замок сорван, а короб пуст. Через час сюда на мотоциклах примчались милиционеры. Не успели приступить к делу, услышали выстрелы и вышли на Смолина.

Увидев следователя, участковый обрадовался: не примет ли участие в сыске?

Вскоре мы уже подходили к машине, на подножке которой грустил водитель.

Разглядев нас, он оживился и стал подробно рассказывать все, что мы уже знали.

Смолин начал сыск немедля.

На сыроватой земле отчетливо виднелись следы людей, обобравших машину. Капитан пошел вдоль дорожки следов и вскоре очутился на вспаханном поле. Здесь отпечатки стали еще глубже. Смолин медленно двигался по следам, часто возвращался назад, иногда даже ложился на землю, в упор рассматривая дорожку. Он достал неведомо зачем взятый на охоту складной металлический метр и то измерял им следы, то выбрасывал из углублений куски чернозема.

Наконец, капитан подошел к нам.

— Их было трое, — сказал он, вытирая руки платком. — Один очень высокий, около двух метров. Второй, пожалуй, по плечо ему. А третий — недомерок, не больше ста пятидесяти сантиметров. Двое в валенках, третий в сапогах или в ботинках с галошами. Тот, что в галошах, — хром на левую ногу. Награбленное они разделили почти поровну, но потом высокий взял часть груза у хромого.

Смолин закурил.

— Попадете на полустанок до десяти утра, лейтенант, — пожалуй, возьмете преступников. Желаю успеха!

Участковый и два его помощника искоса взглянули на капитана и вздохнули.

Когда они отправились в путь, Смолин посмотрел на меня и рассмеялся:

— Ты тоже возмущен?

— Тоже.

— Зря. Охотник должен читать дорожку.

— По следам можно узнать много, но все ж…

— Что «все ж»?..

— Овсяная каша хвалилась, что с маслом коровьим родилась…

— Ну, знаешь! — усмехнулся Александр Романович. — Тебе замеси, да и в рот понеси.

Уверенность эта пошатнула меня. Я махнул рукой на свои познания в трассологии[3] и сдался:

— Объясняй.

Смолин ухмыльнулся:

— Постараюсь. Но поймешь ли?

— Ладно, ладно, — заворчал я. — Где уж нам, дуракам, чай пить… — И мы оба рассмеялись.

— Что ж, идем к началу дорожки, — мирно заключил Смолин.

Солнце в это воскресное утро ослепительно сияло в чистом голубом небе. Земля почти везде уже очистилась от снега, трактора поднимали пар под яровую пшеницу, и на рыжевато-сером фоне степи то тут, то там чернели огромные массивы вспаханной земли.

Мы шли по одному из таких полей, оставляя на черноземе — влажноватом и жирном — глубокие печати резиновых сапог.

Александр Романович, казалось, совсем не опечалился тем, что нам так нежданно помешали отдыхать.

— Странно, — сказал я Смолину, — почему милиционеры пошли пешком? Почему оставили здесь мотоциклы? Ведь им торопиться надо.

Капитан усмехнулся:

— Они не поверили мне. Решили догнать воров по следам. А зря. За полем потеряют отпечатки, там твердый грунт. Все равно придется идти к полустанку.

На мгновение Смолин остановился, прислушался к дальней скороговорке косачей, и мы снова пошли вперед.

— Конечно, участковый изучал раздел о следах, — сказал Александр Романович. — Знает: по отпечаткам можно составить представление о человеке. Лейтенант объяснит при нужде, что такое линия направления и линия ходьбы, длина шага и угол шага. И вывод сделает: стоял человек, шел или бежал. И только. Но я не виню его. Не эксперт же он!..

Прошли молча еще несколько шагов.

— Чтение следовой дорожки — это дело практики, не больше, — снова заговорил Смолин. — Ты счел мой вывод самонадеянным. Но и сам сейчас убедишься, что он правилен.

Мы подошли к окраине поля, и Смолин снова достал складной метр.

— Обрати внимание на эту дорожку. Какие огромные следы! Их оставил человек, рост которого никак не меньше двух метров. Я как-то говорил тебе: стопа ноги человека в семь раз меньше его роста. Но ведь мы за редким исключением видим не оттиск ноги, а след обуви. Кожа и другой материал, пошедший на переда и задники ботинка, равны, примерно, сантиметру. На сапог уже идет полтора, а на валенки — и все два сантиметра.

Здесь не оттиск стопы, а след обуви. Какой же? По дорожке ясно: валенок. Очень широкие следы. Каблуков нет.

Теперь измеряй след. Сколько? Видишь: тридцать один сантиметр! Значит, в стопе — двадцать девять сантиметров. Помножь на семь и получишь двести три сантиметра: рост преступника, оставившего эту дорожку следов.

Если также поработать с другими дорожками, получаются цифры — сто семьдесят пять и сто пятьдесят четыре. Конечно, все это далеко не точно, очень относительно.

Смолин медленно пошел вперед.

— Ты видишь: это след правой, а это — левой ноги. Это — опять правой, а вот — левой. Если от правой к левой пятке провести прямую линию, а затем — от левой к правой, скажем, на протяжении десяти-пятнадцати шагов, мы получим ломаную линию — линию ходьбы.

Посмотри на наши следы: очень ломаная линия. А у этого детины почти прямая дорожка. Почему же? Вот почему: человек нес на себе тяжелый груз. Храня равновесие, равномерно распределяя тяжесть, детина этот ступал не обычно — носками врозь, пятками внутрь, а, считай, параллельно. Ноги при такой ходьбе ставят почти всегда нешироко и больших шагов не делают.

По следам тройки видно: вблизи грузовика все линии ходьбы почти прямые. Каждый из воров нес на себе часть товаров. Но вскоре двое из них стали нервничать: их беспокоил третий. Он — самый маленький и, видно, самый слабый. Да еще у него нога болит. Вот там они собрались и самый большой взял груз у самого маленького.

— Почему же — самый большой? Может, средний?

— Нет. Шаг мужчины среднего роста — семьдесят-восемьдесят пять сантиметров, если он не бежит. Конечно, нужно учесть и возраст, и силы, и скорость движения. Но речь пока не о том.

В начале пути шаг маленького равнялся шестидесяти сантиметрам, шаг среднего — восьмидесяти двум, большого — метру. Конечно, они растянулись, занервничали. Большой подождал среднего и маленького, и они поменяли груз. У маленького не осталось ничего. Посмотри: его шаг увеличился на два-три сантиметра, а дорожка из прямой превратилась в ломаную. У среднего и длина шага и линия походки остались прежние. Зато шаг большого сразу укоротился: восемьдесят сантиметров.

— Усвоил! А почему тот, что в галошах, хром на левую ногу?

— Дело опять в длине шагов и в отпечатках. Присмотрись: у маленького линия ходьбы состоит из неравных отрезков. Левый шаг меньше правого. Вот и полосы возле больной ноги: маленький волочил ее по мягкой земле.

Смолин загасил папиросу и бросил ее далеко в сторону.

— Мы прошли, видно, с версту. По следам было ясно: маленький снова стал отставать и часто останавливался. Вот верные признаки остановок: след глубже в каблуке, а печатей от носков нет. Отдохнув, он пускался рысью: при беге печатались только носки…

Походив еще немного по полю, мы вернулись к машине. Водитель по-прежнему мрачно сидел на подножке.

Смолин прилег на травку, возле мотоциклов.

— Подождем. Они скоро придут.

— Хорошо, — согласился я. — Но ты не объяснил мне еще одной, пожалуй, главной догадки: почему мошенники отправились на полустанок?

Смолин задумчиво поерошил молодую травку и поднял на меня глаза:

— Что ты сказал бы, увидев людей, весной обутых в валенки? Были б старики, — куда ни шло. Но — молодые же!

— Почему — молодые?

— Старики не делают метровых шагов, да и ходят они обычно шаркающей походкой. Старым людям не под силу тащить такой груз. Так что ты все же сказал бы, увидев таких странников?

— Не успели переодеться… — предположил я.

— Не успели? Странно! Теплая погода стоит уже третий день, снег почти везде сошел. Сколько же времени нужно, чтоб сменить валенки на сапоги?

— А может, не во что переобуться?

— Это, пожалуй, ближе к истине, но тоже неточно. У них, видно, под рукой сапог не было. Можно допустить: они живут где-то далеко. Явились сюда в холодные дни. А весна пришла внезапная, ранняя.

Я и решил: они не местные жители. Значит, они постараются быстро покинуть опасный район, вернуться к себе. Да будь они и местные люди, их все равно потянуло бы к поезду: где же поблизости сбудешь краденое?

Товарные поезда на полустанке не стоят, первый пассажирский приходит в десять утра. Кстати, сколько сейчас? Четверть двенадцатого? Я полагаю, участковый уже вернулся бы, если бы поехал, а не пошел по следам…

Мы молчали.

— Одно мне не совсем ясно, — произнес Александр Романович. — Водитель, конечно, совсем не связан с кражей. Но как они выследили машину? Шофер случайно поехал здесь. Видать, просто наткнулись на грузовик. Как тут не погреть руки?

Оглянувшись на водителя, я заметил: он привстал с подножки и явно беспокоится. Сперва я не придал этому большого значения. Но минут через пять, снова посмотрев в его сторону, увидел, что шофер пристально вглядывается в южную часть поля.

И я, и Смолин обернулись туда же. Сначала ничего не было видно: солнце било прямо в лицо. Но постепенно глаза притерпелись, и я различил на поле странную группу.

Впереди, сгибаясь под тяжестью мешка, шел здоровенный детина. За ним медленно шагал широкоплечий парень среднего роста, а сзади, припадая на левую ногу, семенил не то безбородый старик, не то мальчишка.

По бокам, держа оружие наготове, шли милиционеры.

АВТОМАТНАЯ ОЧЕРЕДЬ

— Я никому, кажется, не насолил в жизни и не понимаю этой ночной стрельбы, — хмуро проговорил Генкузен. — Деньги я в чулок не прячу. Кому нужна моя смерть? Тут черт знает что!

— Что-нибудь да есть, Андрей Андреич, — вслух соображал Смолин, вглядываясь в посетителя. — Мы разберемся.

Вскоре сыщик в сопровождении старого художника уже поднимался на второй этаж большого каменного дома.

Окна квартиры, в которую они вошли, глядели в широкий мощеный двор, на противоположной стороне которого находился почти такой же четырехэтажный дом.

Смолин долго и молча стоял у одного из окон, пропоротого наискось пулями. Две из них пробили стекло, третья — раму.

Генкузен с мрачным любопытством наблюдал за сыщиком. Капитан, как казалось старику, уныло и рассеянно оглядывал двор и окна на той стороне.

Закончив осмотр, Смолин несколько минут ходил по комнате. Он оглядел стены и дверь, ведущую в смежную комнату, зачем-то пошарил у себя в карманах. Внезапно попросил старика:

— Дайте нитки или бечевку.

Получив моток, Смолин снова подошел к окну.

Он стоял несколько минут, прищурив глаза, и Генкузен понял: сыщик осмотрелся и теперь что-то прикидывает в уме.

— Скажите, — повернулся капитан к старику, — когда раздались выстрелы, вы стояли, сидели, лежали?

— Лежал.

— Покажите, где?.. Любопытно, — пожал плечами Смолин, когда художник поднялся с кушетки, — тахта стоит вдали от окна. В стене добрых полметра. Ее не пробить. Выходит, стрелявший не видел вас и палил наугад.

— Не знаю.

— Еще один вопрос. В то время квартира была закрыта? Мог в нее попасть преступник, если бы он, ну, скажем, убил вас?

— Нет, не попал бы. Дверь была на двух замках. Может, был расчет забраться через окно по веревке или лестнице. Впрочем, какой дурак станет это делать после стрельбы? На глазах у всего дома?

— Очень интересно! — потер руки Смолин. — Ну, давайте осмотрим как следует квартиру. Может, окна и стены скажут нам что-нибудь.

Капитан нашел в стене, против окна, след от первой пули. Она ушла в кирпич, и, Смолин, покопавшись, вскоре достал из отверстия сплющенный кусочек металла.

Вторая пуля пробила жестяной колпак над лампой и через дверь влетела в смежную комнату. На излете она ткнулась в стену и упала на письменный стол.

Третья пуля, угодив в топор, случайно лежавший на подоконнике, разлетелась мелкими брызгами.

Осмотрев находки и сложив их в пустую спичечную коробку, Смолин подвел старика к окну.

— Давайте потолкуем немножко, — сказал капитан, распахивая раму и забираясь на подоконник. — Не возражаете?

— Нет, — покосился Генкузен, с любопытством поглядывая на этого, кажется, благодушного и разговорчивого человека.

— Пуля попав в сталь, скажем, — негромко заговорил Смолин, — отлетит от нее — и делу конец. Не по зубам орех. Но если преграда не очень тверда и плотна, пуля сожмет ее, выгнет и выбьет ее частицы вперед.

Это — азбука. Но она нужна нам, чтоб разобраться в следах стрельбы.

Художник кивнул головой:

— Я слушаю.

— Несведущий человек легко запутается в пробоинах. Одна и та же пуля оставляет в преградах разные следы. Все дело в том: из чего преграда?

В дереве дырка обычно кругла и примерно равна диаметру пули. При выходе можно найти отщепы. Это очень важно: тогда нетрудно узнать, откуда и куда стреляли.

А вот если смерить дырку от пули в раме, видно: отверстие уже пули. Почему же? Дерево сырое. Оттого и стянуло немного края.

Подойдите к лампе, взгляните на жестяной колпак. Дырка в нем круглая и равна диаметру пули.

А пробоины в стекле? Тут можно прочесть целый рассказ. Как ведет себя пуля, попав в стекло? Она выгибает его, сеет трещины и прошибает дырку, выталкивая частицы стекла вперед.

В нашей практике бывает всякое. Преступник, путая сыск, иногда посыпает осколками окно с противоположной стороны.

Но это — зряшное дело. След от пули в стекле имеет внятный язык. Дырка немножко больше диаметра пули. Об этом следует помнить, чтоб не сбиться в калибре. Но сейчас важно другое. След от пули в стекле похож на воронку. Она уже у входа и шире у выхода.

Взгляните через лупу на пробоины. Можно твердо сказать: стреляли не из комнаты во двор, а со двора — сюда.

— Погодите! — оторопел старик. — Вы что ж, полагаете, что я симулирую?

— Боже упаси! — засмеялся Смолин. — Я просто копаюсь в фактах и рассуждаю.

Итак: стреляли со стороны двора. Взгляните еще сюда. В стекле, возле пробоин, трещины. Обратите внимание: они неодинаковы. Одни расходятся от дырок в стороны. Это — радиальные трещины. Другие идут поперек радиальным, соединяют их, что ли.

Так вот, чем меньше радиальных и больше мелких — концентрических трещин — тем скорее пуля прошла стекло.

Это существенно для нас. Осмотрев трещины, мы можем сказать, как быстро шла пуля. Иными словами — вблизи или издалека стрелял преступник.

Вы видите, сколько мелких концентрических трещинок у пробоины. Стрелявший находился рядом, метрах, вероятно, в двадцати от окна…

Художник нахмурился:

— Выходит, капитан, в меня стреляли с той стороны двора? Из квартиры?

— Пока не знаю. Сейчас постараемся выяснить.

Спрыгнув с подоконника и закрыв окно, Смолин подошел к столу, на котором лежал коробок с пулями.

— Это девятимиллиметровка, — сказал он, взвешивая на ладони пулю, уцелевшую лучше других. — У нас нет такого калибра. Это, видно, немецкие пули. Преступник стрелял очередью. Он бил из автомата или пистолета. Вернее всего — из «Борхарда — Люгера 08». Вы слышали о таком пистолете? Иначе он называется «Парабеллум».

— Выходит, у того и у другого одинаковый калибр?

— Да. Следовательно, кое-что мы уже знаем. Теперь остается главное. Выяснить, откуда стрелял преступник, кто он такой и зачем стрелял?

— И вы полагаете, мы узнаем это?

— Будем надеяться. Посидите пока, отдохните. А я немного поброжу по комнате.

Смолин достал моток с нитками, распустил его и одну часть с помощью спички закрепил в верхнем пулевом отверстии окна. Второй конец нитки он протянул к пробоине в стене.

Забравшись на стул, капитан зажмурил один глаз и посмотрел вдоль нитки через окно. То же самое он сделал и со второй парой пробоин.

В обоих случаях взгляд капитана упирался в окно на той стороне двора. Окно это тоже было на втором этаже.

— Вы не знаете, кто живет напротив вас? — спросил капитан старика.

Генкузен ответил не сразу. Он молчал несколько секунд, стараясь, видимо, понять, к чему вопрос, и внезапно рассмеялся:

— Там живет вдова, милая и тихая женщина, со своим сыном. Мальчишке всего девять лет.

Этот ответ, кажется, озадачил сыщика. Он потер лоб и растерянно спросил:

— Когда и где умер ее муж?

— На фронте. В сорок четвертом году он приезжал на побывку. Пробыл неделю и уехал. И не вернулся.

— Вот как! — почему-то кивнул головой Смолин. — Это существенно.

Художник досадливо поморщился:

— Я не люблю загадок, капитан. Не тот возраст.

— Это вовсе не шутка. Вы не знаете, дома ли сейчас вдова?

— Вероятно. Она работает в ночной смене.

— Пойдемте к ней в гости.

Старик пожал плечами и накинул на себя пиджак. Они спустились во двор и вошли в подъезд на той стороне. Капитан позвонил.

За дверью раздался голос мальчишки, щелкнул замок и на пороге вырос обитатель квартиры.

— Вам кого?

— Мама дома?

— Дома.

В прихожую вышла женщина. Увидев художника, она вдруг сильно побледнела, но, поборов себя, кивнула на дверь в комнату:

— Входите, ради бога.

Смолин быстро прошел к окну, поглядел через него на окна художника и также быстро подошел к мальчику.

Присев возле него на корточки, он заглянул малышу в глаза и серьезно спросил:

— Ты зачем во двор стрелял, а?

— Он сам выстрелил, — нахмурился мальчишка. — Я только нажал, а он сам выстрелил.

— Кто он?

— Автомат.

— А где он сейчас?

— Мама в речку сразу выбросила. И сказала — нас арестуют. А я ревел, а она все равно выбросила.

Несколько секунд все молчали. Потом Смолин попросил у хозяйки разрешения закурить, и женщина по его тону поняла: люди эти пришли сюда без злобы.

Утирая слезы, она рассказала, что муж с фронта привез автомат и велел его беречь. Он говорил: это память о поединке с немцем.

Прошлой ночью, когда она была на работе, Вовка достал автомат из сундука, уставил его в открытое окно и нажал на спуск. Еще хорошо, что в диске было всего три патрона.

Она первый раз в жизни побила сына. Если ее арестуют, как будет жить ее мальчик?

Составив протокол, Смолин простился с женщиной.

Художник спускался по лестнице, тяжело дыша и дергая бровью.

Внезапно он предложил:

— Зайдемте ко мне, капитан. Выпьем по рюмке. За спасение души.

Выпив свой стаканчик, Генкузен спросил:

— Как это вы решили, что стрелял мальчишка?

Смолин пожал плечами:

— По следам было ясно: стреляли напротив и без всякого смысла. Это была случайная пальба. Женщина работала. Непонятно было одно: откуда малыш достал оружие. Потом стало светлее — автомат мог привезти с фронта отец…

Внезапно старик сказал дрогнувшим голосом:

— Не надо трогать вдову, капитан. Простите ее. Эта война и без того обрушила на нас столько горя! Я прошу простить ее, эту женщину!

ЧЕМ МЕНЬШЕ ТУМАНА…

Услышав звонок, Смолин снял телефонную трубку.

Крестов просил быстро спуститься к нему.

Войдя в кабинет полковника, капитан увидел незнакомца. Это был молодой человек лет двадцати восьми. Глубоко посаженные серые глаза напряженно смотрели из-под длинных ресниц, ярко очерченные губы были немного полуоткрыты.

«Волнуется», — отметил про себя Смолин.

— Знакомься, капитан, — кивнул Крестов на незнакомца. — Иван Сергеевич Анчугов. Уральских рудознатцев потомок. Назначен к тебе в ученье…

Пока полковник толковал, чему и как надо учить новичка, Смолин глазами мерил Анчугова.

Под кителем, туго облепившим фигуру, угадывались жесткие мускулы. Кисти рук были непропорционально велики.

«Кулачишко у него славный!» — весело подумал Смолин.

Приведя Анчугова к себе, капитан посадил его в угол, за столик, сказал, заряжая трубочку:

— Учитель я никакой, Иван Сергеич. И некогда мне. Так ты сиди и гляди. Вопрос — другое. На вопрос я отвечу.

Смолин хитрил. Хотел посмотреть, цепок ли парень на глаз, не болтлив ли, по красоте ли ум? Не писаный ли дурак? И такие бывают.

Анчугов неприметно сидел в углу, что-то записывал в книжечку, будто всем своим видом свидетельствуя: «Поменьше говори — побольше услышишь».

Когда Смолин уезжал в дело, он неизменно оказывался рядом, молча помогал капитану, с полуфразы ловя приказ.

Долго путать Смолин не мог. Как-то положил руки на плечи Анчугова, заглянул в серые глаза и сказал:

— Ну, что ж, буду тебе помогать, Иван Сергеич. Понравился ты мне, варнак!

Анчугов внезапно и звонко рассмеялся:

— Бог вас спасет, что и нас из людей не выкинули…

Смолин обрадовался: «Не бука!»

— А я думал, у тебя слово слову костыль подает, Иван Сергеич! Чего ты на меня, как черт на попа глядел?

— Слова во рту застревали. Робел.

— Чего робеть-то?

Анчугов ответил серьезно, свел брови к переносице:

— Мало я совсем знаю…

Смолину хотелось показать новичку что-нибудь редкое, ловкое, хитрое. Но дела все попадались — мелочишка, пятак цена. Капитана беспокоило: не решил бы Анчугов, что вот эта дрянца с пыльцой и есть настоящее дело.

Как-то в субботу Смолин прищурился, сказал таинственно:

— Ночью в дело пойдем, Иван Сергеич.

Анчугов покраснел, бросил из-под ресниц взгляд на капитана, но спросить, что за дело, не решился.

— Ружье есть?

— Непременно.

— И патроны?

— И патроны.

— Бери полный запас и в полночь — на вокзал. Уедем.

В поезде, когда тряслись на верхних полках, Анчугов не выдержал:

— Какое ж дело, Александр Романыч?

Смолин ответил шепотом:

— Косача брать будем…

— Косача? — помедлил Анчугов, соображая. — Кличка?

Капитан прошептал еще таинственнее:

— Птицу-косача, Иван Сергеич…

Хохотали оба хмельно, тыкали друг дружку кулаками в бока: «Мешай дело с бездельем — проживешь век с весельем!»

В предзоревой час сплели балаганы, как коконы, ружья — в дырки, сразу забыли обо всем на свете — и о службе, и о дружбе.

А все же, меж выстрелами, Смолин одним ухом слушал товарища. Отмечал про себя: «Зря не палит. Не мечется».

Птицы взяли негусто, по пятку на ружье, да разве в том дело! В ином миру побывали, иной жизнью пожили, — вот где радость!

Днем зажгли костер-яму, наломали колбасы, отвинтили фляжку:

— Для почину — выпить по чину.

Когда покончили с нехитрой едой, Анчугов приподнялся на локтях:

— Что я хочу тебя попросить, Александр Романыч…

— Ну?

— Самую долгую дорогу начинают с одного шага. А я его не сделал еще. Помоги.

Смолин пристально посмотрел на лейтенанта: «Нет, не похоже, чтоб послабление старался выбрюзжать…»

— Что ж ты хочешь, Иван Сергеич?

— Знанием поделись. Я не задолжаю.

— Да ради бога! — повеселел капитан. — Чего же ты мнешься, варнак!

Оба прилегли у костерка, пустили к веткам колечки дыма, задумались.

— Ну, слушай, Иван Сергеич, — наконец заговорил Смолин. — Начну я с разной мелочи. И от нее случается польза.

Довелось мне как-то в своем начале поймать Ваньку Крапкина. Травленая лиса был этот Ванька. С виду — слюнтяй, заморыш, а не было у деревни лютее врага. И хлеб крал, и лошадей сводил, выл от него колхоз, а не пойман — не вор.

Однажды ночью в колхозе начисто выбрали склад — ни товара, ни следов.

Все кругом в один рот говорили: его, Ванькино, дело.

Я шесть часов метался по селу, не курил даже. Следы ищу, нет следов. Сторожа трясу, ничего не знает. Стороной и так, и сяк выведываю, где Крапкин ночью был? Дома был. Спал проклятый.

Снова магазин со всех краев обошел, увидел цигарку чью-то у крыльца. Сунул на всякий случай в коробок.

На седьмом часу вызвал к себе Крапкина.

Заходит мужичонко, ножки кривые, ручки маленькие, шерстью поросли, на лице глупость печатными буквами написана.

«Ах, черт возьми, это и есть Ванька Крапкин — вор и гроза окрестных сел? Не верится что-то!».

— Садись, — говорю, — Иван Сысоич, и выкладывай все, как есть. Не тяни веревочку.

— Ась? — говорит мужичонко. — Чего изволите, гражданин?

— Гражданин изволит, чтоб ты сказал, куда краденое спрятал?

Улыбнулся Крапкин, ручки волосатые развел:

— Наговаривают на меня. Не виноват.

— Значит, ни в чем не грешен?

— Не крал. В уши вам надули.

Вздохнул я, говорю Крапкину:

— Ошибка, выходит, произошла, Иван Сысоич. Зря потревожили. Иди с богом.

— Спасибо, — отвечает Крапкин. — А обида, какая уж там обида! Служба у вас такая неприятная. С ошибочками, с дефектами.

Вот как он на радостях заговорил: «дефекты»!

— Да… погоди маленько, Иван Сысоич, — говорю я Крапкину, — погляди-ка вот сюда…

И подвигаю ему на край стола окурок из бумажки. Тот, что у магазина нашел. Бумажка — в клетку. На клочке всего четыре слова: «… десять сотых га огорода».

Взял Ванька эту бумажку, прочитал что там было, положил на стол:

— Ну, что ж, и такую курить можно. Сами курили?

— Нет, — говорю, — ты курил, Крапкин. Твой окурок!

— Ну, может, и мой. Так что ж?

— А то, что у крыльца лежал. У магазина. Сам-то, говоришь, не был там, а папироска лежит. Может, ты окурки за версту от избы кидаешь?

— Зачем за версту, рядом кладу. Этот, выходит, не мой.

— Твой, Крапкин. Вот справка из колхоза, от председателя. Эту бумажку он тебе написал неделю назад. Другой такой справки никому не писалось. Три часа мы с ним потратили на это, чтоб вспомнить. Ну, что скажешь?

Молчал Ванька Крапкин, потирал себе спокойно лысину, потом вздохнул:

— Врезался…

Смолин взглянул на Анчугова, коротко пояснил:

— Вот и все, Иван Сергеич…

Тот весело потер руки:

— Сделал в мозгу зарубку, Александр Романыч. Еще что?

— Можно и еще. Не споткнись я об окурок, ушел бы Крапкин. А ведь и без бумажки этой мог я его настичь. По следам.

— Ты говорил — не оставил следов пройдоха этот.

— Если так сказал, соврал, значит. Шел человек — след. Замок пилил — след. Вещи брал — тоже. Видеть их надо, следы эти. В том дело. Книги ты читал. Лекции слушал. А главное еще впереди, опыт. И когда наживешь ты свой опыт, увидишь то, чего раньше не видел. А увидев, прочесть сумеешь.

Вот тогда из всех подошв глазом выберешь нужную. Пусть и фасон один, и размер один — разница очень видна. Посмотри на шов, на рисунок его. На гвозди взгляни. А приметы в печатях каблука и подошвы, в клейме на подметке. Не бывает так, чтоб все у разных подметок сходилось.

А еще легче взять след старого ботинка. Надо поискать оттиск заплатки или набойки, потертости или трещинки. И притом еще — не забыть об азбуке. О такой вот, скажем.

У вора был чистый час на кражу, тот час, в который хозяева ходили к соседям. Жулик очень торопился: обронил галошу и не поднял ее.

Я принес галошу к себе и принялся за дело. Полдня я разглядывал ее в лупу. Я тогда только начинал свой путь и плохо знал даже азбуку.

Лишь потом заглянул я в носок галоши и нашел четвертушку газеты. И в уголке адрес рукой почтальона: «Чех. 7/5». Преступник жил в пятой квартире седьмого дома по улице Чехова.

Я задержал его через час, после того как нашел газету.

Чаще бывает трудней. Так трудно, знобит даже. А надо искать.

Сыскных академий нет, Иван Сергеич. А как без них? Знать нам надо безгранично много: и химию, и физику, и логику, и как из печеного яйца цыпленка высиживают — тоже знать надо.

И все ж, не обойтись сыску без людей науки.

Год назад взяли мы жулика. Воришка молодой, первогодок, и важно было знать: куда связи идут, к кому?

Зажали мы мальчишку допросом, выудили: вытравил он из паспорта старые записи, вписал свои. Мы это и так знали.

Спрашиваем:

— Чей паспорт? Кто его тебе дал?

Молчит, язык проглотил. Отнесли мы паспорт Кичиге. Положил он его под ртутно-кварцевую лампу, и тогда засветился из-под чернил старый текст. Потом уже дело это блином масляным в рот полезло.

Смолин положил в костер сушняку, сказал внезапно:

— Люблю я огонь, Иван Сергеич, безгранично. Костерок ли, пламя ли в домне, искру в глазах…

И добавил без всякого перехода:

— У нас ни тумана, ни фокусов нет, Иван Сергеич.

Все — труд, терпение, анализ. Вот этому и учись. В себя верь, понятно. Без этого, как жить? Но не стесняйся спросить у старших, у знающих больше, у экспертов. Сегодня без науки, разумеется, глупо работать.

Вот послушай.

Как-то прибежал к нам завмаг. Молоко и то темнее бывает. Губы трясутся, слова глотает. Кое-как поняли: замок на магазине открыть не может. Ключ в скважину не входит.

Вырвал я пробои из двери, и вместе с ними отправил замок на экспертизу.

В магазине — голо. Все выкрали.

Отпоил я завмага водой, спрашиваю:

— Вы где перед кражей были?

— В командировке.

— А продавец?

— На собрании в городе.

Оба они, выходит, ни при чем.

А тем временем эксперты взяли замок под рентген. Ты знаешь, что оказалось в замке? Спички! Лучи быстро нащупали их. Видишь ли, дерево плохо поглощает эти лучи, и на рентгенограмме спички не были видны. Зато ясно темнели головки. Они сильно вбирают лучи потому, что в их состав входит хромовокислый барий.

И мне, и Кичиге было ясно: вор не станет, уходя с кражи, закрывать замок… спичками. Значит, их туда забили умышленно. Зачем?

У преступников, видимо, был несложный расчет. Они полагали, что, увидев неисправный замок, мы не станем копаться в нем и решим: замок потому и испорчен, что его закрывали не ключом, а гвоздем или отмычкой. Следовательно, ворам было выгодно, чтобы мы поверили в эту подсказку.

— Это может быть делом рук заведующего или продавца, — предположил Кичига. — В самом деле. Ведь у них есть ключи. Значит, им незачем пользоваться отмычкой. На этом они могли построить свой расчет.

Да и алиби[4] их что-то бросается в глаза: и тот, и другой, по словам завмага, в одно время уехали из поселка.

Две недели я занимался завмагом и выяснил: он никуда не выезжал. Краденое мы нашли у него во дворе.

…В яме-костре медленно шевелились змеи огня, то поднимали сплющенные головы, то почти совсем прижимались к днищу ямы.

И Смолину вспомнилось далекое детство, Гнездо Горного Дракона, и мальчишки у костра, и Митрич, — тихий, милый, все на свете знающий Митрич.

Капитан потер щетину на подбородке и вздохнул:

— Много еще грязи в жизни, Анчугов. Жуликов и проходимцев много. Да и плут нынче пошел другой. Его легко не ухватишь. Он тоже с химией и с физикой на «ты».

Вот дважды нам доводилось отличать подделки от бриллиантов. Принес я Кичиге и то, и другое. Похожи, совсем близнецы.

Понесли их в лабораторию, под лучи рентгена.

Повозился с ними Кичига немного и говорит:

— Вот эти — бриллианты. А вот эти — пятак цена, стекляшки. Знаешь, почему?

— Конечно, — говорю, — не знаю.

Показывает он мне рентгенограмму:

— Гляди, еле заметная тень. Мало что видно. Бриллиант почти весь из чистого углерода. Прозрачен для лучей. А стекло, как губка, впитывает лучи. Потому и видно его на снимке отлично.

— Скажи-ка ты! — наивно поразился Анчугов. — Не знал я этого, неуч.

Смолин рассмеялся:

— А я и сам месяц назад узнал, Иван Сергеич. И еще знаю теперь, как жемчуг отличить от фальшивки. Хочешь — и тебе скажу?

— А то нет?

— Настоящее зерно на снимке четко видно, а подделка — слабо. Мошенники готовят фальшивки из стеклянных шариков, заполняя их специальной массой. Рентгену разобраться в этом сущие пустяки.

Анчугов, посмеиваясь, наполнил стаканчики, и товарищи зазвенели стеклом.

Осушив свой стаканчик, Анчугов отодвинул еду, подсел ближе к Смолину.

— Ты не рассказами закусывай, а колбасой, — добродушно проворчал капитан, радуясь про себя, что этому скромному и сильному парню так нравятся его слова. — Ты ешь, а я рассказывать буду.

Однажды к Кичиге пришел взволнованный профессор, заведующий одной из кафедр. За ним внесли старую картину. Старик собирался ее купить у заезжего человека за двадцать тысяч рублей. Под картиной стояла подпись большого художника, и покупатель хотел удостовериться — так ли это?

Кичига хорошо знал старика, и сам посоветовал принести картину.

Майор применил рентгеновский люминесцентный анализ. И вот что сказал рентген: краска картины и краска подписи светятся совсем по-разному. Их писали разным маслом в разное время. Фамилия знаменитого художника была нарисована на полотне совсем недавно. Это оказалась фальшивка.

— Однажды, — продолжал свой рассказ Смолин, — меня очень поздравляли с успехом. За один день мне удалось взять преступников, обобравших крупный склад. А дело это было — чистый пустяк. Здесь все решили глаза да известный опыт.

Дело было зимой, и я нашел у склада колею трехтонной машины. Было ясно: преступники снесли в грузовик краденые товары и исчезли.

Я уцепился за колею. Я ходил вокруг нее и так и этак, приглядывался, прицеливался, надеясь найти хоть что-нибудь и выйти на след воров. Ничего не было.

И вдруг увидел вот что: разворачиваясь и двигаясь задним ходом, грузовик ударился в снеговую кучу. Это нетрудно было прочесть по колее.

Я разглядывал эту кучу битых полчаса и ничего не увидел. И все же я продолжал искать, больше мне пока не за что было зацепиться. Машина ударилась в снег с большой силой. Я был почти убежден: на нем отпечатался рельефный номерной знак грузовика. И, наконец, я осмотрел снег под косым углом.

Вот что увидел и сфотографировал…

Смолин палочкой нарисовал на песке:

Автоинспекция сообщила нам номер гаража, к которому приписана машина, и через час мы задержали ее шофера. К вечеру все преступники были у нас.

Анчугов коротко взглянул на капитана и покачал головой:

— Ты, кажется, очень упрощаешь все это, Александр Романыч.

И, помедлив, добавил:

— Я понимаю тебя: чем меньше тумана, тем лучше делу. Расскажи еще что-либо, коли можно…

Смолин взглянул в кроткие серые глаза этой юности и улыбнулся про себя: «Тихая вода берега подмывает».

— Так и конца не будет, Иван Сергеич. Да ладно, до вечерней зорьки еще время есть.

Вел я однажды дело о ранении. Так было — стоял у склада теплой летней ночью часовой. И вдруг увидел в темноте черную фигуру. Неизвестный шел к посту. Раздались два выстрела из нагана, и нарушитель упал в траву.

На следствии часовой утверждал: он окликнул неизвестного, но тот продолжал идти. Часовой выстрелил в воздух. Это не остановило нарушителя. Тогда постовой ударил по преступнику.

Впоследствии опросили раненого. Он сказал, что часовой действительно что-то крикнул ему. Что, не разобрал. И тут же почувствовал ожог от выстрела и, падая, услышал второй выстрел. Часовой пальнул в воздух, чтоб инсценировать защиту поста.

Теперь пострадавший понимает, в чем дело. Часовой — его старый враг, и вот воспользовался случаем.

Из тела раненого достали пулю. Мы передали ее, наган часового с гильзами и патронами в барабане экспертам.

Перед ними был поставлен вопрос: первым или вторым выстрелом ранен пострадавший?

Пули в патронах к нагану крепятся двухточечным кернением. Это хорошо знает всякий, кому доводилось держать в руках оружие. Следы от керна — вдавленные точки — остаются на гильзе и на пуле. В каждом отдельном кернении есть свои мелочишки-особенности.

В заключении экспертов было сказано безоговорочно: пострадавший ранен пулей из второго патрона в барабане револьвера.

Часовой оказался прав.

Как видишь, и здесь никаких чудес. Будничная работа.

Несколько секунд товарищи молчали.

— Ты не злишься, — внезапно спросил Смолин, — что увез я тебя сюда?

— Маленько, — добродушно отозвался Анчугов. — В гости собирался. А почему не сказал сразу, зачем поедем?

— Видишь ли, — будто размышляя вслух, сказал Смолин, — работа у нас — не для всякого. День ли, ночь ли — минута на сборы, и в поезд, на машину, лети, сломя голову, в дело. Что уж там — воскресенье редкое бываешь дома. Не злись, но хотел я поглядеть, не станешь ли ворчать, хмуриться, клясть работу…

И спросил с искренним желанием узнать мнение товарища:

— Неверно сделал?

— Неверно. Прямо мог сказать. Я поехал бы.

— Это хорошо! — обрадовался Смолин. — Буду знать.

После небольшой паузы Анчугов попросил:

— Еще расскажи про сыск, Александр Романыч.

Взглянув на товарища и увидев, что он бесконечно готов слушать все эти незамысловатые истории, Смолин вдруг вскочил на ноги и закричал так, что дятел-долбила, сидевший на сосне, подскочил в испуге:

— Утка же пошла, утка! Скорее к озеру, горький ты человек!

КРЕСТ НА СНЕГУ

— Безразумное это дело — в молчание играть…

— Мне нечего больше сказать. Взяли вы меня зря и тянете за язык. Тяните, ваша воля.

— Мне надоело это, Жига. Вы человек неглупый. К чему это шутовство?

Задержанный пожал плечами и осторожно стряхнул пепел с папиросы.

— И мне приелось. Что ж я могу сделать?

Смолин постучал пальцами по столу, пристально посмотрел на стоявшего перед ним человека.

Жигу можно было б назвать красивым, если б его лицо не портило еле заметное выражение брезгливости и превосходства. Такие лица часто бывают у молодых удачливых воров.

— Мы впустую потеряли сутки. Вы знаете это не хуже меня. Я жду, когда вы начнете говорить. Правду.

— Я все сказал. Не крал.

Смолин внезапно рассмеялся.

— Вы знаете, что вас сейчас выдает с головой, Жига?

Задержанный сделал заинтересованное лицо и вежливо улыбнулся.

— Крайне любопытно… Что же?

— Ваше подчеркнутое спокойствие. Честный человек не смог бы себя так вести.

Жига еще раз улыбнулся.

— Вам попадались нервные особи, капитан. Я знаю: через час вы пожмете мне руку и извинитесь. Я изучил право. Неплохо изучил, смею заверить. Стоит ли волноваться из-за пустяка.

Смолин внезапно сдвинул брови, в глазах его загорелись недобрые огоньки, и он резко спросил:

— Как вы очутились в парке? Один, без лыж в пустом парке?

— Я уже отвечал: решил немного проветриться. Это уголовно наказуется?

— Откуда вы пришли в парк?

— Из дома. Базарная, семь.

— Ну что ж… Я сам расскажу вам, откуда и зачем вы пришли туда. Садитесь.

— Благодарю. Надеюсь, это будет недлинный рассказ. Потерплю на ногах.

— Садитесь!

Пожав плечами, Жига уселся в кресло, закинул ногу на ногу и с унылой вежливостью приготовился слушать.

— Вчера на рассвете в кафе на окраине проник преступник. Он знал: буфетчица, нарушив порядок, не сдала выручку, а закрыла ее в шкафу. Вероятно, вор наблюдал за девушкой и выбрал подходящее время.

Перед зарей он выдавил стекло с помощью тряпки, смоченной в смоле, и влез в кафе. Не зажигая света, быстро нашел шкаф, вскрыл дверцу — я скажу потом, как он это сделал — и взял деньги.

На его беду сюда вскоре прибежала буфетчица. Она не спала всю ночь — мучила совесть — и как только стало светать, кинулась в кафе.

Девушка подняла тревогу через четверть часа после кражи. Еще через четверть часа мы были на месте преступления и пошли по вашим следам…

— По моим? — Жига рассмеялся. — Из вас выйдет отличный затейник, капитан. Я в это время досматривал сны в квартире своей маман. Базарная, семь. Клянусь честью.

— …Мы пошли по следам вора и накрыли б его немедля, когда б он оказался новичком. Но жулик попался неглупый и ловкий. Он сумел нас сбить со следа. Вор, выдавив стекло в кафе, не уберегся и поранил палец. Я допускаю: он сделал это с умыслом. Кровь почти беспрерывно капала из пореза, даже тогда, когда он выбрался на волю.

Неподалеку от кафе проживает мелкий карманник. Вы, несомненно, знаете его, Жига. И это помогло вам на первых порах.

Дойдя до кафе, мы увидели капли крови на снегу. И пошли по ним. Следы привели к жилью карманника, о котором я говорил.

Мы потеряли час, прежде чем убедились: он не повинен в краже. Настоящий вор умышленно навел следы на него. Когда это стало ясно, вы были уже далеко…

— Мне, наконец, надоело это, капитан. Не ставьте себя в глупое положение.

— …Вы в это время были уже далеко. Но все-таки не настолько, чтобы за вами нельзя было идти. Я сам преследовал вас, Жига, пока мои друзья занимались буфетчицей и отпечатками, которые вы оставили в кафе.

Вы, пожалуй, неглупо сделали, что направились в парк. Кому могла прийти мысль искать вас там? Но вы не учли простого: ночью мело. Даже на улице, по свежей пороше, мы легко находили ваш след.

И все же наш успех висел на волоске. Появились первые пешеходы. Еще несколько минут, и след затеряется под отпечатками множества людей.

Перед парком мы действительно упустили ваши следы. Но это уже не играло большой роли: мы получили точные сведения о преступнике. О его росте, приметах, одежде…

— Вы — сказочник, капитан. Право, у вас талант.

— …Поэтому, когда мы нашли вас в парке, нам не пришлось думать, брать вас или не брать. Это не вызывало сомнения…

— Брать или не брать? Это что же — формула современных Гамлетов от сыска?

— При обыске у вас нашли отвертку. Зачем вы взяли ее на прогулку?

— Отвертку? Я мог бы придумать десять версий, одна другой правдивей. Но я воздержусь. Отвертка просто случайно очутилась у меня в кармане.

Смолин пристально вглядывался в Жигу. В душе капитана дрались противоречивые чувства: и копившееся где-то у горла раздражение, и какое-то странное — профессиональное, что ли? — удовлетворение превосходной игрой, которую вел этот молодой и тертый человек.

Капитан открыл ящик и положил отвертку перед собой.

— Ваша?

Жига медленно и цепко осмотрел отвертку.

— Моя.

Смолин покопался в ящике и достал две фотографии, на которых были изображены какие-то странные темные линии и полоски.

— Я вынужден коротко объяснить вам происхождение этих снимков, Жига.

— Лекция по фотографии? Что ж, давайте и это.

— Вернемся к кафе. Вспомним, как вор открыл шкаф. Он вставил отвертку между дверцами и разжал их. На пластине замка остался вдавленный след и царапина. Один из наших работников снял замок и доставил его экспертам. Сюда же попала и ваша отвертка.

Смолин мельком взглянул на Жигу. В глазах задержанного по-прежнему стояла снисходительная скука, но углы губ, до этого брезгливо опущенные вниз, выпрямились, придав лицу выражение еле заметной настороженности.

— Эксперты способны разобраться в любых отпечатках. Достаточно мельчайших следов на дереве, металле, пластмассе, чтоб лаборант выбрал из сотен ножей и отверток ту, которой нанесен след.

Я поясню вам, в чем дело. Если надавить инструментом или провести по очень твердой поверхности, на ней останутся вмятины или царапины. Это — следы от сравнительно крупных неровностей инструмента.

Если же из царапины взять небольшую по ширине часть и поглядеть в микроскоп, то окажется — эта часть, в свою очередь, состоит из мельчайших царапин. И вы увидите на этих крошечных царапинах все особенности и изъяны, присущие инструменту.

Так вот, эксперты взяли вашу отвертку и надавили ею на жесть, бумажную массу и пластелин. Лучше других получился оттиск на бумажной массе.

Затем были сделаны микроснимки со следов, оставленных на замке буфета, и фотографии оттиска на бумажной массе. Их совместили. По форме, размерам, взаимному расположению бороздок от неровностей лезвия оба следа полностью совпали, Жига! Буфет был открыт вашей отверткой!

В комнате несколько секунд стояла почти полная тишина. Только часы на столе равнодушно отсчитывали время.

Еще недавно розовое лицо Жиги стало медленно бледнеть, как бледнеет отгоревший в печи уголь, обрастая пеплом. Между бровями взбугрилась кожа, глаза покраснели.

— Ну?

Вор молчал. Потом поднял голову и глухо спросил:

— Мне не попался навстречу ни один человек, капитан. Кто вам сообщил мои приметы?

— Скажу и об этом. Идя по вашим следам, я увидел: вы несколько раз наступили на отпечатки колес. Следы ботинок шли поверх колеи. Значит, какая-то машина прошла впереди вас. Но почти у парка следы скрестились иначе: шины отпечатались поверх ваших следов.

Вывод сделать было нетрудно: грузовик останавливался, и вы обогнали его. Затем он снова объехал вас.

Этот крест на снегу и выдал вора. Не могло быть, чтобы шофер не приметил в этот ранний час человека, который попался ему на глаза.

Грузовик вскоре остановился еще раз, заглох мотор. Мы нашли водителя, и он описал ваши приметы и одежду. Вот так…

— Ну, что ж, капитан, на рынке ума не купить. Больше мне не о чем спрашивать…

— У меня есть вопрос, Жига. Куда вы дели деньги?

Вор махнул рукой и вяло улыбнулся.

— Идемте, капитан. Я покажу вам это место в парке. Не хочу скоплять гнева божьего на грешную голову свою!

ЗАПАДНЯ

— Прошу!

Дверь открылась, и на пороге появился человек в праздничном костюме. На вид ему было лет двадцать, широкие узловатые кисти рук выдавали рабочего. Он волновался, одергивал все время новый пиджак, к которому, видно, еще не успел привыкнуть.

— Чем могу служить? — поднялся из-за стола Смолин и еле заметно кивнул Анчугову.

Лейтенант мягко прикрыл за посетителем дверь.

— С чем пожаловали? — еще раз спросил Смолин, видя, что ранний гость не решается начать разговор и переминается с ноги на ногу.

Посетитель неловко улыбнулся.

— Трудное для меня дело, — наконец произнес он. — И ошибиться боюсь. Может, стоило к вам идти; может, пьяная болтовня одна. Так что не обессудьте, в случае чего…

Смолин обошел стол и усадил гостя на диван. Предложив ему папиросу, сказал доверительно:

— Давайте-ка по порядку обо всем, а?

— Обо всем? — парень даже, кажется, испугался этого предложения. Он молча сидел несколько секунд, пытаясь овладеть волнением и растерянностью, потом махнул рукой: — Обо всем, так обо всем!

Он положил на стол тяжелые руки, и Смолин заметил, что его костюм запачкан зеленью травы или веток.

Посетитель сказал:

— Андрей Останин — моя фамилия. Токарь.

И добавил, глотая концы слов:

— Влюбился я, судя по всему…

Сказав, видно, самое трудное и главное, он облегченно вздохнул, подвинул стул ближе к столу и продолжил, глядя прямо в глаза Смолину:

— Раззнобила меня девка вконец.

Анчугов улыбнулся углами губ и вопросительно поглядел на Смолина. Тот свел брови: «Не мешай!»

Останин махнул рукой с веселой обреченностью:

— Коротко сказать, стало мне трудно без нее. Кончу смену, приоденусь и в — сторонку от людей. Уйдем в кусты у реки и целуемся.

Парень посмотрел на веселое лицо Анчугова, на Смолина, которому не удавалось все-таки скрыть своего удивления, и неожиданно рассмеялся громко и безбрежно:

— Бог знает, что я вам тут несу!

И добавил почему-то шепотом:

— Очень уж она, красавица, Танюшка. Чтоб мне высохнуть!

Гость полез в карман, достал из бумажника фотографию и протянул ее Смолину. С карточки глядело обычное курносое лицо девчушки, начинающей жизнь.

— Действительно, очень симпатичная девушка, — улыбнулся Смолин. — Итак, что же произошло дальше?

Случилось, по рассказу Останина, вот что. Этим вечером вместе с Таней он ушел на берег реки. Там, в зарослях ивы, они решили встретить зарю. Черная густая ночь уже шла к концу, когда Андрей и Танюша услышали шаги. Невидимые люди говорили глухо и понять можно было только, что людей — трое и что они — под хмельком.

Сели люди совсем близко, выбили пробку из бутылки и стали вполрта разговаривать.

Он, Останин, и Танюша сидели, не дыша, потому — известно — девичья слава, что зеркало — и дохнуть нельзя.

И вот его, как плетью ожгло. Люди говорили о грабеже. Они назвали адрес квартиры, которую хотели зорить. Южная, шесть, второй этаж.

Тут Таня начала дремать, он прикрыл ее пиджаком, а когда прислушался, вокруг уже было все тихо: трое исчезли.

— Вот за этим я и пришел, — взглянул Останин на капитана, боясь, что тот сейчас рассмеется и посоветует забыть о пустой болтовне пьянчужек.

— Спасибо, Останин, — тихо поблагодарил капитан. — Вы в темноте совсем не разглядели, что за люди? Какого роста? Не называли они друг друга по именам?

Посетитель отрицательно покачал головой.

— Ну, а голоса? Густые? Тонкие? Люди-то взрослые? Может, мальчишки?

— Двое потоньше говорили. Но все ж — взросло. А третий басил, как в трубу. Жестко басил, неприятно.

Смолин подвинул гостю бумагу и карандаш:

— Нарисуйте место, где было. Сумеете?

— Сумею.

Проводив Останина до выхода, Смолин вернулся в кабинет.

— Что скажешь, Иван Сергеич?

Анчугов предположил нетвердо:

— Банда ночью пойдет, видимо. Обложить дом следует.

Смолин задумался.

— Пожалуй, не то, Иван Сергеич. Сколько их будет? Где ждать? На крыше? У парадного? Вывернутся: скажут, не туда попали, и уйдут.

Сколько квартир на втором этаже? Как расположены? В какую полезут? Неизвестно. А работать без глаз, вслепую — нехорошо. Перестрелять нас могут, переколоть… А что, если сделать вот так…

Через несколько минут Смолин и Анчугов выехали к реке.

Оставив машину у городского парка и захватив с собой следственный чемодан, они пешком прошли к берегу. Найдя место, которое нарисовал на листке Останин, товарищи стали оглядывать влажную землю.

Смолин тихо окликнул Анчугова.

— Гляди, Иван Сергеич. Вот тут сидели Андрей с Танюшей, а здесь лежала эта тройка. Прихвати бутылку, может на ней сохранились пальцевые следы… Окурков нет. Не курили. Подойди ближе, смотри, какие глубокие следы в грунте. Что можно сказать по следам о людях?

Анчугов склонился над отпечатками.

— Двое в сапогах. Среднего роста люди. А третий — не пойму во что обут? Странный след какой-то. Но и так видно: третий — высок.

Капитан утвердительно кивнул.

— Все верно. Но, пожалуй, и третий след — не загадка. Очень нечетки очертания подошвы. Нет переднего среза каблука. Это след тапочек…

— Что ж, вернемся? — спросил Анчугов, увидев, что Смолин закончил осмотр.

— Нет. Захватим следы.

Смолин достал из следственного чемодана миску и пакет с сухим гипсом. Пока Анчугов очищал следы от попавших туда комков земли, щепочек и соломинок, капитан зачерпнул воды и стал сыпать в миску порошок, помешивая раствор палочкой. Когда он стал похож на сметану, капитан передал миску лейтенанту:

— Заливай след.

Анчугов заполнил каблук, потом середину следа и носок.

Через четверть часа гипс застыл, и лейтенант, подкопав его ножом, извлек из земли.

Пока Смолин отмывал гипс в реке, Анчугов залил остальные следы.

В управлении, не теряя времени, передали гипсовые отливки Кичиге.

В полдень экспертиза сообщила о неудаче: ни один след не походил на отпечатки преступников, которых знала милиция.

— Что ж, они могли сменить обувь, — не огорчился капитан.

Вечером Смолин и Анчугов отправились на Южную.

Дом номер шесть ничем не отличался от остальных строений улицы. Двухэтажное деревянное здание было обнесено палисадником, в котором росли невысокие, но густые деревья. К одному из чердачных окон вела прочная деревянная лестница.

Сыщики нашли коменданта дома и вместе с ним отправились проверять противопожарную охрану. Они побывали во всех квартирах, оглядели чердак и крышу. Окончив осмотр, поблагодарили коменданта и уехали.

Через час Смолин вернулся в дом и позвонил в одну из квартир второго этажа.

Дверь открыла молодая девушка. Она, кажется, удивилась, снова увидев Смолина, но молча провела гостя в кабинет отца. Взглянув на документы капитана, вопросительно подняла брови.

Смолин узнал, что ее зовут Надей, что она — дочь полковника и учится в медицинском институте. Папа и мама сейчас в Москве. Отец уехал туда на курсы в Военную Академию и взял с собой маму. Они там пробудут год.

Переговорив обо всем с Надей, Смолин простился.

Анчугов в ожидании капитана мерил шагами кабинет. Увидев Смолина, лейтенант резко подался к нему.

— Ночью в дело?

— Нет.

Лейтенант не сумел скрыть досады и пожал плечами.

— Видишь ли, — усевшись на диване и кивнув на место рядом с собой, сказал Смолин, — нам все же точно надо знать квартиру, в которую они хотят лезть. Я убежден: это — жилье полковника. В подъезде на втором этаже еще одна квартира. Но там им, пожалуй, нечем разжиться. В одной комнате — старуха-пенсионерка, в двух — молодые слесаря. Во втором подъезде тоже ничего подходящего. Учти и то, что полковника нет дома. И, наконец, последнее. В потолке, над лестничной клеткой, находится люк. Когда-то у стены стояла железная лестница. По ней можно было подняться на чердак и снова опуститься вниз. Но опытный вор сделает это и без лестницы: спрыгнет или спустится на веревке.

Но все, что я тебе сказал, — догадки. А надо бить без осечки. Взять их на лестнице будет очень трудно — узка. Они перестреляют нас. Поэтому очень важно — схватить их внезапно. На это и потратил время, Иван Сергеич…

Анчугов помолчал, соображая.

— Тут — крупный риск. Если они и не проникнут в квартиру, насмерть перепугают девушку…

— Это исключено. В квартире две двери. Снаружи — в прихожую, и из нее — в комнату полковника. Первую дверь они откроют без труда, я им даже помог в этом. Вторую можно открыть только одним способом. Они попытаются это сделать, оставят следы и уйдут ни с чем. Мы будем знать: им нужна эта квартира. И вот тогда мы их накроем…

Долог день! Лейтенант, волнуясь, ходил по кабинету, то и дело заглядывал в окно и свирепо бормотал себе под нос: «Подлец-погода! Того и гляди, дождем ударит!»

На город опустилась ночь, мутная, тревожная. Ветер, как собака, рвался с цепи, облаивая прохожих, не видимых в темноте.

Смолин, склонившись над столом, писал письмо деду Вяхирю, спрашивая старика, какая в горах охота. Но то и дело отрывался от бумаги, прислушивался к ночным звукам. Потом долго рассматривал следственное дело, совсем еще хилое и тощее.

Наконец не выдержал и тоже стал ходить по комнате.

Перед зарей дежурный принес радиограмму, принятую на коротких волнах.

Бросив взгляд на полоску бумаги, Смолин повеселел, хлопнул Анчугова по плечу и облегченно рассмеялся:

— Клюнуло, Иван Сергеич!

Через полчаса оба товарища были на Южной улице.

Анчугов остался внизу и быстро нашел в палисаднике своего человека.

Смолин поднялся в квартиру полковника.

Его встретила заметно побледневшая, но все же воинственно настроенная Надя.

— Были гости, — глуховато сообщила она. — Ушли ни с чем…

— Открыли прихожую?

— Да.

— Вы ничего не трогали там?

— Нет.

— Посидите немного в комнате, я погляжу, как они тут наследили.

Следы не оставляли сомнений в том, что случилось на клетке и в прихожей. Воры ломиком отжали наружную дверь, утопили язычок замка. Попав в прихожую, они почувствовали себя, вероятно, в полной безопасности. Свет не стали включать, а пустили в ход спички. Пол был усыпан ими.

«Возились тут не меньше часа, пытались открыть вторую дверь», — удовлетворенно подумал Смолин.

Подобрав пустой коробок из-под спичек и несколько окурков, капитан подошел к первой — наружной двери. На гладкой поверхности был ясно виден вдавленный след от ломика. Сделав с него пластелиновый оттиск, Смолин вернулся к Наде.

— Теперь дайте мне ключ от кабинета.

Осмотрев стерженек через лупу, сыщик довольно покачал головой:

— Я так и думал. Другого способа открыть замок у них не было.

Попросив у студентки стул, Смолин вышел на лестничную клетку. Стал на стул, взялся за края люка и, подтянувшись, поднялся на чердак.

В полутьме, на пыльных балках, он заметил одну следовую дорожку. Сфотографировав ее при свете магния, вылез на крышу и огляделся. Крыша почти соприкасалась с верхом соседнего дома.

Капитан совсем было собрался спуститься вниз, когда заметил у самого люка обрезок веревки. Она была привязана к трубе парового отопления. Торопясь уйти до рассвета, воры обрезали веревку, по которой они спускались на лестничную клетку.

Отвязав обрезок, Смолин спрыгнул вниз.

Пожимая на прощанье руку девушке, сказал:

— У вас, понятно, есть подруга, Надя. Сегодня вы останетесь ночевать у нее.

Заметив, что девушка насупила брови, капитан пожал плечами:

— Это надо. Ключ я оставлю у себя.

…Наскоро поев в управленческой столовой, Смолин и Анчугов направились в научно-технический отдел. Капитан передал Кичиге снятую на чердаке пленку, коробок из-под спичек, осторожно положил на стол пластелиновый оттиск и, наконец, вручил майору обрезок веревки.

— Я не совсем понимаю, зачем тебе экспертиза, — осведомился майор, когда Смолин рассказал ему о деле. — Ты ведь и так надеешься накрыть банду.

— Надеюсь! — усмехнулся капитан. — Преступники нередко обманывают наши надежды. Пусть все же твои люди поработают над следами. Если банда испугается и не придет, мы возьмем ее потом, по следам.

Смолин и Анчугов поднялись к себе.

— Садись на диван, Иван Сергеич, и слушай, — предупреждая вопросы, сказал Смолин. — Я сейчас все объясню.

Сделав какие-то записи на листке и вложив его в дело, Смолин подсел к Анчугову.

— Теперь мы знаем почти все. Им нужна квартира полковника. Правильна и вторая догадка: они использовали люк. Но тут не все светло. С чердака на лестничную клетку спустился один из них. Это видно по следам. По отпечаткам в прихожей понятно: на грабеж вышли двое, а не трое. Не было большого, того, что в тапочках. Второй, выходит, прошел через подъезд.

Почему ж они все-таки шли не вместе? Вот почему. Не хотели рисковать и обращать на себя внимание. Но это, видно, не все. Тот, что спустился в люк, проверял: спокойно ли на чердаке? Значит, они собирались уходить с вещами чердаком.

У них, как ты знаешь, не вышло. Они снова закрыли отмычкой наружную дверь и спустились по лестнице. Без вещей они здесь почти ничем не рисковали.

Тогда наш человек и передал радиограмму, которую нам принесли сегодня, в предзорье.

Помолчав, Смолин спросил Анчугова.

— О чем говорят спички в прихожей? Как полагаешь?

— Я уж думал об этом, Александр Романыч. Есть две догадки. Первая такая: преступники были уверены в исходе дела и потому не обращали внимания на следы. Шут с ними, дескать. Вторая догадка с другого конца: они — новички, опыта нет у них и не знают, чем может кончиться такая оплошка.

— Верно. Они, конечно, новички. Бывалый вор никогда не оставит следов на виду, понятно. И то правда, что верили в успех. Их главарь даже не участвовал в налете.

И вот они споткнулись. Не без нашей помощи…

Анчугов с любопытством посмотрел на капитана.

— Тут все дело в замках, Иван Сергеич. И прихожая и кабинет — на обычных сувалдных замках. Вор вскроет такой замок без труда. Был бы цилиндровый — иная песня. Тут надо знать главный секрет — количество и размеры штифтов. Только так можно выпилить нужный ключ.

Сувалдный — проще. Его нетрудно открыть отмычкой, если, понятно, ключ не в двери.

Я сказал Наде, как поступить. Она закрыла наружную дверь и вынула ключ. Мы дали ворам возможность воспользоваться отмычкой или ломиком-фомкой.

Но на второй двери — из прихожей в жилую комнату — они споткнулись. Надя оставила в ней ключ и закрепила его, вставив в ушко железный прут. Теперь ключ нельзя было ни вытолкнуть, ни повернуть.

Ключ в замке — отмычку в ход не пустишь. И тут, я полагал, они вынуждены будут взяться за «уистити». Это превосходный воровской инструмент. Вот, погляди на него.

Смолин открыл один из ящиков стола и достал щипцы с длинными полукруглыми концами.

— Видишь, на внутренней стороне концов — насечка. Наткнувшись на сувалдный или пружинный замок, в котором оставлен ключ, вор недолго думает, что делать. Просунув концы «уистити» в скважину, захватывает ими стержень ключа и поворачивает его. Значит, замок открывается не щипцами, а ключом. «Уистити», его еще называют «слон», только поворачивает этот ключ. Этой же цели иногда служит трубка с продольной прорезью.

Но вернемся к жилью полковника. Воры увидели, что ключ в замке. Они не знали, понятно, что он закреплен. Битый час орудовали «слоном» и все впустую. Ключ не поворачивался. И тогда они ушли, чтобы вернуться опять. С вожаком банды. Я в это верю.

— А вдруг побоятся?

— Должны прийти. Уж больно простым и доходным видится им это дело. Главарь сочтет, что его люди осеклись из-за неопытности. Иначе им незачем было закрывать за собой дверь в ту, первую ночь. Они не хотели раньше времени тревожить хозяйку.

— А как же спички и окурки?

— Уходя, они, вероятно, забыли о них. Теперь же побоятся говорить об этом вожаку. У воров — крутые нравы.

— Допустим, они придут. И что же?

— Главарь, возможно, решит, что замок очень тугой и люди не сумели его повернуть. У них есть еще один способ: они поставят ключ щипцами в такое положение, в котором он вынимается из замка. И тогда вытолкнут его.

Между нижней рамой двери и полом есть зазор. Можно просунуть лист бумаги под дверь и выбить на нее ключ. Потом втянуть лист вместе с ключом и открыть дверь. Пусть открывают…

Ночь на этот раз выдалась ясная, холодная. Вокруг луны серебряно дрожали лучи, звезды отдавали спокойным зеленоватым цветом.

В квартиру полковника никто не пришел.

На следующую ночь люди, наблюдавшие за домом, опять не заметили никого.

Надя продолжала ночевать у подруги.

На третьи сутки погода испортилась. Черные тучи низко шли над землей, изредка оголяя тусклую скособоченную луну.

За полночь на крыше соседнего дома появились три черные фигуры.

С одной крыши на другую мягко легла широкая доска, и мошенники перебрались в чердак дома номер шесть.

Вскоре они спустились через люк на лестничную клетку, быстро отжали наружную дверь, прошли в прихожую. Человек огромного роста, в мягких тапочках подошел ко второй двери. Он достал из кармана щипцы с длинными изогнутыми концами, просунул их в скважину и, прочно захватив стержень ключа, кивнул сообщникам:

— Лист!

Вытолкнув ключ на бумагу и вытянув его, главарь открыл кабинет и пропустил вперед своих людей.

Низкорослый человечек с черной бородкой полоснул по стене фонарем и метнулся к выключателю. Щелкнула кнопка, и в комнате ярко загорелся свет.

И в то же мгновение вся тройка в упор наткнулась на наганы.

Впереди, за выступами стены, стояли Смолин и Анчугов.

Передние, охнув, вздернули руки. И в то же мгновенье главарь, резко толкнув сообщников прямо на дула, кинулся назад, в прихожую.

Чернобородый, пользуясь суматохой, вырвал из кармана нож и схватил Смолина за ногу.

Капитан почти в упор выстрелил в него и, заметив, как Анчугов длинным ударом в челюсть свалил второго, кинулся за главарем.

На лестничной клетке никого не было.

«Ушел через люк», — сообразил Смолин, сбегая по лестнице и надеясь, что преступника перехватят на крыше.

Но главаря не взяли. Он не стал спускаться по лестнице, где его ждала засада, а выбросился в палисадник с противоположного чердачного окна и растворился в темноте.

Весь следующий день Смолин и Анчугов провели в научно-техническом отделе. Эксперты подтвердили, что следы ног, сфотографированные Смолиным на чердаке, принадлежали человеку, пившему водку у реки несколько ночей назад. Поперечные царапины и точечные следы, оставленные «слоном» на первом ключе, походили на небольшие насечки, оставшиеся на вытолкнутом ключе. Пластелиновый слепок со следов отжима совпал со следами ломика, найденного у убитого преступника.

Надо было искать третьего, главного в банде.

Задержанный, он назвал себя Калюжным, на допросе в прокуратуре валял дурака. По его словам, он случайно оказался среди грабителей. Ему, мелкому карманному вору, обещали свой куш, и он пошел в дело, как подсобник.

Смолин установил адрес Калюжного. Комнату обыскали и нашли кусок веревки. На письма, которые могли поступить Калюжному домой и в почтовые отделения, прокуратура не медля наложила арест.

Люди Кичиги занялись веревкой. Эксперты сообщили, что оба куска — из квартиры Калюжного и с чердака — являются частями одного целого. Оба куска имели одинаковое, левое, направление крутки. И тот и другой обрезки включали по три каболки. Цвет у них был светло-серый, а поверхность чиста и не истерта. Оба куска имели одну форму поперечного разреза — без пустоты между каболками. Волокна из конопли содержали почти одинаковую примесь костры. Концы обоих кусков точно совпадали.

Калюжный, узнав заключение экспертизы, упал духом, но продолжал запираться.

Смолин рассказал Калюжному, как тот пил водку у реки, о чем они говорили там, как пытались открыть квартиру.

И тогда Калюжный выдал сообщников.

По его словам выходило, что главарь шайки Рысев — мрачен и злобен до крайности. Он нигде не живет подолгу, и никто не может сказать, где он сейчас. Разве только Дуся. Та знает. Но не скажет. Любит его.

Вооружен Рысев двумя пистолетами и ножом-кастетом, и ослушаться его слова никто не может. И Калюжный, и убитый Шиян не хотели опять идти в квартиру полковника, но Рысев только мрачно посмеялся над ними.

Наблюдение за жильем Дуси ничего не дало. Рысев туда не шел.

Никаких писем не поступало и на имя Калюжного. И только через месяц из соседнего городка на главпочтамт, до востребования пришла открытка:

«Буду у Дуси пятого. Зайди повидаться. Папа».

От вокзала к дому Черной Дуси вела неширокая извилистая улица. Она была бы совсем пустынной в этот ранний утренний час, если б не автомашина, застрявшая при выезде с одного из дворов.

Видно, во двор привозили уголь, — грузчики с ног до головы были в черной пыли. Теперь они помогали шоферу, свирепо накручивая рукоятку. Но машина не заводилась.

Около восьми утра, почти вслед за приходом первой электрички, на улице появился одинокий путник. Это был мрачный человек огромного роста, быстро и сосредоточенно шагавший от вокзала.

Вот он поравнялся с машиной и стал обходить ее в просвете между стеной и бортом.

В то же мгновенье грузчики метнулись к прохожему, железно схватили его за руки и втолкнули в кабину.

В управлении, отмываясь от угольной пыли, Анчугов весело косился на Смолина:

— Заарканили душегубца!

Смолин, растиравший полотенцем жесткие мускулы на груди, улыбался:

— Первое доброе дело на твоем счету, Иван Сергеич.

— И комар лошадь свалит, коли волк пособит.

Покончив с умыванием, Смолин позвонил дежурному:

— Ждет? Хорошо. Проведите его ко мне.

Через несколько минут в кабинет вошел Останин. На этот раз он был в рабочей куртке и серой промасленной кепке. Эта одежда прочно шла к его крупной фигуре, к таким же крупным рукам и к серым глазам, похожим на сталь, с которой он имеет дело. И, может быть, поэтому от его фигуры веяло уверенностью, хоть Смолин и увидел сразу: волнуется.

Сообщив Останину, что преступников задержали, Смолин, покосившись на Анчугова, спросил:

— Свадьба-то скоро?

Останин густо покраснел, сказал вбок куда-то:

— Через неделю, видно.

— Зови на свадьбу. Счастье вертко. Не упусти девушку.

— Ясное дело, — просиял Останин, — иная любовь, как вешний лед. Не у нас, но бывает…

И они все трое дружно рассмеялись, каждому казалось, что в этот день самая большая удача выпала именно ему.

СОЛЬ ТЯЖЕЛЫХ МЕТАЛЛОВ

— Умышленное убийство, полагаете?

— Вероятно.

Следователь прокуратуры Михаил Иванович Гайда окинул взглядом полянку и кивнул Смолину.

— Возможно, вы правы. Однако мало доказательств.

Смолин молча протянул следователю портсигар, закурил сам и присел на редкую весеннюю травку.

Гайда последовал его примеру.

Капитан понимал: Михаил Иванович прав. Следы говорили о многом, но все-таки этого мало, чтоб заставить убийцу сознаться.

Несколько часов назад в управление милиции явился Иван Евсеевич Груздь — счетовод одной из артелей. Он был бледен, как бумага, и волочил по полу бескурковую двустволку.

Груздю предложили стул, дали стакан холодной воды, разрешили курить.

Опамятовавшись, счетовод рассказал о несчастье.

Груздь и его сослуживец Семен Петрович Курчатов выехали ночью за город, на боровую дичь. До рассвета успели починить шалаши и приготовиться к стрельбе.

Зорька вышла неудачная. Синие краски восхода уже перешли в розовые, потом в блекло-желтые, а косачей все не было.

В девятом часу, потеряв надежду на удачу, охотники решили побродить по лесу.

Но не везет — так не везет! И в лесу — то же. Тетерева не подпускали близко, а стрелять не в меру было жаль — распугаешь дичь.

Тогда Груздь вспомнил: неподалеку есть славное озерцо, похожее на широкую подкову. В прошлом году там была пропасть кряквы, шилохвости, чирков.

Семен Петрович охотно согласился пойти на это озеро.

И верно — там была дичь. Только они вышли на песчаную поляну перед озером, как Курчатов увидел стаю бекасов. Птицы сидели на чистой воде, за осокой.

Семен Петрович быстро пошел вперед, а Груздь поспешил за ним.

Они приблизились почти на выстрел, когда бекасы снялись с воды. Оба охотника, замерев, вскинули ружья.

И тут случилась беда. Груздь ударил из правого ствола по стае, бросился вперед и наткнулся… на мертвого товарища. Курчатов лежал лицом вниз, и из его затылка текла кровь. Сначала Груздь оторопел настолько, что не смог сделать ни одного движения. Потом, убедившись, что Курчатов мертв, сломя голову побежал на станцию.

Крестов испытующе посмотрел на замолчавшего счетовода. Тот, перехватив этот взгляд, устало кивнул головой:

— Это все. Больше мне нечего сказать.

Полковник позвонил прокурору и коротко сообщил о случившемся.

Пока ждали следователя прокуратуры, Смолин отнес ружье Кичиге и оттуда позвонил в артель, где работал Груздь.

Захватив краткое заключение эксперта и ружье, капитан вернулся в кабинет Крестова.

Здесь его уже ждал Гайда, медлительный и недоверчивый человек, молчаливый, как все некрасивые люди.

Может быть, именно в силу этого недостатка Гайда не знал другой радости, кроме работы. Он испытывал чувство, похожее на ревность, если другому следователю удавалось быстро и точно провести дело, и чрезвычайно болезненно переживал свои редкие неудачи.

Старше Смолина и годами, и опытом, Гайда поражал капитана внешней клочковатостью своих суждений и гипотез. Они вместе провели несколько дел. Смолину сначала показалось, что судьба не дала этому человеку не только внешней, но и внутренней красоты.

И очень удивился, когда в первом же совместном деле Гайда очень медленно, но совершенно точно вышел на след преступника. Смолин решил было что это — случайная удача, но вот прошло второе дело, третье, пятое, и везде результат был один: успех.

И только тогда Смолин переменил мнение об этом странном и любопытном человеке. Вероятно, отрывочность и несуразность его суждений была чисто внешней и объяснялась чертами характера. Как всякий неговорливый человек, Гайда из десятка мыслей, прочно сцепленных одна с другой и развивающих одна другую, высказывал то вторую, то десятую. Это впечатление усиливалось еще и тем, что Гайда, выдвинув какое-то предположение, молча браковал его и тут же высказывал совершенно противоположное.

Он всегда был задумчив, всегда решал какие-то задачи, и, вероятно, оттого глаза Гайды постоянно светились огнем вдохновения.

В машине оба следователя молчали, но Смолин отчетливо видел, что Михаил Иванович уже начал свою работу, что он цепко приглядывается к счетоводу, пытаясь этим осмотром ответить себе на какие-то вопросы.

На полустанке Гайда пригласил понятых, и перегруженная «Победа» медленно направилась к озеру.

Следователи осмотрели покойного, его ружье, обошли песчаный берег.

Груздь сказал, что ему не по себе и попросил разрешения посидеть у берега.

Около часа ходили следователи по следовым дорожкам Груздя и Курчатова. Оба охотника, — это было видно по отпечаткам, — действительно вышли к озеру из леса и прямо направились к воде.

Разглядывая на ходу оттиски подошв, Гайда и Смолин внезапно остановились и взглянули друг на друга.

— Следы в цепочку. И те, и те, — пробормотал Михаил Иванович, доставая портсигар.

Смолин кивнул головой:

— Неладно что-то.

Следователи направились дальше. Вскоре они снова остановились возле покойного.

Гайда долго молча курил, мельком оглядывал сидящего неподалеку счетовода. Черные глаза следователя были широко открыты, и казалось, что Михаил Иванович чем-то удивлен и раздосадован.

Наконец он докурил папиросу, потушил ее, положил в спичечный коробок и повернулся к Смолину:

— Мнение есть? Какое?

— Видимо, убийство.

— Сам вижу. Случайное? Умышленное убийство, полагаете?

— Вероятно, с умыслом.

Помолчав еще несколько секунд и решив что-то про себя, Гайда тихо тронул капитана за локоть.

— Следственный эксперимент, а? Не возражаете?

— Нет. Уместно.

— Готовы?

— Готов.

Гайда мелкими спокойными шагами направился к берегу, пригласил Груздя и понятых. Счетовод нервно ежился и старался не смотреть на убитого.

Не умея говорить окольно, Гайда поднял глаза на счетовода и сказал негромко:

— Мы вот тут заключили, что вы… умышленно стреляли в Курчатова.

Груздь, уже немного оправившийся от потрясения, все-таки не сразу понял, о чем ему сказал Гайда. Когда наконец слова следователя дошли до его сознания, счетовод побагровел, но тут же усмехнулся:

— Много смыслите.

Гайда не обратил внимания на реплику.

— Не просто сказано. Да. Мы подумали.

В серых глазах счетовода нельзя было прочесть ничего, кроме безмерной усталости и желания как можно скорее освободиться от этой глубокомысленной болтовни.

— Вам придется потерпеть, Груздь, — вмешался Смолин, — надо устроить следственный эксперимент. Мы воспроизведем обстановку, в которой совершено преступление. Тогда и отказываться вам не надо будет…

— Воля ваша, — махнул рукой счетовод, направляясь за следователями и понятыми.

Один из понятых — старый стрелочник — нес почти на вытянутых руках двустволку счетовода. Железнодорожник со страхом посматривал на оружие, из которого, может быть, убили человека, и недоумевал: как можно доказать, что вот этот симпатичный с виду человек нарочно погубил товарища.

«Делают наспех, не сделали б на смех», — недоверчиво думал старик, стараясь не отставать от остальных.

Гайда первым подошел к опушке.

Здесь, на песке, брали начало две следовые дорожки охотников.

Гайда тихо кивнул Смолину. Тот подождал, пока Груздь подошел ближе, и спросил его:

— Вы прослужили всю жизнь по бухгалтерской части. Так мне сказали в артели. Нет ли неточностей в документах?

Груздь отрицательно покачал головой.

— Дело вот в чем, — продолжал Смолин. — И не видя вас, можно сделать верный вывод о вашей походке. Взгляните на песок. Это — мой след. Это — ваш. Носки у меня смотрят в наружные стороны.

Между следами левой и правой ног — сантиметров двадцать. У вас — не так. У вас походка вразвалку. Так ходят обычно моряки или кавалеристы. Ступни они ставят почти параллельно. Расстояние между отпечатками — тридцать-сорок сантиметров. У вас расстояние, правда, меньше. С сорок первого по сорок пятый вы были на войне. На море? В кавалерии?

— Ни там, ни там. — с заметным раздражением ответил Груздь.

— Еще один вопрос, и мы больше не станем тревожить прошлое. Есть еще люди, которые тоже ставят ступни параллельно: строители. Следы у них сближены — малая ширина лесов учит тесно ставить ноги. Вы не работали на стройках, Груздь?

Счетовод, казалось, не слышал вопроса. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и невидящими глазами смотрел на следователя.

Смолин повторил вопрос.

— Работал, — глухо сказал счетовод. — Три года — штукатуром. В немецком плену. Но я не понимаю: к чему все это?

— Нам надо разобраться в следах. Я хочу, чтоб вы не спутали свои отпечатки с другими.

— Хорошо. Не спутаю.

— Что ж, пойдемте по следам. Смотрите: Курчатов с опушки направился к озеру, — от куста к кусту. Вы шли за ним и повторяли каждый его поворот. Значит, старались находиться за его спиной. Зачем?

— Семен Петрович выбирал лучший путь. Я шел за ним.

— А давно ли охотитесь? — поинтересовался Гайда.

— С пятнадцати лет. Давно.

— А раз давно, то знать должны — не летают бекасы так, стаями. Да, не летают. И не озерная она дичь — бекас, а болотная. Берег ему нужен, кочка, а не чистая вода.

Груздь несколько секунд раздумывал.

— Озеро разболталось — беляки ходили. Я плохо рассмотрел. Может, чирки были, не бекасы.

— Чирки? Ну, ладно, — согласился Смолин, будто боялся потерять мысль. — Сидели они, чирки эти, посреди озера, за осокой. А вы вот говорите: за Курчатовым шли. Как же так? Стрелять же нельзя — человек впереди. Поднимись птица на крыло — и тогда рискованно. Могли задеть дробью товарища. Чего проще, подойти к дичи с разных сторон. Полукольцом ее охватить, что ли. Как думаете?

Груздь вздохнул:

— Не всякий прут по закону гнут. Охота ведь! В горячке что и не так сделаешь. Может, путаю… Дайте вспомнить…

Подумав, счетовод радостно поднял глаза:

— Вспоминаю: шел я не строго позади Семена Петровича, а много правей!

Гайда развел руками, будто хотел сказать: «И рад бы поверить, батенька, да не могу».

— Вы шли строго позади, — настаивал Смолин. — Посмотрите на следы. Но и без них я вам не поверю: находись вы справа, заряд попал бы в правую щеку человека. А ведь дробь угодила в затылок.

Все прошли еще несколько шагов. Неподалеку от убитого Смолин остановился и сказал Груздю:

— Это ваша дорожка, верно? Здесь вы остановились: оттиски каблуков стали глубже, а носки сапог почти не видны. А по следам Курчатова видно: он шел. Выходит, сказали неправду: Курчатов не останавливался и не собирался стрелять. А вы спустили курок…

— Я совсем не помню подробностей.

— Да нет, причем же подробности? Я о другом. Курчатов был ближе к дичи, раньше должен был увидеть ее и раньше стрелять. Но он продолжал идти, а вы ударили из правого ствола.

— И вот еще что, — вмешался в разговор Гайда, — Курчатов не спешил вовсе, как вы нам сказали. Нет, не спешил, — по следам видно.

Груздь с опаской, кажется, посмотрел на отпечатки своих сапог и умоляюще взглянул на Смолина.

Капитан правильно понял этот взгляд и кивнул головой:

— Пожалуйста, я могу объяснить. У людей среднего роста — шаг обычно сантиметров семьдесят. Чем быстрей идешь — тем шире шаг. От опушки до этого места Курчатов шел совершенно спокойно. Вы можете сами убедиться в этом, смерив расстояние между следами. Что ж получается? Охотник, увидев дичь, так идти не будет. Он то заспешит, то тихо пойдет, то остановится. Значит, Курчатов не видел дичи.

— Он был очень спокойный охотник, — расстроенно проговорил Груздь.

— Вы поминали: охотитесь с детства. Собрались вы на косачей и уток. Зачем же взяли патроны с дробью пять нолей? Такой дробью стреляют коз, журавлей, дроф.

— Могли встретиться гуси, лисица. На всякий случай и взял.

— Допустим. Но вы увидели бекасов еще на опушке. Перезарядить ружье — секунда. У вас же были патроны с десятой дробью. Этой мелочью и бьют бекасов.

— Верно, мог. Заволновался и забыл.

Понятые с настороженным любопытством бросали взгляды на следователей, косились на счетовода: «Раззолочен да подмочен, вроде».

— Я думаю, — помолчав, сказал Груздь, — что выстрелил раньше времени. У меня старое ружье, может, ослабли спуски.

— Нет, — не согласился Смолин, доставая из кармана бумажку. — Специалист осмотрел ружье, измерил силу напряжения спусковых крючков. У вашего ружья очень тугие спуски: у правого ствола — десять фунтов, у левого — семь с половиной. Это — вдвое больше, чем следует. Какой уж тут случайный выстрел!

Подошли к покойному. Смолин спросил:

— В городе вы сказали, что почти сразу после выстрела поехали к нам. Это — неправда. Зачем вы обыскивали тело?

— Не было этого.

— Обыскивали. Возле тела шесть окурков. Это ваши. Вы прижигали папиросы одну за другой, на песке только одна обгоревшая спичка. Даже при таком темпе курения на это ушло бы полчаса. У ног покойного, на песке — глубокий вдавленный след. Вы опускались на колени. Искали что-нибудь в карманах убитого?

Груздь ответил безучастно:

— Это не мои окурки.

— Ваши. Вы только что бросили еще один окурок. У него и у этих — одни отпечатки: вы при курении жуете мундштук.

Счетовод, не слушая капитана, сказал:

— Отпечаток в песке — мой, не отказываюсь. Я хотел узнать, жив ли еще Семен Петрович.

Гайда как-то неловко улыбнулся, всем своим видом показывая, что ему стыдно слушать, когда люди вот так говорят неправду.

— Как же так? Вдавленность эта у ног покойного. А вы должны были, наверное, опуститься у головы или у груди товарища…

Груздь долго и сосредоточенно рассматривал носки своих ботинок, потом разжег папиросу и, не куря, швырнул ее в траву.

— Так как же все-таки? — настаивал Смолин.

— Я все сказал. Нечего из меня жилы тянуть.

— Как вам угодно.

Солнце уже схоронилось за лесом, когда понятые, подписав протокол, неохотно согласились подождать у озера больничную машину.

Следователи и счетовод уехали в город.

Утром Смолин отправился на квартиру покойного. На другой машине с ордером на обыск квартиры Груздя уехал Анчугов.

Небольшая холостяцкая комната Курчатова была на замке. Смолин опросил соседок и у одной из женщин, после долгих объяснений, взял плоский английский ключ покойного.

Пригласив понятых, капитан занялся обыском. В небольшой комнате, уже успевшей покрыться тонким слоем пыли, почти не было мебели. Смолин в течение двух часов пересмотрел каждый листок, каждую рубашку в чемодане, посуду, простукал полы и стены.

Почти ничего нужного, интересного Смолин не нашел. Единственное, что обратило на себя внимание сыщика, была записка на большом листе бумаги, без подписи и без даты. Смолин внимательно прочитал ее. Там было всего несколько слов:

«Ваня! Поедем или не поедем? У меня все готово. Отвечай ясно».

Вернувшись в управление, Смолин поговорил с Крестовым и Кичигой и отправился в артель.

Это было одно из странных учреждений, выросших и бурно действовавших после войны. Несколько десятков человек сооружали здесь громоздкие кровати с панцирными сетками, больше похожие на катафалки, трепали из какого-то тряпья техническую вату, красили зеленой ядовитой краской жестяные умывальники.

Войдя в кабинет председателя, Смолин невольно улыбнулся. Невзирая на скромные масштабы производства, в комнате начальства стояла дорогая, впрочем, безвкусная мебель, на столе тускло сиял мраморный чернильный прибор.

Председатель сидел на простом дубовом стуле, но для посетителей были предназначены два огромных мягких кресла.

Подивившись про себя этому, Смолин присел было на кресло, но тут же встал. Пружины кресла под тяжестью тела ловко и мягко ушли вниз, и над массивным столом председателя артели осталась торчать только голова посетителя.

Пересев на стул, Смолин показал документы.

Председатель терпеливо выслушал капитана, искренне огорчился, узнав о несчастье, но признаков большого горя не обнаружил. Смолину даже показалось, что он возбужден так, как бывают возбуждены люди, обожающие новости и умеющие бесконечно точить о них языки.

Все опрошенные следователем люди в один голос утверждали, что Груздь и Курчатов были большими друзьями и умышленное убийство здесь совершенно исключалось.

Начальник кроватного цеха Курчатов всегда отзывался о счетоводе в самом лучшем смысле, постоянно подчеркивал его честность и порядочность.

Друзья вместе переехали сюда из деревни, где тоже работали в небольшой артели, производившей хозяйственное мыло, олифу, краски.

В управлении Смолина уже ждали Анчугов и Гайда. Помощник капитана сообщил, что обыск на квартире Груздя не дал ничего существенного.

Гайда отчужденно молчал, и Смолин был уверен, что этот умный и цепкий человек уже придумал или придумывает, как действовать дальше.

Но так как Михаил Иванович не открывал рта, Смолин начал разговор первый.

Поделившись впечатлениями от артели, капитан рассказал о записке, найденной в квартире Курчатова.

— Письмо, как письмо, — осмотрев бумажку, сказал Гайда. — Недомерок только. Непонятно.

— Недомерок, Михаил Иванович?

— Слов мало, а лист большой. Одиннадцать слов. Четвертушки тетрадной хватило бы.

Смолин молча вздохнул: «Господи! Сколько же учиться еще надо, чтобы все видеть и не делать ошибок».

— И еще, — сказал Гайда, — язык у него, у Груздя, отсох, или что?

Смолин и Анчугов переглянулись.

— Писал зачем? — пояснил свою мысль Гайда. — Сказать не мог? Рядом работали.

— А вы уверены, что это его записка? — спросил Анчугов.

— Его. Я автобиографию посмотрел. Заметный почерк. На записке такой же.

В кабинет зашел Кичига. Выслушав Смолина, он прочитал записку и вернул ее капитану.

— В гости не зовете? — спросил Гайда.

Кичига кивнул головой:

— Пойдемте. Вы убеждены, что лист дописан симпатическими чернилами?

— Не убежден. Но лист большой, а слов мало. Все может быть.

Все прошли в лабораторию.

Майору хватило нескольких минут, чтоб подготовить аппаратуру. Взяв у Смолина лист, в самом верху которого были написаны две строки, Кичига положил его на небольшой экран.

Включив инфракрасные лучи, он чуть склонился над листом и долго всматривался в начавшую светиться поверхность.

Наконец майор щелкнул кнопкой выключателя и потушил аппарат.

— Ничего? — спросил Гайда.

— Ничего. Попробуем ультрафиолетовые лучи.

Но и эта проверка ни к чему не привела. На чистых местах листа не проступало никаких букв.

— Остаются еще рентгеновские лучи, — включая освещение, сказал Кичига. — Если в качестве чернил применялись соли свинца, меди, бария, сурьмы или других тяжелых металлов, мы это увидим. Пройдемте в соседнюю комнату.

В затемненном кабинете, куда вскоре перешли Кичига и его товарищи, одиноко работал лаборант. Выслушав начальника, он направился к аппаратуре.

Пощелкав выключателями, что-то проверив в полутьме, коротко сказал: «Готово» — и отошел в сторонку.

Кичига повозился у аппаратуры, видимо, расправлял и укладывал листок и, наконец, включил рентген.

Все вплотную подошли к майору.

Несколько секунд длилось молчание. Смолину показалось, что он видит какие-то буквы на листе, но капитан ждал, когда заговорит Кичига.

Майор не торопился. Только убедившись, что на бумаге действительно появились слова и цифры, он подвинулся, уступая место Гайде.

Следователь долго вглядывался в непривычное свечение букв и, наконец, сказал:

— Не такой уж он дурак, этот Груздь… Да… не дурак. И здесь, как в басне… намеками… Продувная бестия… Где он этому научился — в плену?

— Чему научился?

— Воровству и тайнописи. Чему ж еще?

— Да что ж там написано? — не выдержал Смолин.

— А вот послушайте.

Гайда совсем близко придвинулся к листу и прочитал:

«Сетка — 6.

Краска — 2.

Старое — 16.

Значит — 24.

Ваня! Моя доля — половина. Мне нужно. Надоело просить свое».

Всю ночь Смолин провел в кабинете Гайды. Готовя план допроса, оба следователя часто прерывали беседу и надолго задумывались.

Многое уже было ясно, но для того, чтобы стало очевидно все, предстояло выполнить еще сложную и трудную работу.

Видимо, дружба Груздя и Курчатова была нечистой. Честные записи не делают симпатическими чернилами, да и само содержание приписки, достаточно прозрачное, не оставляло сомнений: жулики крали в артелях все, что плохо лежало, и выручку делили пополам.

Но, видимо, что-то испортилось в последнее время в этом содружестве воров. За Курчатовым остался какой-то долг — вероятно — в 16 тысяч. Он не только не отдавал Груздю его старой доли, но и не поделился деньгами, вырученными уже в городской артели — за какие-то операции с кроватными сетками и краской.

Что искал Груздь у озера в карманах убитого? Конечно, не деньги. Курчатову незачем было брать с собой крупную сумму, кроме той, которая могла предназначаться Груздю. Но если Курчатов взял эти деньги, какой смысл было убивать его? Груздь получил бы свою долю и так.

Не вернее ли допустить, что они не договорились в лесу и поссорились? А может быть, и не поссорились. Просто Курчатов и на этот раз ничего не дал Груздю, снова пообещал выплатить счетоводу его долю, но Груздю надоело ждать. А может быть, и так: воспользовавшись удобным случаем и полагая, что за случайное убийство он отделается небольшим наказанием, Груздь решил покончить с Курчатовым и завладеть всеми деньгами?

Но почему они договорились о поездке в лес не устно, а письменно? Смолин выяснил, что Груздь посылал соседского мальчика с запиской к Курчатову за несколько часов до выезда на охоту. Может быть, им не удалось условиться на работе, в артели везде люди, и воры боялись выдать себя неосторожным словом?

Что ж все-таки искал Груздь в карманах Курчатова? Может, ключ? Нет, едва ли. Они часто бывали друг у друга, и Груздь не мог не знать, что Курчатов ключ от комнаты отдает соседке. Конечно, он знал об этом: та же соседка сказала, что она не раз вручала этот ключ Груздю, когда тот приходил в отсутствие хозяина.

Значит, попасть в квартиру Курчатова Груздь мог без труда. Он искал другое. Что же?

Может быть, ключ от тайника, где хранятся деньги? Что ж, это вполне вероятно.

— Где он, Курчатов, мог хранить эти деньги, Александр Романыч, а? — внезапно спросил Гайда, и его черные большие глаза встретились с узковатыми глазами капитана.

— Где? У себя в комнате, вероятно. Еще — в жилье у сестры. У него в городе есть сестра. Может быть, даже в артели. Надо поискать во дворах, в сараях, в стенах комнат.

Гайда согласно кивнул головой:

— Что ж, придется поискать. Передай своим людям, чтоб занялись. И предупреди… да предупреди: тертые калачи эти жулики… Так просто их не ухватишь. А ухватить надо. На то мы с тобой и сыщики, Александр Романыч…

КОПТЯЩЕЕ ПЛАМЯ

Черно-багровое пламя, сея огромные клочья копоти и завывая, рвалось к небу. Пожарные работали молча и сосредоточенно, не давая огню перевалиться на окраинные дома поселка.

Пламя непрерывно меняло форму и направление: то опускалось к земле, будто изнемогало, то снова со свистом и шипеньем лезло вверх, скрывая от людей шар июльского ярого солнца.

Милоградов близоруко щурился, пытаясь понять, кончается ли пожар? На лице кладовщика, испачканном сажей, застыло выражение тревоги и недоумения.

— Экая беда! — бормотал Милоградов, в десятый раз обшаривая свои карманы и по привычке пытаясь найти очки. — Горит, как в аду.

Ирушкин покосился на кладовщика и сказал, усмехаясь:

— Бензол, он, того-самого, всегда горит, подпали только.

Маленький сухонький старичок, нос крючком, борода клочком, промолвил примирительно:

— Может, и не жег никто. Чего зря гадать?

Ирушкин сузил и без того узкие глаза, облизал сухие потрескавшиеся губы:

— Ты, Порфирий, думай путем, а не мели. Не сам себя бензол спалил.

Порфирий Карасик захватил бороденку в горсть, вздохнул:

— А кому ж это надо было?

— Кому-нибудь да в пользу, — значительно отозвался Ирушкин. — Пожар, он, того-самого, всякий грех сожгет.

— Не выдумывай ты, ради Христа, — вмешался в разговор Белуджев, и на его крепком и загорелом, как обожженный кирпич, лице на секунду промелькнула досада.

Карасик с сожалением оглядел свой выходной костюм, весь в черных пятнах и подтеках, похлопал себя по карманам и удивился:

— А водку я потерял…

Ирушкин спросил, не отрывая глаз от огня:

— Ты где был, когда бог разум раздавал?

— А что такое? — беззлобно откликнулся Карасик. — Там, где и ты, в зыбке.

— То-то, что в зыбке. Тут, может, на мильон сгорело, а ты — водка. Думать надо.

Все замолчали.

Это были сослуживцы, работники базы, знавшие друг друга много лет. Конторщик Евлампий Ирушкин был главный в этой компании. Он числился на лучшем счету у начальства, исправно сотрудничал в стенной газете, поставлял ей сатиру в стихах на разные непорядки и промашки кладовщиков и охраны. Однажды он написал даже фельетон на своего главного бухгалтера, которого недолюбливал заведующий базой. Главбуха долго таскали куда-то, а об Ирушкине пронеслась молва: смел и умен, как лиса.

С тех пор Евлампий Кузьмич твердо полагал, что перестань он печься об интересах государства, база зашатается и сгинет.

Ирушкин прежде тоже был кладовщиком, но выбился на «чистую должность», контору, благодаря правильной критике непорядков, как он полагал.

Евлампий Кузьмич всем говорил «ты», даже заведующему, и тому это нравилось, как признак независимости и смелости его подчиненных.

Кладовщик Милоградов стоял в этой группе особняком. В просторном, но редковатом вещами жилье кладовщика день и ночь копошились, смеялись и ревели ребятишки, числом одиннадцать душ, и тихий, малоразговорчивый Милоградов брал переплетную работу на дом, чтоб поддержать семью. Он редко выходил на улицу перекинуться словечком с соседями, почти не брал доли в мужских компаниях. На уговоры друзей отвечал фразой, которую все знали наизусть:

— У меня каждый волос в долгу, а жить надо.

Внешне Милоградов производил странное впечатление. Он весь казался составленным из разных и совершенно не подходивших друг к другу частей. К маленькому телу были приделаны сильные большие руки и ноги с непомерными ступнями. Из-под густых, как колос, бровей слепо глядели синие, всегда озабоченные глаза. В черных, косицами, волосах не было ни одной седой нити, зато от лба к темени шла прямая, как просека, белая полоска, еще от финской войны, когда Милоградов сильно испугался лыжной атаки.

Третьим в этой группе был сторож Карасик. Ему могло быть и шестьдесят, и девяносто лет, потому что люди такого склада, перевалив за полсотни, кажется, замерзают лицом и не меняются до самой смерти.

Шофер Кузьма Белуджев виделся самым молодым в этой группе. Он отвоевал и финскую, и Великую — уже офицером, но выглядел крепко, без износу. В серых глазах Белуджева жила какая-то невысказанная мысль, которой он ни с кем не хотел делиться. Считали, что Белуджев сочиняет особый автомобиль, с колесами, вдвое больше против обычного. Машина эта, будто бы, должна ходить очень быстро и легко одолевать канавы.

Все друзья отокопничали — кто по одной, кто по две войны — и сегодня в летний воскресный день оделись в свое лучшее, чтоб посидеть на травке и вспомнить пережитое.

Собирались они это сделать в полдень, послали Карасика за вином, но всех задержал Милоградов. Он неожиданно ушел куда-то и вернулся почти через два часа.

Друзья начали было ругать его, но вскоре остыли: Милоградов виновато пожимал плечами и не оправдывался.

Потом все взяли свои кошелки и отправились в лесок. Дорога от поселка к нему шла мимо базы, и они уже поравнялись с ней, когда Ирушкин вытянул шею, принюхался, и в глазах его занялся тревожный огонек.

— Горелым пахнет, того-самого…

И в то же мгновение все обернулись к базе. Над складом, к которому примыкала конторка Милоградова, тихо кучерявился дым. Но вот он сгустился, пошел клубами, почернел, — и багровое пламя рванулось к небу. Сильный ветер погнал огонь на соседние склады.

Милоградов охнул, расслабленно присел к земле, но тут же, спотыкаясь, побежал к проходной. Он несся к ней зигзагами, не разбирая сослепу дороги, двигал локтями и нелепо загребал пальцами воздух, будто бежал не ногами, а руками.

К базе со всех сторон спешили люди. В городе, за поселком, тревожно кричали гудки, на ближней станции хрипло перекликались паровозы.

Через несколько минут на огонь помчались красные машины, и пожарные в брезентовых куртках и рыцарских шеломах кинулись в самое пекло.

Толстые, изгибавшиеся под своей тяжестью струи воды скрещивались где-то в черном дыму; вишнево-красные доски на несколько секунд становились темными, потом серыми, и снова поднимали петушьи кровавые гребни.

Ветер и пламя отбрасывали воду, уже смешанную с сажей и пеплом, на людей, и они были сейчас, как черти в пекле, — вот так их и рисуют в старинных книгах.

Милиционеры оттеснили лишних людей к лесу, пожарные работали дружно и привычно, и пламя вскоре стало неохотно прижиматься к земле, будто помаленьку засыпало. Наконец оно вытянуло полосатые лапы и замерло.

— Нет, он, пожар, того-самого, всякий грех сожгет, — повторил Ирушкин, и в его глазах снова зачадил огонек. — Это я где хочешь скажу.

Ему никто не ответил. Вероятно, все уже смирились, что Евлампий всюду видел злой умысел и небрежность и считал своим долгом напоминать о человеческом несовершенстве.

В стороне от толпы стояли трое неизвестных в легких летних костюмах. Они обратили внимание на слова конторщика. Один из незнакомцев внимательно посмотрел на Ирушкина, но тут же обернулся к соседу и продолжил разговор, прерванный на полуфразе:

— …И не зная, что́ горит, можно определить это по цвету и характеру пламени. Все зависит от процента углерода и кислорода в горящем веществе. Глицерин, сахар, древесный спирт дают очень похожее — синее, несветящееся пламя. В них больше полусотни процентов кислорода. От двадцати до пятидесяти процентов кислорода — в дереве, хлопчатке, бумаге. Сгорая, они хоть и светятся, но дают немало копоти.

— Выходит, здесь горела хлопчатка?

— Едва ли. Вероятно — нефть, смола, деготь, жиры — все, что содержит восемьдесят с лишним процентов углерода. Пламя не просто коптило, а сыпало на землю сажу и пепел.

— На этой базе не должно быть нефтепродуктов, Евгений Степаныч. Ты заметил, кое-где дым был беловато-желт, но чаще — бурого цвета?

— Желто-белый дым обычно дают бумага, сено, солома. Возможно там конюшня или склад бумаги.

— Я вспоминаю войну, — поддержал разговор собеседник. — Она, кажется, прежде всего — дымы. Я приметил: кожа, резина, клей, волос, сгорая, чадят желтоватым, нет, пожалуй, серым дымом. От тлеющих предметов и тканей поднимаются бурые клубы, а от дерева — это знают все — серовато-черный дым.

Евгений Степанович кивнул головой и добавил:

— По огню можно узнать не только что́ горит, но и ка́к горит. Температура огня имеет прямое отношение к его цвету. Вон тот, дальний склад, пылал темно-красным цветом. Значит, жар не превышал семисот градусов. Вишнево-красный огонь дает уже девятьсот градусов.

— Любопытно. Я слышу эти цифры впервые.

— Чем ярче и бесцветнее пламя, Александр Романыч, тем выше его темп, тем совершенней процесс горения. Об этом, конечно, знает каждая хозяйка, топившая печь. Ты не забыл пожар в доме часовщика? Мне говорили: пламя там было ярко-вишнево-красного цвета. Тысяча градусов жары. Временами огонь становился темно-оранжевым и даже светло-оранжевым, — достигал тысячи ста — тысячи двухсот градусов, но это были совсем короткие промежутки.

Александр Романович наклонил голову, давая понять, что запомнил эти слова, и несколько секунд присматривался к группе людей в праздничных, безнадежно испачканных костюмах.

Взгляд этого незнакомого человека насторожил Ирушкина, он незаметно толкнул Карасика в бок:

— Кто такие?

— А бог знает… — нехотя отозвался старик. — Глядят, как и мы.

Это были Смолин, следователь прокуратуры Гайда и начальник следственного отделения управления пожарной охраны майор Каракозов.

Заметив, что на него обратили внимание, Смолин отвернулся. Помолчав, он сказал майору:

— Мне доводилось видеть белое пламя, Евгений Степаныч. Сколько же это градусов?

— Тысяча триста.

— А ярко-белое?

— Тысяча четыреста. За ним уже идет только ослепительно белый огонь — полторы-две тысячи градусов.

Гайда не принимал участия в разговоре. Он сосредоточенно курил папиросу и присматривался к пожарищу. Ни фактов, ни догадок ни у кого из них пока не было, и Михаил Иванович просто слушал, смотрел и запоминал.

Звонки о пожаре раздались почти одновременно в милиции, прокуратуре и пожарной охране. Неизвестный сообщил о беде и добавил, что базу, вероятно, подожгли с умыслом. Расспрашивать его было некогда, и следователям пришлось срочно выехать в поселок.

…Когда почти все разошлись, кроме пожарных и милицейского оцепления, все трое направились к участковому. Тот, увидев их, вытянулся и вскинул руку к фуражке.

— Никого не впускайте на базу, лейтенант. Очень важно, чтобы не было посторонних следов.

— Понимаю. Будет сделано.

Милиционеры пропустили следователей внутрь уцелевшей ограды.

От покареженной жести и обугленных бревен еще тянуло жаром, но он уже был не опасен, и товарищи занялись делом.

Осмотрев мусор, уцелевший после пожара, они не заметили ничего важного. Следователи уже собирались посоветоваться, что делать дальше, когда Каракозов увидел у водопроводной колонки следы. Это были, по всей вероятности, однодневные отпечатки ботинок, сохранившиеся в задубевшей от жары глине. Рядом лежало несколько горстей потемневших опаленных стружек.

Майор, опустившись на корточки, сказал Смолину.

— В правом следе, почти у носка — оттиск совсем небольшого кружочка.

Капитан, осторожно ступавший сейчас от следа к следу, ничего не ответил. Вернувшись, он еле заметно покачал головой.

— Что ты?

— Странные следы. Тебе так не кажется?

— Нет. В чем дело?

— Шаг средний, а след чрезвычайно велик. Этот очень крупный человек делал совсем маленькие шажки.

— Может быть, он нес какой-нибудь груз?

— Непохоже. След неглубок. Я предпочел бы другое объяснение. Неизвестный был обут в непомерно большие ботинки.

— Зачем же?

— Не знаю. Возможно, чтобы оставить чужие следы.

Смолин установил камеру и снял оттиски по правилам масштабной фотографии. Затем залил следы гипсом и положил в спичечный коробок несколько хорошо уцелевших стружек.

Вскоре товарищи прошли к одному из складов.

Надо было попытаться найти очаг пожара. При малом огне, который удается потушить сравнительно быстро, это нетрудно сделать. Но здесь поиски скорей всего были обречены на неудачу: всюду громоздились черные бревна, побелевшая и покареженная жесть, груды треснувшего перекаленного кирпича.

В следующем складе Каракозов долго рассматривал стеллажи, на которых, видимо, хранились какие-то части машин. Ему показалось, что стеллажи больше уцелели, чем крыша, рухнувшая на них. Значит, первой в этом помещении вспыхнула крыша. Не с нее ли начинал преступник, подпалив балки на чердаке?

В небольшом кирпичном бараке, судя по остаткам, хранились лопаты, кирки, грабли, вероятно, инвентарь самой базы. Тут же лежало несколько почерневших железных бочек из-под бензола или керосина. Часть из них взорвалась во время пожара.

— М-м, непорядок… — впервые открыл рот Гайда.

— Хранить здесь горючее, конечно, нельзя, — согласился Смолин.

На осмотр барака ушло около часа. Но и тут не удалось найти ничего примечательного. У покоробленной стены Каракозов поднял кусок оплывшего стекла и передал его Смолину:

— Жара здесь была не ниже восьмисот градусов, Александр Романыч. При меньшей температуре стекло не плавится.

Пятичасовой осмотр не дал ничего утешительного. Следы ботинок могли оказаться случайными, стружки — что ж стружки? — а больше зацепиться не за что.

Из рассказов было известно, что огонь раньше всего заметили над конторкой кладовщика Милоградова. Она вплотную примыкала к помещению, где хранились узкие и длинные ящики со стеклом.

Гайда еще раз предложил осмотреть этот склад.

Через полчаса товарищи выбрались из развалин и устало направились к проходной. Никаких следов поджигателя!

Только Каракозов задержался у конторки. Он молча рассматривал что-то на земле. Это оказалась небольшая горка пепла.

Гайда и Смолин, подошедшие к нему, склонились над пеплом.

Под легким облачком праха ровным слоем лежала тяжелая зола.

— Это, должно быть, остатки угля, — предположил майор, завертывая в газету несколько горстей пепла. — Ну, что ж, пойдемте…

У самых ворот Смолин, шедший впереди, поднял с земли старые очки в железной оправе. Осмотрев стекла и решив, что на них нет пальцевых следов, капитан одел очки.

— Их носил близорукий человек, — сказал он через несколько секунд. Может быть, и следы принадлежат ему?..

Весь следующий день ушел у Гайды и Смолина на беседы, на знакомство с уцелевшими документами. Комиссия, составленная из бухгалтеров и торговых работников, срочно проверяла накладные, счета и кассу базы.

Фотографию следов, снятых у водопровода, размножили на рефлексной бумаге и передали работникам розыска.

Утром следователи начали опрос свидетелей.

Первым явился заведующий базой Можай-Можаровский. Кости у него, казалось, торчали из-под рубашки, как крючья, — хоть хомуты вешай! — и он мрачно глядел перед собой. На все вопросы заведующий отвечал твердо, как солдат на плацу. Он говорил о себе: «Можай-Можаровский не допустит…» и «У меня на базе…», будто речь шла об его собственном сарае.

Слушая ответы Можай-Можаровского, Смолин хмуровато курил трубку и молчал.

На Гайду, кажется, все это не производило никакого впечатления. Он терпеливо задавал вопросы, повторял их, когда хотел получить более обстоятельный ответ, и в голосе его даже слышалось сочувствие к человеку, у которого случилась беда.

Можай-Можаровский, видимо, недомогал и волновался. Белки его глаз были желты: подглазья припухли.

За порядок на базе Можай-Можаровский ручался. Работники у него подобраны «волос в волос, лицо в лицо», и следователи могут положиться на их честность и порядочность. На честность всех? Да, на честность всех. Он может коротко рассказать о каждом из своих людей. Пожалуйста, можно начать с Милоградова, с Белуджева, с Ирушкина…

Выслушав заведующего, Гайда спросил:

— Почему бензол на базе? Это порядок, а?

Можай-Можаровский, очевидно, ждал этих слов. Он кивнул головой в знак того, что не скрывает своих ошибок, и пояснил:

— Мне смолу растворить надо было. А куда поставишь бензол? Пришлось в барак упрятать. Этот грех беру я на душу.

Помолчав, заведующий добавил:

— Только огонь не с барака пошел. Я видел…

На вопрос о причине пожара Можай-Можаровский ничего ответить пока не мог. Надо посмотреть, подумать. Сейчас можно сказать только одно: базу подожгли чужие люди. Зачем? Возможно в ночь с субботы на воскресенье в склады проникли преступники. Заметая следы хищений, они могли заложить на базе «адскую машину» или химические реактивы. Все может быть…

— Что за человек? — задумчиво спросил Смолин, когда заведующий вышел, прямо неся на худой шее голову с выгнутыми, как крылья, бровями.

— Надо подумать… — улыбнулся Каракозов, но тут же стер улыбку с лица: в комнату входил Порфирий Карасик.

Ступал он осторожно, будто кошка по воде, мял в кулаке бороденку и настороженно глядел на погоны следователей. По его виду можно было судить, что вся эта история ему крайне неприятна, что он и рад бы оказать содействие, да ничего не знает.

Подойдя вплотную к следователям, Карасик увидел, что это те самые люди, которые глазели на пожар, и немного успокоился. Значит, они видели то же, что и он, Карасик, и ему, собственно, нечего добавлять.

— Садитесь, Порфирий Никитич, — пригласил его Смолин и подвинул стул. — Не поможете ли нам?

— Это с полным удовольствием, — начал было Карасик, но спохватился. — А только кто ж его разберет, как вышло?

— Вы давно знаете Милоградова?

Сторож вскинул глаза к потолку, зашевелил губами, что-то стал прикидывать на пальцах и вздохнул:

— Как сказать? Тридцать лет, на круг.

— Ну и что он за человек?

— Сергей Мефодьевич? Ничего. Человек…

— А все-таки?..

— Да что ж… Трудится. Семью кормит…

Смолин переглянулся с Гайдой, спросил:

— Не знаете, куда уходил Милоградов в воскресенье?

— Нет. Не глядел за ним.

— Вы сторожите базу уже двадцать лет. Можно пройти к складам в выходной день или нет?

— Хм, — помялся старик. — Может и бывало, разве упомнишь?

Карасик, отвечая, ходил вокруг да около, и следователям было ясно, что он больше всего боится сказать что-нибудь определенное. Старик не догадывался, кого подозревают эти люди, сам он ничего тоже не предполагал и ему не хотелось попасть впросак. Скажи что-нибудь, а потом обернется это против него же или его знакомых.

— Не живут люди в мире, — бормотал старик, выходя из кабинета. — А чего б не жить?..

Проводив Карасика, Смолин пригласил в комнату Милоградова. Капитан еще у базы обратил внимание на кладовщика. Его нелепая внешность, вызывавшая одновременно и досаду, и сожаление, сразу бросалась в глаза.

Смолин механически взглянул на ноги Милоградова и почти физически представил себе следы ботинок, обнаруженные на пожарище. У низкорослого Милоградова были огромные ступни, пожалуй, не в семь, а только в четыре раза меньше его роста. Теперь капитан, кажется, сообразил, почему человек, оставлявший такие большие отпечатки, делал средние шаги.

— Куда вы уходили в воскресенье, Сергей Мефодьевич? — спросил Смолин, вглядываясь в кладовщика.

Милоградов пошевелил пальцами, его синие глаза помутнели, и он сказал растерянно и неизвестно зачем:

— Семья у меня через меру громоздкая.

— О чем вы?

Милоградов помолчал, будто рассчитывал, что следователи сами поймут такие простые вещи, но, кинув взгляд на капитана и увидев, что он смотрит выжидающе, пояснил:

— В пусточасье книги переплетаю. Прирабатываю немного.

Он снова замолчал, приглядываясь к следователям и, кажется, не понимая, к чему его обо всем этом спрашивают.

— И зачем же вы пошли на базу?

— В пятницу заказ мне дали, взялся я за него, а прижимная доска для пресса лопнула. Хорошая такая была доска, из березы, шестьсот на двести миллиметров… Пришлось новую сделать, на базе… У меня инструмент там, тисочки и все такое… В воскресенье за доской ходил…

Это был ответ, которого Смолин никак не мог ожидать. Капитан открыл ящик, доставая бланк протокола и собираясь с мыслями.

— На все это — пятнадцать минут… Да… — вмешался Гайда. — А вы — два часа.

— Доску рубанком шаркал, в конторке прибирал, стружки выносил…

— Ну — час.

— Я и сам думал: быстро обернусь. А тут грех случился — очки потерял. Искал вот… не нашел…

— Эти? — достал из ящика находку Смолин.

— Они…

Тут только, кажется, до кладовщика стал доходить смысл вопросов. Он побледнел, растерянно поднялся со стула, но тут же снова сел и опустил голову.

Помолчали.

— Могли бы вы на минуту снять правый ботинок? — спросил Смолин. — Поверьте, это очень важно.

Милоградов поспешно кивнул головой и стал разуваться. Пальцы у него мелко дрожали, и он никак не мог распутать узелок на шнурке. Наконец, кладовщик передал ботинок Смолину.

Капитан оглядел подошву.

В передней ее части, почти у самого носка, блестела кнопка, приставшая к коже. Кнопка, которая и оставила круглый маленький оттиск в следе у водопровода.

— Вы были только у себя в конторке? Никуда не заходили больше? — спросил майор, когда кладовщик обулся.

— К водопроводу ходил еще — руки мыть.

— Хорошо… — разочарованно сказал Каракозов.

Оставшись одни, следователи молча взглянули друг на друга и почти одновременно вздохнули.

— Непонятно, — наконец заговорил капитан. — Он один приходил на базу в воскресенье. Я полагал, будет скрывать это. Тогда мы поймали бы его на следе, на стружках, на очках. Милоградов сам сказал обо всем. Это очень меняет дело.

— А может быть, это вполне объяснимая тактика? Милоградов, конечно, знает, что мы беседовали с охраной. Не решил ли он рассказать только то, что нельзя утаить?

— Сомнительно. Кладовщик никак не мог рассчитывать, что мы найдем, скажем, стружки. А говорить о них в этой ситуации весьма рискованно. — Это немалый повод для подозрений.

Гайда, в течение нескольких часов почти не открывавший рта, взглянул на товарищей и сказал внезапно:

— Все может быть… Все… Два часа, видишь ли… Но почему ж коптящее пламя?

Смолин не успел спросить Михаила Ивановича, что он имеет в виду. В комнату, без стука, вошел возбужденный Можай-Можаровский. Он подергал себя за обвислые обкуренные усы и доложил, сильно окая:

— Только что мне сказали: в воскресенье на базе был Милоградов…

Сообщил он это таким тоном, который в других обстоятельствах мог вызвать улыбку. Он, тон этот, значил: заведующий, разумеется, сожалеет, что тень падает на своего человека, однако весьма рад, что здесь умысел, а не случайность. За преступный умысел других он отвечать не может.

— Милоградов там околачивался… — повторил мысль Можай-Можаровский.

— Вот как? — отозвался Каракозов. — Почему его пропустила охрана?

— Я не о том сейчас, — махнул рукой заведующий. — Он ушел, загорелся бензол…

— Вы помнится, очень лестно… о Милоградове, а? — напомнил Гайда. — Что-нибудь изменилось?..

— Чужая душа — ночь, — хмуро откликнулся Можай-Можаровский. — Посветить надо.

Смолин внимательно взглянул на заведующего, и майору показалось, что желтые плоские глаза Можай-Можаровского стали деревянными. Но вот, где-то в глубине этих бесцветных глаз отразился испуг.

— Посветить надо, — упрямо повторил он.

— Хорошо. Мы постараемся. А какого вы мнения об Евлампии Кузьмиче? Тоже посветить?

— Работник средний, — презрев иронию, отозвался Можай-Можаровский. — Зато смел и с общественной жилкой.

Он обиженно хлопнул дверью, и по коридору загремели его широкие редкие шаги.

На исходе дня в кабинет постучали. У порога вырос человек с узкими глазами, над которыми были прочерчены тонкие, почти прямые брови.

Закурив, Ирушкин стал исподтиха осматривать сыщиков. Смолину показалось, что под внешней маской равнодушия человек этот скрывает сейчас лихорадочную работу ума. Может быть, он хочет выяснить отношение следователей к себе? Узнать, кого они подозревают? И в связи с этим решить, как вести себя?

— В Древнем Риме, кажется, — сказал капитан, стремясь завязать непринужденный разговор, — люди, желая вскрыть суть дела, спрашивали: «Кому выгодно?». В чьих интересах, Евлампий Кузьмич, могла сгореть база?

Ирушкин усмехнулся одними глазами, сказал, сбивая пепел сигареты в ладонь.

— А хоть бы и в моих… кабы я жулик был.

Смолин чуть наклонил голову в знак того, что он, как и все, ценит прямоту и непосредственность Ирушкина, но продолжил сухо и настойчиво:

— Кто мог поджечь склады?

Счетовод покачал головой, будто удивлялся наивной настойчивости этого человека:

— А мне он, того-самого, не доложил…

— Скажите, пожалуйста, — спросил внезапно Смолин. — Нехваток у Милоградова не было? Вы, как счетовод, должны это, вероятно, знать?

Это была, кажется, та фраза, которую ждал Ирушкин. Он облегченно вздохнул, и в его глазах дымно загорелся огонек. Счетовод понял: эти люди подозревают Милоградова. К нему, Ирушкину, они, вероятно, не имеют претензий.

— Не было недостач, — твердо ответил он, но, увидев, что Смолин подвинул к себе бумагу, добавил, — пиши: по май месяц. Не было недостач.

— А позже?

— Ничего больше не скажу. Не знаю.

— Может, по чьей оплошке загорелся огонь? — испытующе спросил Смолин.

— Ерунду бормочешь, — обиделся Ирушкин. — Охрана на базе, того-самого, в образцовом состоянии.

Гайда, молча, усмехнулся: Ирушкин почти дословно повторил слова Можай-Можаровского.

— Вы, кажется, в дружбе с Милоградовым? — спросил Смолин и между бровями капитана залегли морщины.

Конторщик понял тон вопроса и сказал, усмехаясь:

— Чего ты на меня взморщился? Чужая душа — ночь, а у меня глаза, того-самого, в темноте не видят.

Уходя, Ирушкин обернулся к Смолину и добавил:

— Запиши: шабры мы с ним. По соседству и жили.

— Накаркал и ушел, — вслух подумал Смолин, когда Ирушкин удалился, высоко подняв голову. — Кончим на сегодня, пожалуй. Утром придет Белуджев.

Шофер уже сидел на стуле, у кабинета, когда пришли Смолин и Каракозов. Белуджев был хмур и нервно мял потертую кепку, будто выкручивал из нее воду. Вероятно, он плохо провел ночь и теперь был не в своей тарелке.

— Вы не спали, кажется, Кузьма Ильич? — усаживаясь с Белуджевым на диване, поинтересовался Смолин.

— Не спал.

— Отчего же?

— Человек плохо устроен. Семьдесят пять лет живешь, двадцать пять из них спишь. Глупо.

Смолин понял: шофер прямо не хотел отвечать на вопрос.

Заметив, что посетитель смотрит с недоумением, капитан справился:

— Вы хотите о чем-то спросить?

— Одни дураки живут без вопросов. Зачем позвали?

— Нам надо помочь разобраться во всей этой истории, Кузьма Ильич. Одна из версий: поджог базы. Что вы могли бы сказать?

— Кого подозреваете? — впрямую спросил Белуджев.

— Пока никого. Как вы относитесь к Милоградову?

Шофер резко поднялся с дивана, прошелся по кабинету, сказал возбужденно:

— Милоградов не жег базу.

— Факты говорят не в его пользу…

— Факты? Война, как лупа. А я воевал с ним и знаю лучше вас, что он за человек. Милоградов всегда делал все и оставался в тени. Ему не давали наград: незаметный он был и обязательный, как шестерня в моторе. В тылу у него куча детей ревела, он мог бы не лезть в пекло. Убьют — не для одной семьи — и для государства беда…

Несколько раз подряд затянувшись папиросой, Белуджев заключил:

— В первые годы после войны мы носили нашивки за ранения. У Милоградова было семь красных и две золотых. Девять ран за Родину — это факты, а не то, что вы там наскребли на базе…

Несколько минут назад в кабинет почти незаметно вошел Гайда. Он присел у входа и молча прислушивался к разговору. Теперь он приблизился к Белуджеву, внимательно поглядел на него, сказал суховато:

— В воскресенье на базе… один же… Больше ни души…

Белуджев продолжал мять кепку, на скулах у него медленно ходили желваки. Неизвестно к чему он сказал:

— Это верно: дырок много, а вылезть ему некуда.

Потом зло обернулся к Гайде и добавил:

— В будни незаметней и легче жечь.

Гайда внезапно улыбнулся и подтвердил:

— Я тоже так думаю… Да…

Смолин вопросительно посмотрел на следователя, но обратился к Белуджеву:

— А что вы скажете об Евлампии Кузьмиче?

— И этот не жег. Весь день у меня на глазах был.

— Ну, а человек он каков?

Белуджев помолчал, постучал пальцами по коленям, поднял серые сухие глаза на Смолина:

— Гусак. Сердце маленькое, а печенка большая.

— Это как?

— Злой он, вот как. На славу злой. Всегда в его глазах огни тлеют и коптят много. Это беда, когда злой человек славу любит.

— А нам говорили: смел и прям. Да и дружите вы с ним, не так ли?

— Дружу? Слово не то. Сосуществую я с ним. Вот Сергей, тот со всеми в ладу. А я к нему, к Милоградову, тянусь. И вышло: все вместе.

— Так что же он все-таки за человек, Ирушкин?

— Как вам сказать? — после долгой паузы ответил Белуджев. — В старое время такой открыто копил бы деньгу, точил язык о сплетни. Жил бы, где лисой, где волком. Нынче трудно таким. Прямо нельзя, в обход идут. Он и взял такую дорожку к славе: видимость критики.

Белуджев усмехнулся и добавил:

— Критика у нас еще не всегда безопасна. Евлампий знает, потому он за критику без потерь, за критику с визой начальства. Вы вот стенгазетки наши поглядите.

— А что? Прав Белуджев… — снова вмешался в разговор Гайда. — Я смотрел. Дворники и сторожа высмеиваются превосходно. Злая сатира. Да, злая… А самое смешное в ней — автор. Так, кажется…

Белуджев благодарно взглянул на Гайду, спокойно сказал:

— Думаете, он всюду козни видит? Вовсе нет! Это он бдительность свою показывает, модно считает… А так, что ж — работник он, и верно, неплохой. Считать умеет.

— Человек-кремень, — уважительно отозвался Гайда о Белуджеве, когда тот ушел.

— Не вижу пока, — возразил Каракозов.

— В кремне огня не видать…

На следующий день Смолин вызвал на повторные допросы Карасика и Можай-Можаровского. Капитан и Каракозов просмотрели к этому времени принесенные майором протоколы первичных допросов. Майор снял их на базе в первый час пожара.

Порфирий Карасик вошел в кабинет обеспокоенный. Он снова долго обдумывал каждый ответ, мялся и все бубнил:

— Человек я маленький, шкурка на мне тоненькая…

Гайда, наконец, не выдержал, сказал:

— Иной тем подсидит, что ловко смолчит… Да…

— А что мне в чужой рубашке блох искать? — взъерошился старик. — Отпустите меня, ради бога.

— Вы с друзьями первые заметили огонь, Порфирий Никитич, — сухо сказал Смолин. — Где появилось пламя?

Тогда старик махнул рукой, будто шел на отчаянное дело, сказал, глядя себе под ноги.

— Конторка занялась у Милоградова первая. А больше ничего не знаю!

Потом он добавил, что хоть и ничего не знает, но, видать, тут не без греха. А кто согрешил — неизвестно.. А был на базе только один Сергей Мефодьевич. Но он, Карасик, — боже упаси! — ничего худого о нем не говорит, а только то говорит, что было.

— Подал ручку, да подставил ножку! — усмехнулся Гайда, когда Карасик, облегченно вздохнув, выбрался в коридор.

Можай-Можаровский, наоборот, явился в бодром настроении, и Смолин с удивлением увидел, что этот совсем мрачный на вид человек умеет шутить.

— Как поживаете? — бесцветно спросил Каракозов.

— Все в одной шкуре, — улыбнулся заведующий. — Какая у меня сейчас жизнь?

Следователей не могло обмануть это внешнее спокойствие, даже некоторая развязность Можай-Можаровского. Не раз и не десять встречались следователи с характерами и судьбами людей на допросах. И именно в это время, время наибольшего напряжения души, люди так или иначе раскрывают себя, как бы ни высок был артистический талант некоторых из них.

Гайда видел, что Можай-Можаровский, непринужденно сидя на стуле, то и дело меняет позу, что углы губ у него подергиваются, а на лбу выступает испарина, которую он не успевает вытирать большим, как наволочка, платком.

Внезапно Можай-Можаровский стал подчеркнуто серьезен, то и дело взглядывал на часы, всем своим видом говоря, что он торопится и ему не хотелось бы терять времени на пустяки.

Конечно, его подчеркнутое достоинство, улыбки, которые превращались в гримасы, настороженный взгляд выдавали тревогу. Для того, чтобы понимать это, не надо быть ни следователем, ни психологом.

Гайду и Смолина занимал другой вопрос: что беспокоит заведующего?

— Я подумал, — сказал Можай-Можаровский, — и решил: поджег Милоградов. Некому больше.

Заведующий встал и теперь высился посреди комнаты, подавая каждое слово, как на лопате. Виделось, что он обдумал все, принял решение и теперь уже будет стоять на своем.

— Зачем Милоградову жечь базу? — спросил Смолин. — Комиссия сообщила: документы кладовщиков оказались в полном порядке.

Можай-Можаровский усмехнулся:

— У меня на базе только так.

— Ну, тогда для чего жечь?

— А это уж ваше дело разобраться. Но жег Милоградов. А кто еще?

Каракозов передал Можай-Можаровскому акт, составленный экспертами пожарной охраны. Это было заключение специалистов, исследовавших пепел, принесенный Каракозовым с пожарища.

Прочитав заключение, заведующий побледнел, как снятое молоко, и пожал плечами:

— Не может того быть…

Уходя, Можай-Можаровский сказал с тупым отчаянием:

— Милоградов зажег. Ему и ответ нести.

Смолин проводил взглядом заведующего и повернулся к Гайде:

— Кажется, Гете сказал о таких людях: «Жаль, что природа сотворила из тебя только одного человека; материала хватило бы и на достойного человека и на мошенника».

— О чем ты? — поинтересовался Каракозов.

— Есть у нас такие люди: свой волос им дороже чужой головы. Откуда они?

— Из той же земли сделаны, — усмехнулся Гайда.

— Ну, что ж, вероятно, надо окончить допросы? — справился Каракозов. — Побываем на базе еще раз и все.

— Надо поговорить с Ирушкиным… Да… Надо… — неожиданно предложил Гайда. — Не помешает.

И они еще раз встретились с Ирушкиным. На этот раз он держался не так уверенно, хотя по-прежнему вел себя спокойно и грубовато шутил. Умные рысьи глаза счетовода медленно переползали с человека на человека, и Смолин мог поклясться, что в этих глазах чадно горит огонек.

Вероятно, Можай-Можаровский успел сказать Ирушкину о своем разговоре в милиции и о заключении экспертов. Счетовод посматривал на следователей и молча курил. Потом он сказал внезапно:

— Все мы — адамы. У всех грехи.

— Ну, и что?

— Смотри, не ошибись. Не упусти, кого надо.

— Хорошо.

— А теперь я пойду. Мое дело — предупредить. Могу идти?

Утром Каракозов и Смолин приехали на базу. Их сопровождал Можай-Можаровский. В эти минуты он напоминал высокое старое дерево, надломленное грозой.

Пройдя за ворота, Каракозов остановился, несколько секунд разглядывал землю и, наконец, покачал головой.

— Что, Евгений Степаныч?

— Здесь, возле бревна, мы нашли очки. Как видишь, тут нет следов огня.

Смолин вопросительно взглянул на майора.

— Воскресенье было солнечным жарким днем. В жизни, Александр Романыч, встречается всякое. Возьми те же очки, возьми линзы, оптические инструменты, вогнутые зеркала, наконец, наполненные водой стеклянные шары. Любой из этих предметов может служить зажигательным стеклом. Оно соберет солнечные лучи и сосредоточит их в одном месте. Окажись это место подходящим материалом — и вспыхнет. Но очки Милоградова тут не при чем…

Все прошли дальше.

— Не хранили вы хлопка или древесного угля на базе? — спросил Каракозов у заведующего.

— А зачем они нам?

— Не знаю. Затем же, зачем и бензол.

— Не хранили.

— Видите ли, древесный уголь способен сгущать в своих порах газы, пары и влагу. Процесс этот связан с выделением тепла. Бывали случаи — такой уголь самовоспламенялся. То же случается и с хлопком.

Наконец, все оказались у конторки Милоградова, Каракозов несколько минут рассматривал каменную стену конторки, потом взглянул на горку пепла. Можай-Можаровский, перехватив его взгляд, объяснил:

— Неделю назад мы привезли пять тонн угля. Запасы на зиму для печек. Не успели заштабелевать…

— С каких копей этот уголь?

— Местный.

— Бурый?

— Бурый.

— Выходит, эксперты правы. Что у вас хранилось в этом складе?

— Ящики со стеклом.

— Я так и думал. Во всяком случае — не нефть, не смола, не бензин.

Смолин так же пристально, как и Каракозов, рассматривавший стену конторки, услышав последние слова майора, согласно кивнул головой.

— Пожалуй, можно возвращаться, Евгений Степаныч?

Можай-Можаровский, отставший было от следователей, догнал их у самых ворот. Задыхаясь от быстрой ходьбы, он сказал:

— А вы все же проверьте Милоградова! Проверьте!

В управлении оба следователя в ожидании Гайды умылись и привели себя в порядок.

— Видишь ли, Александр Романыч, — закуривая, сказал Каракозов, — ископаемый уголь и торф — природные горючие материалы. Ты ведь бывал на шахтах, знаешь: горняки очень заботятся об угле, поднятом на-гора. Если не доглядеть за ним, или за свежедобытыми брикетами торфа — вспыхнут. Чаще других это случается с бурым углем.

А теперь вспомним о кладовщике. Все внешне говорило о его вине. Он один был на складе в тот день. Был там два часа. Сам сказал о стружках, а их, конечно, можно использовать для поджога.

Но все эти признаки могли быть случайностью. Поджигатель не пошел бы открыто на базу, как это сделал Милоградов. Он не пошел бы в воскресенье. Не стал бы торчать на базе два часа, а, чиркнув спичкой, немедленно исчез оттуда.

Но и эти мысли — были только мысли. Нужны были факты. Хотя бы один убедительный факт за или против.

Этим фактом и явилось коптящее пламя над конторкой кладовщика. Мы должны были обратить внимание на это странное обстоятельство. Такое пламя на базе могли дать только бензол или уголь. Больше ничего такого, что содержало бы свыше восьмидесяти процентов углерода, там не было. Смолу Можай-Можаровский еще не успел привезти. Ту смолу, которую он хотел растворять бензолом.

Но ведь бочки с бензолом были совсем в другом конце базы. Выходит, горел уголь. Вспыхни сначала конторка или склад со стеклом, пламя было б совсем другим.

Значит, вспыхнул уголь, и только потом огонь перекинулся на конторку и склад.

Но может, Милоградов и зажег уголь? Едва ли. Ни одного его следа нет у горки пепла. Не кинул ли он бутылку с бензолом на уголь из своего окна? Нет, не кинул. Эксперты проверили золу. Никаких следов бензина, керосина, нефти в ней нет.

Что же в итоге? Уголь в этот жаркий солнечный день воспламенился сам. Вот почему, прочитав акт экспертизы, испугался Можай-Можаровский…

Телефонный звонок прервал этот разговор. Звонил Гайда. Он не мог придти, так как его срочно вызывают на новое дело.

Выслушав Смолина, он согласился с доводами следователей и пообещал заехать потом. Он что-то еще сказал Смолину, и тот согласно кивнул головой.

— Михаилу Ивановичу кажется, — задумчиво произнес капитан, вешая трубку, — что человек, позвонивший в воскресенье о пожаре, был Можай-Можаровский. Звонивший сказал, что пожар случился «на моей базе».

Смолин сел писать заключение. Он писал о черном коптящем пламени, хлеставшем над базой, и перед капитаном вставало рысье лицо с узкими щелками, в которых чадил, разрастаясь, огонек, злой и холодный огонек тщеславия и себялюбия. На мгновенье рядом возникло еще усатое лицо Можай-Можаровского, послышались его слова: «Можай-Можаровский не допустит…» и «У меня на базе»… потом его заслонила физиономия Карасика. Он беззвучно открывал рот и силился что-то сказать, вероятно, то, что он человек маленький и шкурка на нем тоненькая.

И Смолин твердо и крупно поставил свою подпись на листке, будто перечеркивал эти недобрые, пришедшие на память лица.