История, конца которой нет — Михаэль Энде

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава 22
Бой за Башню Слоновой Кости

Посланные вперед разведчики вернулись в лагерь и сообщили, что Башня Слоновой Кости уже совсем близко. За два, ну, самое большее, за три дня быстрого марша можно до нее дойти. Но Бастиан, казалось, был в нерешительности. Он все чаше отдавал приказ остановиться на привал, а потом вдруг командовал срываться с места и трогаться в путь. Никто во всем караване не понимал причины этого, но никто, разумеется, и не решался его спрашивать. Он стал недоступен для всех, даже для Ксайды. По лагерю ходили всякие слухи, делались различные предположения, но большинство спутников Бастиана добровольно подчинялись его противоречивым приказам. Великая мудрость — считали они — часто кажется обыкновенным созданиям необъяснимой. Даже Атрейо и Фалькор больше не понимали поведения Бастиана. И это увеличивало их беспокойство за него.

В душе Бастиана боролись два чувства. Он мечтал о встрече с Лунитой. Теперь он был так знаменит и уважаем во всей Фантазии, что мог встретиться с ней как равный. Но в то же время его не оставляло беспокойство. А вдруг она потребует вернуть ОРИН? Что тогда? А если она решит послать его назад, в тот Мир, о котором он уже едва помнит? Он не желал возвращаться! И он хотел, чтобы Знак остался у него навсегда! Но тут ему приходило в голову, что она ведь вовсе и не говорила, будто дает его на время. Может, она задумала оставить его у Бастиана, пока он сам не захочет его отдать. А может, и вообще подарила, и теперь Знак принадлежит ему навеки.

В такие минуты он еле мог дождаться, когда увидит ее снова. Он подгонял шествие, чтобы как можно скорее очутиться у нее в Башне. Но вскоре его снова одолевали сомнения, и тогда он приказывал сделать привал, чтобы поразмыслить и понять, на что же он может рассчитывать.

Так, то быстрым маршем, почти бегом, то останавливаясь на многочасовой привал, караван добрался до знаменитого Лабиринта — огромного цветущего сада в широкой долине, со множеством переплетающихся дорожек и запутанных узких тропинок. На горизонте сияла волшебной белизной Башня Слоновой Кости, вздымаясь ввысь под золотым мерцанием вечернего неба.

Все фантастическое шествие и сам Бастиан застыли в глубоком молчании, наслаждаясь неописуемой красотой этого зрелища. Даже на лице Ксайды появилось выражение удивления, но тут же исчезло. Атрейо и Фалькор, стоявшие позади всех, вспомнили, что, когда они были здесь в последний раз, Лабиринт, разъеденный смертельной болезнью Пустоты, выглядел совсем по-иному. Теперь тут все цвело, светилось и было прекраснее, чем когда-либо раньше. Бастиан решил в этот день не идти дальше, и караван остановился на ночной привал.

Бастиан выслал вперед нескольких послов, чтобы передать Луните привет и предупредить, что на следующий день он собирается прибыть в Башню Слоновой Кости. Затем прилег на подушки в своем шатре и попытался уснуть. Но все вертелся с боку на бок и никак не мог успокоиться: его одолевали тревоги и опасения. Он еще не знал, что эта ночь будет самой худшей из всех проведенных им в Фантазии ночей.

Около полуночи он задремал наконец неглубоким беспокойным сном, и вдруг его разбудил взволнованный шепот перед входом в шатер. Он поднялся и вышел.

— Что случилось? — строго спросил он.

— Вот этот посол, — ответил Илуан, Синий Джинн, — утверждает, будто принес тебе столь важное известие, что с ним нельзя ждать до утра.

Посол, которого Илуан поднял вверх, держа за шиворот, был маленький Быстрячок, существо, похожее на кролика, с ярким разноцветным оперением вместо меха. Быстрячки — самые быстроногие бегуны во всей Фантазии. Они могут преодолевать огромные расстояния с такой скоростью, что их самих при этом невозможно разглядеть и лишь по облачку взметнувшейся пыли заметно, что они пробежали мимо. Как раз из-за этой особенности Быстрячок и был выбран послом. Он пробежал все расстояние до Башни Слоновой Кости и обратно и еще не мог отдышаться, когда Джинн поставил его на свою ладонь перед Бастианом.

— Прости меня, о Господин, — запыхавшись, проговорил Быстрячок и несколько раз низко поклонился, — прости, что я решаюсь помешать твоему отдыху, но ты бы по праву на меня разгневался, если бы я этого не сделал. Девочки Королевы с незапамятных времен нет в Башне Слоновой Кости, и никому не известно, где она пребывает.

Бастиан почувствовал, что сердце его заполнила холодная пустота.

— Ты, очевидно, ошибся. Этого не может быть.

— Другие послы подтвердят тебе это, когда вернутся, Господин.

Бастиан помолчал немного, потом глухо произнес:

— Спасибо, ты свободен. Он повернулся и пошел в свой шатер. Сев на постель и уронив голову на руки, он стал напряженно думать. Нет, не может быть, чтобы Лунита не знала, сколько дней он уже в пути и куда идет. Видно, она не захотела еще раз увидеться с ним… А может, с ней что-то случилось? Нет, это исключено: здесь, в ее владениях, с ней, с Девочкой Королевой, ничего не может случиться.

Но в Башне ее нет, а это значит, что он не должен возвращать ей ОРИН. И все же он чувствовал горькое разочарование от того, что никогда больше ее не увидит. Но почему? Какая у нее причина так поступать? Он не находил этому объяснения. Нет, это очень обидно.

И тут ему вспомнились слова Атрейо и Фалькора: Девочку Королеву можно встретить только один-единственный раз.

Эти печальные мысли навели его на воспоминания об Атрейо и Фалькоре. Он почувствовал, что соскучился по ним. Ему захотелось поговорить с другом, высказать ему все. И ему пришла в голову идея: надеть Пояс Гемаль и явиться к ним невидимкой. Так он сможет побыть вместе с ними, и это немного его утешит. Но в то же время он не унизит себя, не обратится к ним первый.

Он быстро раскрыл украшенную драгоценностями шкатулку, вынул Пояс Гемаль и опоясался. Снова, как и в первый раз, его охватило неприятное чувство, когда он вдруг перестал себя видеть. Подождав немного, чтобы привыкнуть к этому ощущению, он вышел из шатра и стал бродить по палаточному городу в поисках Атрейо и Фалькора.

Повсюду слышался взволнованный шепот и шушуканье. Какие-то похожие на тени фигуры то и дело шмыгали между палатками. То тут, то там собирались кучками, тихо беседуя, участники шествия. Тем временем возвратились и другие послы, и известие о том, что Лунита исчезла из Башни Слоновой Кости, быстро разнеслось по всему лагерю. Бастиан переходил от палатки к палатке, но все никак не мог найти тех, кого искал.

Атрейо и Фалькор расположились на самом краю лагеря, под цветущим розмариновым деревом. Атрейо сидел, поджав ноги и скрестив руки на груди, и глядел с окаменевшим лицом в сторону Башни Слоновой Кости. Дракон Счастья лежал рядом с ним на земле, примостив свою огромную голову возле его ног.

— Это была моя последняя надежда, — сказал Атрейо. — Я думал: «А вдруг она сделает для него исключение и возьмет у него ОРИН». Но надежда моя не сбылась.

— Она знает, что делает, — ответил Фалькор. В этот момент Бастиан нашел их и незаметно приблизился.

— Но все ли ей известно? — пробормотал Атрейо. — Ему нельзя больше владеть ОРИНОМ.

— Добровольно он его не отдаст.

— Я должен его забрать, — ответил Атрейо. Бастиан почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

— Да, если ты заберешь у него Амулет, он не сможет принудить тебя отдать его назад, — услышал он голос Фалькора.

— Этого я не знаю, — ответил Атрейо. — Его сила и волшебный меч остаются еще при нем.

— Но Знак будет защищать тебя даже от него, — возразил Фалькор.

— Нет, — сказал Атрейо, — не думаю. Это, наверно, не так.

— А помнишь, — продолжал Фалькор с горьким смешком, — он сам тебе его предлагал, когда вы встретились в Амарганте. И ты отказался.

Атрейо кивнул:

— Тогда я еще не знал, как это может обернуться.

— Какой же у тебя теперь выход? — спросил Фалькор. — Что ты можешь сделать, чтобы забрать у него ОРИН?

— Мне придется его украсть, — ответил Атрейо. Фалькор поднял голову. Своими рубиново-красными сверкающими шарами он, не отрываясь, глядел на Атрейо, а тот, опустив глаза, тихо повторил:

— Да, мне придется его украсть. Другого выхода нет.

Наступила зловещая тишина. Потом Фалькор спросил:

— А когда?

— еще этой ночью, — ответил Атрейо, — утром может оказаться, что уже слишком поздно.

Бастиан больше не хотел слушать. Он медленно пошел прочь. Он ничего не чувствовал, кроме бесконечной холодной пустоты. Теперь ему было все безразлично, как тогда говорила Ксайда.

Он вошел в свой шатер и снял Пояс Гемаль. Потом выслал Синего Джинна Илуана позвать трех рыцарей — Избальда, Икриона и Идорна. Пока он, ожидая их прихода, шагал перед шатром взад и вперед, ему вдруг пришло в голову, что ведь Ксайда все это ему тогда предсказала. Он не хотел ей верить, а теперь вот волей-неволей пришлось самому убедиться. Ксайда была правдива и говорила с ним честно. Только она одна по-настоящему ему предана. Теперь он это знал. Но ведь еще неизвестно, осуществит ли Атрейо свой план. Может, он просто на минуту так подумал, а потом и сам устыдился. Что ж, Бастиан не напомнит ему об этом ни единым словом, хотя в дружбе он навсегда разочаровался. Все уже в прошлом.

Когда три рыцаря вошли в шатер, он заявил им, что у него есть основание принять самые срочные меры: этой ночью в его шатер может прокрасться вор. Поэтому он просит рыцарей стоять на страже и, как только появится вор, тут же его схватить и взять под арест, кем бы он ни оказался. Рыцари Избальд, Идорн и Икрион расположились в шатре со всеми удобствами, а Бастиан отправился к Ксайде.

Она спала глубоким сном в своем коралловом паланкине, а пятеро черных жесткокрылых Броневеликанов стояли вокруг него прямо и неподвижно. В темноте казалось, что это обломки скалы.

— Я хочу, чтобы вы мне подчинились, — негромко приказал Бастиан.

Все пятеро тут же повернули к нему свои железные лица.

— Приказывай нам. Господин нашей Госпожи, — сказал один из них железным голосом.

— Вы справитесь с Драконом Фалькором? — спросил Бастиан.

— Это зависит от воли того, кто нами управляет, — ответил железный голос.

— Такова моя воля.

— Тогда мы справимся с чем угодно, — прозвучало в ответ.

— Ладно, раз так, шагайте к нему! — И Бастиан указал рукой направление. — Если Атрейо уйдет, возьмите Фалькора под стражу! Но оставайтесь там. Я позову вас, если надо будет его доставить.

— Это мы с удовольствием, Господин нашей Госпожи! — ответил железный голос.

Пятеро Броневеликанов бесшумно зашагали в ногу. Ксайда злобно улыбнулась во сне.

Бастиан вернулся к своему шатру. Но перед входом он в нерешительности остановился. Если Атрейо и вправду попробует совершить кражу, ему не хотелось бы присутствовать при его аресте.

Уже забрезжил рассвет. Бастиан сел под деревом неподалеку от шатра и стал ждать, закутавшись в серебряный плащ. Время тянулось бесконечно медленно. Но вот небо стало понемногу светлеть — наступало утро. У Бастиана уже появилась надежда, что Атрейо отказался от своего намерения. Вдруг он услышал шум и громкие возгласы, долетавшие из шатра. И тут же Атрейо вывели в кандалах. Его вел Икрион, а два других рыцаря шли за ним следом.

Бастиан устало поднялся и прислонился к дереву.

— Значит, все-таки так! — проговорил он негромко. Потом он пошел к своему шатру. Он не хотел смотреть на Атрейо. Тот тоже шел, низко опустив голову.

— Илуан, — сказал Бастиан Синему Джинну, стоявшему у входа, — разбуди лагерь по тревоге. Пусть все здесь соберутся. А Черные Броневеликаны пускай приведут Фалькора.

Джинн издал резкий орлиный клекот и поспешил исполнять приказ. Повсюду, где он проходил, начиналось движение в больших и малых шатрах и палатках.

— Он вообще не сопротивлялся, — пробурчал Икрион, кивнув в сторону Атрейо, стоявшего неподвижно, с низко опущенной головой.

Бастиан отвернулся и сел на камень.

Когда пятеро Броневеликанов привели Фалькора, вокруг роскошного шатра Бастиана уже собралась толпа. При звуке металлических шагов толпа расступилась и освободила проход. Фалькор не был связан, Броневеликаны его даже не касались — они только шли рядом, по обе стороны от него, с обнаженными мечами.

— Он вообще не защищался, Господин нашей Госпожи, — сказал один из них железным голосом, когда шествие остановилось перед Бастианом.

Фалькор лег на землю у ног Атрейо и закрыл глаза.

Наступила томительная тишина, длившаяся очень долго. Подходили опоздавшие из ночного лагеря. Через головы стоящих впереди они старались разглядеть, что происходит возле шатра. Но Ксайды среди них не было. Она так и не появилась — единственная из всего каравана. Шепот и шушуканье постепенно стихли. Все взоры были устремлены на Атрейо и Бастиана. Их неподвижные фигуры в слабом утреннем свете казались застывшей картиной в серо-белых тонах.

Наконец Бастиан поднялся.

— Атрейо, — сказал он, — ты хотел украсть у меня ОРИН, Знак Власти Девочки Королевы, чтобы его присвоить. А ты, Фалькор, знал об этом и потворствовал его замыслу. Итак, оба вы не только предали нашу давнюю дружбу, но и задумали совершить тягчайшее преступление против воли Луниты, давшей мне этот Знак. Признаете ли вы себя виновными?

Атрейо посмотрел на Бастиана долгим взглядом, потом кивнул.

У Бастиана перехватило дыхание. Он два раза начинал следующую фразу, прежде чем смог ее выговорить:

— Я помню, Атрейо, что именно ты привел меня к Девочке Королеве. Я помню песнь Фалькора в Амарганте. Поэтому я хочу даровать вам жизнь. Даровать жизнь вору и его подручному. Располагайте ею по своему усмотрению. Но от меня уходите. Чем дальше, тем лучше. И никогда больше не смейте являться мне на глаза. Я изгоняю вас навсегда. Я никогда вас не знал!

Он кивнул Икриону, чтобы тот снял с Атрейо кандалы, отвернулся и снова сел на камень.

Долгое время Атрейо стоял, не двигаясь с места, потом посмотрел на Бастиана. Казалось, он хочет ему что-то сказать. Но, видимо, передумал. Наклонившись к Фалькору, он шепнул ему что-то на ухо. Дракон Счастья открыл глаза и выпрямился. Атрейо вскочил ему на спину, и Фалькор поднялся ввысь. Он летел прямо навстречу светлеющему небу и, хотя в движениях его чувствовалась усталость и какая-то тяжесть, за несколько мгновений исчез вдали.

Бастиан встал, вошел в свой шатер, бросился на постель.

— Вот теперь ты достиг истинного величия, — тихо проговорил мягкий вкрадчивый голос. — Теперь тебя ничто уже больше не трогает и не задевает. Ты недосягаем.

Бастиан сел на постели. Это была Ксайда, это она говорила. Она сидела, съежившись, в самом темном углу шатра.

— Ты? — спросил Бастиан. — Как ты сюда проникла?

Ксайда улыбнулась.

— Никакая стража, Господин и Повелитель, не может меня задержать. Это может сделать только твой приказ. Ты меня прогоняешь?

Бастиан снова лег и закрыл глаза. Через некоторое время он пробормотал:

— Мне все равно. Оставайся или уходи! Она долго наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Потом поинтересовалась:

О чем ты думаешь, мой Господин и Повелитель?

Бастиан отвернулся и ничего не ответил. Ксайде было ясно, что сейчас ни в коем случае нельзя оставлять его одного, предоставив самому себе. еще немного — и он ускользнет из ее сетей. Надо утешить и подбодрить его, но, конечно, на особый лад. Надо, чтобы он пошел дальше по тому пути, который она для него выбрала. И на этот раз не отделаешься волшебным подарком или каким-нибудь простым трюком. Придется прибегнуть к более сильному средству. К самому сильному из всего, что ей подвластно, — к тайным желаниям Бастиана. Она села рядом с ним и шепнула ему на ухо:

— Когда же ты, мой Господин и Повелитель, двинешься к Башне Слоновой Кости?

— Не знаю, — сказал Бастиан, уткнувшись в подушки. — Я не знаю, что мне там делать, если там нет Луниты. Я вообще больше не знаю, что мне делать.

— Ты мог бы подождать там Девочку Королеву. Бастиан повернулся лицом к Ксайде:

— А ты думаешь, она вернется? Ему пришлось еще раз повторить свой вопрос, прежде чем Ксайда ответила с некоторым сомнением:

— Нет, не думаю. Я думаю, она навсегда покинула Фантазию и оставила тебя своим наследником, мой Господин и Повелитель.

Бастиан медленно выпрямился. Он смотрел в двуцветные глаза Ксайды, и прошло еще много времени, прежде чем он понял, что она ему сказала.

— Меня? — медленно проговорил он. На щеках его появились красные пятна.

— Тебя так сильно пугает эта мысль? — прошептала Ксайда. — Она ведь оставила тебе Знак своей Власти. Она оставила тебе все свои владения. Теперь ты будешь Мальчиком Королем, мой Господин и Повелитель. И это твое законное право. Ты не только спас Фантазию, когда явился сюда. Ты все это сотворил! Мы все, и даже я сама, — твои творения! Ты Великий Всезнай! Почему же тебя пугает возможность взять власть, которая принадлежит тебе по праву?

Пока она говорила, глаза Бастиана заблестели холодным блеском. А она рассказывала ему о новой, совсем новой Фантазии, о таком Мире, который во всех мельчайших подробностях создан по вкусу Бастиана и отвечает его тайным желаниям, где он по своему капризу может создавать и уничтожать, где нет для него никаких границ и условий, где каждое создание, доброе или злое, красивое или уродливое, глупое или мудрое, возникает лишь по его желанию, а он почетно и таинственно властвует надо всем и по своей прихоти управляет судьбами в вечной игре, решая участь каждого по своему произволу.

— Только тогда, — заключила она, — ты будешь действительно свободен, свободен от всего, что тебя ущемляет, свободен делать все, что хочешь. А разве ты не хотел найти свое Истинное Желание? Вот оно, это оно и есть!

В то же утро лагерь поднялся с места, и многотысячный караван под предводительством Бастиана и Ксайды, плывущих впереди в коралловом паланкине, пустился в путь к Башне Слоновой Кости. Бесконечная колонна тянулась по запутанным путям Лабиринта. И, когда под вечер ее первые ряды достигли Башни Слоновой Кости, хвост лишь перешел границу цветущего сада.

Прием, оказанный Бастиану, был таким торжественным, о каком он мог только мечтать. Здесь были все, кто принадлежал ко двору и к свите Девочки Королевы. На зубчатых стенах и крышах дворца стояли стражники-гномы и, изо всех сил надувая щеки, трубили в блестящие трубы. Жонглеры показывали фокусы. Звездочеты предсказывали Бастиану счастье и величие. Кондитеры пекли торты высотой с гору. А министры, придворные, сановники и вельможи шли рядом с коралловым паланкином, провожая его в сутолоке и давке толпы по главной улице, которая становилась все уже и уже, как бы закручиваясь в спираль вокруг Башни Слоновой Кости, похожей по форме на огромную кеглю, — туда, где большие ворота вели внутрь дворца. Бастиан в сопровождении Ксайды и всех вельмож и сановников поднялся по белоснежным ступеням широкой лестницы, прошел по всем залам и коридорам и через вторые ворота дворца. Поднимаясь все выше и выше, миновав зимний сад, где стояли звери, цветы и деревья из слоновой кости, перебравшись по высоким мостикам, он дошел наконец до самых последних ворот. Пройдя через них, он хотел проникнуть в павильон в виде цветка магнолии, венчающий верхушку башни. Но оказалось, что цветок закрыт, словно на ночь, а последний отрезок пути, ведущий к нему наверх, — без выступов, без ступеней и так крут и гладок, что никто не может по нему взобраться.

Бастиан вспомнил, что и тяжело раненый Атрейо не мог тогда взойти наверх, во всяком случае самостоятельно, своими силами. Потому что никто из поднявшихся туда не знает, как это ему удалось. Это может быть только даровано.

Но ведь Бастиан не Атрейо. Если это должно быть даровано как милость, то отныне дарить эту милость будет сам Бастиан. И он никому не даст задержать себя на этом пути.

— Зовите сюда мастеров — резчиков и плотников! — приказал он. — Пусть вырубят ступени на этой гладкой поверхности! Или сколотят лестницу! Или придумают еще что другое! Я желаю занять свое место там, наверху!

— Господин, — осмелился возразить ему старейший советник, — там, наверху, обитает наша Златоглазая Повелительница Желаний, когда она здесь, у нас.

— Делайте, что я повелел! — прикрикнул на него Бастиан.

Вельможи и советники побледнели и отступили назад. Но они подчинились, призвали мастеров, и те, вооружившись тяжелыми молотками и стамесками, резцами, зубилами и долотами, принялись за работу. Однако, как они ни старались, какие усилия ни прилагали, им не удалось выбить из крутого склона даже самого маленького кусочка. Зубила, долота и стамески выпадали у них из рук, и на гладкой поверхности не оставалось ни единой царапины.

— Придумайте что-нибудь еще! — сказал Бастиан и отвернулся с недовольным видом. — Я желаю взойти наверх. Но помните, что мое терпение скоро иссякнет!

Он спустился вниз и вместе со своей свитой, в которую входили Ксайда, рыцари Избальд, Икрион и Идорн, а также Синий Джинн Илуан, обошел все апартаменты дворца и дворцовых построек и вступил во владение ими.

В ту же ночь он созвал на совет всех вельмож и сановников, министров и придворных, служивших до тех пор Девочке Королеве. Заседание проходило в том самом большом круглом зале, где однажды собирался консилиум врачей. Бастиан сообщил собравшимся, что Златоглазая Повелительница Желаний передала ему, Бастиану Бальтазару Багсу, всю власть над бесконечным Миром Фантазии и отныне он займет ее место. Он призвал их присягнуть ему в полном и беспрекословном подчинении.

— Даже в том случае, и как раз особенно тогда, — прибавил он, — когда мои решения будут для вас до времени непостижимы. Потому что я не такой, как вы, я вам не ровня.

Потом он назначил срок коронации: ровно через семьдесят семь дней он коронуется Мальчиком Королем Фантазии. Это будет такое пышное торжество, какого никогда еще не бывало даже здесь. Надо сейчас же отправить послов во все страны Фантазии, ибо он хочет, чтобы каждый народ прислал своего представителя на праздник коронации. На этом Бастиан закончил свою речь и удалился, оставив сановников и вельмож в полной растерянности Они не знали, как отнестись к тому, что они услышали. Все это звучало для них так чудовищно, что сначала они долго стояли молча, втянув голову в плечи. Потом начали тихо переговариваться и после обмена мнениями, длившегося несколько часов, пришли к решению, что обязаны следовать указаниям Бастиана, поскольку он является носителем Знака Власти Девочки Королевы и это обязывает их к послушанию. Независимо от того, в самом ли деле Лунита передала всю власть Бастиану, или же это происшествие — одно из непостижимых проявлений ее воли. Итак, послы были высланы и все другие распоряжения Бастиана тоже старательно выполнены.

Сам он, впрочем, ни о чем больше не беспокоился. Все заботы о подготовке праздника коронации он предоставил Ксайде. А уж она знала, как занять приготовлениями весь двор Башни Слоновой Кости. Теперь ни у кого из вельмож, сановников и придворных не оставалось времени на размышления.

Бастиан же все последующие дни и недели неподвижно сидел в том зале, который сам для себя выбрал. Он глядел в одну точку и ничего не предпринимал. Он хотел бы еще чего-нибудь пожелать или придумать какую-нибудь историю, чтобы она его развлекла, но ничего не приходило в голову. Он чувствовал себя опустошенным.

И вдруг у него возникла идея: он мог бы пожелать увидеть Луниту и приманить ее своим желанием. Если он и в самом деле теперь всемогущ, если все его желания превращаются в действительность, то и она будет ему послушна и подвластна. До полуночи сидел он и тихонько шептал:

— Лунита, приди! Ты должна прийти. Я приказываю, повелеваю тебе прийти!

И представлял себе ее взгляд. Словно светящееся сокровище, он озарял и согревал его душу. Но она не пришла. И чем настойчивее Бастиан пробовал принудить ее явиться, тем все больше меркло воспоминание об этом свечении, пока душа его не погрузилась во тьму.

Он уговаривал себя, что все тут же вернется к нему, как только он займет свое законное место в Павильоне Магнолии. Снова и снова подбегал он к мастеровым и ремесленникам, подгонял их то угрозами, то обещаниями, но, что бы они ни делали, все оказывалось напрасным. Лестницы ломались, стальные гвозди гнулись, долота, резцы и стамески раскалывались.

Рыцари Икрион, Избальд и Идорн, с которыми Бастиан обычно охотно беседовал и играл в разные игры, теперь были мало на что способны. Они обнаружили в подвалах Башни Слоновой Кости винный погреб и проводили там все свое время. День и ночь пили, играли, горланили разудалые песни или ссорились и ругались друг с другом, при этом нередко обнажая мечи. Иногда они, нетвердо держась на ногах, разгуливали по главной улице дворца и приставали к феям, сильфидам, русалкам и другим обитательницам Башни Слоновой Кости.

— Чего же ты хочешь. Господин? — говорили они, когда Бастиан призывал их к порядку. — Поручи нам какое-нибудь дело, дай задание!

Но Бастиану ничего не приходило в голову, и он уговаривал их подождать до коронации, хотя и сам толком не знал, что может после нее измениться.

Погода становилась все более хмурой. Закаты, похожие на расплавленное золото, появлялись на небе все реже и реже. Оно почти всегда было затянуто тучами. Воздух стал удушливым, ветер не шелестел листвой.

Приближался день коронации.

Послы, направленные в разные страны Фантазии, вернулись назад. Многие из них привели с собой представителей фантастических племен и народов, но иные возвращались ни с чем и сообщали, что жители той страны, куда они были посланы, наотрез отказались участвовать в церемонии. Вообще во многих местностях существуют и тайные противники Бастиана, и открытые бунтари и мятежники.

Бастиан слушал эти сообщения, словно застыв, и глядел куда-то вдаль.

— Со всем этим ты быстро покончишь, — заявила Ксайда, — как только станешь Королем Фантазии.

— Я хочу, чтобы они желали того же, чего желаю я, — сказал Бастиан.

Но Ксайда поспешила уйти, чтобы отдать новые распоряжения.

И вот наконец наступил день коронации, которая, впрочем, не состоялась, а день этот вошел в историю Фантазии как дата кровавой битвы за Башню Слоновой Кости.

Уже с утра небо было сплошь покрыто свинцовыми тучами — день словно и не наступал. Дрожащий полумрак лежал на всем, воздух был неподвижен и так тяжело давил, что почти невозможно было дышать.

Ксайда вместе с четырнадцатью церемониймейстерами Башни Слоновой Кости подготовила на редкость богатую и разнообразную праздничную программу, по роскоши и расходам превосходившую все, что когда-либо было в Фантазии.

Спозаранку на всех улицах и площадях заиграла музыка, какой никогда еще не слыхали в Башне Слоновой Кости, дикая, скрежещущая и в то же время монотонная. Каждый, кто ее слышал, начинал волей-неволей приплясывать и подскакивать. Никто не знал музыкантов в черных масках и не ведал, где раздобыла их Ксайда.

Все фронтоны домов были украшены яркими флагами и флажками, но, поскольку не было ветра, все они вяло свисали с древка. Вдоль главной улицы и на крепостной стене, окружавшей дворцовый комплекс, были развешаны бесчисленные портреты, от маленьких до огромных, и на всех, повторяясь все снова и снова, было изображено одно и то же лицо. Павильон Магнолии все еще оставался неприступным. Ксайда подготовила для трона другое место. Там, где главная улица в форме спирали кончается большими воротами крепостной стены, и будет установлен трон на широких ступенях слоновой кости. Множество золотых курильниц уже курили здесь фимиам. Дым с возбуждающим и одуряющим ароматом валил клубами и, медленно стекая по ступеням на площадь, стелился по главной улице и проникал во все проулки, закоулки и помещения.

Повсюду стояли Черные Броневеликаны. Никто, кроме Ксайды, не знал, как ей удалось превратить тех пятерых, что у нее еще оставались, во многие и многие сотни. С полсотни из них сидели верхом на громадных конях, тоже из черного металла, в точности повторяющих движения друг друга.

Эти Всадники сопровождали трон в триумфальном шествии, которое двигалось по главной улице. Никто не знал, откуда он взялся. Огромный, словно церковный портал, он состоял из одних только зеркал разных размеров и форм. Лишь подушки сиденья были из медно-красного шелка. Удивительным образом эта блестящая, играющая лучами громада медленно скользила по спирали улицы сама собой, продвигаясь все вперед и вперед, без того чтобы ее подталкивали или везли. Казалось, в ней была своя собственная жизнь и самодвижущая сила.

Когда эта сверкающая махина остановилась перед воротами Башни Слоновой Кости, Бастиан вышел из дворца и занял на ней свое место. Он выглядел среди блистающей холодной роскоши совсем крошечным, казался маленькой куклой. Толпа, запрудившая площадь перед дворцом, оцепленная Черными Всадниками, разразилась бурным ликованием. Но необъяснимым образом приветствия звучали как-то слишком визгливо и пронзительно.

Затем началась самая скучная и утомительная часть торжества. Все посланцы и представители различных стран Фантазии выстроились в длинную очередь к Зеркальному Трону. Очередь эта заняла не только всю главную улицу Башни Слоновой Кости в форме спирали, но и протянулась почти по всему Саду Лабиринту. Все новые и новые послы и представители становились в хвост очереди, выстраиваясь в затылок друг другу. Каждый должен был, когда подходил его черед, пасть ниц перед троном и, трижды коснувшись лбом земли, поцеловать правую ногу Бастиана со словами: «От имени моего народа и моих собратьев я прошу Тебя, кому все мы обязаны своим существованием, короноваться Мальчиком Королем Фантазии!»

Уже два или три часа длилась эта церемония, как вдруг всю длинную очередь присягающих охватила тревога. Молодой Сатир мчался по улице. Видно было, что он бежит из последних сил: он шатался, спотыкался, то и дело падал, вновь подымался и мчался дальше, пока наконец не бросился в ноги Бастиану, с трудом переводя дыхание. Бастиан нагнулся к нему и спросил:

— Что случилось? Как осмелился ты помешать торжественному ритуалу?

— Война, о Господин! — еле выговорил Сатир. — Атрейо собрал всех повстанцев и идет сюда с тремя армиями. Они требуют, чтобы ты отдал ОРИН, если же ты не сделаешь этого добровольно, принудят тебя силой.

Воцарилась мертвая тишина. Подхлестывающая музыка и крики ликования мгновенно смолкли. Бастиан глядел прямо перед собой. Лицо его стало белым, как мел.

Но к нему подскочили три рыцаря — Избальд, Икрион и Идорн. Казалось, они в преотличном расположении духа.

— Наконец-то нашлось для нас дело. Господин! — кричали они, перебивая друг друга. — Предоставь это нам! Ты же не прекращай празднества! Пусть никто не мешает твоему торжеству! Мы соберем храбрецов и пойдем в бой на мятежников! Проучим так, что долго будут нас помнить!

Среди присутствовавших многих тысяч фантазийцев было немало существ, совершенно непригодных к боевым действиям. Но другие, а их оказалось большинство, прекрасно владели каким-либо видом оружия: дубиной, мечом, луком, копьем или пращой — или же просто были вооружены зубами и когтями. Все они собрались вокруг трех рыцарей, и те, возглавив войско, выступили в поход. Бастиан, окруженный толпой менее боеспособных фантазийцев, остался, чтобы продолжать торжественную церемонию. Но теперь он как бы отсутствовал. Все снова и снова взгляд его обращался к горизонту, хорошо видному с трона. Огромные облака пыли, поднявшиеся там, давали представление о том, с какой военной силой наступает Атрейо.

— Не беспокойся, — проговорила Ксайда, подойдя к Бастиану и встав с ним рядом. — еще не вступили в бой мои Черные Броневеликаны. Они защитят твою Башню Слоновой Кости — против них никому не устоять. Конечно, кроме тебя и твоего меча.

Через несколько часов поступили первые сведения с поля боя. На стороне Атрейо боролось почти все племя Зеленокожих, а также примерно двести Кентавров, пятьдесят восемь Скалоедов, пять Драконов Счастья под предводительством Фалькора, которые то и дело пикировали с воздуха, вмешиваясь в ход сражения, целая стая гигантских Белых Орлов, прилетевших сюда со Скал Судьбы, и великое множество других созданий Фантазии. Видели там даже Единорогов.

Впрочем, по численности это войско намного уступало тому, которым командовали рыцари Икрион, Избальд и Идорн. Но сражались они с такой решительностью, что все больше оттесняли к Башне Слоновой Кости армию, дравшуюся за Бастиана.

Бастиан хотел было выйти и взять на себя предводительство войском, но Ксайда ему отсоветовала:

— Согласись, мой Господин и Повелитель, что в твоем новом высоком положении Короля Фантазии тебе не пристало вмешиваться в борьбу. Предоставь уж это твоим верноподданным.

Битва длилась до самого вечера. Каждую пядь Сада Лабиринта армия Бастиана ожесточенно защищала, и к концу дня он превратился в растоптанное кровавое поле боя. Уже начало смеркаться, когда первые ряды повстанцев дошли до подножия Башни Слоновой Кости.

Вот теперь-то Ксайда и выслала своих Черных Броневеликанов, пеших и конных, и те вступили в свирепый бой с войском Атрейо.

Невозможно описать во всех подробностях битву за Башню Слоновой Кости. И потому нам придется отказаться от точного отчета об этих событиях. Но еще и сегодня звучат в Фантазии песни и легенды о том дне и о той ночи, ибо каждый, кто принимал участие в знаменитой битве, мог поведать о ней что-то такое, чего не знают другие. Но все эти истории мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Некоторые легенды гласят, что на стороне Атрейо, скорее всего сражалось несколько белых магов, по силе волшебства не уступающих Ксайде, или по крайней мере один. С уверенностью этого, правда, никто сказать не может. Но не потому ли войску Атрейо удалось, несмотря на Черных Броневеликанов, захватить Башню Слоновой Кости? Однако еще вероятнее, что тут была другая причина: Атрейо боролся не за себя, а за своего друга, и он хотел его победить, чтобы спасти.

Давно уже спустилась ночь, беззвездная, полная дыма и огня. Факелы, упавшие на землю, перевернутые курильницы и разбитые вдребезги лампы подожгли Башню Слоновой Кости сразу со всех сторон. Начался пожар. Бастиан, освещенный отблесками пламени, носился среди сражающихся. Их фигуры отбрасывали тени, похожие на привидения. Шум боя, бряцание оружия и крики окружали его со всех сторон.

— Атрейо! — крикнул он хриплым голосом. — Атрейо! Где ты? Покажись! Выходи на бой!

Но меч Зиканда оставался в ножнах, и его невозможно было вытащить.

Бастиан рыскал по всем покоям дворца, перебегая из одного здания в другое. Потом он вскочил на крепостную стену в том месте, где она была наверху широкой, словно улица, и только хотел пробежать над большими воротами, под которыми, разбитый на тысячу осколков, стоял Зеркальный Трон, как вдруг увидел, что Атрейо идет по стене ему навстречу с другой стороны ворот. Атрейо держал в руке обнаженный меч.

Они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза. Зиканда словно застыл в ножнах.

Атрейо приставил к груди Бастиана острие меча.

— Отдай мне Знак, — сказал он, — ради тебя самого.

— Предатель! — крикнул Бастиан. — Ты мое создание! Все, что здесь есть, сотворено мною! И ты тоже! Я, я вызвал тебя из небытия! А ты еще осмеливаешься идти против меня? Становись на колени и проси прощения!

— Ты обезумел, — ответил Атрейо. — Ты ничего здесь не сотворил. Ты всем обязан Девочке Королеве! Отдай мне ОРИН!

— Попробуй возьми! — сказал Бастиан. — Если сможешь!

Атрейо стоял в нерешительности.

— Бастиан, — медленно проговорил он, — почему ты вынуждаешь меня победить тебя, ради твоего же спасения?

Бастиан рванул рукоятку меча. Благодаря его огромный силе ему удалось вытащить Зиканду из ножен, хотя тот и не прыгнул сам ему в руку. Но в тот же миг раздался такой устрашающий скрежет, что сражавшиеся внизу на площади застыли на месте и посмотрели вверх на двоих стоящих над воротами. Бастиан узнал этот звук. Это было то же ужасное скрежетание, какое он слышал, когда Граограман превращался в камень. Сияние Зиканды погасло. И Бастиан вспомнил давнее предсказание Льва о том, что случится, если он обнажит меч по собственной воле. Но он не мог и не хотел идти на попятный.

Он бросился на Атрейо. Тот попробовал заслониться своим мечом, но Зиканда разрубил меч Атрейо и пронзил его грудь. Из глубокой раны хлынула кровь. Атрейо отступил назад, зашатался и, споткнувшись о зубец над большими воротами, рухнул вниз. Но тут из клубов дыма выплыло, словно облако, прорезав ночь, белое пламя. Оно подхватило падающего Атрейо и унесло его вдаль. Это был Фалькор — Дракон Счастья.

Бастиан отер плащом пот со лба. И вдруг он увидел, что плащ его стал черным. Черным, как ночь, все еще держа в руке меч Зиканду, он спустился с крепостной стены и вышел на опустевшую площадь.

С победой Бастиана над Атрейо успех битвы мгновенно перешел на его сторону. Войско мятежников, еще минуту назад уверенное в своей победе, обратилось в бегство. Бастиану казалось, будто он в страшном сне и никак не может очнуться. Победа была ему горше полыни, и в то же время он чувствовал бурное торжество, неистовое упоение триумфом.

Укутавшись в черный плащ, сжимая в руке окровавленный меч, он медленно пошел по главной улице к Башне Слоновой Кости. Она полыхала в пламени пожара, как гигантский факел. Но Бастиан шел все вперед и вперед под бушевание и вой огня, почти не чувствуя жара, пока не достиг подножия Башни. Здесь он встретил остатки своего войска — тех, кому удалось уцелеть. Они ждали его и посреди разоренного Сада Лабиринта, превратившегося в бесконечное поле боя, усеянное трупами фантазийцев.

Были тут и рыцари Икрион, Избальд и Идорн, последние двое тяжело раненные. Илуан, Синий Джинн, был убит. Ксайда стояла над его трупом. Она держала в руке Пояс Гемаль.

— Вот он, мой Господин и Повелитель, — сказала она, протянув Бастиану Пояс. — Это Илуан спас его для тебя.

Бастиан взял Пояс, сжал его изо всех сил в кулаке, потом сунул в карман.

Он обвел глазами толпу своих спутников и соратников. Их осталось немного. Всего лишь несколько сотен. Вид у них был измученный и опустошенный. Дрожащий отсвет пламени придавал этому зрелищу странный вид — казалось, это сонм привидений.

Все они, не отрывая взгляда, смотрели на Башню Слоновой Кости, похожую на затухающий костер. Она рушилась, на глазах превращаясь в груду обломков. Верхушка цветка магнолии вдруг ярко вспыхнула, и лепестки раскрылись. Теперь все увидели, что Павильон пуст. Потом и его поглотило пламя.

Бастиан указал мечом на груду развалин и рдеющих углей и хрипло проговорил:

— Вот что натворил Атрейо. Это его рук дело. И за это я буду его преследовать, пока не разыщу хоть на краю света!

Он вскочил на черного металлического коня и крикнул:

— За мной!

Конь взвился на дыбы, но он обуздал его своей волей, пустил галопом и поскакал в ночную тьму.

Глава 23
Город Бывших Королей

Бастиан все скакал и скакал в кромешной тьме и был уже далеко, когда остатки его разбитого войска только еще тронулись в путь. Многие были ранены, все до предела изнурены, ни у кого не было ни громадной силы Бастиана, ни его невиданной выносливости. Даже Черные Броневеликаны на своих металлических конях с трудом двинулись вперед, а пешие никак не могли начать, как обычно, дружно шагать в ногу. Видно, воля Ксайды, которая их направляла, была на пределе. Ее коралловый паланкин погиб в пламени во время пожара Башни Слоновой Кости, и для нее сколотили новый из обломков разнообразных повозок, негодного оружия и обгорелых остатков Башни. Этот паланкин, правда, скорее походил на какой-то временный шалаш в трущобном квартале. Остальное войско, прихрамывая, тащилось следом. Даже Икрион, Избальд и Идорн, потерявшие своих коней, вынуждены были на ходу поддерживать друг друга. Никто не говорил ни слова, но все знали, что им уже никогда не догнать Бастиана.

А Бастиан все скакал и скакал в кромешной тьме, черный плащ развевался и хлестал его по плечам, металлические суставы гигантского коня скрежетали во время бега при каждом его движении, мощные подковы с грохотом стучали по земле.

— Но! — кричал Бастиан. — Но! Но! Но!

Ему казалось, что конь скачет слишком медленно.

Он хотел нагнать Атрейо и Фалькора, чего бы это ему ни стоило, даже если придется загнать это железное чудовище, называемое конем.

Он жаждал мести! В этот час он был бы уже у цели своих желаний, но Атрейо сорвал все его планы. Бастиан не стал Королем Фантазии. О! Атрейо еще горько раскается!

Бастиан в бешенстве погонял и погонял металлическую лошадь. Суставы ее все громче скрипели и взвизгивали, но она, подчиняясь воле всадника, убыстряла и убыстряла свой галоп.

Много часов длилась эта бешеная скачка, а ночной мрак все не рассеивался. Перед глазами Бастиана снова и снова вставала объятая пламенем Башня Слоновой Кости, и он вновь и вновь переживал тот момент, когда Атрейо приставил меч к его груди, пока ему впервые не пришел в голову вопрос: почему же Атрейо после всего, что произошло, не решился его ранить и силой отнять ОРИН? И теперь Бастиан вдруг вспомнил о ране, которую он нанес Атрейо. Ему представился последний взгляд Атрейо, когда тот, шатаясь, отступил назад и рухнул вниз со стены.

Бастиан вложил в заржавленные ножны Зиканду — до этой минуты он все еще им размахивал.

Забрезжил рассвет, и он смог теперь разглядеть, где же он находится. Железный конь мчался вихрем по вересковой пустоши. Темные очертания можжевельника, росшего небольшими куртинами, казались застывшими группками монахов в капюшонах или волшебников в остроконечных колпаках. Повсюду валялись огромные валуны.

И тут случилось неожиданное. Железный конь, летевший галопом, вдруг на всем скаку развалился на части.

Бастиан грохнулся с размаху на землю и, оглушенный ударом, потеряв сознание, долго лежал неподвижно. Когда он пришел в себя и, приподнявшись, стал растирать ушибленные места, то увидел, что угодил в кустарник можжевельника. Он выбрался из зарослей ползком. Вокруг были разбросаны похожие на огромную скорлупу осколки его коня. Казалось, здесь взорвалась громадная конная статуя.

Бастиан встал, накинул на плечи свой черный плащ и без цели побрел вперед, навстречу светлеющему небу.

Но в кустарнике осталось лежать что-то блестящее, какая-то потерянная им вещь. Это был Пояс Гемаль. Бастиан не заметил своей утраты и потом никогда уже больше о ней не вспоминал. Илуан, Синий Джинн, напрасно спас этот Пояс из пламени.

Несколько дней спустя Пояс Гемаль нашла одна сорока и, хотя понятия не имела, что это за блестящая штука, унесла его в свое гнездо. Но тут начинается совсем другая история, и ее мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Около полудня Бастиан подошел к высокому земляному валу, тянувшемуся по краю пустоши, и без труда на него взобрался. Внизу лежала большая котловина. Она напоминала не очень глубокий кратер, весь застроенный зданиями, и представляла собой что-то вроде города. Впрочем, это был самый невероятный город из всех, какие Бастиану когда-либо приходилось видеть. Тут не было ни улиц, ни площадей, ни сколько-нибудь заметного порядка в расположении домов. Строения громоздились без всякого плана и замысла, словно огромные кубики, высыпанные из гигантского мешка.

Да и отдельные дома выглядели ни на что не похоже. У одних входная дверь находилась на крыше, лестницы начинались там, куда невозможно было добраться или на них пришлось бы лезть вниз головой, причем вели они в никуда и оканчивались просто в воздухе; башенки стояли здесь криво, балконы висели на стенах вертикально, окна были расположены на месте дверей, а полы на месте стен и оград. Здесь были воздушные мосты, которые обрывались на середине, словно строитель вдруг позабыл, что он хотел построить. Были башни, выгнутые, как банан, и в форме пирамиды, поставленной основанием вверх. Короче говоря, весь этот город производил впечатление безумия.

Потом Бастиан увидел жителей. Это были мужчины, женщины и дети, по своему внешнему виду обыкновенные люди, однако одежда их выглядела так, словно все они потеряли разум и больше уже не могли отличать вещи, которые надевают на себя, от предметов, служащих другим целям. На головах у них были абажуры, детские ведерки для песка, супницы, коробки, картонки, бумажные пакеты, кульки и корзины для бумаг. Они кутались в скатерти, полотенца, ковры, большие куски серебряной бумаги или были одеты в бочки, бадьи, ящики.

Многие из них возили за собой или толкали сзади ручные тележки и повозки, груженные всяким хламом и рухлядью. Тут были разбитые лампы, матрасы, посуда, тряпки, осколки, блестящая мишура, безделушки. Другие носили такой же хлам на спине в огромных узлах.

Чем глубже Бастиан спускался в низину, чем ближе подходил к городу, тем слышнее был говор и шум, тем гуще толпа людей, снующих взад и вперед. Однако впечатление было такое, что никто из них не знает, куда и зачем он идет. Не раз Бастиан наблюдал, как человек, только что старательно толкавший свою тележку в одну сторону, вдруг начинал тащить ее в обратную, а еще мгновение спустя снова менял направление. Тем не менее все спешили, торопились, были заняты лихорадочной деятельностью.

Бастиан решил заговорить с кем-нибудь из них.

— Как называется этот город?

Тот, кого он спросил, отпустил свою тачку, выпрямился, потер лоб, вроде бы напряженно думая, а потом пошел прочь, оставив тачку стоять на месте. Он словно забыл про нее. Но через минуту эту тачку уже подхватила какая-то женщина и с трудом куда-то ее повезла. Бастиан спросил ее, ей ли принадлежит этот хлам. Женщина на минуту остановилась, погруженная в глубокое раздумье, а потом вдруг ушла.

Бастиан еще несколько раз пробовал задавать вопросы жителям города, но ни на один не получил ответа.

— Пустое дело их спрашивать, — услышал он вдруг хихикающий голосок. — Они уже больше ничего не скажут. Их можно так и прозвать — Ничевошки.

Бастиан обернулся на голос и увидел на выступе стены, похожем на перевернутый кверху дном балкон, маленькую серую обезьянку. На голове у зверька была черная докторская шапочка с кисточкой на длинной тесемке. Зверек что-то подсчитывал на пальцах своих ног. Потом обезьянка взглянула на Бастиана, осклабилась и сказала:

— Прошу прощения, я просто наскоро кое-что вычислил.

— А кто ты? — спросил Бастиан.

— Меня зовут Аргакс. Очень приятно! — ответила обезьянка, приподняв свою докторскую шапочку. — А с кем имею честь?

— Я — Бастиан Бальтазар Багс.

— Вот-вот! — с удовлетворением заметила обезьянка.

— А как называется этот город? — осведомился Бастиан.

— Он, вообще-то, никак не называется, — разъяснил Аргакс, — но его можно было бы назвать, ну, скажем, Городом Бывших Королей.

— Городом Бывших Королей? — встревожено переспросил Бастиан. — Но почему же?.. Я здесь не вижу никого, кто был бы похож на бывшего Короля.

— Никого? — хихикнула обезьянка. — А ведь все те, кого ты здесь видишь, были в свое время Королями Фантазии или по крайней мере надеялись ими стать.

Бастиан испугался.

— Откуда ты это знаешь, Аргакс? Обезьянка снова приподняла свою докторскую шапочку и ухмыльнулась.

— Я тут — ну, как бы получше выразиться — надзиратель, что ли, смотритель или надсмотрщик.

Бастиан огляделся по сторонам. Поблизости от него какой-то старик только что выкопал яму и теперь, поставив в нее горящую свечу, начал ее закапывать.

Обезьянка хихикала.

— Не хотите ли. Господин, совершить небольшую экскурсию, осмотреть город? Так сказать, первое знакомство с будущим местом жительства.

— Нет, — сказал Бастиан. — Что ты мелешь? Обезьянка вспрыгнула ему на плечо.

— Пошли! — шепнула она ему в ухо. — Это бесплатно. Ты уже полностью заплатил за вход.

И Бастиан пошел, хотя ему, честно говоря, хотелось убежать отсюда. Ему было здорово не по себе, и чувство это возрастало с каждым шагом. Наблюдая за жителями города, он установил, что они совсем не разговаривают между собой. Они вообще не обращали внимания друг на друга. Да и самих себя как бы не замечали.

— Что с ними? — осведомился Бастиан. — Почему они так странно себя ведут?

— Не странно, — хихикнул Аргакс ему в ухо, — а просто они такие же, как ты. Вернее, были такими же в свое время.

— Что ты имеешь в виду? — Бастиан остановился. — Ты хочешь сказать, что это настоящие люди?

Аргакс вдруг так развеселился, что стал скакать вверх и вниз по спине Бастиана.

— Ну да, ну да! Так оно и есть!

Бастиан увидел посреди дороги женщину, сидящую на земле. Она держала на коленях тарелку с горохом и старательно накалывала горошины на большую штопальную иглу.

— Как они сюда попали? — спросил Бастиан. — И что здесь делают?

— О, во все времена были люди, не находившие обратной дороги в свой Мир, — объяснил Аргакс. — Сперва они не хотели возвращаться, а теперь — ну, как бы это сказать? — уже не могут.

Бастиан поглядел вслед маленькой девочке, которая с большим трудом толкала перед собой кукольную коляску с прямоугольными колесами.

— Почему… уже не могут? — спросил он.

— Они должны этого пожелать, но они истратили свое последнее желание на что-то другое. И больше ничего не желают.

— Последнее желание? — прошептал Бастиан побелевшими губами. — Разве нельзя желать сколько хочешь?

Аргакс опять захихикал. Он попробовал стащить с Бастиана тюрбан, чтобы поискать у него в голове.

— Прекрати! — крикнул Бастиан. Он попытался сбросить с себя обезьянку, но та крепко уцепилась за его плечо и пронзительно визжала от удовольствия.

— Да нет же! Нет! — взвизгивала она. — Желать можно только, пока помнишь о своем Мире. А вот эти здесь растеряли все свои воспоминания. У кого нет прошлого, у того нет и будущего. Поэтому они не стареют. Погляди-ка на них! Мог бы ты поверить, что иные из них здесь уже тысячу лет, а то и больше? Но они остаются такими, как были. Для них ничто уже не изменится, потому что не меняются они сами.

Бастиан смотрел на человека, который намыливал зеркало, а потом начал его брить. Раньше это показалось бы ему смешным, но теперь по спине у него забегали мурашки.

Он быстро пошел дальше и только сейчас заметил, что все глубже спускается в город. Он хотел было вернуться, но что-то тянуло его вниз, как магнит. Он побежал, пробуя стряхнуть с себя надоевшую серую обезьянку, но та сидела, вцепившись, словно репей, в его плечо, и даже его подгоняла:

— Но! Но! Хоп! Хоп! А ну, побыстрее! Бастиан понял, что ничто не поможет ему отделаться от назойливой обезьянки, и прекратил все попытки от нее избавиться.

— И все, кто здесь есть, были раньше Королями Фантазии или хотели ими стать? — переспросил он, еле переводя дыхание.

— Ясное дело, — сказал Аргакс. — Каждый, кто не находит дороги назад, рано или поздно хочет стать Королем. Не каждому это удалось, но все они об этом мечтали. Поэтому тут есть безумцы двух сортов. Но результат, можно сказать, один и тот же.

— Как это — двух сортов? Объясни. Мне надо это знать, Аргакс!

— Спокойнее, спокойнее! — захихикала обезьянка, крепко обхватив ногами шею Бастиана. — Одни постепенно растеряли все свои воспоминания, и, когда потеряли самое последнее, ОРИН не мог больше исполнять их желания. И тогда они пришли сюда — ну, скажем так — своим ходом. А другие, которым удалось стать Королями, тут же утратили все свои желания. И потому ОРИН уже не мог их исполнять — ведь у них, у Королей, желаний вообще больше не было. Как видишь, и то и другое кончается одинаково. И вот все они здесь. И не могут отсюда выбраться.

— Так, значит, все они когда-то владели ОРИНОМ?

— Ясное дело, — ответил Аргакс. — Но об этом они давно позабыли. Да если б и помнили, это бы им ничем не помогло, бедным дурням.

— А у них, — запинаясь, проговорил Бастиан, — а у них его отобрали?

— Нет, — сказал Аргакс. — Когда кто-нибудь объявит себя Королем, он исчезает сам собой. Ведь это ясно как день: нельзя же Знак Власти Девочки Королевы употреблять на то, чтобы отнять у нее эту власть.

Бастиан чувствовал себя так плохо, что ему хотелось хоть немного где-нибудь посидеть. Но маленькая серая обезьянка не давала ему покоя.

— Нет, нет! — кричала она. — Осмотр города не закончен! Главное впереди! Шагай! Шагай дальше!

Бастиан увидел мальчика, который забивал тяжелым молотом гвозди в носки, лежащие перед ним на земле. Какой-то толстяк старался наклеить почтовые марки на мыльные пузыри, и те, разумеется, тут же лопались. Но он без устали выдувал все новые и новые.

— Гляди! — раздался хихикающий голос Аргакса, и Бастиан почувствовал, как тот своими обезьяньими ручками поворачивает его голову в другую сторону. — Глянь-ка вон туда! Правда ведь весело?

Там стояла толпа: мужчины и женщины, старики и молодые — в каких-то чудных одеждах. Все молчали, словно наедине с собой. На земле перед ними лежало множество больших шестигранных кубиков, вроде игральных костей, и на каждой из шести сторон кубика была написана буква. Люди эти снова и снова перемешивали кубики, а потом долго на них смотрели.

— Что они там делают? — прошептал Бастиан. — Что это за игра? Как она называется?

— Она называется «Что Угодно», — ответил Аргакс. Он кивнул игрокам и крикнул:

— Браво, детки! Так держать! Только, чур, не сдаваться! — Потом обернулся к Бастиану и зашептал ему на ухо:

— Они уже ничего не могут рассказать. Потеряли дар речи. Потому я и выдумал для них эту игру. Как видишь, она их занимает. Тут все очень просто. Если ты немного подумаешь, то согласишься, что все рассказы на свете состоят, в сущности, из тридцати трех букв. Буквы-то всегда одни и те же. Меняется только их сочетание. Из букв складываются слова, из слов предложения, из предложений главы, а из глав истории. Ну-ка посмотри, что там у них получилось!

АХГКОРФМВЕЙНСБ ИСМАДГИКЛЕВ УАСДФГИКЛРЕ НАКРВМФИСО — Да, да, — хихикнул Аргакс. — Так чаще всего и выходит. Но если играешь годами, тогда изредка случайно получаются и кой-какие слова. Не очень-то умные, но все-таки слова, например: «капустосор», или «лаковорот», или «колбасощетка». А если играешь сто лет, тысячу лет, сто тысяч лет, все играешь да играешь, тогда, по всей вероятности, случайно может сложиться даже стихотворение. А если играть вечно, то все стихи, все рассказы и вообще все обязательно получится, в том числе и все истории на свете и даже эта История, в которой мы с тобой сейчас беседуем. Логично, не так ли?

— Чудовищно, — сказал Бастиан.

— Ну, это как посмотреть! — возразил Аргакс. — Вот они явно очень увлечены. Усердствуют вовсю. Да и кроме того, а что еще нам тут с ними делать, в Фантазии?

Бастиан долго смотрел на играющих, не говоря ни слова, а потом тихо спросил:

— Аргакс, ты ведь знаешь, кто я такой, правда?

— А как же! Кто же в Фантазии не знает твоего имени?

— Ответь мне на один вопрос, Аргакс. Если бы я вчера стал Королем Фантазии, я бы тоже тут очутился?

— Сегодня или завтра, — ответила обезьянка, — а может, через неделю. Во всяком случае, вскоре нашел бы сюда дорогу.

— Значит, Атрейо меня спас?

— Этого я не знаю, — ответил Аргакс.

— А что было бы, если б ему удалось отнять у меня ОРИН?

Обезьянка опять захихикала:

— А тогда бы ты тоже здесь приземлился!

— Почему?

— Потому что ОРИН тебе нужен, чтобы найти дорогу назад. Но, честно говоря, я не верю, что тебе это еще по силам.

Обезьянка похлопала в ладошки, подбросила вверх свою докторскую шапочку и ухмыльнулась.

— Скажи, Аргакс, что же мне теперь делать?

— Найти такое желание, которое вернет тебя в твой Мир.

Бастиан опять долго молчал, потом спросил:

— Аргакс, ты не можешь сказать, сколько у меня еще осталось желаний?

— По-моему, совсем немного. Самое большее — еще три или четыре. А этого тебе вряд ли хватит. Ты малость опоздал — слишком поздно начал. Твой обратный путь будет теперь нелегким. Он ведет через Море Тумана — придется тебе его переплыть. Уже на это уйдет одно желание.

— А потом?

— Я не знаю. Никто в Фантазии не знает пути в ваш Мир. Может, тебе посчастливится найти Минроуд Йора — это последнее спасение для многих вроде тебя. Но боюсь, тебе дотуда, ну, скажем, слишком уж далеко. Хотя из Города Бывших Королей на этот раз ты, пожалуй, еще выберешься.

— Спасибо, Аргакс! — тихо сказал Бастиан. Маленькая серая обезьянка осклабилась:

— До свиданья, Бастиан Бальтазар Багс!

С этими словами Аргакс исчез в одном из сумасшедших домов. Тюрбан Бастиана он прихватил с собой.

Бастиан постоял еще немного, не двигаясь с места. То, что он узнал, привело его в такое смятение, что он никак не мог решить, что же ему теперь делать. Все его прежние планы рухнули. Он чувствовал себя так, словно внутри у него все перевернуто, вроде тех пирамид, что стояли верхушкой вниз. То, на что он надеялся и о чем мечтал, оказалось его погибелью, а то, что ненавидел, — спасением. Но одно ему было ясно: надо как можно скорее выбираться отсюда, из этого безумного города! Никогда, никогда больше он сюда не вернется!

Он пустился в путь, пробираясь по запутанному лабиринту улиц с хаотическим нагромождением самых странных зданий и строений, но вскоре оказалось, что путь в город гораздо проще пути из города. Все снова и снова он терял дорогу и вот уже опять приблизился к центру. Прошло много часов, прежде чем ему удалось добраться до земляного вала. Выйдя на пустошь, он бросился бежать и бежал, пока не спустилась ночь, такая же темная, как и накануне. Утомленный и обессиленный, упал он на землю под кустом можжевельника и погрузился в глубокий сон. И во сне у него погасло воспоминание о том, что когда-то он мог фантазировать и придумывать разные истории.

Всю ночь напролет он видел один и тот же сон, и сон этот никак не проходил, сновидение не исчезало и не менялось: Атрейо с кровавой раной в груди стоял и молча смотрел на него.

Разбуженный ударом грома, Бастиан вскочил. Было темным-темно, но тучи, застилавшие днем все небо, казалось, пришли в бурное волнение. Это был настоящий разгул стихий. Молнии непрерывно сверкали, гром гремел и грохотал, земля дрожала, ураган завывал над пустошью и гнул к земле высокий можжевельник. Дождь застилал все вокруг серой завесой.

Бастиан стоял неподвижно, закутавшись в черный плащ. Струи воды текли по его лицу.

Молния ударила в узловатое дерево, росшее прямо перед Бастианом. Ствол его раскололся, ветки вспыхнули, ветер разнес вихрь искр по темной пустоши, озарив ее светом, и сразу же их погасил ливень.

Чудовищный треск и грохот бросил Бастиана на колени, и тут он начал разгребать землю обеими руками. Когда яма показалась ему достаточно глубокой, он отвязал меч Зиканду от пояса и положил его на дно.

— Зиканда, — сказал он негромко под гром и вой урагана, — я прощаюсь с тобой навсегда. Никогда никто не подымет тебя на своего друга. Никогда больше не придет от тебя беда. И никто тебя здесь не найдет, пока не будет забыто, что случилось из-за нас с тобой.

Потом он закопал яму и заложил ее сверху мхом и ветками, чтобы никто не нашел этого места.

Там и лежит меч Зиканда еще и по сей день, потому что только в далеком будущем придет человек, который возьмет его в руки без опасности для других. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

Бастиан все шел и шел в темноте.

К утру гроза начала стихать, ветер улегся, с деревьев еще капало, но дождь перестал.

С этой ночи для Бастиана началось долгое одинокое странствие. Обратно к своим спутникам и соратникам, назад к Ксайде он больше идти не хотел. Он хотел теперь найти обратный путь в Человеческий Мир, но не знал, где и как его искать. Может быть, туда ведут какие-то ворота или надо перейти вброд какую-нибудь реку, а то и пограничный рубеж? Этого он не знал. Он знал только, что должен пожелать себе этого, но над желаниями у него ведь нет власти. Он чувствовал себя как водолаз, который ищет на дне морском затонувший корабль, а вода все снова и снова выталкивает его на поверхность.

Он знал также, что у него осталось всего лишь несколько желаний, очень мало, и потому тщательно следил за тем, чтобы не воспользоваться лишний раз ОРИНОМ. Теми немногими воспоминаниями, какие у него еще остались, он может пожертвовать, только если благодаря этому приблизится к своему Миру и только тогда, когда в этом будет крайняя необходимость.

Но желания нельзя вызвать по своей прихоти, так же как их нельзя подавить. Они приходят к нам из глубины глубин, как наши намерения, хорошие или плохие, и возникают незаметно.

Бастиан и сам не заметил, как у него возникло новое желание и постепенно приняло четкий образ.

Странствуя уже много дней и ночей, он чувствовал себя таким одиноким, что пожелал принадлежать к какому-нибудь обществу не как повелитель или победитель, не как кто-то особенный, а просто как один из многих, равный среди равных, пусть даже самый незначительный, но зато нераздельно слитый со всеми.

И вот в один прекрасный день он подошел к берегу моря. Во всяком случае, так ему показалось поначалу. Это был крутой скалистый берег, и, когда он стоял на нем, перед глазами его расстилались застывшие белые волны. Только потом он заметил, что эти волны вовсе не стоят, а очень медленно движутся: тут есть и течения, и водовороты, вращающиеся почти незаметно, словно стрелки часов.

Это было Море Тумана!

Бастиан брел по крутому берегу. Воздух был теплый и влажный, ни ветерка. Было еще совсем рано, но солнце уже осветило белоснежную поверхность тумана, расстилавшегося до самого горизонта. К полудню он дошел до маленького городка, стоявшего на высоких сваях прямо в Море Тумана, невдалеке от берега. Длинный висячий мост соединял его с выдающимся в море скалистым выступом. Мост слегка раскачивался, когда Бастиан, ступив на него, зашагал к городу.

Дома здесь были небольшие, двери, окна и лестницы — все словно сделано для детей. И в самом деле, жители города, ходившие по улицам, были ростом с ребенка: и бородатые мужчины, и женщины с высокими прическами. Бросалось в глаза, что их трудно отличить друг от друга — так они похожи. На лицах их, темно-коричневых, как влажная земля, застыло выражение мягкости и покоя. Заметив Бастиана, они кивали ему, но никто с ним не заговаривал. Они и вообще, видно, были очень молчаливы: лишь изредка на улице слышался возглас или кто-нибудь произносил одно-два слова, хотя здесь кипела жизнь. И еще. Никто тут не ходил поодиночке, все шли небольшими или даже довольно большими компаниями, взяв друг друга под руку или держась за руки.

Когда Бастиан получше пригляделся к домам, он понял, что все они сделаны из плетенок — одни из крупных, другие из более мелких. Даже улицы были выстланы плетенками. Теперь он заметил, что и одежда у этих людей: штаны, юбки, пиджаки, шляпы — тоже тонкого художественного плетения. Как видно, все здесь изготовлялось одним и тем же способом.

Бастиан то и дело проходил мимо ремесленных мастерских — все тут были заняты производством различных плетеных предметов. Они плели все: обувь, кувшины, лампы, чашки, зонты. И никто не работал в одиночку, потому что все эти веши могли быть сделаны только совместным трудом. Удивительно приятно было смотреть, как ловко и дружно они трудятся, как один дополняет в работе другого. И при этом они напевали простую мелодию без слов. Город был не очень велик, и Бастиан вскоре дошел до его окраины. Ему открылся вид на морской порт. В гавани стояли сотни кораблей самой разной величины и формы. Да, это был город мореходов. И все-таки какой-то странный портовый город: все корабли были подвешены на гигантских удилищах и, тихо покачиваясь, почти касаясь бортами друг друга, парили над глубиной, в которой плыли белые клубы тумана. И все эти корабли без парусов, без мачт, без весел, без руля были из плетенок.

Бастиан перегнулся через ограду мола и вгляделся в даль Моря Тумана. Как высоки сваи, на которых стоит город, можно было судить по их теням на белой поверхности моря.

— Ночью, — услышал он голос совсем рядом, — туман поднимется до уровня города. Тогда мы сможем выйти в открытое море и пуститься в плавание. Днем солнце выпивает туман и уровень моря понижается. Ты ведь это хотел узнать, чужеземец?

Рядом с Бастианом, опершись на перила, стояли трое мужчин и приветливо на него глядели. Он разговорился с ними и узнал, что город этот называется Искаль, или Плетенка. Жители его зовут себя искалийцами. Слово это означает примерно «дружные». Все они трое по профессии Мореходы в Тумане.

Бастиану не хотелось называть свое имя, чтобы его не узнали, и он сказал, что его зовут Некто. Трое моряков объяснили ему, что у них вообще нет имен для каждого в отдельности, да в том и нет нужды. Все они вместе зовутся искалийцами, и этого им достаточно.

Было как раз время обеда, и они пригласили Бастиана пойти с ними поесть. Он принял приглашение с благодарностью. В одной из близлежащих харчевен они сели все вместе за стол, и во время обеда Бастиан узнал все про город Искаль и его обитателей.

Море Тумана — они называли его Скайдан — это огромный океан белой мглы, он делит Фантазию на две части. Никому еще не удавалось исследовать, как глубок Скайдан, никто не знает, где и как возникают эти громадные клубы тумана. Правда, нырнув в туман, можно еще все-таки под ним дышать, а там, где он неглубок, даже пройти довольно далеко от берега по дну моря. Но, конечно, на канатной привязи, чтобы, если что случится, вытащить на берег ушедшего. Дело в том, что коварный туман может вскоре отнять у идущего способность ориентации. Многие отважные или легкомысленные, пытавшиеся в разное время пересечь Скайдан в одиночку пешком, погибали, и лишь некоторых удалось спасти. Единственный способ перебраться на ту сторону Моря Тумана — тот, каким пользуются искалийцы.

Плетенки, служащие строительным материалом для домов в городе Искале, и те, из которых мастерят домашнюю утварь, платья и корабли, изготовляются из особого вида тростника, растущего в Море Тумана неподалеку от берега. Но собирать его можно только с риском для жизни. Этот тростник исключительно гибок, и хотя, вытащенный из Моря Тумана на воздух, кажется каким-то вялым, в Скайдане он стоит прямо, так как намного легче тумана. Вот потому-то и могут плыть по Морю Тумана корабли, сделанные из этого тростника. Одежда, которую носят искалийцы, — одновременно и своего рода спасательный пояс на тот случай, если кто-нибудь упадет в туман.

Но все это еще не объясняло, в чем же тайная причина дружеского единства искалийцев, определившего всю их деятельность и образ жизни. Как Бастиан вскоре заметил, они вообще не знали словечка «я». Во всяком случае, никогда его не употребляли, а всегда говорили только «мы». Почему это так, Бастиан узнал гораздо позже.

Поняв из разговоров Мореходов в Тумане, что они еще этой ночью собираются выйти в открытое море, он спросил, не возьмут ли они его юнгой на корабль. Те объяснили ему, что плавание по Скайдану очень отличается от любого другого плавания по морям: никогда нельзя знать, как долго пробудет корабль в пути и где он в конце концов причалит. Бастиан сказал, что это-то ему как раз и нужно, и мореплаватели согласились взять его с собой.

С наступлением ночи, как и ожидалось, туман начал прибывать, и к полуночи высота его достигла уровня Плетенки. Все корабли, висевшие раньше в воздухе, качались теперь в белом море. Корабль, на котором находился Бастиан, — это был плоский челн метров тридцати в длину, — отвязали от троса, и вот он уже медленно выходил на простор ночного Моря Тумана.

Едва оглядевшись на судне, Бастиан задался вопросом, какая же сила приводит его в движение: не было ни парусов, ни весел, ни руля, ни гребного винта. Впрочем, паруса, как ему объяснили, не имели бы здесь никакого смысла — ведь над Морем Тумана всегда затишье. А весла или гребной винт ничуть не помогли бы кораблю продвигаться в тумане. Сила, приводящая в движение корабль, совсем другого рода.

Посреди палубы находилось возвышение цилиндрической формы. Бастиан заметил его сразу, как только взошел на корабль, и принял за капитанский мостик. Во время плавания на нем всегда стояло несколько Мореходов в Тумане — двое, трое, четверо, а то и больше. (Весь экипаж корабля насчитывал четырнадцать Мореходов, не считая Бастиана.) Положив руки на плечи друг другу, они смотрели вперед в направлении движения. На первый взгляд казалось, что они стоят неподвижно. Но, внимательно понаблюдав за ними, можно было заметить, что они медленно и согласно раскачиваются, словно в каком-то танце, и при этом напевают все повторяющуюся простую мелодию, очень ритмичную и красивую.

Бастиан сначала принял их странное поведение за ритуал, смысл которого для него скрыт. Только на третий день плавания он спросил одного из троих своих друзей, что же это значит. Тот, в свою очередь, был очень удивлен, что Бастиана это удивляет, и объяснил ему, как Мореходы силой воображения приводят в движение корабль.

Бастиан не сразу понял его разъяснение и спросил, не заставляют ли они крутиться какие-то невидимые колеса.

— Нет, — отвечал Мореход. — Если ты хочешь, чтобы твои ноги начали двигаться, тебе ведь тоже надо только представить себе это. Разве ты двигаешь ногами с помощью шестеренок?

Разница между собственным телом и кораблем, объяснил он, состоит лишь в том, что управлять кораблем могут, самое меньшее, два искалийца, объединив свое воображение. Только благодаря этому единству и возникает сила, движущая корабль вперед. А чтобы увеличить скорость движения, надо увеличить и количество Мореходов, объединивших силу воображения.

Обычно вахту несли втроем, остальные в это время отдыхали. Ведь, хотя со стороны и казалось, что это легко и приятно, на самом деле работа была тяжелой и напряженной, так как требовала предельного внимания. Однако только так и можно было переплыть Скайдан.

И Бастиан, пойдя на выучку к Мореходам в Тумане, постиг тайну их единения — ритмический танец и пение без слов.

Постепенно, в течение долгого плавания, он стал таким, как они, одним из них. Это было неописуемое ощущение самозабвения и гармонии, когда сила его воображения сливалась с силой воображения других, превращаясь с ними в единую силу. Он чувствовал себя воистину принятым в их сообщество, неотделимым от них, от целого. Чем больше он отдавался этому чувству, тем больше стиралось в его памяти, что в том Мире, из которого он пришел и куда искал теперь путь, каждый человек имел собственные представления и собственное мнение. Только одно он смутно помнил: свой родной дом и своих родителей.

И все же в нем жило еще одно желание, более сильное, чем желание не быть одиноким. И теперь оно шевельнулось в его душе.

Это случилось в тот день, когда он впервые заметил, что искалийцы достигают единства не потому, что сочетают как бы в едином хоре разные голоса, а потому, что они так похожи друг на друга. Им не составляет никакого труда чувствовать себя чем-то единым. Наоборот, у них нет ни малейшей возможности спорить или быть иного мнения, чем все остальные, поскольку никто из них не воспринимает себя как отдельную личность. Им не надо преодолевать противоречия и разногласия, чтобы вступить в гармоничные отношения друг с другом. И как раз это-то отсутствие трудностей постепенно стало все больше и больше не удовлетворять Бастиана. Их мягкость представлялась ему теперь вялостью, а всегда одни и те же мелодии песен звучали слишком монотонно. Он чувствовал, что чего-то в них ему не хватает, он испытывал тоску по чему-то другому, но не мог бы еще сказать, по чему именно.

Это стало ясно ему только в тот день, когда в небе над Морем Тумана вдруг появился огромный орел. Все искалийцы испугались и попрятались под палубу. Только один замешкался и не успел укрыться вовремя. Громадная птица с громким криком спустилась вниз, схватила несчастного и унесла его в клюве.

Когда опасность миновала, искалийцы вылезли из укрытия и спокойно продолжали плавание с пением и танцами, словно ничего не случилось. Их гармония не была нарушена, они не горевали, не плакали, они и слова не проронили о потере.

— У нас все на месте, — сказал один из них, когда Бастиан стал задавать ему вопросы. — О чем же нам горевать?

Один был у них не в счет. И, так как все они не отличались друг от друга, незаменимых не было.

Но Бастиан хотел быть самим собой, а не просто одним из многих. Ему даже хотелось, чтобы его любили за то, что он такой — такой, какой он есть. В общности искалийцев была гармония, но не было любви.

Он больше не стремился стать самым великим, самым сильным или самым умным, все это было уже позади. Он тосковал о том, чтобы быть любимым — хороший ли он или плохой, красивый или уродливый, умный или глупый — со всеми своими слабостями и недостатками или, быть может, даже как раз за них.

Но какой он на самом деле?

Этого он теперь уже не знал. Он так много даров получил в Фантазии, так много способностей и силы, что не мог найти среди всего этого самого себя.

С того дня он не участвовал больше в танцах Мореходов в Тумане. Часами сидел он на носовой палубе и глядел вдаль, туда, за Море Тумана Скайдан. Иногда он просиживал так всю ночь.

Наконец показался к берег. Корабль вошел в бухту. Бастиан поблагодарил искалийцев и ступил на твердую землю.

Земля эта заросла розами. Это был дремучий лес из роз всех цветов и оттенков. А по бескрайнему лесу роз пробегала узенькая тропинка.

И Бастиан пошел по ней.

Глава 24
Аюола Цветущая

Чем кончила Ксайда, рассказать можно очень быстро, но понять очень трудно. Вся эта история полна противоречий, как и многое другое в Фантазии. До сегодняшнего дня ученые и историки ломают голову, как могло такое случиться, а некоторые даже сомневаются в самих фактах или пробуют дать им совсем иное толкование. Но здесь события будут изложены так, как они происходили, а уж каждый пусть объяснит их себе, как умеет. В то самое время, когда Бастиан вошел в город Искаль, Ксайда со своими Черными Броневеликанами добралась до того места на пустоши, где железный конь развалился на куски под Бастианом. И тут у нее появилось предчувствие, что больше она уж его не найдет. Когда же она завидела земляной вал, на который вели следы Бастиана, ее предчувствие превратилось в уверенность. Если он вошел в Город Бывших Королей, он потерян для всех ее планов, останется ли он там навсегда, или ему удастся оттуда выбраться. Если останется, то потеряет силу, как все, кто там живет, и не сможет больше ничего пожелать. А если выберется, все его мечты о власти и величии угаснут. В обоих случаях игра для Ксайды проиграна.

Она приказала своим Броневеликанам остановиться, но они непостижимым образом не подчинились ее воле и продолжали маршировать дальше. Тогда она разгневалась, выпрыгнула из своего паланкина и встала у них на пути, широко раскинув руки. Но Броневеликаны, пешие и конные, продолжали шагать вперед, словно не замечая ее. И они ее растоптали. Но, как только Ксайда испустила дух, вся колонна замерла вдруг на месте, словно часовой механизм, в котором кончился завод.

Когда рыцари Избальд, Идорн и Икрион с остатками войска подошли к этому месту и увидели, что случилось, они ничего не поняли. Ведь этих пустых великанов приводила в движение одна лишь воля Ксайды. Выходит, воля Ксайды и заставила их ее растоптать? Но долгие раздумья были не в характере трех рыцарей, и они, пожав плечами, бросили это бесполезное занятие. Посовещавшись, что же им теперь делать, они пришли к выводу, что поход, видно, пора кончать. Они распустили остатки войска и приказали всем разойтись по домам. А сами, поскольку присягали Бастиану и не хотели нарушить присягу, порешили разыскивать его по всей Фантазии. Но никак не могли прийти к согласию, в каком направлении двинуться, и постановили, что каждый пойдет в ту сторону, в какую хочет. Распрощавшись друг с другом, они, хромая и ковыляя, пустились в путь по разным дорогам. Каждый из них пережил еще много приключений, и об их блужданиях по Фантазии существуют бесчисленные предания и легенды. Но это уже совсем другие истории, и мы расскажем их как-нибудь в другой раз.

А пустые Черные Броневеликаны так и стояли с тех пор неподвижно все на том же месте, неподалеку от Города Бывших Королей. Их поливал дождь, засыпал снег, они ржавели, оседали, постепенно кренились набок, иные даже рухнули на землю. Но еще и поныне некоторые из них стоят все там же. Об этом месте идет недобрая молва, его считают нечистым, и путники обходят его стороной.

Ну, а теперь вернемся к Бастиану.

Пробираясь через заросли роз по вьющейся узкой тропинке, Бастиан заметил вдруг нечто удивительное. Такого он еще не встречал на всем пути по Фантазии: дорожный указатель в форме вырезанной руки. На нем было написано: «К Дому Превращений».

Бастиан не спеша пошел в указанном направлении. Он вдыхал аромат роз и чувствовал, что на душе у него становится легко и его ожидает какая-то радость.

Вскоре он вышел на прямую аллею. По обеим сторонам ее росли шарообразные деревья, увешанные краснощекими яблоками. А в самом конце аллеи стоял дом. Он был хорошо виден издали. Подойдя ближе, Бастиан понял, что это самый забавный дом из всех, какие ему когда-либо встречались. Высокая остроугольная крыша, словно шапочка гнома, венчала здание, похожее на огромную тыкву. Оно было тоже почти шарообразным, а на стенах его во многих местах виднелись какие-то выпуклости, как бы «животики», что придавало дому благодушный и уютный вид. Несколько окон и входная дверь располагались как-то вкривь и вкось, словно в тыкве были не очень умело вырезаны отверстия.

Пока Бастиан приближался, он заметил, что с домом то и дело происходят разные изменения с той невозмутимой неторопливостью, с какой улитка выставляет из раковины свои рожки. Вот на одной его стороне появился небольшой нарост, и постепенно он превратился в башенку. А на другой закрылось окошко и понемногу совсем исчезло. Из крыши выросла труба, а над дверью образовался балкончик с решетчатыми перилами. Бастиан остановился и с веселым удивлением стал наблюдать за этими переменами. Теперь он понял, почему такой дом называется Домом Превращений!

И тут он услышал, что там, внутри, нежный женский голос с каким-то удивительным теплом поет песню:

Ждать тебя года.
Значит, это ты и есть.
Раз пришел сюда.
Для тебя давно готов
Дом — твое жилье.
Для тебя очаг и кров,
И еда-питье.
После всех страданий, бед,
Будешь принят и согрет —
Прав ли был ты или нет,
Шел ты много, много лет…

«Ах, какой прекрасный голос, — подумал Бастиан. — Как бы я хотел, чтобы эту песню пели мне!» А песня все продолжалась:

Господин Великий мой, снова будь самим собой, встань мальчонкой у дверей и входи скорей! все готово, все тут есть, и тебя заждались здесь!

Этот голос неудержимо влек Бастиана, словно таил в себе какую-то непреодолимую притягательную силу. Он был уверен, что так может петь только очень добрая и радушная женщина. И он постучал в дверь. А голос отозвался:

— Входи, входи, мой дорогой мальчик!

Бастиан открыл дверь и увидел небольшую уютную комнату. В окна ее светило солнце. Посреди комнаты стоял круглый стол, а на нем всякие корзины и вазы с разноцветными плодами — таких Бастиан еще никогда не видел. За столом сидела женщина, сама немного похожая на яблоко, краснощекая и пышущая здоровьем.

В первое мгновение Бастиана охватило желание броситься ей на шею с криком: «Мама! Мама!». Но он овладел собой. Ведь его мама умерла, и, конечно, ее нет здесь, в Фантазии. У этой женщины, правда, такая же милая улыбка и такой же, ну совсем как у мамы, добрый взгляд… Нет, она просто похожа на его маму, словно родная сестра. Только мама была маленькая, а эта женщина большого роста, и вид у нее цветущий и очень нарядный. На голове широкополая шляпа, а на ней цветы и разные фрукты. И платье тоже с ярким узором, в котором бутоны и почки, цветы и плоды переплетаются с листьями. Только приглядевшись получше, Бастиан заметил, что это вовсе не узор, а самые настоящие цветы, плоды и листья.

И пока он разглядывал эту Цветущую Женщину, его охватило какое-то новое чувство… Нет, так уже бывало с ним когда-то, но где и когда, он никак не мог вспомнить. Может быть, очень-очень давно, когда он был совсем еще маленьким?

— Да садись же, мой хороший! — сказала она, указывая рукой на стул. — Я ведь знаю, ты так проголодался! Ну ешь, ешь скорей!

— Прости, — сказал Бастиан, — но ты ждала какого-то гостя… А я зашел сюда просто так, случайно…

— Правда? — спросила она, лукаво улыбнувшись. — Ну да ничего, ничего… Что ж, теперь и не поесть из-за этого? А я тебе пока одну сказочку расскажу. Да ты ешь, ешь, не стесняйся!

Бастиан снял свой черный плащ, повесил его на спинку стула, сел и нерешительно протянул руку к вазе. Но прежде чем надкусить какой-то невиданный плод, он спросил:

— А ты? Почему ты сама не ешь? Ты не любишь фрукты?

Женщина от души расхохоталась. Но Бастиан не понял, чему она так смеется.

— Ладно, — сказала она, вытирая слезы. — Так и быть, я составлю тебе компанию и тоже подкреплюсь на свой лад. Только не пугайся!

С этими словами она взяла лейку, стоявшую рядом с ней на полу, и, держа ее над головой, стала сама себя поливать.

— Ах, как это освежает! — весело повторяла она. Теперь рассмеялся Бастиан. Он надкусил плод и тут же понял, что никогда не пробовал такой вкусноты. Съев его, он взял из вазы другой фрукт, и тот оказался еще вкуснее.

— Ну как? Вкусно? — спросила женщина, внимательно за ним наблюдая.

Бастиан не мог ей ответить с набитым ртом. Он только жевал и кивал.

— Это меня радует, — сказала она. — Я очень старалась. Ешь, ешь! Ешь, сколько хочешь!

Бастиан принялся за новый фрукт. Ну, таких вообще не бывает!.. Он даже вздыхал от удовольствия.

— А теперь я буду тебе рассказывать, — продолжала она. — Только ты ешь, ешь, не отвлекайся!

Бастиану было немного трудно слушать ее внимательно, потому что каждый следующий плод вызывал у него все больший восторг.

— Много-много лет тому назад, — начала Цветущая Женщина, — наша Девочка Королева была смертельно больна. Чтобы она выздоровела, надо было придумать ей новое имя. А его мог придумать только кто-нибудь из людей. Но люди не приходили больше в Фантазию, и никто не знал почему. Если бы она умерла, пришел бы конец и Фантазии.

Но вот в один прекрасный день, а вернее, однажды ночью, в Фантазии вновь появился человек. Мальчишка. И он дал Девочке Королеве имя Лунита. И тогда она выздоровела. И в благодарность за это пообещала ему, что все его желания будут сбываться здесь, в Фантазии, до тех пор пока он не найдет свое Истинное Желание. И мальчик пустился в путешествие — от одного желания к другому, и каждое из них исполнялось. Но каждое исполнившееся желание вело его к новому желанию. Это были не только добрые желания, а иной раз и дурные. Только Девочка Королева не делает тут различий. Все одинаково важно в Фантазии: и доброе, и недоброе. И так в конце концов рухнула Башня Слоновой Кости. Девочка Королева не сделала ничего, чтобы предотвратить эту беду. Но с каждым исполнившимся желанием этот мальчик терял часть своих воспоминаний о Мире, из которого он пришел. Это не имело для него большого значения — ведь он все равно не хотел возвращаться назад. Так он все желал и желал и понемногу растерял почти все свои воспоминания, а без воспоминаний нельзя уже больше ничего пожелать. И постепенно он как бы перестал быть человеком, а сделался чуть ли не фантазийцем. Но своего Истинного Желания он все еще так и не знал. И тут возникла опасность, что он растеряет самые последние воспоминания, так и не дойдя до своего единственного настоящего желания. А это значило бы, что он уже никогда больше не вернется в свой Мир. И тогда путь привел его в Дом Превращений, чтобы он оставался здесь до тех пор, пока не найдет свое Истинное Желание. Ведь Дом Превращений называется так не только потому, что все время меняется сам, но и потому, что изменяет тех, кто в нем живет. А это было очень важно для того мальчика — до сих пор он, правда, хотел бы быть не тем, кем был, но не хотел изменяться.

На этом месте она прервала рассказ — гость ее перестал вдруг жевать. Он держал в руке надкусанный плод и смотрел на Цветущую Женщину с открытым ртом.

— Если тебе этот фрукт не нравится, — озабоченно сказала она, — положи его в вазу и возьми другой!

— Что? — переспросил Бастиан, запинаясь. — Ах нет, он очень вкусный…

— Ну, тогда все хорошо, — сказала она радостно. — Но я забыла сказать, как звали этого мальчика — того, кого уже так давно ждут здесь, в Доме Превращений. Многие называли его «Спаситель Фантазии», другие «Рыцарь Свечей», «Великий Всезнай» или «Господин и Повелитель», но настоящее его имя — Бастиан Бальтазар Багс.

Женщина долго смотрела с улыбкой на Бастиана. Он несколько раз сглотнул слюну и тихо сказал:

— Так зовут меня.

— Ну, вот видишь!

Она, казалось, ничуть не удивилась. Почки на ее шляпе и платье дружно распустились, и появились новые листочки, а бутоны вдруг раскрылись.

— Но ведь с тех пор, как я очутился в Фантазии, прошло не так много лет, — неуверенно возразил Бастиан.

— О, мы ждем тебя с незапамятных времен, — сказала она. — еще моя прабабушка и прабабушка моей прабабушки ждали тебя. Вот видишь, теперь я тебе рассказываю сказку совсем новую и все-таки о давних временах.

Бастиан вспомнил слова, сказанные Граограманом в самом начале его путешествия. Ему уже и вправду казалось, что с тех пор прошло сто лет.

— Да ведь я еще не сказала, как меня зовут! — спохватилась она. — Меня зовут Аюола Цветущая.

Бастиан повторил ее имя — выговорить его оказалось не так-то просто. Он надкусил новый фрукт и вдруг понял, что тот фрукт, который ешь сейчас, всегда и есть самый вкусный. Он чуть-чуть огорчился, заметив, что ест уже предпоследний.

— Ты хочешь еще? — спросила Аюола, уловив его грустный взгляд. Бастиан кивнул. И тут она стала срывать плоды со своей шляпы и платья, пока не наполнила ими вазу.

— Эти фрукты растут прямо у вас на шляпе? — с изумлением спросил Бастиан.

— Как так, на шляпе? — Аюола взглянула на него с недоумением и вдруг рассмеялась от всей души. — Так, значит, ты думаешь, что это шляпа? То, что у меня на голове? Да нет, мой хороший! все это растет прямо на мне. Ну, как у тебя волосы растут. Видишь, как я расцвела? Это от радости, что ты наконец пришел. А когда мне грустно, все увядает. Да что же ты не ешь? Ешь! Ешь!

— Я вот не знаю, — шокировано сказал Бастиан, — можно ли есть то, что на ком-нибудь растет?

— А почему же нельзя? — удивилась Аюола. — Ведь маленькие дети сосут молоко своей матери? И это так прекрасно.

— Да, конечно, — согласился Бастиан, слегка покраснев. — Но только пока они еще совсем маленькие.

— Ну, значит, ты, мой хороший, — просияв, сказала Аюола, — как раз и станешь теперь опять совсем маленьким.

Бастиан взял из вазы еще один фрукт и надкусил его, а Аюола, радуясь этому, расцвела еще сильнее.

Немного помолчав, она заметила:

— Кажется, он хочет, чтобы мы перешли в соседнюю комнату. Наверно, он там что-то для тебя приготовил.

— Кто — он? — спросил Бастиан и огляделся вокруг.

— Дом Превращений, — пояснила Аюола с таким видом, будто тут и так все понятно.

На самом же деле произошло нечто невероятное, Комната изменилась до неузнаваемости, а Бастиан и не заметил, когда это случилось. Потолок стал гораздо выше, стены с трех сторон придвинулись почти вплотную к столу, а дверь на четвертой стене оказалась теперь открытой.

Аюола Цветущая поднялась. Только теперь Бастиан увидел, какого она огромного роста.

— Ладно, давай пойдем. Пусть будет, как он хочет! — предложила она. — Он ведь упрямый. Раз уж задумал удивить, его не переспоришь. А вообще-то, он чаще всего придумывает что-нибудь хорошее. У него добрые намерения.

Она прошла через открытую дверь в другую комнату, и Бастиан последовал за ней, захватив с собой вазу с фруктами.

Комната эта была скорее похожа на большой зал. И все-таки это была столовая, и Бастиану даже показалось, что он когда-то ее уже видел. Странно только, что вся мебель здесь такая громадная — и стол, и стулья. Бастиану даже на стул не взобраться.

— Нет, вы только посмотрите! — весело воскликнула Аюола. — Дому Превращений вечно приходит в голову что-нибудь новое. Теперь он придумал для тебя комнату, какой она представляется маленькому ребенку.

— Как так? — спросил Бастиан. — Разве раньше тут не было зала?

— Конечно, нет. Видишь ли. Дом Превращений очень живо на все откликается. Он принимает участие — конечно, по-своему — в нашей беседе. Мне кажется, он хочет тебе этим что-то сказать, вставить свое слово.

Она села за стол, а Бастиан безуспешно пытался влезть на стул, стоявший с ней рядом. Аюоле пришлось подсадить его, и теперь он едва доставал носом до стола. Он держал вазу с фруктами на коленях и был очень рад, что захватил ее с собой. Ведь если б она стояла на столе, ему бы до нее не дотянуться.

— А тебе часто приходится вот так перебираться из комнаты в комнату? — спросил он.

— Ну, не то чтобы очень часто, — отвечала Аюола, — не больше трех-четырех раз в день. Иногда Дом Превращений вдруг решит подшутить, и в комнатах все перепутается: пол наверху, потолок внизу или еще что-нибудь эдакое. Но это он просто из озорства, для веселья, а потом опять становится благоразумным, особенно если его устыдишь. Он ведь очень милый и добрый, и я чувствую себя в нем очень уютно. Просто он большой весельчак. Нам с ним бывает так весело! Мы так хохочем!

— А разве это не опасно? — осведомился Бастиан. — Ну, например, ночью уснешь, а комната становится все меньше и меньше.

— Да что ты, мой хороший! — воскликнула Аюола чуть ли не с возмущением. — Он ведь любит меня! И тебя он тоже любит. Знаешь, как он тебе обрадовался!

— А если он кого-нибудь невзлюбит?

— Об этом я ничего не знаю. Ну и вопросы ты задаешь! До сих пор здесь никого не было, кроме меня и тебя.

— Так вот оно что! — сказал Бастиан. — Значит, я здесь — первый гость?

— Ну конечно!

Бастиан огляделся в огромном зале.

— Даже не верится, что эта комната умещается в доме. Снаружи он казался куда меньше.

— Дом Превращений, — объяснила Аюола, — внутри больше, чем снаружи.

Спустились сумерки, в комнате становилось все темнее. Бастиан прислонился головой к спинке огромного стула, и его одолела чудесная сонливость.

— А почему, — спросил он, — ты так долго ждала меня, Аюола?

— Я всегда мечтала о ребеночке, — ответила она, — маленьком ребенке, который нуждается в моей нежности и заботе. И ведь его можно баловать! Вот о таком, как ты, мой хороший!

Бастиан зевнул. Он был не в силах побороть дремоту — теплота ее голоса его убаюкивала.

— Но ведь ты сказала, что еще твоя мама, и бабушка, и прабабушка ждали меня.

Лицо Аюолы уже погрузилось во тьму.

— Да, — сказала она. — И моя мама, и бабушка, и прабабушка хотели ребенка, но только мне он достался.

Глаза Бастиана закрывались. Он проговорил с трудом:

— Как же так? Ведь у твоей мамы была ты, когда ты была маленькой. А у твоей бабушки — твоя мама… Ведь у каждой из них был ребенок?..

Нет, мой хороший мальчик, — прозвучал тихий голос. — У нас это по-другому. Мы не умираем и не рождаемся. Мы всегда остаемся той же самой Аюолой Цветущей и все-таки становимся другой. Это уже не та Аюола. Когда моя мама постарела, она засохла. Все ее листья облетели, как у дерева на осеннем ветру. Она целиком ушла в себя и такой оставалась долгое время. Но в один прекрасный день у нее снова появились почки и бутоны, потом молодые листочки и цветы, а потом плоды. И так возникла я, потому что эта новая Аюола Цветущая была я. И точно так же было с моей бабушкой, когда появилась на свет моя мама. Мы — Аюолы Цветущие — можем завести ребеночка, только если сначала увянем, но тогда ведь мы сами становимся ребенком, а значит, уже не можем быть матерью. Поэтому я так рада, что наконец-то ты здесь, мой дорогой мальчик.

Бастиан ничего не ответил. В сладком полусне он воспринимал ее слова, как убаюкивающий напев. Он слышал, как она встала, подошла к нему, склонилась над ним. Она погладила его по голове и поцеловала в лоб. Потом взяла на руки и куда-то понесла, а он, как маленький, прислонился головой к ее плечу, все глубже и глубже погружаясь в теплую тьму. В полусне он почувствовал, как его раздели и уложили в мягкую благоухающую постель. Он еще слышал, словно издалека, как прекрасный нежный голос тихонько напевает песню:

Спи, мой мальчик, как ты мил, И так много пережил!

Долго шел, блуждал, страдал.

Был великим — станешь мал.

Будь же снова малышом!

Спи, мой мальчик, сладким сном!

Когда он проснулся утром, ему показалось, будто он выздоровел после тяжелой болезни — так спокойно и радостно было у него на душе. Он огляделся и увидел, что находится в очень маленькой комнатке и лежит… в детской кроватке!

Впрочем, это была очень большая кроватка или, вернее, такая, какой она представляется маленькому ребенку. В первое мгновение это показалось ему смешным, потому что он ведь давно уже не был маленьким ребенком. Все, что даровала ему Фантазия: и сила, и способности, — у него еще оставалось. Всем этим он владел и сейчас, да и Знак Власти Девочки Королевы по-прежнему висел у него на шее. Но уже через минуту ему стало безразлично, что он выглядит смешным, лежа здесь, в детской кроватке. Кроме него и Аюолы, этого никто не узнает, а уж они-то оба понимают, как это хорошо и правильно.

Он встал, умылся, оделся и вышел из комнаты. Поднявшись по деревянной лестнице, он вошел в большую столовую и удивился: за ночь она уже превратилась в кухню. Аюола ждала его к завтраку. Она была тоже в самом прекрасном расположении духа, все цветы ее расцвели, и вид у нее был цветущий. Она пела, смеялась и, подхватив Бастиана, стала танцевать с ним вокруг кухонного стола. После завтрака она послала его в сад, чтобы он подышал свежим воздухом.

В огромном розарии, окружавшем Дом Превращений, казалось, царит вечное лето. Бастиан бродил по заду, наблюдая за пчелами, которые пировали в цветах, слушал пение птиц, сидевших на кустах, играл с ящерицами, и они были так доверчивы, что даже вползали к нему на ладонь, гладил зайцев, и те спокойно разрешали ему это. Он валялся на траве под кустом, вдыхая сладостный аромат роз, и глядел, бездумно щурясь, на солнце. Время текло, как ручей.

Аюола радовалась, что Бастиан целиком предоставил себя ее материнской заботе. Он чувствовал себя так, словно, сам того не зная, долго испытывал голод по чему-то такому, что сейчас наконец-то досталось ему в избытке. И он никак не мог насытиться.

Он обследовал Дом Превращений, обшарил его от чердака до подвала. Это занятие, казалось, не скоро наскучит: комнаты постоянно менялись и всякий раз можно было открыть в них что-нибудь новое. Дом, как видно, изо всех сил старался развлечь своего гостя. Он создавал комнаты для игр, железную дорогу, кукольный театр, искусственные горки и даже большую карусель.

Иногда Бастиан отправлялся на весь день на экскурсию, чтобы ознакомиться с окружающей местностью. Но слишком далеко еще ни разу не отходил от Дома Превращений — то и дело случалось, что на него нападал вдруг страшный голод. Ему так хотелось вкусить плодов Аюолы, что он не мог ждать ни минуты и спешил вернуться, чтобы наесться досыта.

По вечерам они часто подолгу беседовали друг с другом. Он рассказывал ей обо всем, что пережил в Фантазии, о Перелине и Граограмане, о Ксайде и об Атрейо, которому нанес глубокую рану. Может быть, даже убил.

— Все я делал плохо! — сказал он. — Все понял неверно. Лунита так меня одарила, а я с помощью ее даров столько бед натворил. Принес несчастье и себе, и всей Фантазии.

Аюола Цветущая долго смотрела на него молча. Потом сказала:

— Нет, мне кажется, это не так. Ты шел по пути желаний, а этот путь прямым не бывает. Ты сделал большой крюк, но то был твой путь. И знаешь почему? Ты из тех, кто лишь тогда может вернуться назад, когда найдет родник, где бьет ключом Живая Вода. А это потаенное место и есть самая большая тайна всей Фантазии. Простые пути туда не ведут.

Немного помолчав, она добавила:

— Любой путь, если он привел туда, в конце концов оказывается верным.

И тут Бастиан вдруг расплакался. Он и сам не знал почему. У него было такое чувство, будто какой-то ком у него в груди все таял и таял, превращаясь в слезы. Он рыдал и рыдал и никак не мог успокоиться. Аюола Цветущая посадила его к себе на колени и гладила по голове, а он спрятал лицо в ее цветы и плакал, пока не выплакался и не почувствовал усталость.

В тот вечер они больше не говорили друг с другом. Только на следующий день Бастиан снова завел разговор о Живой Воде.

— А где же мне его искать, этот родник?

— На границе Фантазии, — ответила Аюола Цветущая.

— Но ведь у Фантазии нет границ, — сказал Бастиан.

— Границы есть, только они лежат не снаружи, а внутри. Там, где Девочка Королева черпает свою силу, хотя сама она не может туда проникнуть.

— А как же я туда проникну? Разве еще не поздно? — с огорчением спросил Бастиан. — Наверно, я опоздал…

— Есть только одно желание, которое укажет туда дорогу: твое последнее желание. Бастиан испугался.

— Аюола, ведь в расплату за каждое мое желание, исполненное ОРИНОМ, я всегда что-нибудь забывал. И в этот раз тоже так будет?

Помедлив, она кивнула.

— Но ведь я этого даже не замечу!

— А раньше ты разве что-нибудь замечал? Того, что ты забыл, ты уже знать не можешь.

— А что я забуду теперь?

— Я скажу тебе, когда придет время. А не то ты постараешься этого не забыть.

— Значит, я должен все потерять? Все, все?

— Ничто не теряется, — сказала она. — Только превращается одно в другое.

— Но тогда мне, наверно, надо торопиться, — забеспокоился Бастиан. — Нельзя больше здесь оставаться… Она погладила его по голове.

— Не думай об этом. Сколько пробудешь, столько и пробудешь. А когда проснется твое последнее желание, ты ведь об этом узнаешь. И я тоже.

С этого дня и правда что-то начало изменяться, хотя сам Бастиан ничего такого не замечал. Но, видно, Дом Превращений постепенно оказывал на него влияние. И, как все настоящие превращения, все шло медленно и незаметно — ведь и деревья так растут.

Дни бежали за днями, а лето все не кончалось. Бастиан был по-прежнему счастлив, что Аюола Цветущая балует его, словно маленького. И плоды ее казались ему все такими же сладкими, как в первый день. Но понемногу он утолил свой ненасытный голод. Теперь он ел их уже не с такой жадностью, и она заметила это, но не сказала ни слова. Он чувствовал, что уже насытился даже ее заботой и нежностью. И по мере того как его потребность во всем этом убывала, в нем пробуждалось желание совсем иного рода. Оно очень сильно отличалось от всех его прежних желаний. Ничего подобного он еще никогда не испытывал. Ему хотелось самому научиться любить. С удивлением и грустью он понял, что этого он не умеет. Желание становилось все сильнее, превращаясь в тоску.

И вот однажды вечером, когда они сидели за ужином, он заговорил об этом с Аюолой Цветущей. Выслушав все, она долгое время глядела на него молча. Выражение ее лица было ему непонятно.

— Вот теперь ты нашел свое последнее желание, — сказала она. — Твое Истинное Желание — это желание любить…

— Но почему я этого не могу, Аюола?

— Ты еще сможешь, но только когда напьешься Живой Воды, — ответила она. — И тебе нельзя вернуться обратно в свой Мир, не принеся этой воды другим.

Бастиан молчал. Он был в смятении.

— А ты? — спросил он. — Ты тоже пила Живую Воду?

— Нет, — ответила Аюола, — со мной тут немного по-другому. Мне только нужен кто-нибудь, кому я могу дарить то, чего у меня слишком много.

— Так, значит, это была не любовь?

Аюола на минутку задумалась, потом ответила:

— Это было то, чего ты себе пожелал.

— Значит, создания Фантазии тоже не могут любить — вот как я? — спросил он робко.

— Говорят, есть среди нас и такие, которые могут пить из родника Живую Воду, их совсем немного, — тихо ответила она. — Только никто не знает, кто они. Существует предсказание, хоть мы и редко о нем упоминаем, что когда-нибудь, в далеком будущем, люди принесут в Фантазию любовь. Тогда оба Мира сольются и станут единым. Но что это значит, я не знаю.

— Аюола, — проговорил Бастиан так же тихо, — ты обещала, что, когда придет время, скажешь мне, что я забыл ради моего последнего желания. Это время пришло, правда?

Она кивнула:

Сейчас ты забыл отца и мать. И у тебя уже ничего не осталось, кроме твоего имени.

Бастиан задумался.

— Отца и мать? — переспросил он в раздумье, пытаясь что-то припомнить. Но слова эти больше ничего для него не значили. — Что же мне теперь делать? — спросил он.

— Придется тебе меня покинуть, — ответила она, — твое время в Доме Превращений уже прошло.

— А куда же мне идти?

— Тебя поведет твое последнее желание. Не теряй его!

— Мне прямо сейчас уходить?

— Нет, уже поздно, стемнело. Завтра утром, на рассвете. У тебя осталась еще одна ночь в Доме Превращений. А теперь пойдем спать.

Бастиан встал и подошел к ней. Только сейчас, когда он к ней приблизился, он заметил в полутьме сумерек, что все ее цветы поблекли и увяли.

— Не печалься обо мне, — сказала она. — И завтра утром тоже не огорчайся. Иди своим путем! Тут все правильно. Спокойной ночи, мой хороший!

— Спокойной ночи, Аюола Цветущая, — негромко проговорил Бастиан.

Потом он поднялся в свою комнату.

Спустившись вниз на следующее утро, он увидел, что Аюола все еще сидит на том же месте. Все ее листья, цветы и плоды опали. Она сидела, закрыв глаза, похожая на засохшее черное дерево. Долго стоял перед ней Бастиан и глядел на нее. И вдруг распахнулась дверь в сад.

Прежде чем выйти на простор, он еще раз обернулся назад и сказал, сам не зная кому — Аюоле ли, дому или им обоим:

— Спасибо, спасибо за все!

И вышел в открытую дверь.

В эту ночь, оказывается, наступила зима. Снег был по колено Бастиану, а от цветущих зарослей роз остался лишь голый кустарник с шипами. Было безветренно, морозно и очень тихо.

Бастиан хотел вернуться в дом, чтобы взять свой плащ, но двери и окна исчезли. Дом закрылся со всех сторон и был неприступен.

Поеживаясь от холода, Бастиан пустился в путь.

Глава 25
Рудник Забытых Картин

Йор, Слепой Рудокоп, стоял у двери своей хижины и прислушивался. Вокруг простиралась снежная равнина. Тишина была такая, что он уловил шаги путника, хотя тот был еще очень далеко. Но снег скрипел, шаги все приближались. Путник шел к хижине.

Йор, высокий старик, стоял неподвижно, его безбородое, лишенное морщин лицо было серым, как и волосы и одежда, — казалось, весь он вытесан из большого куска застывшей лавы. Только в глубине его слепых темных глаз словно теплился слабый огонек.

Наконец Бастиан — это он и был путником — подошел к хижине.

— Добрый день, — сказал он, — я заблудился. Я ищу родник, где бьет ключом Живая Вода. Не скажешь ли, куда мне идти?

Рудокоп внимательно прислушался к его голосу.

— Нет, ты не заблудился, — ответил он шепотом. — Но говори потише, а то рассыплются мои картины.

Он кивнул Бастиану, и тот вслед за ним вошел в хижину.

Здесь была только одна комнатка, обставленная очень просто, даже убого. Деревянный стол, два стула, нары для спанья и полки с продуктами и посудой. В очаге горел огонь, над ним висел котелок — из него шел пар.

Йор начерпал из котелка две полные тарелки супа — себе и Бастиану, поставил их на стол и жестом пригласил гостя приступить к еде.

Они молча хлебали суп.

Рудокоп откинулся на спинку стула, глаза его смотрели сквозь Бастиана, вдаль. Он спросил шепотом:

— Кто ты?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Багс.

— Свое имя ты, значит, еще помнишь?

— Да. А ты кто?

— Я — Йор. А еще меня зовут Слепым Рудокопом. Но я слеп только на свету. Там, в глубине, в моем руднике, где кромешная тьма, я вижу.

— А что это за рудник?

— Он называется Рудник Минроуд. Это Рудник Картин.

— Рудник Картин? — удивленно переспросил Бастиан. — Такого я никогда не слыхал.

Йор, казалось, все еще к чему-то прислушивается.

— И все же, — сказал он шепотом, — этот рудник как раз для таких, как ты. Для тех, кто не может найти дорогу к Живой Воде.

— Что же это за картины такие? — удивился Бастиан.

Йор закрыл глаза и некоторое время молчал. Бастиан не знал, расслышал ли он его вопрос. Спросить его снова? Но рудокоп заговорил шепотом:

— Ничто в мире не теряется и не пропадает. Случалось тебе когда-нибудь видеть сон, а проснувшись, не помнить, о чем он был?

— Да, — ответил Бастиан, — часто так бывает. Йор кивнул с задумчивым видом, потом поднялся и сделал знак Бастиану следовать за ним. Но прежде чем выйти из хижины, он крепко взял его за плечо и зашептал ему на ухо:

— Но ни слова, ни звука, понял? То, что ты увидишь, — мой труд многих лет. Любой шум, даже шорох, может его разрушить. Поэтому молчи и ступай неслышно!

Бастиан кивнул, и они покинули хижину. За хижиной стояла деревянная башня — копер, а под ней уходила в глубь земли сама шахта. Они прошли мимо башни и вышли на широкое заснеженное поле. И тут Бастиан увидел картины — они лежали прямо на снегу, словно драгоценности на белом шелку.

Это были тончайшие прозрачные многоцветные доски, похожие на слюдяные, различной величины и формы, прямоугольные и круглые, одни в виде обломков и осколков, другие же целые и невредимые, некоторые величиной с церковное окно, другие — маленькие, как миниатюры на табакерке. Они лежали рядами, подобранные по величине и форме, и ряды эти тянулись по всей белой равнине до самого горизонта.

Картины были загадочные, и не сразу можно было понять, что на них изображено. Какие-то закутанные фигуры, парившие над землей в большом птичьем гнезде; осел в судейской мантии; часы, которые расползались, как мягкий, незатвердевший сыр; манекены, стоящие на ярко освещенных пустынных площадях. Тут были лица и даже головы, составленные, как из кусочков, из каких-то зверей, и другие, образующие все вместе ландшафты. Но были тут и самые обыкновенные картины: крестьяне с косами на лугу, женщины, сидящие на балконе. Были горные деревушки, морские пейзажи, военные баталии, цирковые представления, улицы и комнаты и все снова лица: старые и молодые, мудрые и простодушные, лица шутов и королей, лица мрачные и веселые. Были страшные картины: казни и пляски смерти, а были и забавные: юная дама верхом на морже или как нос гуляет по улицам, принимая приветствия прохожих.

Чем дольше они ходили вдоль рядов, тем меньше Бастиан понимал, что же это за картины и зачем они здесь. Только одно было ему ясно: на них можно увидеть все что угодно, правда, в совершенно невиданном сочетании, словно сложенное из разрозненных кубиков.

Часы проходили за часами, а Йор и Бастиан все бродили между рядами слюдяных дощечек, пока наконец над широкой снежной равниной не спустились сумерки. Тогда они вернулись в хижину. Едва закрыв за собой дверь, Йор тихо спросил:

— Ну, узнал ты какую-нибудь из них?

— Нет, — ответил Бастиан. Рудокоп задумчиво покачал головой.

— А что это за картины? — спросил Бастиан. — Почему я должен какую-нибудь узнать?

— Это забытые сны из Человеческого Мира, — объяснил Йор. — Сон, однажды приснившись, не может превратиться в ничто. Но если человек, которому он снился, его забыл — где он остается? Здесь, у нас в Фантазии, в глубинах нашей земли. Там внизу собираются забытые сны и ложатся тонкими-тонкими слоями один над другим. Чем глубже роешь, тем плотнее они лежат. Вся Фантазия стоит на фундаменте забытых сновидений, они — ее основание.

— И мои сны тоже там? — спросил Бастиан, удивленно раскрыв глаза. Йор только кивнул.

— И ты считаешь, мне надо их найти?

— Хотя бы один. Одного достаточно, — ответил Йор.

— Для чего достаточно?

Рудокоп повернулся к нему лицом. Его освещал сейчас лишь слабый огонь очага. Слепые глаза его смотрели как бы сквозь Бастиана, вдаль.

— Слушай внимательно, Бастиан Бальтазар Багс, — сказал он, — я много говорить не люблю. Тишина мне куда милее. Но на этот раз я тебе, так уж и быть, скажу все. Ты ищешь Живую Воду. Ты хотел бы научиться любить, чтобы найти дорогу в свой Мир. Любить — легко сказать! Живая Вода спросит тебя: «А кого?». Любить ведь нельзя просто так, в целом, вообще. Но ты все забыл, кроме своего имени. А если ты не сможешь ответить, тебе нельзя будет и пить. Помочь же тебе может только утерянный сон, который ты тут разыщешь. Эта картина и поведет тебя к роднику. Но за это тебе придется забыть и последнее, что у тебя еще есть, — самого себя. И еще тут нужен тяжелый, упорный и терпеливый труд. Хорошо запомни мои слова — я уже больше никогда их не повторю.

Он лег на деревянные нары и заснул. Бастиану ничего не оставалось, как устроиться спать на холодном жестком полу. Но это было ему нипочем.

На другое утро он проснулся окоченевший и увидел, что Йора в комнате нет. Наверно, он уже спустился в Рудник Минроуд. Бастиан сам налил себе тарелку горячего супа. Суп, правда, согрел Бастиана, но показался ему не слишком аппетитным — он был пересолен и напоминал вкус слез.

Бастиан вышел из хижины и побрел по снежной равнине вдоль бесконечных рядов картин. Он пристально вглядывался в каждую, потому что теперь-то он знал, как много для него от этого зависит, но так и не смог найти ни одной такой, чтобы она его хоть чем-то тронула. Все оставили его равнодушным.

Под вечер он увидел Йора, поднимавшегося из шахты. На спине у него было укреплено что-то вроде полки, а на ней лежали осколки слюды различной величины, но все тонкие, как паутинка. Бастиан молча пошел за Йором по снежной равнине. Пройдя далеко-далеко вперед, Йор с величайшей бережностью стал раскладывать на снегу свои новые находки. На одной из картин, собранных им из осколков, был изображен человек, грудь которого представляла собой птичью клетку, и в ней сидели два голубка. На другой каменная женщина скакала верхом на большой черепахе. На очень маленькой картинке была изображена только одна бабочка с пятнами на крылышках в форме букв. Лежали тут еще и другие картины, но ни одна из них ничего не говорила Бастиану.

Вернувшись в хижину вместе с рудокопом, он спросил:

— А что будет с картинами, если растает снег?

— Здесь всегда зима, — ответил Йор. Только этими короткими фразами они и обменялись за весь вечер.

И назавтра Бастиан все искал среди картин хоть одну, которая показалась бы ему знакомой или что-нибудь для него значила, но безуспешно. Так проходил день за днем. По вечерам он сидел с рудокопом в хижине, и, поскольку тот все молчал, Бастиан привык молчать вместе с ним. И осторожную манеру двигаться, не производя ни малейшего шума, чтобы не рассыпались картины, он тоже постепенно перенял у Йора.

— Я уже посмотрел все картины, — сказал Бастиан однажды вечером, — и не нашел ни одной…

— Плохо дело, — ответил Йор.

— Что же мне теперь делать? Может, дожидаться новых картин? Тех, что ты добудешь в Руднике и поднимешь наверх?

Йор минутку подумал, потом покачал головой.

— Я бы на твоем месте, — шепотом сказал он, — сам спустился в шахту и занялся раскопками.

— Но ведь у меня не такие глаза, как у тебя, — я ничего не вижу в темноте.

— А разве тебе не дали света за время твоего долгого путешествия? — спросил Йор и снова посмотрел как бы сквозь Бастиана, вдаль. — Светящегося камня или еще чего-нибудь такого, что теперь бы тебе помогло?

— Дали, — с грустью сказал Бастиан, — но я истратил Аль Чахир совсем на другое.

— Плохо дело, — повторил Йор с окаменевшим лицом.

— Что же ты мне посоветуешь? — настаивал Бастиан.

Рудокоп долго молчал, а потом ответил:

— Тогда тебе придется работать в темноте. Бастиан содрогнулся. И, хотя у него до сих пор сохранились бесстрашие и сила, которые даровал ему ОРИН, при мысли о том, что он будет лежать в глубинах земли, в ее чреве, и в полной темноте искать картины, его пронизал холод. Он ничего не сказал больше Йору, и оба они легли спать. На другое утро рудокоп потряс его за плечо. Бастиан проснулся и сел, протирая глаза.

— Ешь суп и пойдем! — коротко приказал Йор.

Бастиан торопливо похлебал супу и последовал за ним.

Он дошел с рудокопом до шахты, влез в подъемник, и они стали вместе спускаться в Рудник Минроуд. Клеть ползла все глубже и глубже. Давно уже пропал последний скудный свет, проникавший через отверстие шахты в глубину, а подъемник все спускался и спускался в темноту. Наконец они почувствовали толчок и, поняв, что спустились на дно шахты, вышли из клети.

Здесь внизу было гораздо теплее, чем наверху, на снежной равнине. Очень скоро Бастиан почувствовал, что вспотел, стараясь не отстать от рудокопа и не заблудиться в темноте. Тот быстро шагал впереди. Это был запутанный путь через бесчисленные штольни, переходы, а иногда и через какие-то залы, как можно было догадаться по тихому эху шагов. Бастиан не раз больно ушибался, натыкаясь на выступы и крепления, но Йор не обращал на это никакого внимания.

В тот первый день и еще несколько дней затем рудокоп молча посвящал Бастиана в искусство отделять тонкие, как паутинка, слои слюды и снимать их один за другим. Он делал это, держа Бастиана за руки и осторожно водя его пальцами. Для этого были и инструменты — на ощупь они казались не то деревянными, не то роговыми шпателями. Но увидеть их Бастиану так и не пришлось, потому что, когда они с рудокопом, окончив работу, поднимались наверх, инструменты оставались лежать на рабочем месте в глубине шахты.

Понемногу Бастиан научился ориентироваться в полной темноте. Он освоился с переходами и штольнями и передвигался тут, в чреве земли, с помощью какого-то необъяснимого нового чувства. И вот в один прекрасный день Йор без слов, только прикосновением рук, дал ему понять, что теперь он будет работать сам в низкой штольне, куда можно проникнуть только ползком. И Бастиан пополз. Это был очень узкий забой, и над ним нависал весь тяжкий груз пород древнего залегания.

Скорчившись, как дитя в материнской утробе, лежал он в темных глубинах основания Фантазии и терпеливо разыскивал забытый сон — картину, которая приведет его к Живой Воде.

Он ничего не мог разглядеть в вечной ночи и потому не сумел бы отличить и выбрать свою картину, даже если бы она оказалась у него в руках. Ему оставалось только надеяться, что счастливый случай или милостивая судьба когда-нибудь поможет ему найти то, что он ищет. Вечер за вечером поднимал он при закатном свете на поверхность земли слюдяные дощечки, какие ему удалось отъединить за день в глубинах рудника Минроуд. И вечер за вечером оказывалось, что работа его была напрасной. Но Бастиан не жаловался и не возмущался. Он потерял всякое сострадание к самому себе. Он был терпелив и покорен, тишина царила в его душе. Но, хотя силы его были неисчерпаемы, он часто чувствовал большую усталость.

Как долго длилось это суровое время, сказать невозможно — такая работа не измеряется днями и месяцами. Но вот наконец наступил вечер, когда он поднял на поверхность земли картину, которая вдруг так его взволновала, что он едва удержался, чтобы не вскрикнуть от изумления и тем ее не разрушить.

На тоненькой слюдяной дощечке — не очень большой, формата обычной книжной страницы — был ясно виден человек в белом халате. В руке он держал белую гипсовую челюсть. Вид у него был такой понурый, выражение лица такое грустное и озабоченное, что у Бастиана заколотилось сердце. Но больше всего его потрясло, что человек этот как бы вмерз в ледяную глыбу. Со всех сторон его окружал непроницаемый, хотя и совершенно прозрачный слой льда.

Пока Бастиан рассматривал картину, лежащую перед ним на снегу, в нем проснулась тоска по этому человеку, хотя он его и не знал. Это чувство словно надвигалось откуда-то издалека, как прилив в море, который сначала едва замечаешь, но вот он шумит все ближе и ближе, становится огромной, мощной волной высотой с дом и увлекает все за собой. Бастиан чуть не захлебнулся в этом приливе тоски. Он задыхался, хватал губами воздух. Сердце его болело, оно было слишком мало для такого огромного чувства. В этой волне прибоя пошло ко дну все, что еще оставалось у него в памяти о самом себе. Он забыл последнее, что у него было: свое имя.

В хижину Йора Бастиан вошел молча. Рудокоп тоже ничего не сказал, но долго смотрел на него, и взгляд его снова, казалось, был устремлен куда-то в дальнюю даль. И вдруг, в первый раз за все это время, на лице его, словно вытесанном из серого камня, на мгновение мелькнула улыбка.

Мальчик, у которого теперь не было даже имени, не мог уснуть в эту ночь, несмотря на усталость. Картина все время стояла у него перед глазами. Ему казалось, что человек этот хочет ему что-то сказать, но никак не может, потому что закован в глыбу льда. Мальчик без имени хотел помочь ему, хотел сделать что-нибудь, чтобы лед растаял. Словно в вещем сне, он видел, как обнимает глыбу обеими руками, крепко-крепко, стремясь растопить ее теплом своего тела. Но все было напрасно.

И вдруг он услышал, что хочет сказать ему этот человек, услышал не слухом, а всем своим существом:

«Помоги, не бросай меня в беде! Мне не выбраться самому изо льда. Только ты можешь меня освободить — только ты один!»

Когда Бастиан и рудокоп поднялись на рассвете, мальчик без имени сказал Йору:

— Я сегодня не спущусь с тобой в шахту.

— Ты хочешь меня покинуть? Мальчик кивнул:

— Я пойду искать Живую Воду.

— Ты нашел картину, которая тебя поведет?

— Да.

— Ты мне ее покажешь?

Мальчик опять кивнул. Они пошли по снегу туда, где лежала картина. Остановились. Мальчик смотрел на картину, не отрываясь. Но Йор обратил взор своих слепых глаз не на картину, а на лицо мальчика — он глядел сквозь него в дальнюю даль. Казалось, он к чему-то прислушивается. Наконец он кивнул.

— Возьми ее с собой, — прошептал он, — только не потеряй. Если ты ее потеряешь или она рассыплется — тогда конец всему. Потому что в Фантазии для тебя уже ничего больше не останется. А ты знаешь, что это значит.

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял, низко опустив голову. Он долго молчал, потом сказал, тоже шепотом:

— Спасибо, Йор, за все, чему ты меня научил. Они пожали друг другу руки.

— Ты был хорошим рудокопом, — прошептал Йор. — Ты прилежно работал.

С этими словами он повернулся и зашагал к Руднику Минроуд. Не обернувшись ни разу, он вошел в подъемник и стал спускаться в глубь земли.

Мальчик без имени поднял со снега картину и побрел вдаль по бескрайней белой равнине.

Он шел долго. Давно уже хижина Йора исчезла из виду, и ничего больше не было вокруг, кроме белой пустыни, простиравшейся до горизонта. Но он чувствовал, что картина, которую он бережно несет в руках, словно тянет его в определенном направлении и подсказывает дорогу.

Мальчик решил довериться этой влекущей силе — он смутно ощущал, что она приведет его, куда надо, даже если путь будет очень длинным. Ничто теперь уже его не удержит. Он хочет только одного — найти Живую Воду, и уверен, что сможет ее найти.

И вдруг он услыхал шум в воздухе — щебет и возгласы, да-да, где-то там, в вышине, звучало множество голосов. Взглянув вверх, он увидел на небе темное облако, похожее на огромную птичью стаю. И только когда облако снизилось, он понял, что это за стая, и от страха замер на месте.

Это были Шламуфы, Клоуны-Бабочки!

«Боже милостивый! — подумал мальчик без имени. — Только бы они меня не заметили! Они разрушат картину своим криком!»

Но они его уже заметили!

С громким хохотом и улюлюканьем бросилась стая к одинокому путнику и приземлилась вокруг него на снегу.

— Ур-ра! — заорали они, широко разевая яркие разноцветные рты. — Наконец-то мы его разыскали, нашего Великого Благодетеля!

Они валялись в снегу, швыряли друг в друга снежками, стояли на голове, кувыркались.

— Тише! Да тише вы! — шептал в отчаянии мальчик без имени.

Но те в восторге выкрикивали хором:

— Что он сказал?

— Он говорит, чтобы мы погромче шумели!

— Мы слишком тихо кричим!

— Этого нам еще никто не говорил!

— Что вам от меня надо? — спросил мальчик. — Почему вы ко мне пристаете?

Клоуны-Бабочки закружились вокруг него, вереща:

— Великий Благодетель! Великий Благодетель! Помнишь, как ты нас спас, когда мы были еще Ахараями, самыми разнесчастными созданиями Фантазии? Но теперь мы сами себе до смерти надоели! То, что ты сотворил с нами, было сначала так весело! Но теперь мы помираем со скуки. Мы порхаем, порхаем, порхаем, и нам не за что уцепиться. Даже игру мы не можем затеять — у нас нет никаких правил. Ты превратил нас в смешных паяцев! Вот так спасение! Ты обманул нас, Великий Благодетель!

— Но ведь я хотел как лучше, — прошептал мальчик в ужасе.

— Конечно! Как лучше тебе! — заорали Шламуфы хором. — Ты вообразил себя Благодетелем! Небось думал: «Ай да я, вот какой я добрый!» А расплачиваться за твою доброту приходится нам, Великий Благодетель!

— Что же я теперь должен сделать? — спросил мальчик. — Чего вы от меня хотите?

— Мы искали тебя! — заверещали Шламуфы, гримасничая, как настоящие клоуны. — Хотели догнать тебя раньше, чем ты удерешь из Фантазии. И наконец-то догнали! И не отпустим, пока ты не станешь нашим вожаком! Старшим Шламуфом! Главным Шламуфом! Нашим Генерал-Шламуфом! Всем, чем сам захочешь!

— Но почему же, почему? — прошептал мальчик с мольбой.

Бабочки-Клоуны опять загалдели, взвизгивая:

— Мы хотим, чтобы ты отдавал нам приказы! Командовал нами! Заставлял нас и нам запрещал! Мы хотим, чтобы в нашей жизни был хоть какой-нибудь смысл!

— Этого я не могу! Почему вы выбрали меня? Назначьте кого-нибудь из вашей стаи!

— Нет-нет, нам нужен ты, Великий Благодетель! Ведь это ты сделал нас тем, чем мы теперь стали!

— Не могу, — с трудом прошептал мальчик. — Мне надо уйти отсюда. Вернуться назад!

— Больно ты скор, Великий Благодетель! — закричали Клоуны-Бабочки, гримасничая и широко разевая рот. — Ишь, чего захотел! Просто дать деру из Фантазии! Э, нет, мы тебя не выпустим! От нас не уйдешь!

— Но мои силы на исходе! — взмолился мальчик.

— А мы? — отвечал хор. — А мы-то как же?

— Уходите! — крикнул мальчик. — Я больше не могу о вас заботиться!

— Тогда преврати нас в тех, кем мы были! — кричали визгливые голоса. — Лучше уж стать Ахараями! Озеро Слез высохло, и Амаргант сел на мель! И никто не плетет чудесную серебряную филигрань! Мы хотим снова стать Ахараями!

— Я уже не могу этого сделать! — ответил мальчик. — У меня больше нет никакой власти в Фантазии.

— Тогда, — взвизгнула хором вся стая Шламуфов, и они закружились вихрем, налетая друг на друга, — тогда мы возьмем тебя с собой!

Сотни крошечных ручек схватили его и потянули вверх, стараясь поднять в воздух. Мальчик отбивался изо всех сил — Бабочки так и разлетались во все стороны. Но, упорные, как взбудораженные осы из разоренного осиного гнезда, они возвращались все снова и снова.

И вдруг сквозь визг, крики и вопли донесся издали тихий, но мощный звук, похожий на гудение большого бронзового колокола.

В то же мгновение Шламуфы обратились в бегство и исчезли в небе, словно большое темное облако.

* * *

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял на коленях в снегу. Перед ним лежала рассыпавшаяся в пыль картина. Теперь все было потеряно. Не осталось ничего, что могло бы привести его к Живой Воде.

Когда он поднял глаза, он увидел сквозь слезы, словно в тумане, две фигуры на снежном поле — большую и маленькую. Он вытер слезы и вгляделся получше.

Это были Фалькор, Белый Дракон Счастья, и Атрейо.

Глава 26
Живая Вода

Мальчик, у которого не было имени, нерешительно поднялся, прошел несколько шагов навстречу Атрейо и остановился. Атрейо глядел на него внимательно и спокойно. Рана в его груди больше не кровоточила.

Долго стояли они так друг против друга. Ни один не произнес ни слова. Было так тихо, что каждый слышал дыхание другого.

Мальчик без имени медленно протянул руку к золотой цепочке и снял ОРИН, висевший у него на груди. Он нагнулся и бережно положил Амулет на снег перед Атрейо. При этом он еще раз посмотрел на двух змей, светлую и темную: вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал.

И, как только он выпустил Знак из рук, золотой блеск ОРИНА стал таким ясным и сияющим, что, ослепленный им, он закрыл глаза, словно взглянул на солнце. Когда он открыл их снова, то увидел, что стоит в каком-то огромном зале под куполом величиной с небесный свод. Стены его сложены из плит золотого света. А посредине этого необъятного зала лежат громадные, как городская стена, две змеи — светлая и темная.

Атрейо, Фалькор и мальчик без имени стояли возле головы Темной Змеи, держащей в пасти хвост Светлой. Ее застывшие глаза с вертикальными зрачками были устремлены на них. По сравнению с этой змеей все они были крошечные, и даже Дракон Счастья казался маленькой белой гусеницей. Огромные неподвижные тела змей блестели, словно какой-то невиданный металл, — черный как ночь у одной, серебристо-белый у другой. И все беды, какие они могли бы принести, не случились лишь потому, что они держали друг друга в плену. Если бы когда-нибудь они отпустили друг друга. Мир бы погиб. Это было ясно.

Но, поскольку они сковывали друг друга, они были в то же время хранителями Живой Воды. Потому что посередине овала, который они обрамляли, с шумом бил мощный ключ. Струя его то возносилась вверх, то падала вниз, принимая самые разнообразные формы, но тут же они расплывались — гораздо быстрее, чем за этим мог уследить взгляд. Пенящаяся вода распылялась, превращаясь в тонкий туман, и золотой свет, отражаясь в этом водяном тумане, играл всеми цветами радуги. Это было кипение и бурление, ликование, плеск и пение, и смех, и клики радости на все голоса.

Мальчик без имени смотрел на эту воду, изнемогая от жажды. Но как до нее добраться? Голова змеи оставалась неподвижной.

Вдруг Фалькор поднял голову. Глаза его, рубиново-красные шары, загорелись.

— Вы тоже слышите, что говорит Вода? — спросил он.

— Нет, — ответил Атрейо. — Я не понимаю.

— Не знаю, как это получается, — прошептал Фалькор, — но я разбираю все до последнего слова. Быть может, потому, что я Дракон Счастья! Ведь все языки радости в родстве друг с другом.

— А что говорит Вода? — спросил Атрейо. Фалькор прислушался и стал медленно, слово за словом, повторять, что слышит:

Я — Живая Вода!
Я — Источник всего бытия.
Чем больше жаждущий пьет,
Тем ключ мой сильнее бьет!

Фалькор снова некоторое время прислушивался, а потом сказал:

— Вода все время зовет: «Пей! Пей! Пей! Утоли свою жажду!»

— А как же туда войти? — спросил Атрейо.

— Вода спрашивает наши имена, — отозвался Фалькор.

— Я — Атрейо! — крикнул Атрейо.

— Я — Фалькор! — сказал Фалькор.

Но мальчик без имени оставался нем. Атрейо посмотрел на него, потом взял его за руку и крикнул:

— Он — Бастиан Бальтазар Багс!

— Вода спрашивает, — перевел Фалькор, — почему он сам не говорит.

Он не может, — сказал Атрейо, — он все забыл.

Фалькор прислушался к журчанию и плеску.

— Без воспоминаний ему не войти, говорит Вода. Змеи его не пропустят.

— Я все запомнил! — крикнул Атрейо. — Все, что он мне рассказывал о себе и о своем Мире. Я буду отвечать за него!

Фалькор прислушался.

— Вода спрашивает, по какому праву?

— Я его друг, — сказал Атрейо. Опять прошло некоторое время — Фалькор внимательно слушал.

— Кажется, Вода не уверена, — зашептал он Атрейо на ухо, — может ли это считаться. А теперь она спрашивает о твоей ране — как до этого дошло?

— Мы оба были правы, — сказал Атрейо, — и оба неправы. Но теперь Бастиан добровольно отдал ОРИН.

Фалькор прислушался, а потом кивнул.

— Да, — сказал он, — теперь Вода готова согласиться. Это место и есть ОРИН. Она говорит: «Добро пожаловать!».

Атрейо взглянул вверх на огромный золотой купол.

— Каждый из нас, — прошептал он, — носил его на шее, даже ты, Фалькор. Правда, недолго.

Дракон Счастья сделал ему знак молчать и снова прислушался к пению Воды.

Потом он перевел:

— ОРИН — это та дверь, которую искал Бастиан. Он был у него с самого начала. Бастиан носил его с собой. Но змеи ничего не разрешают переносить через порог Фантазии. Так говорит Вода. Поэтому Бастиан должен отдать все, что ему подарила Девочка Королева. Иначе он не сможет выпить ни глотка Живой Воды.

— Но ведь мы в ее Знаке! — воскликнул Атрейо. — А где же она сама? Разве ее тут нет?

— Вода говорит, что здесь кончается ее власть и она не может сюда ступить. Не может войти в этот Блеск, в свой Знак, потому что не может отказаться от самой себя.

Атрейо в смятении молчал.

— Теперь Вода спрашивает, — продолжал Фалькор, — готов ли Бастиан?

— Да, — громко сказал Атрейо. — Он готов. В то же мгновение огромная голова Черной Змеи начала медленно подниматься, не выпуская из пасти хвоста Белой Змеи. Могучие тела их изогнулись и образовали высокие ворота — одна половина черная, другая белая.

Атрейо провел Бастиана за руку через эти зловещие ворота к роднику. И только теперь он открылся им во всей красе и величии. Фалькор шел за ними следом. И, пока они шли, Бастиан с каждым шагом терял один за другим все чудесные дары Фантазии. Из красивого, сильного, бесстрашного героя он снова превратился в маленького, полного, боязливого мальчика. Даже его одежда, от которой там, у Йора, в Руднике Минроуд остались одни лохмотья, теперь окончательно исчезла. Так и стоял он, босой и нагой, перед большим золотым кругом, в середине которого била фонтаном Живая Вода. Она казалась высоким хрустальным деревом.

В это последнее мгновение, когда Бастиан уже утратил все свои фантастические дары, но еще не обрел вновь воспоминания о своем Мире и о себе самом, он почувствовал полную растерянность: он больше не знал, к какому Миру принадлежит и существует ли на самом деле.

Но тут он просто прыгнул в кристально прозрачную воду, окунулся, перевернулся, фыркнул, обрызгал себя и, широко раскрыв рот, стал ловить сверкающую струю золотого дождя.

Он пил и пил, пока не утолил жажду. Радость переполняла его — радость жить и быть самим собой. Потому что теперь он снова знал, кто он такой и к какому Миру принадлежит. Он родился заново. И самое прекрасное было то, что теперь он хотел быть именно тем, кем он был. Если бы он мог выбирать из бесчисленных возможностей, он выбрал бы только эту одну. Теперь он знал: в мире есть тысячи тысяч радостей, но, в сущности, все они — одна-единственная радость: радость любить. Любить и радоваться — это одно и то же.

И потом, много лет спустя, когда Бастиан давно уже возвратился в свой Мир, когда он стал взрослым и даже старым, его никогда не покидала эта радость. В самое тяжелое время радость эта жила в глубине его сердца, и заставляла его улыбаться, и утешала других людей.

— Атрейо! — крикнул он своему другу, стоявшему вместе с Фалькором на краю золотого круга. — Иди сюда! Иди! Пей! Тут так здорово!

Но Атрейо, смеясь, покачал головой.

— Нет! — крикнул он. — На этот раз мы только провожаем тебя.

— На этот раз? — спросил Бастиан. — Что ты этим хочешь сказать?

Атрейо обменялся взглядом с Фалькором, потом ответил:

— Мы уже были здесь однажды. Мы не сразу узнали это место, потому что нас тогда перенесли сюда спящими и унесли во сне. Но теперь мы все вспомнили.

Бастиан вылез из воды.

— Я теперь снова знаю, кто я, — сказал он, сияя.

— Да, — ответил Атрейо и кивнул. — Теперь я тебя тоже узнал. Теперь ты такой, каким я увидел тебя в Воротах Волшебного Зеркала.

Бастиан посмотрел на блестящую, искрящуюся воду.

— Я хотел бы принести этой Воды моему отцу, — крикнул он, перекрывая шум падающей воды, — но как это сделать?

— По-моему, это невозможно, — ответил Атрейо. — Ведь из Фантазии ничего нельзя выносить…

— Бастиану можно! — раздался вдруг голос Фалькора, звучавший теперь снова как большой бронзовый колокол. — Он это сумеет!

— Ты и вправду Дракон Счастья! — сказал Бастиан.

Фалькор сделал ему знак молчать и вслушался в многоголосое пение Воды.

— Вода говорит, что теперь ты должен отправляться в путь. И мы тоже.

— А где он, мой путь? — спросил Бастиан.

— Через другие ворота, — перевел Фалькор. — Иди туда, где голова Белой Змеи.

— Ладно, — сказал Бастиан, — но как мне пройти через них? Белая Змея не шевелится.

И правда, голова Белой Змеи лежала на земле неподвижно. Огромные глаза глядели в упор на Бастиана. Белая Змея держала в пасти хвост Черной.

— Вода спрашивает тебя, — возвестил Фалькор, — все ли истории, начатые в Фантазии, ты довел до конца?

— Нет, — ответил Бастиан, — по правде сказать, ни одной.

Фалькор некоторое время прислушивался. Вид у него был растерянный и обескураженный.

— Вода говорит, что тогда Белая Змея тебя не пропустит. Ты должен вернуться в Фантазию и все довести до конца.

— Все, что я начал? Все истории? — запинаясь, пробормотал Бастиан. — Тогда я уже не выберусь отсюда и никогда не вернусь в мой Мир. Все было напрасно.

Фалькор напряженно прислушивался.

— Что она говорит? — с нетерпением спросил Бастиан.

— Тише!

Через некоторое время Фалькор ответил со вздохом:

— Вода говорит, тут ничего нельзя изменить. Только вот если кто-нибудь возьмется за это вместо тебя…

— Но ведь это бесчисленные истории! — в отчаянии воскликнул Бастиан. — И из каждой вырастают все новые и новые. Кто же за такое возьмется?!

— Я, — сказал Атрейо.

Бастиан посмотрел на него молча. Слова застряли у него в горле. И вдруг он бросился ему на шею.

— Атрейо! Атрейо! — выговорил он с трудом. — Этого я никогда не забуду!

Атрейо улыбнулся.

— Ладно, Бастиан, значит, ты не забудешь и Фантазию.

Он дружески похлопал его по плечу, потом быстро отвернулся и пошел обратно к воротам Черной Змеи. Голова ее все еще была поднята, как и в тот момент, когда они сюда вошли.

— Фалькор, — сказал Бастиан, — как же это вы докончите все, что я вам оставляю?

Белый Дракон весело подмигнул рубиново-красным глазом и ответил:

— Не забывай, что я Дракон Счастья, мой мальчик! Все истории будут со счастливым концом!

И он последовал за Атрейо, своим хозяином и другом.

Бастиан смотрел, как они выходят из ворот, возвращаясь в Фантазию. Оба еще раз обернулись и помахали ему на прощание. Потом ворота Черной Змеи опустились и черная змеиная голова снова легла на землю, заслонив уходящих друзей. Атрейо и Фалькор исчезли из виду.

Теперь Бастиан остался один.

Он обернулся к другим воротам и увидел, что голова Белой Змеи поднялась, как только опустилась голова Черной. Ее серебристо-белое тело изогнулось, образуя ворота Белой Змеи — точно такой же формы, как и ворота Черной.

Он быстро зачерпнул обеими руками из родника Воды Жизни и побежал к этим воротам. Там, впереди, за ними было темно.

Бастиан бросился вперед и — шагнул в пустоту.

— Отец? — крикнул он. — Отец! Это я — Бастиан Бальтазар Багс!

* * *

— Отец! Отец! Это я — Бастиан Бальтазар Багс!

Еще пока он так кричал, он увидел, что снова очутился на чердаке школы, хотя и не проделал никакого пути. Отсюда когда-то, давным-давно, он пришел в Фантазию. Он узнал это место не сразу и даже на миг усомнился, не находится ли он все еще в Фантазии: его окружали чучела зверей, скелет, какие-то картины… Но, заметив свою сумку и ржавый светильник с потухшими свечами, он окончательно понял, где он.

Как же долго он здесь пробыл, если успел за это время совершить свое великое путешествие по БЕСКОНЕЧНОЙ ИСТОРИИ? Недели, месяцы, годы? Он читал однажды рассказ про человека, всего на час попавшего в волшебную пещеру. А когда тот вернулся, оказалось, что прошло уже сто лет и из тех, кого он знал раньше, в живых остался только один человек — он был тогда совсем еще маленьким, а теперь стал глубоким стариком.

Через чердачное окно падал тусклый свет, но невозможно было понять, какое сейчас время суток — утро или вечер. На чердаке было жутко холодно, точно как в ту ночь, когда Бастиан пустился отсюда в путь по дорогам Фантазии.

Он выбрался из-под пыльных солдатских одеял, надел ботинки, натянул пальто и с изумлением заметил, что и пальто, и ботинки такие же влажные, как в тот день, когда он пришел сюда в сильный дождь.

Повесив сумку через плечо, он стал искать книгу, которую украл в тот день и с которой все началось. Он уже почти решился вернуть ее этому мрачному господину Кореандеру. Может быть, тот накажет его за воровство или заявит на него в полицию, а может, сделает и еще что похуже, но того, кто побывал в таких передрягах, как Бастиан, не так-то легко испугать… Книги нигде не было.

Бастиан искал и искал, все снова перетряхивал одеяла и заглядывал во все углы чердака… «Бесконечная История» бесследно исчезла.

«Ну, ладно, — подумал Бастиан, — тогда я так и скажу ему, что она исчезла. Он, конечно, мне не поверит. Но делать нечего. Будь что будет. Да и кто знает, помнит ли он вообще об этой книге — ведь все было так давно. Может, и той книжной лавки давно уже нет на свете?»

Скоро это выяснится — ведь сейчас ему придется пройти по школьным коридорам. Если учителя и дети, которых он встретит, будут ему незнакомы, он уж поймет, что ждет его впереди.

Бастиан приоткрыл дверь чердака и спустился вниз. Тишина. Ни души во всем здании.

Но тут башенные часы пробили девять. Значит, сейчас утро и занятия давно уже начались.

Бастиан заглянул в несколько классных комнат. Всюду царила тишина и было пусто. Он подошел к окну и поглядел на улицу. Несколько прохожих шли по тротуару. Ехали машины. Ну, хорошо хоть, что жизнь на земле продолжается.

Он сбежал вниз по лестнице и попробовал отворить дверь школы, но она была заперта. Стал звонить и стучать к швейцару, но никто не выходил.

Бастиан лихорадочно соображал. Нет, он не может ждать, пока кто-нибудь когда-нибудь здесь появится. Надо бежать к отцу, хоть он и расплескал Живую Воду.

Может, открыть окно и кричать, пока его не услышат и не отопрут входную дверь? Нет, это как-то стыдно. Ему пришло в голову, что можно, пожалуй, вылезти из окна. Но на первом этаже окна зарешечены. И тут он вспомнил, что, когда глядел со второго этажа на улицу, заметил перед окном строительные леса. С той стороны, видно, красили стену школы.

Бастиан поднялся на второй этаж и подошел к окну. Окно он открыл без труда и тут же из него вылез. Леса состояли только из вертикальных балок, между которыми на некотором расстоянии одна от другой были положены доски. Когда Бастиан на них встал, они закачались. На одно мгновение у него закружилась голова и ему стало страшно, но он преодолел страх. Для того, кто был когда-то владыкой Перелина, это вообще пустяк, даже если он не обладает больше сказочной силой и немного тяжеловат. Найдя опору для ног и ухватившись за вертикальную балку, он стал осторожно по ней спускаться. Он всадил занозу в ладонь, но стоит ли обращать внимание на такие пустяки! Немного разгоряченный, но целый и невредимый, он, отдуваясь, спрыгнул вниз и оказался на улице. Вокруг никого не было.

Бастиан со всех ног бросился домой. Пенал и книжки стучали в ритме бега у него в сумке, в боку кололо, но он все бежал и бежал, мчался изо всех сил. Он хотел только одного — увидеть отца.

Подбежав к дому, он на мгновение замер на месте и поглядел вверх на окно кабинета отца. И вдруг сердце его сжалось от испуга — ему впервые пришло сейчас в голову, что отца, может быть, уже нет.

Но отец был дома и, как видно, заметил его из окна, потому что, когда Бастиан взбегал по ступенькам, он уже бежал вниз, ему навстречу. Он широко раскинул руки, и Бастиан бросился ему на шею. Отец поднял его и понес вверх по лестнице.

— Бастиан, мой мальчик, — все повторял он, — дорогой, дорогой мой малыш! Где же ты пропадал? Что с тобой случилось?

Только когда они уже сидели на кухне за столом и Бастиан пил горячее молоко, а отец старательно намазывал ему маслом и медом одну булочку за другой, Бастиан заметил, какой он бледный, как осунулся и похудел. Он был небрит, глаза его покраснели. Но в остальном он выглядел точно так же, как тогда, когда Бастиан ушел. И Бастиан сказал ему это.

— Тогда? — с удивлением переспросил отец. — Что ты хочешь сказать?

— А меня долго не было?

— Со вчерашнего дня, Бастиан. С тех пор, как ты пошел в школу. Но когда ты не вернулся домой, я позвонил учителю и узнал, что ты вообще не приходил в класс. Я весь день и всю ночь искал тебя, мой мальчик. Я звонил в полицию и просил тебя разыскивать, потому что боялся самого худшего. О Боже, Бастиан, что же с тобой случилось? Я чуть с ума не сошел от волнения. Где ты пропадал?

И тут Бастиан начал рассказывать все, что он пережил. Он рассказывал очень подробно, много часов подряд.

Отец слушал его так, как никогда еще до сих пор не слушал. И понимал все, что рассказывал ему Бастиан.

Около полудня он один раз прервал его, но лишь для того, чтобы позвонить в полицию и сообщить, что его сын вернулся и с ним теперь все в порядке. Потом он стал готовить обед, а Бастиан продолжал рассказывать. Уже наступил вечер, когда Бастиан дошел до описания того места, где бил родник. И рассказал, что хотел принести Живой Воды отцу, но расплескал по дороге.

В кухне было почти совсем темно. Отец сидел неподвижно, словно застыл на месте. Бастиан встал и включил свет. И увидел то, чего не видел никогда.

Он увидел слезы на глазах отца.

И понял, что все-таки смог принести ему Живую Воду.

Отец молча посадил его на колени, прижал к себе и погладил по голове, и Бастиан тоже стал гладить его по шершавой щеке.

Так они долго сидели, а потом отец глубоко вздохнул, посмотрел в лицо Бастиану и улыбнулся. Это была счастливая улыбка — такой Бастиан еще никогда у него не видел.

— Теперь, — сказал отец каким-то новым голосом, — теперь у нас будет все по-другому, ведь правда?

И Бастиан кивнул, потому что не мог выговорить ни слова.

На следующее утро выпал первый снег. Мягкий и чистый, лежал он на карнизе за окном Бастиана. Шум улицы и шаги прохожих звучали здесь, в комнате, приглушенно.

— Знаешь, Бастиан, — улыбаясь, сказал отец за завтраком, — я считаю, что нам с тобой есть что отпраздновать. Такой день, как сегодня, бывает только раз в жизни, да и то не у всех. А потому давай-ка проведем его как-нибудь особенно замечательно! Пусть уж моя работа постоит, а ты не ходи в школу. Я напишу записку учителю. Ну, как ты на это смотришь?

— В школу? — переспросил Бастиан. — А разве она еще существует? Когда я вчера пробегал по коридору и заглядывал в классы, там не было ни души. Даже швейцара и то в школе нет.

— Вчера? — сказал отец. — Да ведь вчера было воскресенье!

Мальчик задумчиво водил ложечкой в чашке, размешивая какао. Он тихо ответил:

— Мне, наверно, надо немножко… опять ко всему привыкнуть.

— Вот-вот, — кивнул отец, — и потому мы с тобой устроим сегодня праздник. Как бы ты хотел провести этот день? Отправимся на экскурсию или, может, пойдем в зоопарк? А в обед будем есть такие вкусности, каких еще свет не видывал. А потом в магазин — купим тебе, что ты захочешь. А вечером… давай пойдем в театр?

Глаза Бастиана сияли от радости. Но он решительно сказал:

— Только сперва мне еще надо пойти к господину Кореандеру. И сказать, что я украл у него книгу. И потерял ее.

Отец взял Бастиана за руку.

— Послушай, Бастиан, если хочешь, я все улажу!

Бастиан покачал головой.

— Нет. Я должен сам с этим справиться. Ведь это мое дело. И лучше всего я пойду прямо сейчас.

Он встал и надел пальто. Отец ничего не говорил. Он глядел на сына с изумлением и уважением. Никогда еще его мальчик так не поступал.

— Кажется, мне и самому придется еще привыкать… — сказал он наконец. — Ты так изменился!

— Я скоро вернусь, — крикнул Бастиан уже из передней. — В этот раз я ненадолго!

Но, когда он подошел к книжной лавке господина Кореандера, мужество вдруг его покинуло. Он поглядел через стеклянную дверь, украшенную надписью с завитушками. Господин Кореандер как раз принимал покупателя, и Бастиан решил подождать, пока тот уйдет. Он начал ходить взад и вперед, то и дело поглядывая на дверь. Снова повалил снег.

Наконец покупатель вышел из магазина. «Все, теперь входи!» — приказал себе Бастиан. Он вспомнил, как выходил навстречу Граограману в Разноцветной Пустыне Гоаб. И решительно нажал ручку двери.

За стеллажами с книгами, отгораживающими полутемную заднюю часть комнаты, послышался кашель. Бастиан приблизился, заглянул за стеллажи, потом, немного побледнев, но собранный и серьезный, подошел к господину Кореандеру, сидевшему, как и в тот раз, в своем потертом кожаном кресле.

Бастиан молчал. Он думал, что господин Кореандер, покраснеет от гнева, набросится на него и закричит: «Вор! Преступник!» — или что-нибудь в этом роде.

Но старик неторопливо раскуривал свою изогнутую трубку и, прищурившись, поглядывал на мальчика сквозь смешные маленькие очки. Когда трубка наконец разгорелась, он несколько раз глубоко затянулся и проворчал:

— Ну, в чем дело? Что тебе опять здесь понадобилось?

— Я, — запинаясь, начал Бастиан, — я украл у вас книгу. Я хотел ее вам вернуть, но… Я потерял ее или, вернее сказать… ну, в общем, ее больше нет.

Господин Кореандер перестал дымить и вынул трубку изо рта.

— Какую такую книгу? — спросил он удивленно.

— Ну, ту, которую вы читали, когда я здесь был в тот раз. Я взял ее с собой. Вы… говорили по телефону, а она лежала на кресле, а я… ну, просто я взял ее…

— Так-так, — сказал господин Кореандер и покашлял. — Но у меня все книги на месте. Что же это за книга?

— Она называется «Бесконечная История», — пояснил Бастиан. — Ну, такая, в шелковом переплете медно-красного цвета и так поблескивает, когда ее вертишь в руках. И на ней еще две змеи — одна светлая, другая темная, они вцепились друг другу в хвост. Шрифт у нее двух цветов и очень красивые большие заглавные буквы.

— Странное дело, — проговорил господин Кореандер, — такой книги у меня никогда не было. А значит, ты не мог ее у меня украсть. Может, ты стащил ее еще где-нибудь?

— Да нет же, нет! — заверил его Бастиан. — Вы вспомните… Это… — он запнулся, но потом все-таки договорил до конца, — это волшебная книга. Я сам вошел в эту Историю, пока ее читал. Но когда я потом из нее вышел, книги не было.

Господин Кореандер наблюдал за Бастианом, поглядывая на него поверх очков.

— А может, ты меня разыгрываешь?

— Да нет же, нет! — повторил Бастиан чуть ли не в отчаянии. — Это все правда — то, что я говорю. Вы ведь и сами знаете!

Господин Кореандер немного подумал и покачал головой.

— Ну-ка расскажи мне все поподробнее. Садись, мой мальчик! Да садись же!

Он указал мундштуком своей трубки на кресло, стоявшее напротив. Бастиан сел.

— Ну, давай, — сказал господин Кореандер, — расскажи-ка мне, что все это значит. Но медленно и, если можно, по порядку — все как было.

И Бастиан начал рассказывать.

Он рассказывал не так длинно, как отцу, но господин Кореандер слушал его все с большим интересом и то и дело расспрашивал о подробностях. Прошло не меньше двух часов, пока Бастиан досказал свою историю до конца.

Кто знает почему, но за все это время в лавке, как ни странно, не появился ни один покупатель.

Бастиан закончил рассказ. Господин Кореандер долгое время молча попыхивал трубочкой. Казалось, он погрузился в раздумье. Наконец он откашлялся, поправил свои маленькие очки, некоторое время испытующе глядел на Бастиана, а потом сказал:

— Одно совершенно ясно. Ты этой книги у меня не крал, потому что она не принадлежит ни мне, ни тебе и никому другому. Если не ошибаюсь, она сама родом из Фантазии. Как знать, может, вот сейчас еще кто-нибудь держит ее в руках и читает.

— Значит, вы мне верите? — спросил Бастиан.

— А как же, — ответил господин Кореандер. — И всякий разумный человек поверил бы.

— Честно говоря, — сказал Бастиан, — я этого даже не ожидал.

— Есть люди, которые никогда не могут попасть в Фантазию, — сказал господин Кореандер, — а есть и такие, которые могут, но остаются там навсегда. А еще есть такие, которые уходят в Фантазию, а потом возвращаются назад. Вот так, как ты. Они-то и лечат оба Мира.

— Да ведь я тут ни при чем, — сказал Бастиан и немного покраснел. — Я для этого ничего не сделал. Я был на волосок от того, чтобы остаться там навсегда. Если бы не Атрейо, я и сейчас бродил бы по Городу Бывших Королей.

Господин Кореандер кивнул, в задумчивости попыхивая своей трубочкой.

— Да, тебе здорово повезло, — пробурчал он, — у тебя в Фантазии есть друг. Не каждому выпадает такое счастье!

— А откуда вы все это знаете, господин Кореандер? — спросил Бастиан. — Вы что… тоже когда-то были в Фантазии?

— А как же, — сказал господин Кореандер, — само собой разумеется.

— Значит, вы тоже знаете Луниту?

— Да, я знаю Девочку Королеву, правда, не под этим именем. Я называл ее по-другому. Но это роли не играет.

Тогда вы знаете и эту книгу! — воскликнул Бастиан. — Вы читали «Бесконечную Историю»?

Господин Кореандер покачал головой.

— Каждая настоящая история — это история, конца которой нет.

Он обвел взглядом ряды книг, стоящие на стеллажах до самого потолка, и, указывая на них мундштуком своей трубки, продолжал:

— Множество дверей ведет в Фантазию, мой мальчик. И немало таких вот волшебных книг. Только некоторые люди ничего не замечают. Все зависит от того, у кого в руках оказалась книга.

— Значит, «Бесконечная История» у каждого своя?

— Думаю, что так, — отвечал господин Кореандер, — а кроме того, есть ведь не только книги. Есть и другие возможности войти в Фантазию и вернуться назад. Ты сам еще это заметишь.

— Вы правда так думаете? — спросил Бастиан с надеждой. — Но тогда я бы еще раз встретил Луниту. А ее можно встретить один-единственный раз в жизни.

Господин Кореандер наклонился к Бастиану и понизил голос:

— Разреши уж старому, испытанному путешественнику по Фантазии поведать тебе одну тайну, мой мальчик! Но никто в Фантазии не должен ее узнать. Если ты хорошенько подумаешь, ты и сам поймешь, почему. Нельзя дважды увидеть Луниту — это верно. Но только пока она Лунита. Если же ты сможешь найти для нее совсем новое имя, то встретишь ее снова. И сколько бы раз тебе это ни удавалось, это всегда будет самый первый и один-единственный раз.

Лицо господина Кореандера, похожее на морду бульдога, на мгновение озарилось мягким светом и стало вдруг молодым и даже почти красивым.

— Спасибо, господин Кореандер! — сказал Бастиан.

— Это я должен сказать тебе спасибо, мой мальчик, — ответил господин Кореандер, — мне было бы очень приятно, если б ты иногда ко мне заглядывал. Мы бы могли кое-что поведать друг другу. Не так уж много людей на свете, с которыми побеседуешь о таких вещах. — Он протянул руку Бастиану. — Договорились?

— Договорились, — сказал Бастиан и пожал ему руку. — А теперь мне надо идти — меня ждет отец. Но скоро я приду опять.

Господин Кореандер проводил его до порога. Когда они подошли к двери, Бастиан увидел через стекло с перевернутой надписью, что на той стороне улицы стоит отец. Он ждет его. И лицо его сияет.

Бастиан так рванул дверь, что гроздь колокольчиков бешено зазвенела, и бросился навстречу этому сиянию.

Господин Кореандер не спеша закрыл дверь и поглядел сквозь стекло им вслед.

— Бастиан Бальтазар Багс, — пробормотал он, — если я не ошибаюсь, ты еще многим проложишь путь в Фантазию, чтобы они принесли нам оттуда Живой Воды.

И господин Кореандер оказался прав. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.